Общение с собой. Начала психологии активности (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Гримак Леонид Павлович «ОБЩЕНИЕ С СОБОЙ. Начала психологии активности»

Введение

Не только быть действующим по отношению к самому себе, но и бытие свое сохранять и совершенствовать через самого себя.

Иоанэ Петрици


Положение о том, что человек стал человеком еще и потому, что интенсивно общался с себе подобными, не подлежит сомнению. Достаточно многочисленны примеры того, как маленькие дети, которые по трагическому стечению обстоятельств вынуждены были расти и «воспитываться» в обществе животных, теряли при этом способность к последующему развитию полноценной речи и к нормальному общению с людьми. Более того, в силу каких-то биологических сдвигов в организме они, даже оказавшись среди людей, не могли адаптироваться и к дальнейшей жизни в человеческом сообществе. Следовательно, систематическое общение с людьми с первых дней рождения — обязательное условие полноценного развития личности. Оно способствует установлению соматического и психического равновесия, снижению остроты возникающих конфликтов, снятию стрессовых состояний, повышению оценки собственной социальной значимости.

Более того, общение в детстве обязательно должно включать в себя элемента положительного эмоционального отношения — признание, приветливость, любовь. Любовь и признание имеют громадное значение и в жизни взрослого человека.

Еще один фактор, имеющий теснейшую связь с общением, — это интенсивность внешних впечатлений и не в последнюю очередь от межличностных контактов. Скудость, недостаток таких контактов, да еще на фоне однообразных бытовых воздействий, приводит к так называемому сенсорному голоду, что субъективно проявляется как скука, тоска, надрыв. Вот почему человек систематически ищет новых впечатлений доступным ему образом: в путешествиях, в новых знакомствах, в искусстве, литературе, в работе и т. д. Для творческих натур богатство человеческих контактов и жизненных впечатлений имеет еще большее значение: именно таким способом стимулируются и творчески трансформируются запечатлевшиеся в памяти образы окружающей действительности. Да и люди с более скромными художественными задатками тоже не могут строить полноценную здоровую жизнь без постоянного общения с себе подобными.

Однако эта книга не об общении как таковом. Она — об общении человека с самим собой (автокоммуникации). Это посильный труд по организации доказательств того, что такого рода явление существует, что оно не только реальное, но и прогрессивно развивающееся качество человеческой психики.

Имеются веские основания полагать, что общению с собой филогенетически предшествовало развитие межличностного общения. Последнее же часто предвосхищалось его внутренним представлением или же мысленно продолжалось после окончания реальной беседы. Постепенно воображаемое или воспоминаемое общение стало привычным, со временем закрепилось в естественный психический процесс предварительного моделирования предстоящего межличностного общения. Важно, что моделирующий общение человек сам обычно является одним из участников предполагаемого диалога.

Одна из главных функций межличностного общения — выработка взаимоприемлемых решений, устранение противоречий, порождающих вражду и непримиримость. Общение училось выполнять роль способа разумного разрешения «неразрешимых» конфликтов посредством рационализации отношений и поведении людей. Этот последний пункт мы считаем очень важным для понимания всего существа проблемы, обсуждаемой в этой книге.

Надо полагать, что психологические механизмы и навыки, выработанные межличностным общением, постепенно начали включаться в процесс купирования тех внутренних конфликтов личности, которые издревле продуцируются двойственностью ее природы и отражающие нередко противоречивые интересы духа и тела. Став с течением времени неотъемлемым атрибутом психической деятельности человека, автокоммуникация начала выполнять высшие функции социальной адаптации, саморегуляции и самосовершенствования — важнейших атрибутов психологии активности.

Но, переводя разговор в практическое русло, заметим при этом, что общение с собой — это, бесспорно, то, чему нас никто и нигде не учит. Нам по мере возможности прививают навыки общения с другими людьми, манеры поведения в семье, обществе. Но мы и понятия не имеем о правилах общения с самим собой даже в самых элементарных ситуациях. Более того, многие и не подозревают, что такой вид общения существует и в том или ином виде является обязательным условием нормальной психической деятельности человека, во многом определяет нашу работоспособность, настроение, самочувствие, а нередко и состояние здоровья.

Пока мы молоды, сильны и здоровы, наше внимание большей частью занято окружающими событиями и объектами. Молодости свойственно интенсивное межличностное общение, а измерение ценности собственного «Я» производить исключительно посредством мнения окружающих, пусть даже ошибочного.

Будучи постоянно устремленными во внешний мир, мы зачастую не знаем, что делать с собой, когда остаемся в одиночестве, кстати, полезном и даже необходимом для нормальной жизнедеятельности состоянии, особенно в наш век избыточности внешних воздействий. Именно в рационально используемом одиночестве посредством мечтаний, грез, прожектов, да и с помощью обычных логических доводов происходит сознательное и бессознательное программирование организма для будущей деятельности, а также его предстоящего состояния и самочувствия. Но привычно избегая благотворного одиночества, мы нередко бездумно разделяем его с примитивной «продукцией» телевизора, оглушаем себя низкопробной музыкой, томим рассеянным бездельем. Но рано или поздно приходит время, когда складывающаяся ситуация: возраст, болезнь, житейские невзгоды, — вынуждают нас обратить внимание на самих себя, разобраться в собственных ощущениях, мыслях, переживаниях. И здесь мы нередко впадаем в другую крайность: теряем всякий интерес к окружающей действительности, полностью замыкаемся в скорлупе собственных проблем. Естественно, что слитком продолжительный и, если можно так выразиться, крайне интенсивный уход в себя также не облегчает ни собственного субъективного состояния, ни настроения окружающих, так как нарушается необходимый для здорового организма уровень самообладания.

Нервная система человека представляет совершеннейший саморегулирующийся механизм. Сущность же многообразных невротических нарушений состоит в том, что при более или менее правильном отражении окружающей действительности (в отличие от психически больных) в этих случаях нарушается тот высший уровень саморегуляции, который характеризуется как самоконтроль, самообладание, самоуправление. И часто это происходит потому, что человек не обладает элементарными знаниями и практическими навыками общения с собой.

Следовательно, полный уход в себя — также крайняя и неконструктивная позиция выведенного из психического равновесия человека. Ведь ощущение полноценной жизни и устойчивого здоровья исходит от сознания живых и непосредственных связен с окружающей действительностью. Подобные крайности исключаются или, во всяком случае, значительно сглаживаются под воздействием процессов автокоммуникации. Именно этот процесс позволяет достаточно эффективно производить своевременную коррекцию и настройку психики и всего организма на решение актуальных жизненных проблем, устранять состояния неуверенности, тревоги, депрессии, а в необходимых случаях и решать сложнейшие задачи на уровне аутопсихотерапии.

Задача этом книги и состоит в том, чтобы на основе конкретно-научных и исторических данных исследовать те социально-психологические условия, которые формировали явления аутокоммуникации как новую и биологически целесообразную функцию человека. Специально рассматриваются и те наиболее часто встречающиеся состояния, которые могут быть скорректированы собственными усилиями посредством общения с самим собой. И конечно же, подробно излагаются методы коррекции пограничных и трудных состояний, и эти методы следует характеризовать как своеобразный арсенал аутопсихотерапии. В определенном смысле эта книга является продолжением изданной ранее (Резервы человеческой психики. М., 1987, 1989), так как она развивает проблему психологии активности как специфической, находящейся в стадии становления отрасли психологической науки. В предыдущей книге давалось развернутое описание основных психических явлений, ответственных за формирование сознательной жизнедеятельности человека. Это обстоятельство нашло свое отражение в подзаголовке книги — «Введение в психологию активности».

Новая книга имеет подзаголовок — «Начала психологии активности». Этим хотелось подчеркнуть, что в данном случае делается существенный поворот от анализа теоретических проблем психологии активности к чисто практическим ее аспектам, нашедшим свое первичное выражение и реализацию в феномене общения человека с самим собой.

Внимание на эту проблему, конечно же, было обращено не вчера. Интерес к ней возникал в связи с исследованием различных сопредельных с ней вопросов: управления трудными состояниями, профилактики стресса, лечения неврозов и т. п. Систематическое изучение особенностей общения с собой в его различных формах успешно осуществлялось спортивными психологами уже более тридцати лет тому назад. Было установлено, что в трудных спортивных ситуациях (при овладении техникой физических упражнений, при решении сложных тактических задач) спортсмены общаются с собой, то есть «говорят про себя, пользуются внутренней речью». Причем самой распространенной формой внутренней речи у спортсменов являются самоприказы, которые проявляются всякий раз при наличии трудностей, независимо от того, каков их источник и характер. Накопленные научные данные с несомненностью свидетельствуют, что функция общения с собой характерна для человека и выполняет важнейшую регулятивную роль. Можно полагать, что ослабление этой функции приводит к тем или иным нарушениям жизнедеятельности. Современные люди, констатирует известный немецкий социолог-гигиенист Карл Гехт, боятся оставаться наедине с собой. И боятся этого потому, что, когда они остаются одни, им не с кем поговорить о своих проблемах. Они больше не разговаривают сами с собой о себе самих. Внутренний диалог является важнейшей предпосылкой и для разговора, для общения с другими. Теряя его, человек теряет и основное побуждение к межличностному общению. Такие люди молча отдаляются друг от друга и остаются в одиночестве[1]. Кроме того, у этих людей ослабляется деятельность психологических механизмов, стимулирующих активность для преодоления внешних и внутренних трудностей на пути к осуществлению поставленных целей.

Общение с собой теснейшим образом связано с таким психологическим явлением, как переживание, понимаемое не как особая форма созерцания, рефлексии, а как форма деятельности, направленная на восстановление душевного равновесия, утраченной осмысленности существования, на «производство смысла» в жизни[2]. Нарушение же нормального хода этого вида деятельности проявляется различными личностными дефектами и даже функциональными заболеваниями.

К сожалению, пока лишь в единичных работах исследуются последствия для личности нарушений нормального хода автокоммуникации. Так, к примеру, установлено, что для психопатий характерны нарушения рефлексии как таковой, когда теряется способность смотреть на себя со стороны, и потому бывает трудно оценить размеры усилий, предпринимаемых для купирования трудной ситуации[3].

Продуктивное общение с собой предполагает, что личность способна хорошо различать и оценивать жизненные смыслы, принятые в данной социальной среде, и в случае необходимости конструировать новые. Оказалось, что у больных шизофренией нарушены механизмы произвольного управления собственной мотивацией, механизмы жизненного смыслообразования.

Сложные изменения возможностей общения с собой имеются у больных неврозами, и лежат они непосредственно в сфере рефлексии. Для этой группы больных наиболее обшей особенностью являются нарушения устойчивости уровня самооценки, дестабилизация представлений о себе и иерархии шкал самооценивания. Кроме того, у них выявлено существенное расхождение между непосредственно переживаемыми смыслами, определяющими реальное поведение, и смыслами, выступающими в качестве осознаваемых.

Извращают нормальную рефлексию в данном случае механизмы так называемой психологической защиты, стремящиеся увести сознание личности от трезвой и объективной оценки реальных трудностей, увести его на путь успокаивающего самообмана.

Многообразным и весьма интересным опытом восстановления здоровья и душевного равновесия личности посредством восстановления способности к полноценному общению с собой располагает психотерапия. Именно она наглядно и непосредственно демонстрирует, как резко меняется состояние человека в положительную сторону при восстановлении нормальной рефлексии, при возвращении возможности критического отношения к действительности, адекватных мотивационных и личностных образований. Она же помогает и обнаружить, насколько сложными и все еще малоизученными являются некоторые вопросы автокоммуникации.

Вместе с тем накопленный психотерапией огромный материал представляет, на наш взгляд, непосредственный практический интерес для каждого человека, так как затрагивает комплекс фундаментальных явлений саморегуляции, самоуправления, самопрограммирования, составляя предмет изучения для психологии активности.

I. ЧЕЛОВЕК В ЧЕЛОВЕКЕ

Человек наделен способностью видеть во всех предметно-символических формах мира лишь себя самого; меняя и тасуя символы, он лишь разбирает слой за слоем себя, чтобы в конце концов прийти к последнему непостижимому— и до конца не достижимому — символу: себе самому.

Г. Брох


Психология в большом долгу перед человечеством. До сих пор она является лишь в значительной мере набором знаний о человеческой психике, но в очень малой степени служит человеку руководством в его повседневной жизни и деятельности. Почему так получилось-разговор особый. Во всяком случае, следует признать, что роль художественной литературы в этом смысле оказалась более значительной. Поэтому и знаменитое выражение Ф. М. Достоевского вынесено в название данной главы не случайно. Начиная разговор на весьма близкую и важную для каждого читателя тему, мы во многом опирались на художественный омыт Достоевского, хотя сам он стремился категорически отгородиться от психологической науки.

И надо сказать, что для настороженного отношения Достоевского к психологии имелись веские основания. Современная ему психология — и научная, и та, которая находила выражение в художественной литературе, воплощалась в судебной практике, — до обидного упрощенно трактовала такую сложную и высокоактивную реальность, как человеческая психика, рассматривая ее, например, в качестве «редукции напряжения» (инстинктивизм, бихевиоризм) и т. п.

В такого рода теориях в психологии своего времени Достоевский усматривал уничтожающее человеческую душу овеществление, сбрасывающее со счета ее свободу, и ту особую неопределенность, которая находила неоднозначное решение в процессе трудного общения человека с самим собой и с окружающим миром. Ведь писатель всегда представлял своего персонажа на пороге принятия жизненно важного решения, в момент кризиса и незавершенного — не вполне обозначившегося — поворота его души. И в этом он видел свое отличие «реалиста в высшем смысле» от психолога в общепринятом в то время понимании.

Достоевский постоянно и резко критиковал механистическую психологию, как ее прагматическую линию, основанную на понятиях естественности и пользы, так и ее физиологическую ветвь, сводящую психологию к чистой физиологии. Вспомним, что душевный кризис Катерины Ивановны («Преступление и наказание») Лебезятников объясняет «бугорками на мозгу». Имя Клода Бернара Достоевский превращает в бранный символ освобождения человека от ответственности — «бернары» Митеньки Карамазова («Братья Карамазовы»). Но особенно показательна для понимания художественной позиции Достоевского критика им судебной психологии, которая с одинаковой вероятностью доказывает взаимоисключающие решения.

В дальнейшем мы еще не раз будем возвращаться к своеобразию взаимоотношений Достоевского с психологией и к тем вопросам, которые он поставил перед последующими поколениями психологов, и среди них тот, на который он обратил особое внимание, составляющий предмет нашего исследования, — проблема природы субъективного мира человека, его непростых взаимоотношений с самим собой.


«Обработка» самого себя — психологическая особенность человека

В общении как способе межличностных отношений К. Маркс и Ф. Энгельс усматривали «обработку людей людьми». Если продолжить эту мысль, то сущность общения с самим собой можно определить как процесс «обработки человеком самого себя».

К сожалению, современная психология этот тип общения по существу игнорирует. В «Психологическом словаре» (М., 1983), термин «общение» употребляется лишь применительно к межличностным контактам. Вот одно из определений: «Общение — взаимодействие двух или более людей, состоящее в обмене между ними информацией познавательного или аффективно-оценочного характера… Общение включено в практическое взаимодействие людей… удовлетворяет особую потребность человека в контакте с другими людьми».

В данном определении, впрочем, как и во всех других, человеку в общении с самим собой отказано. А что же ему остается? Как утверждают те же и многие другие словари — рефлексия. А она проявляется лишь в самопознании субъектом своих внутренних психических актов и состояний.

Понятие рефлексии возникло в философии и означало процесс размышления человека о всем происходящем в его собственном сознании. Р. Декарт (1596–1650) отождествлял рефлексию со способностью индивида сосредоточиться на содержании своих мыслей, абстрагировавшись от всего внешнего, телесного. Дж. Локк (1632–1704) разделил рефлексию и ощущения, трактуя первую как особый источник знаний (внутренний опыт, в отличие от внешнего, основанного на восприятии органов чувств). Эта трактовка рефлексии стала главной аксиомой так называемой интраспективной психологии. В этих представлениях неадекватно преломилась реальная способность человека к самоотчету об испытываемых им фактах сознания, самоанализа собственных психических состояний.

Размышляя о человеке как о субъекте жизни, С. Л. Рубинштейн различал два основных его способа существования и соответственно два отношения к жизни. Первый — это жизнь в сложившихся условиях повседневного быта и не выходящая за пределы непосредственных межличностных связей: сначала отец, мать, затем друзья, учителя, а далее супруг, дети и т. д. Здесь все интересы и проблемы человека существуют внутри непосредственной жизни, и всякое его отношение — это отношение к отдельным частным явлениям, но не к жизни в целом. На данном уровне человек еще не может выключиться из непосредственного переживания жизни, не может занять мысленно позицию вне ее для рефлексии над ней. Такая жизнь, считает автор, выступает почти как природный процесс; во всяком случае, очевидна непосредственность и целостность человека, живущего такой жизнью. Вопросы общения с собой здесь еще не актуализируются, так как поведение личности полностью определяется сложившимися жизненными связями, не подлежащими критике или сомнениям. Социальная регуляция в виде норм нравственности в данном случае определяет саморегуляцию поведения индивида.

«Такая жизнь, когда в ней крепки связи с другими людьми, — самый надежный оплот нравственности как естественного состояния — в непосредственных связях человека с другими людьми, друг с другом. Здесь нравственность существует как невинность, как неведение зла, как естественное, природное состояние человека, состояние его нравов, его бытия»[4].

Второй способ существования С. Л. Рубинштейн связывал с появлением рефлексии. С ее развитием человек становится способным занимать позицию как бы вне процесса жизни, смотреть на нее со стороны. Это решающий поворотный момент в общем психическом развитии человечества. Именно здесь кончается первый способ существования и начинается новый путь — к построению нравственной человеческой жизни на сознательной основе. Сознание выступает здесь как прорыв, как выход из полной поглощенности непосредственным процессом жизни для выработки соответствующего отношения к ней, занятия позиции над ней, вне ее для суждения о ней. С появлением рефлексии начинается философское осмысление жизни. Отсюда с этого момента возникает проблема «ближнего» и «дальнего», проблема соотношения, взаимосвязи непосредственного отношения человека к жизни и осознанного отношения, опосредованного через «дальнее».

Таким образом, рефлексия позволяет осуществить осмысление мира и собственных действий. Но традиционное понимание рефлексии подразумевает, как правило, осознание своих лишь внешне направленных действий. Мы считаем, что общение с собой предполагает осознание возможности и необходимости осуществления определенных психических действий внутри себя. Последние сохраняют все особенности коммуникативного процесса, характерного для межличностного общения. Философы и психологи давно пытались определить специфику человека и чаще всего видели ее в разуме: «разумное животное», «рациональное существо» — классические определения человека, способного действовать разумно. Но что такое разумность? Швейцарский ученый Э. Агацци считает, что «разумность» человека проявляется прежде всего в том, что каждое его действие сопровождается наличием некоторого субъективного эталона «как должно быть»[5]. Из этих действий конечно же исключаются те, которые осуществляются непроизвольно, чисто автоматически, как это имеет место и у животных. Но в собственно «человеческих действиях», какими бы они простыми ни были (не говоря уже о таких высоких уровнях, как моральные действия), обязательно наличествует это самое «как должно быть», пронизывающее всю сложную иерархию человеческой деятельности сверху донизу.

На языке физиологии высшей нервной деятельности такого рода функциональное образование, согласно теории П. К. Анохина, получило название акцептора действия, роль которого как раз и сводится к тому, чтобы оперативно оценивать степень рассогласования совершаемого действия с «заданным». Так, например, гимнаст, выполняющий упражнение, чутко улавливает особенности своих движений и оценивает, насколько они отличаются от тех, которые «должны быть», то есть от тех, которые можно назвать «идеальной моделью». Такие действия не преследуют цели изготовить какой-то конкретный предмет, а носят информационный или эстетический характер. Сюда можно отнести речь, письмо, танец, пение и другие формы искусства. В данном случае оценка «как должно быть» относится к способу, каким осуществляются эти действия, то есть к самому исполнению движений, и в этих случаях, как правило, оценивается, «хорошо» или «плохо» это делается. Такие действия выполняются ради самих действий, и их можно назвать функциональными.

Другой вид действий свойствен, к примеру, скульптору, хозяйке, готовящей любимое блюдо, или любому иному виду человеческой деятельности, целью которой является изготовление какой-то конкретной веши. Такого рода действия можно назвать предметными.

Наконец, третий вид действий считается «хорошим» или «плохим» не потому, что в их результате создается «хороший» или «плохой» предмет, и не потому, что они «плохо» или «хорошо» исполняются, а потому, насколько они совпадают с тем идеальным их эталоном, который выработан и приемлем обществом. Это характерно для моральных действий, оцениваемых с точки зрения существующих социальных установок. Возьмем, к примеру, понятие «ответственность». Как одна из наиболее характерных для человека черт, она является, пожалуй, наиболее наглядной демонстрацией влияния принципа «как должно быть» на различные виды человеческих действий.

Безусловно, такое резкое разграничение действий человека является искусственным, и в практической жизни они представляют собой сочетания различных типов. Тем не менее органичное включение принципа оценочных суждений в реализацию человеческих действий (как чужих, так и собственных) позволяет говорить об их ценностной ориентации. И эта постоянная оценка действий представляет собой непрерывную, хотя и не всегда осознаваемую рефлексию.

Но допустим, тот же спортсмен осознал, что требуемое действие он выполнил значительно ниже того, «как должно быть», и решил довести его до высокого уровня совершенства. С этой целью, предположим, он проанализировал ошибки в технике исполнения движений, очередной раз проштудировал теорию вопроса, убедил себя в способности преодолеть возникшие трудности, занялся аутогенной тренировкой, где в состоянии релаксации посредством образных представлений соответствующих действий настраивается на нужную технику исполнения, наконец, идет в спортзал для апробации и закрепления соответствующих действий.

Что собой представляет эта цепь психических и физических действий, начало которым положила рефлексия с ее вечным вопросом «как должно быть»? Конечно же, эта цепь действий — процесс общения человека с собой в целях специальной психологической и физической самообработки, самомобилизации к преодолению предстоящих трудностей. Рефлексия в социальной психологии выступает в форме осознания действующим субъектом — лицом или общностью — того, как они в действительности воспринимаются и оцениваются другими индивидами или общностями. Рефлексия— это не просто знание или понимание субъектом самого себя, но и выяснение того, как другие знают и понимают «рефлектирующего;», его личностные особенности, эмоциональные реакции и познавательные представления. Когда содержанием этих представлений выступает предмет совместной деятельности, развивается особая форма рефлексии — предметно-рефлексивные отношения.


Общение с собой как способ преодоления «критических» ситуаций

Как видно, термин «рефлексия» фиксирует в основном созерцательно-познавательный характер психической деятельности, как бы исключает то активное начало, которое присуще общению. Только поэтому любая наша проблема, превратившись из внешней во внутреннюю, начинает казаться нам практически нерешаемой. Неосознаваемое отрицательное действие общественной психологической установки «на рефлексию» в том и состоит, что мы с детских лет привыкаем к мысли, что действовать можно только наружу; все же, что находится внутри, недоступно пашей активности. Иными словами, мы знаем, что па внешнее можно повлиять своим поведением, изменить его. По отношению же ко внутреннему мы вынуждены оставаться бессильными, так как не знаем, с какой стороны к нему подступиться, как на него воздействовать.

Для того чтобы показать, насколько глубоко внедрились эти. по сути дела, ложные представления об исключительно «рефлексивной» функции человеческой психики, заведомо лишающей ее активного, организующего начала, рассмотрим следующие характерные примеры. Так, племянник А. П. Чехова — Михаил Чехов, выдающийся русский актер, человек с легко ранимой нервной системой, в один из периодов своей жизни впал в длительное и тяжелое депрессивное состояние. Врачебная помощь оказалась неэффективной. В поисках ответа на вопрос «где искать выход из труднейшего положения?» он принялся штудировать различного рода философские труды. Среди десятков различных теорий и систем особое впечатление произвела на него восточная философия. «Я стал холодно и спокойно думать о том, — пишет Михаил Чехов, — что было заложено в основе индусской философии. Мне удалось понять, что основной нотой йогизма является творчество жизни (курс. авт.). Творчество жизни! Вот та новая нота, которая постепенно проникла в мою душу. Я стал осторожно оглядываться на свое прошлое и присматриваться к настоящему. Наконец, еще одна мысль, одно ощущение стало овладевать мной. Это — ощущение возможности творчества внутри самого себя. Творчество в пределах своей личности. Смутно угадывал я разницу между человеком, творящим вне себя, и человеком, творящим в себе самом. Я не мог тогда понять этой разницы с ясностью, с какой она выступает передо мной теперь. По опыту я знал только об одном виде творчества: вне себя. Мне представлялось, что творчество неподвластно воле человека и направление его зависит исключительно от так называемого природного предрасположения. Но вместе с мыслью о самотворчестве у меня естественно возник волевой импульс, как бы некий волевой порыв к овладению творческой энергией, с тем чтобы перенести ее вовнутрь, на самого себя»[6].

Читатель, по-видимому, уже отметил, что в данном случае имела место не простая «рефлексия», а сложный и терпеливый период общения с собой, в результате которого произошло открытие ранее неизвестных возможностей психики: творчества внутри себя. И реализация этого вновь открытого душевного потенциала привела М. Чехова к полному и устойчивому выздоровлению.

Интересно отметить при этом, что еще за 8 лет до рождения самого Михаила Чехова Л. Н. Толстой, человек, который всю жизнь до самой смерти находился в трудном и нелицеприятном общении с собой, писал в дневнике: «Нам кажется, что настоящая работа — это работа над чем-нибудь внешним — производить, собирать что-нибудь: имущество, дом, скот, плоды», а работа над своей дутой… усвоение привычек добра, всякая другая работа — пустяки[7].

Второй пример аналогичного характера.

М. Зощенко смолоду страдал нервным недугом. Болезнь ставила в тупик врачей, не поддавалась лечению. Лекарства не помогали, от прописанных водных процедур писателю становилось хуже. Кризис наступил в 1926 году, когда больной перестал есть и чуть не погиб от голода. Именно тогда он почувствовал, что никто, кроме него самого, не в состоянии ему помочь.

И пот в одно прекрасное время Михаил Михайлович решил эту болезнь победить — почти без помощи врачей, своей волей и интеллектом. И этот замысел удался. Стремление осмыслить его нашло отражение в повести «Возвращенная молодость», вышедшей в свет в 1933 году. В связи с написанием этой книги б сентябре 1927 года Зощенко писал М. Горькому: «Очень желаю Вам здоровья и долгой жизни, которая, мне думается, зависит главным образом от воли человека»[8].

«Возвращенная молодость» — повествование о том, как управлять своим здоровьем, настроением, самочувствием, как «собственными руками делать долгую и плодотворную жизнь». И еще эта повесть о способах и формах общения человека с самим собой на этапах анализа причин заболевания и выработки путей его устранения.

Тогдашний нарком здравоохранения И. Семашко счел своим долгом высказать публично свое мнение об этой книге: «Самая главная заслуга книги т. Зощенко, целиком оправдывающая появление ее в свет, — это призыв к «организации жизни», к «сохранению и укреплению умственной» (да и физической) «энергии». Хвала т. Зощенко за это»[9].

Тема значения собственной внутренней активности в преодолении критических ситуаций продолжена М. Зощенко и в другой повести — «Перед восходом солнца» (1943 г.). Автором движет все тот же интерес к проблеме сознательного самоуправления жизнью организма. Только теперь речь не о физиологии, а о психике, о тренировке не тела, а души. Возвращаясь к воспоминаниям о борьбе со своим заболеванием, писатель подробно описывает, какую сложную внутреннюю работу пришлось ему проделать, чтобы в «завалах памяти» отыскать первопричину недуга и тем самым устранить ее.

В этой повести автор обсуждает конструктивные методы борьбы с душевными невзгодами, которыми бы человек мог пользоваться в повседневной жизни, и приходит к выводу, что единственно эффективной здесь может быть «наука достойной и справедливой человеческой жизни» — философия. Именно она дает социальное и этическое решение проблемы, ориентирует на устранение мучительных конфликтов, прививает оптимизм, чувство долга и взаимное доверие. «Боже мой! — восклицает автор. — Какие счастливые надежды зажглись бы в наших сердцах, если б высокий разум присутствовал на каждом шагу, при каждой малости, при каждом вздохе»[10]

И еще один пример уже из нашего времени. Сложные жизненные обстоятельства привели к затянувшейся болезни в прошлом выдающегося спортсмена-тяжелоатлета Юрия Власова. Покинув большой спорт и начав жить «как все люди», в результате нескольких несчастных случаев он сильно простудился и заболевание перешло в хроническую форму. В итоге он в течение ряда лет оставался «неизлечимым» больным с неясным диагнозом. Отчаявшись в своем состоянии и убедившись в полной бесполезности лучших лекарств, он ставит перед собой задачу избавиться от болезни собственными силами. После длительных и трудных размышлений он формулирует для себя принципы самоорганизации психологической деятельности, разрабатывает программу лечебно-восстановительных тренировок, избавляется от лекарств и постепенно возвращает себе здоровье. «И еще, — пишет он, — я уразумел нечто важное — самое важное, из чего в будущем выросла целая система взглядов и стала возможной эта их эволюция: тело, как и дух, нуждается в руководстве… Беда заключалась в том, что я пока не владел методикой оздоровления психики, больше того — не представлял, что она вообще возможна»[11].

В конце чтения этих искренних и взволнованных записок с горечью подумалось: чего стоят все успехи нашей медицины, педагогики и психологии, если они не дают даже человеку высокой культуры конкретных прикладных знаний о способах и методах «использования» собственной психики для более успешного преодоления жизненных трудностей, критических ситуаций.

Приведенные примеры говорят об очень многом. Прежде всего, они полностью подтверждают глубокую мысль римского философа и писателя Цицерона (106—43 до н. э.), высказанную им более девятнадцати столетий тому назад, о специфике борьбы с душевными недугами. «Паука об исцелении души, — писал он. — есть философия, но помощь ее приходит не извне, как помощь против телесных болезней, — нет, мы сами должны пустить в дело все силы и средства, чтобы исцелить себя самим»[12].

К сожалению, мы не усвоили этой древней, но важной истины, и потому каждый открывает ее для себя заново и самостоятельно. Формой же реализации этого вида самопомощи является общение человека с самим собой в целях саморегуляции, самоорганизации, самопрограммирования. И это свойство следует рассматривать в качестве важнейшего приобретения человека в процессе его эволюционного развития.


Непрерывный внутренний диалог как форма общения с собой

Общаясь с другими людьми, человек неизбежно должен был научиться общаться с собой. Рефлектируя, то есть воспринимая свой собственный образ и понимая другого человека, он, для успеха общения, нередко должен был целенаправленно изменять внешние признаки своего образа и характера поведения. Любая деятельность, а тем более выполняемая на пределе возможностей, требовала постоянной оценки своих сил и умения заставить себя работать, даже если эти силы, казалось, уже исчерпаны. Для этого использовались различные способы пусть не всегда осознанного, но тем не менее активного воздействия на свое состояние и самочувствие. Эти и многие другие стороны самовоздействия вытекают из сложного многопланового психического процесса, который предполагает все атрибуты общения. Конкретные же инструменты, позволяющие реализовать различного рода психические действия в этом направлении, есть образ и речь. В дальнейшем мы будем детально рассматривать их место и роль в самообщении. Здесь же хотелось затронуть лишь следующие существенные моменты.

Важно, что в самой сущности языка заключена двойственность, а сама возможность разговора обусловлена обращением и ответом. Лаже мышление существенным образом сопровождается стремлением к вопросу и ответу, и человеку кажется, что понятие обретает определенность и точность, только отразившись от чужой мыслительной способности. Мыслить — значит говорить с самим собой, слышать самого себя, отмечал Кант. Развивая эту идею, Фейербах считал, что для доказательства необходимы два лица: мыслитель раздваивается при доказательстве; он сам себе противоречит, и лишь когда мысль испытала и преодолела это противоречие с самим собой, она оказывается доказанной. Доказывать значит оспаривать. Диалектика не есть монолог умозрения, но диалог умозрения с опытом. Мыслитель лишь постольку диалектик, поскольку он — противник самого себя.

Диалог дает толчок рождению формы для еще неосознанного, делает его явным. Смутная идея принимает очертания благодаря словам, обращенным к себе как собеседнику.

Итак, основа общения человека с самим собой — его же собственная внутренняя речь, так как основой речемыслительных процессов является диалог. К такому выводу склоняется В. Ф. Будде в своем труде «К истории великорусских говоров». На такую же точку зрения твердо стал академик Л. В. Шерба, изучивший в начале века язык лужичан — маленькой славянской народности, жившей среди немецкого населения в Средней Европе. Но. пожалуй, наиболее точно и ясно эту идею выразил Ф. М. Достоевский. Гениальная интуиция психолога подсказала ему, что диалог, явное или неявное раздвоение — сущностная черта бытия человека. Потому его герои постоянно обращаются в мыслях не только вовне, к другим людям, но, непременно, и к самому себе, тем самым задавая себе большую и напряженную внутреннюю работу. Этим самым писатель как бы утверждает, что жить — это значит непрерывно общаться с самим собой. Адекватное изображение «глубин души человеческой», которое Достоевский считал главной задачей своего реализма «в высшем смысле», может быть достигнуто только в напряженном обращении к самому себе, к другим. Вот почему в центре художественного мира Достоевского находится диалог, притом диалог не как средство, а как самоцель.

«Диалог здесь, — пишет М. М. Бахтин, — не преддверие к действию, а само действие… Здесь человек не только проявляет себя вовне, а впервые становится тем, что он есть… не только для других, но и для себя самого. Быть — значит общаться диалогически. Когда диалог кончается, все кончается… Один голос ничего не кончает и ничего не разрешает. Два голоса — минимум жизни, минимум бытия»[13].

Характерно, что внутренний диалог героев Достоевского с точки зрения общения с собой представляется как противостояние человека человеку внутри себя, как диалог «Я» и «другого». Я-то один, а они все, думал про себя в юности «человек из подполья». Мир распадается для него на два стана, в одном — «Я», в другом — «они», то есть все без исключения «другие», кто бы они ни были. Каждый человек су шествует для него прежде всего как другой. А сам факт такого представления свидетельствует об изначальной социальной сущности нашего внутреннего «Я», неизменной и непрерывной тенью которого является «не-Я», мое социальное окружение. Как здесь не вспомнить предельно точные строки поэта И. Анненского:

И грани ль ширишь бытия
Иль формы вымыслом ты множишь.
Но в самом Я от глаз — Не Я
Ты никуда уйти не можешь[14].

К тому, о чем писали Будде и Щерба, в своих обобщениях почти не выходившие за пределы своей профессиональной области, стали в нашем веке приходить многие мыслители, существенно расширяя понятия диалога. Заметив, что Достоевский заставляет своих герое беседовать не только друг с другом, но и со своими двойниками, даже с чертом, М. М. Бахтин писал в 1929 году, что каждая мысль у Достоевского ощущает себя репликой незавершенного диалога и что диалогические отношения — это почти универсальное явление, пронизывающее всю человеческую речь и все отношения и проявления человеческой жизни, вообще все, что имеет смысл и значение.

Концепцию бытия как диалога человека с миром (не только с другими людьми, но и с деревьями, звездами, игрушками, всеми явлениями и предметами мира) мы находим в книге философа Мартина Бубера «Я и Ты», вышедшей в 1923 году, еще раньше в размышлениях А. А. Ухтомского, решительно отделившего собеседника от двойника и связавшего оба эти понятия со своим учением о доминанте. «То, что было некогда диалогом между разными людьми, становится диалогом внутри одного мозга», — писал Л. С. Выготский, имея в виду чисто психологическое тяготение развитого интеллекта к внутреннему диалогу. Немым собеседником называет Артур Кестлер внутреннего оппонента, присущего каждой личности. «Оказалось, что раздумье — мысленный монолог, — пишет он, — это на самом-то деле диалог, в котором один собеседник молчит, а другой вопреки грамматическим правилам называет его не ты, а я, чтобы втереться к нему в доверие и разузнать самые сокровенные помыслы; но Немой Собеседник никогда не отвечает, больше того — он наотрез отказывается определить себя в пространстве и времени». По мнению писателя, тот собеседник не остается безразличным к помыслам и поступкам личности, поэтому, «когда оживал Немой Собеседник, умирала способность логически мыслить. Его сущность и заключалась в том, что он, обитая за пределами логики, насылал на человека мучительную боль, иногда физическую — например, зубную. — а иногда моральную: пытку памятью»[15].

Следовательно, психофизиологическим обеспечением общения человека с самим собой является внутренний диалог в форме речи или же в виде образных представлений. И это не просто рефлексия — одностороннее субъективное отражение совершившегося или совершаемого факта мышления, переживания, действия. Это, чаше всего, наличие нескольких точек зрения на собственное внутреннее переживание или действие, которое может сохраняться достаточно длительное время. Психологическое понятие «борьбы мотивов» как раз и отразило одну из наиболее существенных, а зачастую и драматических фаз общения человека с собой, когда четко осознается потенциальное наличие различных способов действия, ведущих к неоднозначным, иногда прямо противоположным результатам. Выбор способов действий и линии поведения человека в повседневной жизни и представляет конечный результат общения с собой.

Есть все основания полагать, что способность к общению с собой развита у каждого индивидуума в различной степени, более того, она подвержена значительным колебаниям в зависимости от возраста и других факторов. Но не подлежит сомнению, что такого рода постоянная «обработка человеком самого себя» призвана гармонизировать его отношения с природой, с самим собой, с другими людьми. По-видимому, взамен утраченного в процессе эволюции естественного отбора, природа, кроме способности к индивидуальному обучению, наделила человека еще и механизмом общения с собой как инструментом самоорганизации и самопрограммирования. Ярким примером интенсивного общения с собой является духовная жизнь Л. Н. Толстого, отразившаяся, в частности, в его дневниках. Стоит лишь вдуматься в тот факт, что велись эти дневники систематически в течение 63 лет и всегда преследовали одну неизменную цель — самосовершенствование собственной личности.

Мы полагаем, что адаптивная роль такого рода психической деятельности будет возрастать и впредь. И это обстоятельство позволяет с определенной долей оптимизма отнестись к словам Цицерона, которыми он две тысячи лет тому назад характеризовал возможности человека будущего; «Человек, наделенный совершенной мудростью (такого человека еще нам не встречалось, но по суждениям философов, можно описать, каким он будет, если будет), вернее сказать — его разум, достигший в нем совершенства, будет так распоряжаться низшими частями души, как справедливый отец достойными сыновьями: ему довольно будет одного лишь знака, чтобы без всякого труда и усилия достигнуть цели: он сам себя ободрит, поставит на ноги, научит, вооружит, чтобы выйти на боль как на неприятеля»[16]. Нынешнее человечество, конечно, еще далеко от идеала, который имел в виду Цицерон. Однако бесспорно и то, что каждый человек, независимо от возраста, способен к самоизменению. Особую ценность имеет тот вид изменений, который мы определяем как процесс личностного развития. Сюда можно отнести развитие интересов, умений, знаний, воображения, творческих способностей, готовность совершать добрые поступки, противостоять злу и несправедливости. Понятно, что немаловажное значение в этом плане имеет и овладение методами саморегуляции своего физического состояния и самочувствия. По-видимому, эту созидающую силу собственных усилий имел в виду Штриттматер, когда отметил следующее: «В юности я ждал чего-то от жизни, теперь — только от себя. Когда я перестану ждать чего-то от себя, я стану мертвым, даже если буду продолжать жить»[17].

Утверждение и реализация личности не могут быть результатом лишь внешне складывающихся обстоятельств и требований. Да и саму рефлексию а свете вышесказанного следует рассматривать как проявление первичной психической активности. Не секрет, что еще в недалекие времена в обыденном понимании она считалась отрицательным качеством, ослабляющим волю, ведущим к бездействию, к «гамлетовщине» с присущим ей вечно вопросом «быть или не быть?». При этом как-то выпускалось из виду, что исторически человек потому и прогрессировал, что постоянно рефлексировал, стараясь отделить свои продуктивные действия от бесполезных, дурные поступки от хороших. Дальнейшее поступательное развитие человечества потребует, по нашему твердому убеждению, еще более тонкой рефлективности. Ибо только предельно точный и недвусмысленный самоотчет в целесообразности деятельности и высокая моральная ответственность за свое социальное поведение смогут помочь ему выжить в той напряженной обстановке, которая характерна для нынешнего этапа развития общества. Полностью осознавая внешние условия своей жизни, подчиняясь необходимости согласовывать свой жизненный путь с интересами других, человек сам является автором своих действий и несет за них перед собой ответственность. Это оказывается возможным благодаря тому, что человек сознательно и целенаправленно делает свой выбор. В различные периоды жизни он может своими выборами способствовать развитию своей личности, а может выбрать такую линию поведения, которая тормозит его личностное развитие.

Имеются все основания говорить о том, что общение с собой является важнейшим свойством личности, сложившимся в процессе исторического развития человечества, и различного рода нарушения этого нормального свойства могут приводить к снижению адаптивных возможностей индивида, вплоть до развития психосоматических заболеваний. Как инструмент совершенствования личности это свойство, безусловно, должно будет развиваться и в последующий исторический период.

Как же возник этот «инструмент» становления, развития и совершенствования психики? В каком направлении это свойство будет развиваться? Экскурс в историю развития человеческой психики даст возможность не только ответить на обозначенные вопросы, но и глубже понять сам механизм рефлексии, причины возрастания значимости личностного потенциала, духовности, культуры «общения с собой».

II. ВЗГЛЯД В ПРОШЛОЕ

Скажите мне, что значит человек?

Откуда он, куда идет?..

Ф. И. Тютчев


«Чужая душа — потемки» — гласит русская пословица, подчеркивая трудности проникновения в сложный, неповторимый, особенный внутренний мир любого из живущих. А есть ли возможность заглянуть в «душу» человека, покинувшего землю, скажем, 10–15 тысяч лет тому назад? Во многом решить задачу позволяют материалы исследований, принадлежащие тем наукам, которые занимаются изучением, реконструкцией наиболее древних пластов человеческой материальной и духовной культуры[18]. Анализируя приводимые в этих исследованиях факты, философы, психологи, врачи, каждый со стороны своего предмета, стремятся понять и объяснить становление и развитие регуляционных механизмов человеческого сознания, психики, вскрыть основные факторы и причины, вызвавшие их качественное изменение, смену функций.

Целый ряд данных обратил на себя особо пристальное внимание исследователей этой проблемы. И среди них такое странное на первый взгляд явление, которое советский невропатолог С. Н. Давыденков назвал «парадоксом нервно-психической эволюции». Существо лежащего в основе парадокса противоречия, долгое время не поддававшегося объяснению, заключалось в следующем. Совершенствуясь в процессе эволюции, центральная нервная система усложнялась и делалась все более гибкой и приспособляемой. Исходя из теории естественного отбора, можно было ожидать, что человек в результате эволюции должен был получить наиболее совершенный тип нервной системы, обладающей надлежащей силой, уравновешенностью и подвижностью нервных процессов. Факты же говорят о другом: психика человека оказалась подверженной срывам, отказам при возникновении тех или иных трудностей, то есть эти свойства весьма далеки от теоретических представлений. Виной тому, как обнаружилось, медлительность, инертность, слабая подвижность нервных процессов.

Почему же это произошло с органом, регулятивные функции которого шлифовались в процессе длительной эволюции? Исследователями был высказан целый ряд ответов на этот непростой вопрос. Одни, как, например, английский психолог и антрополог Ф. Гальтон, считали, что психика человека «возвышалась с такой быстротой, за которой не могла поспеть натура его природы»[19]. Другие, например советский антрополог Я. Я. Рогинский, полагали, что кора головного мозга человека — образование молодое, поэтому и неустойчива в работе, излишне быстро истощаема, ранима. Отсюда высокая невротизируемость психики. Однако обе точки зрения всего лишь констатация, но не объяснение причин озадачивающих несовершенств созданного в процессе трудной эволюции важнейшего человеческого органа.

Прекращение естественного отбора — вот главное событие, анализ которого позволяет открыть, по мнению С. Н. Давыденкова, реальные обстоятельства и особенности организации психики человека, причины сбоев в ее работе.

Как известно, действие естественного отбора в процессе выделения человека из мира животных неуклонно сокращалось, свертывалось, уступая место новому фактору эволюции — труду, жестко связанному с научением, в том числе и индивидуальным. До какого-то момента оба фактора, вероятно, еще действовали параллельно. Естественный отбор как бы создавал и постепенно совершенствовал врожденную способность человека к «преемственности», то есть «отвечал» за наследственно-биологическую основу, на которой обучаемость, особенно индивидуальное научение, развернули свое мощное поступательное движение. Можно сказать, биологическая эволюция некоторое время шла своим «дарвиновским» путем, путем реализации принципов «неопределенной изменчивости» и «выживания наиболее приспособленных».

Естественный же отбор ограничивал количество вариантов нервной системы, давая жизнь только сильным, приспособленным. Он отказывал в праве на существование многим разновидностям, выдающимся в каком-то определенном плане, но слабо приспособленным к существующей полузвериной жизненной практике. С расширением собственно человеческой, индивидуальной деятельности возрастала потребность во все более гибких и тонких психологических инструментах, большее значение приобретал баланс подвижности и устойчивости нервных процессов. Помимо научения, шаблонно-репродуктивного копирования трудно доставшихся образцов поведения и деятельности постепенно, сначала в очень узких областях, стали расширяться самостоятельные изобретательно-продуктивные типы этих действий. Последние требовали особо тонкой, собственно человеческой, настройки, сочетающей устойчивость нервных процессов с их подвижностью. Происходил постепенный переход от «звериной» чувствительности к человеческой эмоциональности, от непосредственной включенности в среду обитания ко все более осознанному выделению из нее, переход от преимущественно инстинктивного поведения (опирающегося на первую сигнальную систему) к поведению, основанному на знаково-символических средствах, в основном закрепленных речью, то есть средствах опосредования (вторая сигнальная система). Начался этот переход, как указывает антропология, в «эпоху питекантропа» и закончился с превращением неандертальца в homo sapiens. Манипулирование с первыми же орудиями труда, общение в стабильно возрастающих группах требовали подвижности нервных процессов гораздо больше той, которая имелась у обезьян. Способность к быстрым перенастройкам была очень нужна первобытному человеку. Именно подвижность нервных процессов, продолжая расти дальше, и дала резкий скачок при образовании современного человека с его развитой речью, требующей уже совершенно исключительной быстроты смены возбудительных процессов на тормозные и обратно.

Современная форма сверхподвижности нервных процессов и развитая речь, уравновешенная с системой органов чувств, — приобретения наиболее поздние, наложившие последний штрих на человеческую психику. Как же это произошло? Какие факторы определили эти отличительные особенности человеческой психики? Каким образом они повлияли на само функционирование мозга и его строение?

Вот неполный перечень вопросов, на которые необходимо ответить, чтобы ближе подойти к объяснению парадокса «нервно-психической эволюции» и, в свою очередь, на новой основе вернуться к исследованию механизма саморефлексии, анализу основных структур, анатомии человеческого сознания.


Эволюция психических особенностей человека

По мере снижения действия естественного отбора возрастало количество особей с самыми разнообразными вариантами нервной системы: от «традиционно» сильных, жестких до слабых, тонких, «чутких». Общим же недостатком была сильная инертность нервных процессов, медлительность в переходах от активности к торможению и наоборот. В противоположность старому механизму «выживания» в первую очередь особей, приспособленных генетически, то есть с сильным типом нервной системы, эволюция осуществлялась уже за счет прогресса в организации психической деятельности.

В чем же, собственно, проявился прогресс в организации психической деятельности человека в эпоху прекращения естественного отбора? Очевидно, что судить об этом с достаточной определенностью вполне возможно, если анализировать основные линии совершенствования механизмов поведения человека и прежде всего типов обучения. Обучение необходимым элементам поведения двигалось от жестких, сугубо ритуальных, массовых в своей основе схем, предполагавших шаблонно-репродуктивные способы усвоения, ко нее более индивидуализированным и узкоспециализированным, продуктивным методам, вплоть до самообучения.

По мере прогресса индивидуум становился все более свободным в своей жизнедеятельности, отрываясь от «пуповины родовых связей», делаясь автономнее, независимей, в том числе и в своей внутренней, психической жизни. Громадное значение в освоении человеком мира и самого себя, осознании своего места в нем сыграли в первобытном обществе такие феномены, как магия, культовые ритуалы, наконец, религия, в оболочку которых и заключены были эти процессы, детерминировавшие, в свою очередь, нервно-психические и структурные изменения в мозгу человека.

Почему же на определенном этапе своего развития люди, вместо того чтобы заниматься производительными, полезными видами деятельности, стремиться познавать объективные законы природы, значительное количество времени стали уделять крайне странным и как будто бы бесполезным вещам: магии, ритуалам, всякого рода обрядам? Не успев еще хотя бы сносно освоить природу, первобытные наши предки сразу же пошли по пути, на наш сегодняшний взгляд, не слишком оправданному — по пути ритуальных действ, создания сонма богов и духов, культов и верований, отбиравших время и энергию и без того весьма дефицитные. Более того, самые необходимые практические действия были вплетены, предварялись, заключались, сопровождались и освящались этими обрядами и верованиями.

Обнаружение корней этого процесса — создания магии и религий — представляет исключительный интерес. Прежде всего напрашивается предположение самого общего характера о том, что сама по себе форма ритуальной организации поведения и производственных действий на ранней фазе развития человечества была достаточно универсальной, выполнявшей какую-то чрезвычайно необходимую и филогенетически полезную функцию. Видимо, поэтому и содержание этих ритуальных и магических действий было бесконечно разнообразным и охватывало все стороны и сферы тогдашней человеческой деятельности.

Побудительными причинами — возникновения этих представлений и действий принято считать страх первобытного человека перед окружающим миром и недостаток знаний о нем, заставлявшие делать из наблюдений за явлениями природы самые фантастические выводы и строить в соответствии с ними свою жизнедеятельность и поведение.

«Страх создал богов» (Primus in arbe fest deos timor) — эти слова известны еще со времен Древней Греции.

В известной степени можно, конечно, связать возникновение магии и религии с первоначальной беспомощностью нашего предка, его бессилием перед явлениями природы и общества, но только до известной степени. Дело, видимо, не столько в страхе как в какой-то «биологически» обусловленной черте, а в чем-то принципиально более глубоком и характерном для психики первобытного человека.

В этой связи весьма любопытно следующее признание одного из представителей отсталой народности, находящейся на раннеплеменной ступени развития: «Мы боимся! Мы боимся непогоды, с которой должны бороться, вырывая пищу у земли и у моря. Мы боимся нужды и голода в холодных, снежных хижинах. Мы боимся болезни, которую ежедневно видим около себя… Мы боимся мертвых людей и душ зверей, убитых на ловле. Мы боимся духов земли и воздуха… боимся всего, чего не знаем. Боимся того, что видим вокруг себя, и боимся того, о чем говорят предания»[20].

Эти слова словно пришли из глубины веков от наших далеких предков; но ведь это описание душевного состояния народа сделано эскимосом уже в нашу эпоху, когда эскимосы могли бы освободиться от части страхов и. по крайней мере, от каких-либо из своих представлений о магических действиях, заменив их более эффективными, на наш взгляд. Ведь человек не был бы человеком, если бы не стремился активно и эффективно влиять на природу. Нет, ни современные эскимосы, ни наши предки от этих обрядов не спешили отказываться, пока не получали, не вырабатывали соответствующие психологические «инструменты», позволявшие им индивидуально, самостоятельно справляться со страхами, настраиваться на необходимые виды деятельности, успешно их осуществлять.

Почему же человек не спешил освободиться от ритуалов, даже удостоверившись со временем в не слишком большой их эффективности? В том то и дело, пишет С. Н. Давыденков, что презумпция о безрезультатности ритуала вовсе не обоснованна. Ритуал, хотя и бессмысленный, вполне достигал цели, ради которой он предпринимался. Посредством ритуала первобытный человек уничтожал чувство мешающей ему тревоги и, стало быть, лучше мог руководить своими действиями, а опыт убеждал в успешности приемов[21]. Неудивительно, что магические действия не только не исчезали, но охватывали все основные области деятельности и, закрепляясь, входили составным элементом в систему обучения. Всякий проделанный ритуал помогал, так как суть дела заключалась не в конкретном его содержании, а в активации психологических механизмов, которые снижают уровень тревожности, подготавливают человека к выполнению любых действий.

Получавшие все большее распространение гибкие типы нервной системы были «предрасположены» к психическим реакциям с элементами страха. Среди обладателей таких типов нервных систем развивались явления, именуемые неврозами. Вместе с тем индивидуумы, имеющие сильные типы нервных систем, которых тоже было немалое количество, в силу большей инертности нервных процессов также с трудом одолевали переходы из состояния торможения, например, в состояние активности и наоборот. Подтверждают это предположение данные антропологических изысканий нашего времени. Исследованиями обнаружено большое число неврозов и у современных народов, находящихся на сравнительно низких ступенях развития: у туземцев Новой Зеландии, бенгальских негров, жителей Мадагаскара, малайцев и пр.

Истерия, как проявление еще плохо сбалансированной, инертной нервной системы, у первобытных народов являлась стабильной формой общения и играла существенную роль в духовной жизни коллектива. Люди сообща настраивались па выполнение какой-либо деятельности, освобождались от страхов, неуверенности. Оценивая психические особенности человека этого периода, советский антрополог К. М. Тахтарев отмечает, что «в первобытном суеверии и чародействе, сколько ни могут некоторым показаться они совершенно мелеными, заключается, однако, здоровое ядро истины и действительной пользы», причем среди видов этой пользы автор особо указывает на «развитие веры в себя» и «улучшение самочувствия[22].

Л. Я. Штернберг также считает, что практика религиозного культа сыграла огромную роль в борьбе за выживание первобытного человека. С помощью ритуалов и действ улучшалось его настроение, появлялась вера в себя, а «только тогда человек может преуспевать, когда он верит в свои силы»[23]. Испытывая нерешительность, сомнение и страхи, дикарь, не подозревая, естественно, о несовершенствах своей нервной системы, неизменно убеждался в том, что опасность проходит от ритуального действия, поставленные цели — достигаются.

Таким образом, появились первые формы регуляции психических состояний, своеобразный механизм коллективной настройки нервной системы, компенсации ее недостатков. «Слабость», неподготовленность внутренних механизмов мозга возмещалась системой ритуального общения с внешней действительностью, поведением, в центр которого становился сам человек со своими проблемами и трудностями. Посредством своеобразных психологических рычагов (ритуалов) человек активно общался с собой, воздействуя в конечном счете на самого себя.

«Отрицательные» последствия экспансии на «лестнице» биологической эволюции «наименее приспособленных» начинают постепенно и все более целенаправленно компенсироваться по линии усовершенствования социальных воздействий, тренировкой высшей нервной деятельности человека. Этот процесс растянулся на многие десятки тысяч лет и фактически не прекращается до сегодняшнего дня, тем более что происходил он до сих пор бессознательно, так сказать, стихийно. Поведение индивидуума стало все меньше определяться врожденными свойствами нервной системы и все больше — социальными требованиями коллектива. Воспитание, обучение начали играть все более существенную роль, расширяли свою сферу, дифференцировались по различным областям жизненной практики.

Конкретные магические приемы, которые включались в систему воспитания, передавались от одного члена группы к другому. Здесь особенно важно то обстоятельство, что передача такого рода знаний очень часто сопровождалась определенными элементами внушения.


Магия и религия как механизмы саморегуляции

Дальнейшее оформление магии привело раннее человечество к выработке особых приемов, а потом появились и особые специалисты — носители этих навыков, так называемые маги и шаманы, а еще позже — служители религиозных культов. Известный английский этнограф Дж. Фрэзер видит в такого рода системе общения с духами, созданной с помощью «варварской психологии», серьезные конструктивные моменты для ее развития. «…Философия эта, — пишет он, — какой бы грубой и ложной она нам ни казалась, была логически последовательной. Она берет начало в представлении о носителе жизни как о крошечном существе, как о душе, пребывающей в живом существе, но отличной и отделимой от него. Для практического руководства жизнью эта философия выводит из исходного принципа систему правил, которые в общем и целом гармонируют друг с другом и составляют связное целое». Эти представления закладывали основы ориентировки в мире, «отделяя» человека от окружающей среды, подготавливали почву для рефлексии.

Ошибки в представлениях первобытного человека об окружающей природе, считал Фрэзер, «были не какими-то преднамеренными нелепостями или приступами безумия — они были гипотезами, которые в свое время подкреплялись данными опыта, но не выдержали испытания временем»[24].

Обучение и воспитание, которое теперь вели «штатные специалисты», шаманы и маги, вначале, конечно, еще достаточно стихийное, призвано было формировать строго определенные, профессиональные перестройки психики, ее напряженной, все более устойчивой, самостоятельной работы, все менее нуждавшейся в подкреплении («очагов возбуждения») внешними воздействиями. Постепенно устранялся образовавшийся недостаток деятельности центральной нервной системы человека: инертность, несбалансированность, малая подвижность психических процессов. Для сотрудничества в коллективе потребовалось умение «владеть собой», контролировать и в случае необходимости сдерживать непосредственное проявление своих эмоций. Уже не инертность и не легкая внушаемость, а стойкость, выдержка и организованность становятся социально-ценными особенностями поведения. Невротическим особенностям личности остается все меньше места, они уходят в подполье. Недостаточное развитие в психике человека механизмов, позволяющих выключать отдельные компоненты реакции тревоги и включать другие, компенсирующие ее, на протяжении целого исторического периода находило «компенсацию» и отражение в разнообразнейших моральных и педагогических требованиях и установках, подчеркивавших важность выдержки, стойкости и т. д.

Таким образом, эволюция человеческой психики продолжалась уже при посредничестве культуры[25], где на смену первобытной магии, анимизму[26] и т. п. приходит более тонкая и организованная форма: религия. Обучение (профессиональное, по крайней мере) и воспитание разошлись в этот период по разным сферам общественной практики, каждая из которых стала формировать связанные между собой, но специфические структуры психики человека. Под пристальным вниманием религии формировались мировоззренческие основы мышления, морально-нравственные нормы общественной и личной жизни, представления о своем месте и роли в племени, предназначении, цели и способе существования. «Бог», который в эпоху анимизма на самых ранних этапах человеческого развития существовал в каждом предмете и явлении, продолжал оставаться центром духовной жизни человека, регламентирующим и поддерживающим все стороны его деятельности.

Хорошей иллюстрацией важности регламентирующей поведение роли ранних форм религии может служить индуизм, представляющий собой сложнейший религиозно-философский и культурный комплекс. По преданию, в его пантеон входит 3 333 333 бога и богини. Более того, в нынешнем Непале, стране — «избраннице богов» — их число перешло за 30 миллионов, что составляет в среднем 2,5 бога на душу населения. Если предположить, что хотя бы с малой частью этих мифических персонажей связана какая-то реальная догма, все равно трудно себе представить всю ту сеть запретов, ограничений и предписаний, которой с рождения и до смерти оказывается опутанным каждый исповедующий эту религию человек.

Как видим, человек недостаток достоверных знаний восполнял фантастическими представлениями; по-прежнему, обращенный в основном вовне, человек нуждался, пусть и не так сильно, как в более древние времена, во внешней опоре. Формирование сильных и стойких очагов возбуждения в коре головного мозга было нужно для надежной, устойчивой его работы. Без этого условия функция самоорганизации психики была бы существенно затруднена. И все же это был уже недостаток знаний (а не практически полное их отсутствие), что не могло не сказаться на развитии психики и представлений о мире и богах. Сказывалась все более расширявшаяся и усложнявшаяся практическая деятельность человека, требовавшая от психики повышения ее способности к обобщению и абстрагированию. По мере развития этих компонентов мышления человека уменьшалось и количество богов. Они стали олицетворять лишь основные явления природы, важнейшие морально-этические конструкции и понятия;

…И в сновиденьях еще представлялося людям, что боги
Много великих чудес совершают без всяких усилий.
Видели, кроме того, что вращение неба и смена
Года различных времен совершаются в строгом порядке,
Но не могли распознать, почему это так происходит.
И прибегали к тому, что богам поручали все это.
Предполагая, что все направляется их мановеньем…
Пред божеством, у кого не сжимаются члены в испуге,
Как содрогнется земля, опаленная страшным ударом
Молнии, а небо кругом огласят громовые раскаты?
И не трепещут ли все племена и народы, и разве
Гордые с ними цари пред богами не корчатся в страхе.
Как бы за гнусности все, и проступки, и наглые речи
Не подошло, наконец, и тяжело время расплаты?..
И, наконец, когда вся под ногами колеблется почва.
Падают или грозят города потрясенные пухнуть.
Что же тут странного в том, если так поколения смертных
Уничижают себя и всецело богам оставляют
Чудные силы и власть управления всею вселенной?[27]

Наконец, на определенном этапе своего развития было выработано понятие единого Бога, как регулятора и, главное, организатора поведения человека, его бытия и психической жизни.

На каждом из этапов своего становления религия выполняла важную психологическую миссию. Воздействуя с помощью ритуалов на психику человека, она способствовала (в филогенетическом плане) накоплению опыта самоорганизации, саморегуляции, самоуправления, развитию соответствующих функций нервной системы. Человек, и как физиологический объект, и как личность, становился все более самоуправляемым. Общение с богами всегда было для человека своеобразным средством общения с самим собой.

Представление о Боге, в каком бы обличье он ни мыслился, сочеталось с глубокими и прочными эмоциями. Глубинный страх, экстатическое преклонение, распахнутая готовность послушания этому высшему существу, определяющему само существование — вот что такое Бог для человека. Поэтому любая просьба, обращенная к нему, сопровождалась напряженным ожиданием и поиском признаков, которые бы подтверждали факт ее реализации. А непоколебимая вера в защитительную роль Бога, впитанная с молоком матери, при желании позволяла любому находить такого рода признаки. Особенно это было действенно, когда просьбы касались внутренних проблем самого молящегося: о «ниспослании утешения в горе», «умножении сил в многотерпенье», «даровании выздоровления от болезни» и т. п. Старец Зосима в «Братьях Карамазовых» Ф. М. Достоевского хорошо, на наш взгляд, раскрывает эту психотерапевтическую роль религиозных представлений, выраженных в данном случае через молитву: «Каждый раз в молитве твоей, если искренна, мелькнет новое чувство, а в нем и новая мысль, которую ты прежде не знал и которая вновь ободрит тебя; и поймешь, что молитва есть воспитание»[28].

Бог выполнял функции своеобразного духовного зеркала, в которое привычно и повседневно смотрелся человек, выверяя в нем чистоту и праведность своего морального облика. Заметив тот или иной «непорядок» в своем «духовном обличье», обращался опять же к Богу с просьбой дать силы для устранения «недостатков» в поведении или помыслах. Такого рода психогигиенические процедуры, безусловно, способствовали большей устойчивости нервной системы. Свидетельством действенности такого рода психокоррекции может быть, например, запись в дневнике Л. Н. Толстого: «Пропел эти тридцать пять дней не дурно. Были тяжелые настроения, но религиозное чувство побеждало»[29].

Действенным, активным началом реализации просьб, которыми «озадачивали» Бога, реально был сам человек с его эмоционально-напряженным ожиданием и верой во всемогущество заступника. Постоянное отслеживание собственного облика и своей сущности с точки зрения «божеских норм» и систематическое, иногда даже бессознательное, стремление корректировать себя при отклонении от этих норм и представляло не что иное, как специфическую форму общения человека с самим собой.

По-видимому, этот своеобразный психологический рычаг еще какое-то время будет сохраняться, пока человек не выработает и не закрепит в психике механизмы полной собственной самоуправляемости. В этом случае Бог как бы переместится из внешнего мира внутрь, в сознание человека, и человек, общаясь с ним, будет обращать внимание уже непосредственно на содержание своей собственной духовной жизни, а не обращаться к небу.

Показательно, что в настоящее время стало необычайно популярным среди населения многих стран использование в целях самоорганизации своей психической жизни различных элементов восточных религий: медитаций, аутогенных тренировок, самогипноза и т. п. Причем в подавляющем большинстве случаев понятие Бога как сверхсилы практически не используется. Человек обращается непосредственно к своим собственным внутренним силам, активизирует и организует их, тем самым повышая свою жизненную устойчивость, веру в жизнь и ее разумное устройство. Эти примеры говорят о том, что организация психической деятельности я самочувствия вполне может находиться в ведении самого человека.

Правомерно в связи с вышесказанным может прозвучать вопрос: есть ли смысл выбивать религиозную опору из-под ног у искренне верующего человека? Думается, что, кроме вреда, это не принесет ничего. «Теряя Бога», верующий человек лишается, помимо многих положительных моментов, мощного рычага самоорганизации в условиях, когда он больше всего ему нужен, поскольку, как правило, именно за ним человек и обращается к религии, так как не имеет такого рычага внутри себя.

Нередки случаи, когда человек, не справляясь с какой-либо кризисной ситуацией самостоятельно, становится адептом религии, пытаясь возвратить себе устойчивость духа, приумножить спои внутренние силы. Характерно, что в периоды больших социальных потрясений возрастает число людей, возвращающихся или вновь приобщающихся к религиозной вере. Иными ело вами, трудная кризисная ситуация как бы проявляет несформированность в психике значительного количества людей необходимых элементов механизма саморегуляции, поэтому они вынуждены задействовать структуры филогенетически более древние, исторически тесно связанные с религиозным компонентом мировоззрении.


Самоочеловечивание личности и гуманистические религии

Существуют весьма различные точки зрения на проблему формирования механизмов саморегуляции психики человека с помощью религии. В принципе все разнообразие мнений можно свести к двум основным подходам решения этого вопроса, представляющим собой теоретическое выражение двух исторически взаимосвязанных этапов развития рефлексивных механизмов человеческой психики. В крайних же своих формах эти подходы исключают друг друга.

Разработка первого из них была осуществлена Д. Фейербахом в рамках исследования общих проблем происхождения и сущности религии. Отличительной чертой, определяющей особенности подхода Фейербаха к анализу психологических основ религиозного способа самоопределения, является утверждаемое им положение о чувственной природе религии, о принципиальной тождественности чувственного и религиозного. Религия, считает Фейербах, взывает не к разуму, а к чувству, к исканию блаженства, к аффекту страха и надежды, поэтому Бог для человека есть не что иное, как неограниченное свободное чувство. Но это чувство человеком целиком обращено на себя самого, ведь не о Боге заботы человеческие, но только о себе самом: «Человек в боге и чрез него ищет только самого себя»[30]. В соответствии с таковым пониманием предмета, содержания религии философ считал необходимым на место любви к Богу поставить любовь к человеку, на место веры в Бога — веру человека в самого себя, в свою силу. Полагая религиозное чувство естественным свойством человеческой души, Фейербах видел в религии, религии любви, достойное человека умонастроение, определяющее внутреннюю организацию его души и характер поступков. Если для одного из начальных этапов развития психики человека такой подход и имеет какие-то основания, то в определении реальных условий, обеспечивающих становление разумной организации внутренней жизни человека он не может считаться достаточным. Гораздо предпочтительнее в этом отношении выглядит подход, основы которого заложены К. Марксом, утверждавшим, что религиозное мировоззрение есть иллюзорная «опора духа». «Критика религии, — писал Маркс, — освобождает человека от иллюзий, чтобы он мыслил, действовал, строил свою действительность как освободившийся от иллюзий, как ставший разумным человек»[31].

На более высоком уровне своего исторического развития человек, на наш взгляд, сможет и должен обойтись без этого механизма регуляции и саморегуляции психики, но не прежде чем сложатся определенные социально-экономические условия, представляющие возможность для реализации разумных потенций человеческой психики к образованию этих механизмов.

Наиболее близко к позиции Фейербаха примыкает психоаналитическая теория религии 3. Фрейда, основы которой изложены им в работе «Навязчивые действия и религиозные обряды»[32]. Фрейд исследует причины сходства ритуальных религиозных отправлений и навязчивых действий невротиков. Он приходит к мысли, что есть основание «представить невроз навязчивости как патологическую параллель к возникновению религий и рассматривать невроз как индивидуальную религиозность, а религию как всеобщий невроз навязчивости»[33].

Взгляд на религию как следствие ненротизаиии человека поддерживается многими. В частности, английский антрополог Ф. Гальтон считал, что эволюция еще не успела сформировать совершенные, устойчивые механизмы психики человека. Советские авторы Я. Я. Рогинский, С. Н. Дазыденков также видят причину в слабости и ранимости центральной нервной системы человека, в ее филогенетической «юности».

Не исключено, что невротизация способствовала распространению религии, так как она организацией искусственных внешних воздействий, регламентацией процессов жизнедеятельности восполняла слабость внутренних механизмов саморегуляции и самоорганизации человека. Но религиозность была свойственна всем членам общества, в том числе и тем, кто обладал сильной, уравновешенной нервной системой, менее всего поддающейся процессам невротизации. Причина скорее в другом, в неподготовленности психики к саморегуляции, в неразвитости процессов автокоммуникации.

Близкое к излагаемому в этой работе понимание проблемы происхождения религии развивает Э. Фромм. «Мы должны, — говорит Фромм, — интерпретировать невроз как индивидуализированную форму религии, более конкретно — как регрессию к примитивным формам религии, противоречащим официально признанным образцам религиозного мышления»[34]. В современном обществе, считает он, существует немало различных форм примитивных религий и культов, индивидуализированных форм религии, то есть различного рода неврозов. Наличие этих примитивных форм религии свидетельствует о регрессе человека и человечества. Противостоять этому негативному процессу могут только монотеистические религии, только им под силу организовать и «спасти человека».

Фромм делит все религии на два типа: авторитарные и гуманистические. Непременной чертой авторитарных религий (к ним он относит все мировые религии за исключением буддизма) является признание особой высшей силы, управляющей судьбой мира и людей. Человек, согласно учениям религий данного типа, беспомощен, пассивен, весьма несовершенен.

К гуманистическим Э. Фромм относит религии, в центре которых находится человек: буддизм, даосизм, дзен-буддизм, раннее христианство, религию разума времен Великой французской буржуазной революции, а также учения Сократа и Спинозы. То есть гуманистические религии у него включают и некий спектр социально-мировоззренческих учений. Следовательно, религия определяется им достаточно широко, как система идей и действий, признаваемая какой-либо группой людей и предоставляющая индивиду объект поклонения[35], направляющая человека, через развитие способности «любить других так же, как самого себя», на воспитание чувства солидарности со всеми живыми существами, населяющими землю. В такой религии целью индивида становится «самореализация», достижение нравственных высот. Главным же арбитром, отделяющим нравственный поступок от греховного, выступает внутренний голос (совесть), «страж нашей целостности, взывающей к нам самим, когда есть опасность потерять себя». Соответственно и психологическая реакция на грех в этом случае принципиально иная, чем в традиционных религиях. В случае сомнения в моральности своего поведения или явного отклонения от норм нравственности человек обращается прежде всего к самому себе, своему внутреннему миру и интенсивно рефлексирует, общается с самим собой, а не с абсолютом вне себя и мира. В результате реализуется целая цепь психических явлений: осознание и переживание греха, страдание и возможный катарсис, формирование установки на последующее моральное совершенствование. Таким образом, предпосылки для подлинного общения с собой, формирование соответствующих психологических структур возникают уже в недрах гуманистических религий.

С точки зрения влияния религии на совершенствование регуляторных механизмов центральной нервной системы можно говорить о том, что авторитарные ее формы представляют собой преимущественно внешние рычаги воздействия, развивающие в основном механизмы пассивно-регулятивного характера. В гуманистических же религиях, наоборот, создались возможности для зарождения и развития в психике человека активного творческого начала.

Понимая недостаточность усилий совершенствования человека, его сознания, психологических механизмов саморегуляции только с помощью идеологических, религиозных воздействий, Фромм пытался разработать модель идеального общества. Он создал свой вариант «здорового общества» — «гуманистический коммунитарный» социализм, противопоставляемый им «патологическому», «больному» современному обществу, где человек стал вещью. Решающим шагом в создании нового общества, по мнению Фромма, должна быть «революция духа». В качестве основного ее инструмента он предложил «гуманистический психоанализ», социальную терапию, призванную помочь нравственному совершенствованию людей, пробуждению их «гуманистической совести». Вместе с тем решение этой задачи он тесно увязывал с коренными сдвигами в экономике, политике, социальной структуре. Для этого необходимо в первую очередь сменить основные социальные приоритеты бюрократически управляемого индустриализма, при котором максимум производства и потребления является самоцелью, на приоритеты гуманистического индустриализма, подчиняющего все элементы целям полного развития человека и всех его способностей, в том числе способностей любить и мыслить[36].

Гуманистическая религия в таком обществе остается основной духовной силой совершенствования человека в соответствии с теми идеалами, которые сформируются в таком обществе. Заостряя внимание на невротическом характере действий человека, Фромм показал, что основное направление совершенствования человека должно осуществляться не через совершенствование собственных механизмов саморегуляции, а с помощью гуманистической религии, которая призвана трансформировать болезненное состояние человека в нормальное, а потом «улучшать» его и совершенствовать.

Во многом близки но духу концепции Фромма взгляды другого американского психолога, А. Мослоу, который в религии также видит основное средство совершенствования человека. Анализируя происхождение и роль религии в современном обществе, о» ориентируется на идеал здоровой, полноценной личности, цель которой — «стать тем, чем она может стать». Высшие переживания-важнейшая потребность личности, считает Мослоу, фундаментальная характеристика процесса ее самоактуализации, реализующегося в творческих видах деятельности: творчестве ученого, художника, изобретателя. В соответствии с такой концепцией развития человека, его психики он разделяет всех людей на испытывающих высшие переживания и не имеющих таковых. Причину их отсутствия у последних он усматривает в том, что духовная жизнь человека оказалась целиком отданной на откуй религии. Наука, которой следовало бы, по мнению Мослоу, в первую очередь заняться «улучшением» человека, от этой роли уклонилась. Искусственное отделение ценностей от научного знания, призванного осуществлять теснейшую связь с реалиями практики, привело к тому, что для науки стали характерны сциентистские, технократические тенденции, фактически полное невнимание к духовным запросам человека, переустройству общества, его гуманизации.

Таким образом, большинство авторов рассмотренных концепций считают, что процессы формирования механизмов саморегуляции психики человека, его сознания определяются в основном воздействием идеальных факторов: религии, науки, идеологии. Причем первый из них является основным. Такой подход не позволяет им выйти за рамки идеалистической схемы анализа сложнейшей системы детерминации и самодетерминации человеческого сознания, взаимодействия основных элементов его структуры, обнаружить реальные причины формирования механизмов саморегуляции.

В результате критического анализа основных точек зрения на проблему, в ходе которого мы опирались на методологические положения разработанного Марксом подхода к определению сущности религии, фиксирующего самые общие социальные причины и условия освобождения человеческого духа, становления сознания, мы вновь приходим к выводу о том, что религия возникла и существует в силу того, что она служит дополнительным механизмом регуляции центральной нервной системы человека. Косвенным образом это свидетельствует о том, что основные причины, определяющие структурные компоненты сознания, взаимозависимость основных элементов рефлексивного механизма психики, следует искать, анализируя сложную сеть взаимосвязей этих элементов и содержания человеческого сознания, отражающего реальную практику, основные сферы жизнедеятельности индивида. Опираться в этом анализе целесообразно, на наш взгляд, на теорию специализации полушарий мозга, взаимодействие которых отвечает за физиологическое обеспечение рефлексии как диалога человека с самим собой, диалога внутреннего «Я» и «не-Я», сознания и самосознания.


Межполушарная асимметрия мозга — механизм совершенствующейся саморегуляции

В результате эволюции, развития психики человека, его сознания и самосознания совершенствовались и структуры мозга как материального носителя этих функций. Возникла так называемая межполушарная асимметрия мозга. Порожденная растущей социализацией человека, полушарная асимметрия наложила существенный отпечаток на отражательные и логикоэвристические функции мозга.

Считается общепризнанным, что качественный скачок в процессе становления человека, обусловивший развитие речи, логического мышления и сознания, был совершен благодаря структурному развитию левого полушария. Более того, некоторые исследователи считают, что «мысли и знании может иметь только левое полушарие»[37]. Правому же полушарию, наоборот, приписывается функция преимущественно эмоционального реагирования. Однако более детальное ознакомление с состоянием данного вопроса показывает, что дело обстоит значительно сложнее.

Крупнейшие советские специалисты в этой области Н. Н. Брагина и Т. А. Доброхотова пишут о том, что в настоящее время сформулированы в литературе по крайней мере четыре гипотезы об участии полушарий мозга в формировании эмоциональных реакций и состояний. Эти гипотезы состоят в следующем:

1. Оба полушария ответственны за формирование разных, а именно отрицательных и положительных эмоциональных состояний. Механизмы отрицательных, как более древних, эмоций находятся в правом, положительных (сравнительно молодых в эволюционном плане) — в левом полушарии.

2. Все эмоциональное состояние, настроение человека как более или менее стабильная установка чувств, соотношений отрицательных и положительных переживаний определяется активностью структур главным образом левого полушария,

3. Все эмоциональное состояние человека формируется при ведущей роли функционирования правого полушария мозга.

4. В формировании эмоционального состояния участвуют оба полушария. Эмоциональные переживания определяются главным образом активностью структур левого полушария (словесный отчет о переживаниях). Эмоциональная экспрессия в двигательной (выразительность переживаний) и чувственной (опознание эмоциональной окраски поведения других людей) сферах обеспечивается главным образом структурами правого полушария.

Как видно, из четырех приведенных точек зрения три свидетельствуют в пользу большей или меньшей причастности правого полушария к формированию эмоциональных реакций.

Сами авторы, связывая эмоциональные состояния с восприятием времени и пространства, разделяют точку зрения, сформулированную в четвертом пункте. Они утверждают, что оба полушария имеют отношение к формированию эмоционального состояния человека, но переживания при этом бывают различного характера. Так, тоскливая депрессия наблюдается обычно при поражении правого, а тревожная депрессия — левого полушария. При этом различие специфически психического содержания сочетается с обращенностью всей психики больных в разные времена. Больные с тоскливой депрессией — в прошлое, больные же с тревожной депрессией обращены скорее в будущее.

Такое утверждение представляется обоснованным, если учесть, что именно левое полушарие па основе процессов аналитического и эвристического мышления осуществляет функции долговременного прогнозирования, позволяющие, кроме всего прочего, предвидеть изменения собственной личности под воздействием как своих усилий, так и жизненных обстоятельств. Известно, что эта функция свойственна только человеку. Поэтому вполне естественно, что филогенетически более старая функция эмоционального реагирования на наличные, текущие ситуации и их следовые процессы (переживания прошлого) привязана к структурам правого полушария.

С этой точки зрения следует признать, что регуляция поведения посредством отрицательных эмоций является филогенетически более ранней и в значительной степени ориентирована на избегание наличных воздействий. Результаты исследований показывают, что такого рода регуляция осуществляется с участием механизмов правого полушария. Говоря о преимуществе в эмоциональном реагировании правого полушария, следует упомянуть и о том, что высокая его активность способствует успешному процессу функциональных перестроек иммунных и других внутренних систем организма при воздействии экстремальных условий.

Характерно, что межполушарные взаимоотношения меняются в зависимости от степени экстремальности воздействия. В субэкстремальных условиях наблюдается относительное возрастание функциональной активности правого полушария. Оно становится особенно чувствительным к эмоционально значимой информации. Интересно, что восприятие при этом индифферентной информации существенно снижается. Следовательно, можно говорить о том, что в экстремальных условиях с помощью правого полушария происходит избирательный анализ поступающей информации, с предпочтением эмоционально значимой за счет индифферентной. Это способствует более быстрой адаптации человека в сложных условиях. Такая реакция рассматривается в качестве компенсаторной, так как она сочетается с успешным выполнением разнообразных функциональных задач.

Нарастание выраженности экстремального воздействия и его длительности приводит к снижению функциональной активности не только левого, но и правого полушария (несмотря на активационные показатели со стороны вегетативных систем). Все это рассматривается как проявление декомпенсации приспособительной реакции центральной нервной системы, срыва адаптивного процесса. При этом вступает в действие ряд защитных механизмов: уменьшение эффективности обработки правым полушарием значимой информации, снижение психической установки на эффективность деятельности и т. п. Такое ограничение возможностей правого полушария приводит к срыву эмоциональной регуляции и, как результат, к возможному возникновению состояния патологического реагирования. протекающего по типу неврозов.

Проведенные нами исследования позволяют уточнить и скорректировать связь адаптационных процессов с функциями обоих полушарий. Возможно, что базовые биологические адаптационные явления в организме на уровне обменных процессов имеют и более тесную связь с правым полушарием. Однако на информационном, психологическом уровне, как показали эксперименты, в приспособительных реакциях участвуют оба полушария. Ведущим может быть каждое из них. Все зависит от характера задачи. Эти данные позволяют объяснить тот неизвестный раньше факт: вектор межполушарной асимметрии не имеет постоянной направленности и колеблется в значительных пределах, даже в естественных условиях. Так, например, в утренние часы у здорового человека тонус левого полушария, даже без функциональной нагрузки, бывает более высоким, чем вечером, когда возрастает правополушарная асимметрия.

Именно с этой точки зрения можно объяснить, например, данные, полученные при обследовании больных гипертонией[38].

Предварительно следует сказать, что биологическими предпосылками обусловлено: межполушарная асимметрия головного мозга у мужчин в среднем образуется за счет преобладания тонуса левого полушария, тогда как у женщин чаще ведущим бывает правое полушарие.

При исследовании этой функции у больных гипертонией выявилась ее своеобразная инверсия: в мужской группе имело место преобладание функционального тонуса правого полушария, тогда как в женской — левого. Следовательно, имеется основание говорить о том, что контингент больных артериальной гипертонией складывается из лиц, у которых но каким-то причинам произошло извращение нормальных межполушарных взаимоотношений, повлекших нарушение деятельности сосудистой системы.

Можно предположить, что причиной возникновения психосоматических нарушений при гипертонии, наряду с другими факторами, является хроническое утомление ведущего полушария головного мозга, в результате чего резко снижается его тонус и доминирующую роль берет на себя противоположное полушарие. Это обстоятельство, в свою очередь, затрудняет реализацию прежних жизненных установок и стереотипов личности. Таким образом, складывающийся функциональный порочный круг способствует поддержанию психосоматического расстройства. Эти допущения оказались справедливыми, так как в экспериментах (с трехсуточной непрерывной деятельностью) оказалось, что межполушарная асимметрия может меняться на противоположную в связи с сильным утомлением.

По-видимому, в связи с тем, что функции правого полушария являются филогенетически более старыми, многие авторы считают их как бы застывшими на том уровне развития, какой был достигнут высшими млекопитающими. Эту точку зрения оспаривает советский психофизиолог В. С. Ротенберг[39].

Конечно, одной из отличительных черт человека, сформированных в процессе эволюции, является возникновение преимущественно левополушарного символического мышления и обусловленного речью сознания. Такое фундаментальное изменение функций левого полушария не могло не сказаться как на работе мозга в целом, так и на содержании деятельности правого полушария. В результате оно стало отвечать за образную компоненту мышления, то есть за создание многозначных контекстов. А это уже предпосылка для формирования свойственных только человеку свойств и качеств, таких, как, например, художественное, образное мышление, являющееся одним из условий становления доброты, способности к сопереживанию и сочувствию. Нет необходимости лишний раз подчеркивать, что художественное мышление, способность к созданию и восприятию произведений искусства принципиально отличается от непосредственно-чувственного восприятия мира, общего свойства как для человека, так и для высших животных. В принципе оно не претерпело существенной эволюции в процессе филогенеза. Более того, в связи с развитием понятийного мышления это свойство в какой-то степени у человека даже редуцируется и представитель современной цивилизации уже становится не способен к проявлению, например, того «звериного» чутья к опасности и потенциальной угрозе, которое свойственно примитивным народам.

Безусловно, непосредственное чувственное восприятие мира также является прерогативой правополушарного мышления и исходной предпосылкой к развитию мышления художественного, однако последнее представляет собой качественный скачок, отделяющий человека мыслящего от животных не в меньшей, если не в большей степени, чем понятийное мышление. То же самое относится и к творческим способностям в целом. Творчество человека несопоставимо с теми комбинаторными возможностями, которые в сложных ситуациях обнаруживают высшие животные.

Специализация полушарий — основной путь эволюции мозга, и в первую очередь человеческого мозга, недаром у человека она и выражена больше всего — результат и вместе с тем условие для полноценного общения человека с самим собой, становления его сознания и самосознания. Если правое полушарие, так же как у высших животных, моделирует наглядночувственный внешний мир, то левое — специализируется на логическом (причинно-следственном) анализе природы такого рода моделей. Очень важно, что такому анализу способны подвергаться не только наличные ситуации, но в еще большей степени — ситуации, являющиеся достоянием прошлого, по крайней мере, те из них, которые человек по каким-либо причинам считает значимыми. Как правило он переосмысливает их многократно и с различных точек зрения. Такая отстраненность позволяет не только проникать в существо процессов объективного мира, но и в самого себя, в свой внутренний мир. Это не всегда было так. По крайней мере, в те времена, когда человек, его жизнь, «сознание» были непосредственно вплетены в ткань жизни, а действия были исключительно ситуативны. Или, например, когда психика человека нуждалась в коллективном сознании как инструменте стабилизации, вынесенной вовне субъективности, без которой просто невозможно было само существование, освоение и мира и себя. Образование полушарий, сложившиеся механизмы их взаимодействия позволяют человеческому индивиду создавать, а не просто отражать общественный и природный миры, в том числе и самого себя, в самом себе. Принцип работы, взаимодействия полушарий при этом можно себе наглядно представить на примере человека (левое полушарие), смотрящегося в зеркало (правое полушарие). Вначале смотрящий обозревает свой общий вид и, допустим, оказывается им недоволен. Далее он начинает уточнять, что именно ему не нравится (бледность лика, новая морщинка и т. п.). Это служит поводом к размышлению о причинах такого рода изменений, а может быть, и к осуждению себя за некоторые нарушения режима, скажем питания, и к решению исправиться в самое ближайшее время. Вот примерная схема, «развертка» основных этапов саморефлексии, реализующая этот принцип.

Интересно отметить, что если человек долгие годы занимается только рутинной работой, не требующей продуктивных операций мышления, асимметрия межполушарий, психических функций развивается у него слабо. С трудом обнаруживается она и у больных олигофренией, угасает и сглаживается у стариков, не занятых умственным трудом. Как показывают исследования, проведенные в неврологической клинике Первого московского медицинского института, асимметрия заметно ослабляется и у больных неврозами, то есть функция саморефлексии, способность общения с самим собой у такого рода больных затрудняются.

Надо сказать, что несовершенство процессов самоуправления и саморегуляции психики человека очень часто бывает обусловлено дефицитом информации, необходимой для своевременной организации адаптивных реакций. Широкое использование в будущем синергетических компьютерных систем, вероятно, поможет человеку получать более полную информацию, в том числе и прогностического характера, на любом из этапов его жизни и деятельности и тем самым значительно расширит существующие возможности саморегуляции, которые большинство из нас используют пока не слишком осознанно.


Особенности психофизиологических механизмов общения с собой

Сформировавшаяся в процессе филогенеза разветвленная система органов чувств (каждый элемент которой отвечает за отражение определенных свойств окружающей среды) предопределяет способность психики каждого нормального человеческого индивида к более высоким уровням психического отражения, нежели у высших животных.

Современная теория познавательных процессов выделяет три основных уровня психического отражения: чувственный, уровень представлений и словесно-логический.

Ощущения и восприятия, относящиеся, как уже говорилось, к первому, чувственному уровню, являются исходными базовыми формами образного отражения. Они возникают при непосредственном воздействии предметов и явлений объективной действительности на органы чувств. Возникая на самых начальных ступенях психического развития и изменяясь в различные возрастные периоды, ощущения и восприятия во многом определяют специфику отражения индивидом действительности, в том числе и самого себя. И как биологического организма, и как «вместилища» или «воплощения» «Я», во всех его внешних особенностях и внутренних самоощущениях.

Представления человека о собственной сущности и своих возможностях в каждый период жизни существенно различны. Они зависят от особенностей психического отражения, присущих каждому возрасту, придающих формируемому «Я-образу» определенную специфичность, окраску. Чисто эмоциональное различение себя от другого появляется у человека еще в младенческом возрасте, на третьем месяце жизни. Около восьми месяцев в отдельных случаях ребенок уже начинает узнавать себя; между восьмью и двенадцатью — он может уже различать свои отдельные внешние свойства; между годом и двумя — пол, возраст, собственные черты в различных ситуациях осознаются достаточно устойчиво. Хотя внешность занимает существенное место в детском образе «Я», преобладающий интерес сосредоточивается вокруг своей «деятельностной сущности», проявляющейся в характерных для этого возраста сферах: развлечения, спорт, коллекционирование и т. п. В подростковый и юношеский период жизни внимание сосредоточивается на оценке своего' тела и внешности, происходит придирчивая, иногда болезненная «ревизия» своих внешних данных.

Второй уровень психического отражения — это уровень представлений. Представление возникает в результате воспроизведения в сознании ранее воспринимавшегося предмета или явления. Основа тут — образная память и воображение. Если образная память служит фиксации и последующему воспроизведению образов, то воображение — созданию новых образов посредством преобразования тех, которые отложились в памяти.

Формирование представлений — это качественно иная ступень развития познавательных процессов. На этом уровне возникают элементы обобщения и абстрагирования. Предмет представлений обособляется от присущего для него фона и в новом этом качестве приобретает некоторую абстрагированность, самостоятельность. В процессе умственного развития человек овладевает особыми способами оперирования представлениями: мысленного расчленения объектов и объединения их признаков в одно целое, то есть различного рода комбинациями и рекомбинациями — основой для творческого, художественного или рационального мышления.

Психическое отражение на уровне представлений, мышление образами очень характерно для юношеского возраста, когда временами на молодого человека буквально наплывают безудержные «фантазии», основное содержание которых заключается в «примерке» на себя самых разнообразных ролей. Наряду с естественными для этого возраста мечтаниями на тему отношений с противоположным полом, представляемые ролевые ситуации все же чаще бывают связаны с той или иной профессией. Способность варьировать представления, «манипулировать образами» у взрослых людей бывает выражена не так отчетливо, но ее наличие является непременным условием и показателем творческих способностей. В плане общения с собой развитое образное мышление, в сочетании с умением концентрировать внимание, предоставляет человеку возможность успешного овладения методами саморегуляции.

Третий уровень психического отражения — словесно-логическое мышление, речемыслительный процесс. Это уровень понятийного отражения, рационального познания, когда в предмете или явлении вскрываются глубинные, сущностные основы, взаимосвязи, структуры. На этом уровне как бы разрываются ограниченные рамки непосредственной конкретности и очевидности, обыденного опыта, происходит его углубление за счет подключения к огромному багажу знаний, выработанных человечеством. Предметная область индивидуального познания на этом уровне приближается к той, которая раскрывается общественно-исторической практикой, то есть становится практически безграничной. В процессе понятийного мышления человек оперирует абстракциями и обобщениями, зафиксированными в знаках и в знаково-символических системах. Наиболее развитой и всеобщей знаковой системой является язык.

Роль речемыслительных, знаково-символических средств в процессах саморефлексии является опорной, определяющей. В словах в конечном итоге человек фиксирует свое состояние или же причины душевного дискомфорта, психологического конфликта. Посредством речи осуществляется автокоммуникация, с помощью и в результате которой обсуждаются и осознаются пути выхода из конфликтов, кризисных ситуаций. В ходе диалога с самим собой человек как бы отстраняется от своего привычного образа, от шаблонного видения каких-то конкретных трудных обстоятельств. Появляется потребность взглянуть на них и на себя со стороны, более критично. А это возможно только с общечеловеческой, «философской» точки зрения, позволяющей за обыденными заурядными явлениями и событиями усмотреть определенные жизненные закономерности, по-новому оценить сложившуюся обстановку, найти более основательные и приемлемые варианты выхода из нее.

Может сложиться впечатление, что все три формы (уровня) психического отражения (особенно образная и понятийная) представляют собой отдельные, не связанные друг с другом процессы противоположного характера. В обыденном понимании они зачастую противопоставляются как чувственное и рациональное в мышлении. В реальном же познавательном процессе эти элементы, стороны сознания органически взаимосвязаны, непрестанно переходят одна в другую, «дополняют» друг друга. Они неразрывны и не существуют раздельно.

Все три уровня отражения интегрируются, объединяются в образе предмета или явления, процесса или действия как внешнего, объективного, так и внутреннего, субъективного мира, например, в образе «Я». Благодаря многоуровневости образа отражаемый в нем предмет или явление представляется человеку в многообразии своих свойств и отношений.

Ведущим, регулирующим все процессы отражения у человека выступает словесно-логический «слой», уровень сознания. Благодаря его организующей все содержание сознания роли человек может достаточно легко и свободно переходить от настоящего к будущему и прошлому, от начального момента деятельности к конечному и, наоборот, может приводить в систему спои представления о мире и о себе самом.

В интересующем нас образе «Я» представления о внешнем, объективном мире (как результат деятельности сознания) противостоят представлениям о себе самом (результату процесса самосознания), как «Я» противостоит всему, что «не-Я». Таким образом, саморефлексия, общение человека с собой происходит исключительно внутри собственного сознания, которое становится специфическим объектом автокоммуникации. Противостояние психологических механизмов отражает противоречивость содержания сознания, диалектику жизни: природной и социальной действительности, процессов познания и деятельности.

Общеизвестно, что человеческая личность, ее внутренний мир никогда не проявляются в виде полного, гармоничного единства своих составляющих. Любой человек постоянно «разрывается» между противоположными стремлениями, взглядами, интересами, почему и не всегда последователен в своих действиях, нередко оказывается ниже своих же собственных убеждений и идеалов. Эго дает основание говорить о той или иной «расщепленности» личности, о нашем «лучшем» и «худшем» «Я», о том, что каждому приходилось претерпевать весьма различные по своему качеству действия и поступки, нередко совершенно неожиданные для самого себя. Ф. М. Достоевским, пожалуй, впервые было отмечено, что двойственность личности проявляется не только на логическом, но и на эмоциональном уровне, когда принимаемое решение не поддерживается чувственной сферой и даже противоречит принятому решению. Так, в романе «Преступление и наказание», в том месте, где описывается состояние Раскольникова в период планирования им своего преступления, Достоевский специально подробно останавливается на этом обстоятельстве: «Заметим кстати одну особенность по поводу всех окончательных решений, уже принятых им в этом деле. Они имели одно странное свойство: чем окончательнее они становились, тем безобразнее, нелепее тотчас же становились и в его глазах. Несмотря на всю мучительную внутреннюю борьбу свою, он никогда, ни на одно мгновение не мог уверовать в исполнимость своих замыслов, во все это время. И если бы даже случилось когда-нибудь так, что уже все до последней точки было бы им разобрано и решено окончательно и сомнений не оставалось бы уже никаких, — то тут-то бы, кажется, он и отказался от всего, как от нелепости, чудовищности и невозможности». Противоречивость сознания (в определенных пределах) есть явление, характерное для нормального человека. Тем более это его свойство проступает в экстремальных ситуациях, наподобие той, в которой оказался Раскольников при исполнении своего замысла. «Окончательным своим решениям он продолжал всего менее верить, и когда пробил час, псе вышло совсем не так, а как-то нечаянно, даже почти неожиданно». Впечатление «рыхлости» логики в собственных поступках создавалось у него прежде всего потому, что все его решения принимались преимущественно на эмоциональном уровне. Раскольников не давал себе труда тщательно обдумывать свои действия и убедить себя в их безусловной необходимости, результате они отражались в его сознании как какие-то нереальные, отчужденные, происходящие как будто и не с ним.

Проблема двойственности «Я» озадачивала людей во все времена. Особенно остро ее чувствовали писатели и поэты. Трудно удержаться от того, чтобы не привести одно из наиболее ярких стихотворений И. Анненского, в котором очень точно, на наш взгляд, выражена сложная рефлексивность человеческой личности.

Не я, и не он, и не ты,
И то же, что я, и не то же:
Так были мы где-то похожи.
Что наши смешались черты.
В сомненье кипит еще спор.
Но слиты незримой четою.
Одной мы живем и мечтою,
Мечтою разлуки с тех пор.
Горячешный сон волновал
Обманом вторых очертаний,
Но чем я глядел неустанней,
Тем ярче себя ж узнавал.
Лишь полога ночи немой
 Порой отразит колыханье
Мое и другое дыханье,
Бой сердца и мой и не мой…
И в мутном круженье годин
Все чаще вопрос меня мучит:
Когда наконец нас разлучат.
Каким же я буду один?

Довольно интересны наблюдения упоминавшегося уже М. Чехова, которого двойственность человеческого «Я» интересовала с точки зрения психологии творчества. Он считал, что одаренный человек отличается прежде всего тем, что в нем постоянно происходит борьба между его высшим и низшим «Я». Каждое из них ищет господства над другим. В обыденной жизни победителем чаше оказывается низшее «Я», со всем его честолюбием, страстями и эгоистическими устремлениями. В творческом же процессе побеждает (и должно побеждать) другое «Я». Если низшее «Я», но его мнению, вообще склонно отрицать существование высшего и приписывать себе его силы, способности и качества, то высшее, напротив, признает существование своего двойника, но отрицает его рабовладельческие и собственнические инстинкты. Оно хочет сделать его проводником своих идей, чувств и сил. «Пока низшее говорит «Я» — высшее принуждено молчать. Но оно может освободиться от него, оставить его, выйти (частично) из него, и тогда оставленное «Я», в свою очередь, умолкает, замирает. Наступает род раздвоения сознания: высшее становится вдохновителем, низшее проводником, выполнителем. Интересно, что высшее само в это время также становится проводником»[40].

Содержание собственного «Я» человека изменяется в процессе жизни, особенно остро и сильно это ощущается в периоды полового созревания и мужания. В это время и думается и чувствуется иначе, человек с удивлением обнаруживает изменения в собственной личности, новые или неизвестные ему дотоле стороны. Немецкий философ и психиатр К. Ясперс считал, что в этот период жизни всплывает из неосознанной сферы психической деятельности такое количество «нового материала», влияющего на душевную жизнь, получается-такая масса новых впечатлений и переживаний, что у индивидуума возникает непривычное чувство совершающихся кардинальных перемен внутри, в сердцевине своей самости. Переживание перемен в содержании собственной личности может произойти в любой момент жизни. Короче и лучше И. Заболоцкого об этом вряд ли скажешь:

Как мир меняется!
И как я сам меняюсь!
Лишь именем одним я называюсь.
На самом деле то, что именуют мной,—
Не я один. Нас много. Я — живой.

Когда переживание недостатка целостности «Я» становится особенно резким и длительным, захватывая всю сферу сознания, происходит то, что называют расщеплением личности — явление, при котором часть духовной жизни обосабливается от всего остального ее содержания, подавляя и оттесняя его на периферию сознания. Люди с такими психическими нарушениями утверждают обычно, что их личность совершенно переменилась, старая ее «ипостась» утратилась настолько, что его «Я» уже не прежнее «Я». Такое состояние изменения и утраты личности получило название деперсонализации. Практика показывает, что явления деперсонализации могут возникать эпизодически, время от времени, иногда же они становятся очень стойкими. В последнем случае больные постоянно жалуются на то, что «он — это не он», что вместо него появился кто-то другой, который вместо него ходит, ест, пьет, думает. Такой человек как бы постоянно смотрит на себя со стороны. Характерное для этих случаев нарастающее ослабление памяти чаще всего приводит к утрате способности локализовать предметы и события во времени и пространстве, устанавливать последовательную связь между событиями, впечатлениями, переживаниями. Нарушается правильность ориентировки» окружающем мире, представления о собственной личности.

Постоянная и точная пространственно-временная ориентация, опирающаяся на восприятие реальных объектов, действительно существующих в пространстве, крайне необходима для нормального течения психических процессов, в том числе и различения «Я» и «не-Я». Какое-то время этот процесс может протекать нормально, опираясь и на мысленные и образные представления, если работает автоматический внутренний механизм отметки реально текущего времени. При нарушениях последнего возникают деформации самосознания, нарушения «Я-образа».

В условиях патологии личность человека может измениться очень резко и быстро, вплоть до прямой противоположности тому, каким он был прежде: из скромного сделается хвастливым, из кроткого и мирного — драчливым, из вдумчивого и глубокомысленного — крайне поверхностным, непоследовательным, торопливым. Изменения могут быть временными, скоропроходящими, с последующим полным восстановлением психики или же длительными, прогрессирующими, ведущими к необратимым дефектам личности.

Советский психиатр В. И. Осипов подробно проанализировал в свое время случаи так называемого раздвоения личности, описанные в мировой литературе. Раздвоение личности проявляется в двойной жизни больного, то есть в двух состояниях, сильно отличающихся одно от другого по психическому складу, чертам характера. В каждом из состояний, назовем его А, сохраняются воспоминания событий, происходивших в предшествующих состояниях А. В другом, противоположном состоянии, назовем его Б. сохраняется воспоминание о состояниях Б. В состоянии А больной не знает, что происходило с ним в состоянии Б.

В литературе описаны случаи множественной личности, когда больные переживают несколько особых состояний. Так, в известной книге У. Ф. Принса «Дорис — случай множественной личности» рассказано, например, об одной женщине, обладавшей не менее чем пятью различными личностями, каждая со своим особым характером, поведением и сознанием. Современные психомодифицирующие средства позволяют в настоящее время «производить» множественную личность, разумеется, не в интересах самой личности. Пример такого рода описан в книге А.Л. Толкунова «Похитители разума». Основное его содержание таково. В 1967 году на Филиппинах был арестован некий американец, назвавший себя Луисом Анджело Кастильо. Он был обвинен в подготовке заговора с целью убийства президента Маркоса. С помощью допросов и специальной медицинской экспертизы было установлено, что данный агент был психически запрограммирован на четыре разных личности, не знающих и не помнящих одна другую. Непроизвольная же реализация каждой из них должна была осуществляться по строго установленным сигналам. Любопытно, что в каждом из этих состояний у него менялся пульс, частота дыхания, потовыделение, манеры поведения, стиль разговора. Агент после усилий медицинских специалистов в конце концов вспомнил, что проходил подготовку в специальной оперативной группе ЦРУ в лагере, где его обучали диверсионной деятельности.

Упомянем о еще одном важном моменте, касающемся исследований внутренней структуры «Я». Полноценное научное познание общения человека с собой затруднено господствовавшим до недавнего времени подходом в науке человековедения, рассыпанностью знаний по отдельным отраслям и даже специальностям. Возьмем, к примеру, современную психологию и медицину. Они «разделили» человека на две крупные части, которые дальше делят уже между собой специалисты самых разных дисциплин, имя которым легион: стоматологи, ларингологи, гастрологи, неврологи и т. д. и т. п. Но ведь человек в сущности своей единое душевно-телесное создание, где ведущим является «крыло духовности». Необходимость единого интегрированного подхода к изучению человека, особенно его внутренних душевных проблем, осознается многими исследователями — и практиками и теоретиками. «Мы хотим, — пишет известный психолог М. Коннер, — снова ощутить человеческую душу как душу, а не как громадную волну гормонов; человеческое сердце не как волокнистый влажный насос, а как метафорический орган понимания. Мы не нуждаемся в том, чтобы верить в них как в метафизические сущности, — они реальны, как тело и кровь, из которых они сделаны. Мы должны верить в них как в сущности; не как в анализируемые фрагменты, а как в целое, сделавшееся реальным в нашем созерцании их, с помощью слов, которые мы употребляем, говоря о них, с помощью способа, которым мы обращаем их в речь».

Насколько удалось нам осуществить этот синтетический, интегративный подход, судить читателю. Мы же, очертив самые общие контуры понимания с позиций психологии активности природы, предпосылок формирования механизмов реализации способности человека к общению и диалогу с собой, попытаемся теперь раскрыть условия становления и функционирования механизмов саморегуляции, проанализировать наиболее часто встречающиеся «трудные» состояния, в которые попадает человек вследствие их нарушении. Замкнем же этот круг исследования изложением основных методов коррекции, своеобразного арсенала аутопсихотерапии.

III. АНАТОМИЯ САМОМОЗНАНИЯ

…Из всех приключений, уготованных нам жизнью, самое важное и интересное — отправиться в путешествие внутрь самого себя, исследовать неведомую часть себя самого.

Ф. Феллини


Основой самосознания является психическое отражение — естественное явление, возникшее в процессе усложнения и обогащения реактивности живого организма на условия внешней среды. На определенном этапе филогенетического и онтогенетического развития присущее живым тканям общее свойство раздражимоcти обогащается свойством переживаемости. Это величайший скачок, величайшее событие в ходе эволюции жизни. В результате этого скачка от раздражимости к переживаемости на физиологической основе и возникла психическая форма отражения. С точки зрения развития психики очень важным моментом явилось именно обогащение раздражимости переживаемостью.

Психическое отражение — это качественно новая ступень отражения, развившаяся из более низкого уровня отражения — физиологического. Последний же сформировался на основе фундаментального — физического.

По мнению К. К. Платонова, первичной формой переживаемости (психического отражения) явилась эмоция, которая в своей элементарной форме давала только два субъективно улавливаемых качественных сигнала: жизненно полезно и жизненно вредно. Последние впоследствии приняли формы удовольствия и неудовольствия[41]. Они стали эффективными сигналами о возможностях вредного для организма нарушения равновесия между организмом и средой. Этот процесс нарастал по спирали, усложнялся и дифференцировался по мере морфологического развития интерорецепторов — анализаторов, сигнализирующих о состояниях внутренней среды организма. Простейшими субъективными явлениями, надо полагать, были эмоции, в которых недифференцированно обобщалось состояние основных видов потребностей организма (пищевых, оборонительных, половых и пр.). В этой свой роли эмоции устанавливали первичную психологическую связь живого организма со средой. А на этой основе, при параллельности развития органов чувств, стало возможным появление ощущений и их комплексов как своеобразных сигнальных образов.

Эволюционное развитие человека сопровождалось дальнейшей существенной особенностью: его активное внимание, направляющее аналитико-синтетическую деятельность психики преимущественно на оценку объектов и явлений окружающего мира, постепенно начало заглядывать и в его собственный внутренний мир. Вначале это была осознанная опенка наличного самочувствия, состояния, эффективности произведенных действий.

На основе рефлективных актов в последующем складывалась способность формировать более или менее четкие представления и о себе самом. Это были представления о своих качествах и возможностях, на основе которых складывался образ собственного «Я» (самосознание) и его эмоциональная оценка. Именно это обстоятельство позволяло самоотстраниться, то есть мысленно представить себя как чужого, «двойника», поставить его в ряду других членов социальной группы и соотнести его недостатки и преимущества со сложившимися социальными эталонами.

Достигшие своего высокого развития функции речи, кроме обеспечения межличностной коммуникации, начали приобретать некоторую дополнительную роль. Такие ее формы, как внутренняя речь, речь эгоцентрическая (обращенная к самому себе), начали осуществлять контроль и регуляцию собственных состояний и деятельности. Понятно, что центральная нервная система к этому времени уже должна была иметь хорошо развитый аппарат прогнозирования возможного будущего, что позволяло ориентировать психорегулирующую деятельность организма на произвольно заданные периоды времени.

Таким образом, приобретение человеком способности к своеобразной внутренней самоотстраненности в целях самооценки собственных состояний, формирование аппарата предвидения вероятного будущего и обогащение возможностей речи функциями саморегуляции и самоуправления способствовало появлению и развитию такой психической реальности, как общение с собой. По отношению к размышляющему человеку вполне правомерными стали выражения вроде «человек спросил себя», «осудил себя», «приказал себе» и т. п.

Какие же конкретно условия и какие этапы необходимы для становления рефлексии человека, особенно формирования функций самоуправления и саморегуляции, в основе которых лежат психологические механизмы общения с собой?


Начало рефлексии — восприятие человеком своей внешности

Восприятие собственного зеркального отражения является, по всей вероятности, начальным моментом и исходной основой общения человека с собой. Живо и точно схвачено это явление римским поэтом Пентадием:

Тот, чей отец был поток, любовался водами мальчик,
И потоки любил — тот, чей отец был поток.
Видит себя самого, отца увидеть мечтая,
В ясном зеркальном ручье видит себя самого.

Человеческая рефлексия предстает в этих стихах как бы в чистом виде, раскрываясь в чувственно-познавательном поведении мальчика перед своеобразным зеркалом. Каждый человек, смотрящийся в зеркало, стремится увидеть себя, свой образ, скорректировать его, изменить или «поправить» свою внешность. Как это сделать, украситься, например, цветными перьями или яркими пятнами глины, или подобрать соответствующий костюм, изменить выражение липа и т. д.? И для дикари, и для современного человека «смотрение в зеркало» — это начало перехода «пассивной» составляющей рефлексии — восприятия самого себя — в активную ее фазу, создание образа «Я», соотнесение его с теми представлениями, впечатлениями, что были раньше, и, самое главное, переход к активным действиям «самосовершенствования», затрагивающим пока только внешность. Не случайно эта «магическая» функция зеркала сохраняется на протяжении веков, и кет признаков того, что она ослабнет в будущем.

Особенно большой бывает тяга к зеркалу в юности, когда внешность выходит на один из первых планов, оказываясь весьма важным показателем качеств личности[42]. Старшеклассники проводят долгие часы перед зеркалом, уделяют большое внимание нарядам, чрезвычайно тревожно оценивают свою внешность, стремятся сделать ее как можно привлекательнее. Броские наряды, яркие детали, экстравагантные формы и прочие ухищрения туалета — все это не что иное, как демонстрация внешности, стремление получить подтверждение о том, что здесь все в порядке.

У ребенка после рождения и до четырехмесячного возраста какой-либо реакции на зеркало не наблюдается. С четвертого месяца жизни он начинает обращать внимание на свое зеркальное отражение и постепенно узнавать в нем себя и своих родителей, улыбаться им.

Психолог В. С. Мухина так описывает поведение ребенка в раннем возрасте (год и девять месяцев), впервые увидевшего себя в зеркале. Заметна собственное изображение, ребенок показывает пальцем в зеркало и радостно восклицает: «Вотин я». Затек указывает пальцем на себя: «Вотин я». Подведя мать к зеркалу, он указывает уже на ее отражение: «Вот мама!», потом на мать: «Вот мама!» И так много раз. Игра с зеркалом продолжалась в течение нескольких месяцев[43]. Довольно интересен здесь тот факт, что предпочтение отдается все-таки живому родителю, а не его отражению. Следовательно, в возникшей перед ребенком совершенно повой задаче — отличить изображение от живого объекта внимания — психологических трудностей не содержится. И это естественно, потому как живой человек «выдает» большее количество дополнительной информации (запах, легкие шорохи, может быть, температурные излучения), которая и позволяет ребенку легко осуществлять правильный выбор. Сам же описанный факт свидетельствует о том, что уже в таком нежном возрасте ребенок пользуется довольно широким спектром различных показателей, признаков, которые без особого труда позволяют ему отличить живой организм от его зеркального двойника.

Взрослый человек сравнительно легко справляется с аналогичной задачей, даже при самых жестких условиях эксперимента (купирование шорохов, запахов, температурных излучений), если в качестве оригинала выступает хорошо знакомый человек. В этом возрасте уже другое качество восприятия, другие показатели. Дело в том, что каждое лицо обладает асимметрией, которая в зеркальном отражении будет иметь направление противоположное естественному, поэтому это же лицо в зеркале будет выглядеть необычно, не так, как оно воспринимается вне зеркала.

Художники, артисты, кинорежиссеры давно подметили эти особенности человеческого лица и нередко используют их в своей работе. Так, С. М. Эйзенштейн считал, что в каждом лице заключена многоликость и при всей этой многоликости — все мы «двулики». Он имел в виду то обстоятельство, что изображения правой и левой половины человеческого липа неодинаковы и, если смонтировать портреты определенного человека из одних правых или левых половин лица одной и той же фотографии, они будут существенно отличаться друг от друга. Так, «правое лицо» такого человека, состоящее из правых половин, будет выглядеть старше настоящего возраста оригинала, в большей степени сохранит «физиогномическое звучание настоящего лица». «Левое лицо», смонтированное из левых половин, оказывается всегда моложе, меньше сохраняет индивидуальность истинного образа, бывает менее определенным, обретая некую типичность. Со временем «левое лицо» становится похожим на «правое», как бы догоняет его, тогда как «правое» продолжает изменяться дальше, и так в течение всей жизни.

Таким образом, внешность, особенно лило человека, его мимика, чутко нами воспринимаются, чаще всего подсознательно, предоставляя весьма важную информацию о человеке. В опытах Готтшальдта обнаружилось в этом плане еще одно очень важное свойство нашего восприятия собственного лица. Суть его эксперимента заключалась в том, что с помощью специального прибора испытуемый мог проецировать на экран фотографию, произвольно сужая или расширяя изображение, подгоняя его под отражение своего лица, которое он видел в стоившем перед ним зеркале. Из опытов совершенно определенно следовало, что в сознании существует расхождение между истинным и воспринимаемым образом. Причем с возрастом оно увеличивается. Причина в том, что по мере взросления человека формируется внутренний идеальный образ собственного лица. Поэтому факт внесения испытуемыми поправок, искажений в проецируемые изображения и объясняется безотчетным подсознательным стремлением подогнать их под свои представления. Итак, наше восприятие самих себя, наша рефлексия уже на этом уровне (восприятие своей внешности) вовсе не пассивна и во многом определяется нашим развитием, опытом, нашей субъективностью. Об этом также говорят неодинаковость способов различения человеческого липа и его зеркального отображения, которые используют ребенок и взрослый человек. Первый ориентируется в основном по каким-то «внешним», физическим признакам, свойственным живому объекту. Второй улавливает изменения «структурных» элементов самого липа, поднимаясь уже на более высокий уровень распознавания.

Строго говоря, настоящего своего лица в зеркале человек практически не видит. Готовясь рассматривать себя в зеркале, мы невольно принимаем определенную позу, как бы готовимся увидеть «себя». В результате у пас меняется выражение лица, теряется его непосредственность и непринужденность. Мы бессознательно подстраиваемся под «свой образ». Поэтому случайно, непреднамеренно встретив свое изображение в зеркале, мы, как правило, бываем удивлены незнакомыми нам чертами своего лица. Именно такой случай описан в рассказе А. Моравиа «Трельяж». Молодой адвокат, рассматривая только что доставленное из магазина зеркало, вдруг увидел в нем не привычного себя, а какого-то собственного двойника, к которому он испытал сильное чувство антипатии, как к совершенно незнакомому человеку. К чувству антипатии примешивается еще и ощущение какой-то отчужденности. Первой мыслью, которая пришла ему в голову, когда он увидел свое отражение, было: «…неужели возможно, что этот человек в зеркале действительно Я?» Интересно, что жена героя рассказа очень точно распознала его состояние: «Я понимаю тебя. В тебе будто бы сидят два человека: один, который обманывает, и другой, который обманут. Так я — с этим вторым, именно его я и люблю»[44]. Характерно, что герой рассказа рассматривал только что приобретенное зеркало как предмет, а не смотрелся в него. Поэтому он не «готовился» к восприятию в нем собственного облика. В результате то, что он увидел, оказалось для него неожиданным, странным образом расходящимся с привычным, видимо более значительным, представлением о себе, почему и вызвало чувство недовольства увиденным. Точно такое же недовольство возникает обычно у человека, когда, например, он совершает несвойственный ему поступок, характеризующий его с не лучшей стороны.

В этих ситуациях происходит неожиданная встреча человека со своим вторым «Я», которая не всегда может вызывать чувство внутреннего удовлетворения. Зеркало, действительно, время от времени «улавливает» изменяющуюся (внешнюю и внутреннюю) составную часть нашего «Я», «шокируя» другую, пожизненно неизменяемую составляющую нашей личности. Для последней свойственно удивительное постоянство внутренней основы мироощущения. В. В. Вересаев так передает это субъективное переживание неизменяющейся составляющей нашего «Я»: «Не знаю, испытывают ли что-нибудь похожее другие, но у меня так: далеко в глубине души, в очень темном ее уголке, прячется сознание, что я все тот же мальчик Витя Смидович; а то, что я «писатель», «доктор», что мне скоро шестьдесят лет, — все это только нарочно; немного поскрести — и осыплется шелуха, выскочит маленький мальчик Витя Смидович»[45].

Этот интересный феномен — наличие в сознании человека как бы двух разных ипостасей, — проявляющийся иногда как ощущение раздвоения личности, довольно интересно описан французским спелеологом Мишелем Сифром в книге «Один в глубинах земли». С того дня, пишет он, когда мне пришлось впервые заглянуть в зеркальце, я уже не расставался с ним. С интересом наблюдает истинный Мишель за «подопытным» Мишелем. Вдруг на каком-то этапе возникло неуловимое, непонятное и… ошеломляющее впечатление, словно он раздвоился и потерял контроль над своим «вторым «Я» и на смену чувству «внутреннего контролера по отношению к самому себе пришло чувство неприязни к своему образу»[46]. Сифру, видимо, неожиданно открылась его изменяемая (конечная) сущность. Представление о самом себе разошлось с тем, что он увидел, и это вызвало в нем подсознательный протест, чувство отчужденности от своего зеркального образа.

Отчужденное и даже явно враждебное отношение к своему зеркальному двойнику нередко имеет место в трудных состояниях: одиночество, бессонница, алкогольное опьянение. В случае сочетания этих или подобных условий могут возникать беспокойство, тоска, чувство безысходности, галлюцинации. Очень точно описано это состояние в поэме Сергея Есенина «Черный человек»:

Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.
Я не видел, чтобы кто-нибудь
Из подлецов Так ненужно и глупо
Страдал бессонницей.

Общение с самим собой в этом трудном состоянии в виде внутреннего диалога формирует и галлюцинаторного оппонента — «черного человека», с которым поэт общается как с посторонним, ведущим себя самостоятельно, активно и все более вызывающе: «на кровать садится», «спать не дает» и т. п., то есть как с реальным человеком.

Постепенно назревает даже конфликтная ситуация, которая заканчивается эмоциональным взрывом:

Я взбешен, разъярен,
И летит моя трость
Прямо к морде его.
В переносицу.

Звон разбитого стекла приводит к полному восстановлению нормальных, привычных связей с миром, к трезвой оценке ситуации:

…Месяц умер.
Синеет в окошке рассвет.
Ах ты, ночь!
Что ты, ночь, наковеркала?
Я в цилиндре стою.
Никого со мной нет.
Я один…
И разбитое зеркало…

Таковы основные моменты общения человека с самим собой с помощью реального физического зеркала. Но нас больше интересует, в плане нашего исследования, другое зеркало — зеркало психическое, которое существует внутри нас и отражает совсем другую «физиономию», глубинные черты нашего внутреннего мира, нашего «Я», раскрывающего причины и истоки социально-нравственного нашего лица.


Развитие и совершенствование рефлексии как индивидуального «психического зеркала»

Исторически развитие рефлексии у человека сравнимо с основными моментами ее развития у каждого из нас. Активное внимание, удерживаемое на начальных этапах преимущественно внешним миром, постепенно, с расширением человеческой деятельности, все более часто обращается к явлениям внутреннего мира. Вначале это была непроизвольная оценка наличного самочувствия, ощущений в различных состояниях и действиях. Со временем это послужило основой для мысленного предвосхищения и проигрывания предстоящих действий, межличностных отношений. Практика сформировала в конце концов специализированные функциональные системы, обеспечивающие психологические механизмы общения. Речь, как инструмент, опосредствующий процессы общения, значительно интенсифицировала способность субъективно оценивать явления внешнего мира и свои собственные переживания и состояния. Развитие общественной жизни, постепенная эмансипация человека, рост его самостоятельности, независимости, потребность в понимании, оценке самого себя еще более усилило процессы рефлексии.

«Интимизация» мышления, рост значения внутреннего мира личности по сравнению с внешним нашли отражение в истории развития языка. Согласно Оксфордскому словарю, в староанглийском языке насчитывалось всего 13 слов с приставкой self (сам), причем половина из них обозначала объективные отношения. Количество таких слов (самолюбие, самовнушение, самопознание и т. п.) резко возрастает со второй половины XVI века[47]. Параллельно в язык входят слова, описывающие внутренние чувства и переживания. В XVII веке появляется слово «характер», обозначающее человеческую индивидуальность, а также термины, относящиеся к моральному облику («долг» как внутренняя моральная обязанность и пр.).

В средние века человеческие переживания обычно описывались как бы «извне», подчеркивался их результат или моральное значение. В конце XVI — начале XVII века в английском языке появляются «интроспективные» термины: aversion («отвращение»), dissatisfaction («неудовлетворенность»), discomposure («расстройство») и т. п. В XVIII веке широкое распространение получают слова, обозначающие внутренние психические состояния, настроения, объединяющиеся общим термином fillings («чувства»). Если раньше человек описывался в «вещественных терминах», то теперь, наоборот, вещи начинают описываться по вызываемым ими психологическим ассоциациям: занятный, скучный, увлекательный и т. п.

Аналогичным образом эволюционировали и другие языки. Обогащение психологического словаря и особенно рост его «интроспективности» говорят о том, что люди начали придавать большее значение способам выражения своих переживаний, более тонко их различать.

Интенсификация внутренней жизни индивида создает условия для более полной рефлексии. Следующий шаг в ее развитии — переход к автокоммуникации. Эти важные моменты развития самосознания, появившиеся с выделением и осознанием человеком своего внутреннего «Я», замечают и осмысливают выдающиеся мыслители и художники. «Ты знаешь, я очень люблю говорить сам с собой. Я нашел, что самый интересный человек среди моих знакомых — я сам», — утверждал С. Киркегор. У Л. Н. Толстого общение с собой не ограничивается «собеседованием». Последнее служит лишь средством, опорой в процессе самосовершенствования. «Невольно, как только я остаюсь один, — писал он, — и обдумываю самого себя, я возвращаюсь к прежней мысли — мысли об усовершенствовании; но главная моя ошибка — причина, по которой я не мог спокойно идти по этой дороге, — та, что я усовершенствование смешивал с совершенством. Надо прежде понять хорошенько себя и свои недостатки и стараться исправлять их, а не давать себе задачей — совершенство, которого не только невозможно достигнуть с той низкой точки, на которой я стою, но при понимании которого пропадает надежда на возможность достижения»[48].

С тех пор как человек осознал себя как «Я», он обращается к исследованию противоречивых сторон этого явления. Прежде всего обратило на себя внимание то обстоятельство, что организующая и направляющая роль «Я» в различных обстоятельствах человеческого поведения и жизни бывает неодинаковой. Важными вехами в понимании психической структуры «Я» и общения человека с самим собой следует считать концепции актуального поведения, в свое время разработанные немецким психологом Нарциссом Ахом и, главным образом, австрийским психиатром Зигмундом Фрейдом. Исследовательские подходы этих авторов были различны, но не противоположны. Н. Ах пытался экспериментально — психологическими методами — выявить существо организующих процессов в якобы пассивно протекающем потоке сознания. Усилия Фрейда были направлены на объяснение казавшихся непонятными поступков, для чего им использовались как клинические наблюдения, так и методика провоцирования и истолкования странных, необычных явлений в содержании сознания. Оба ученых были убеждены, что нашли нечто сходное, а именно скрытые, неосознанные процессы, входящие в психологическую структуру «Я» и управляющие деятельностью и содержанием сознания. Если Н. Ах постулировал существование «детерминирующих тенденций», то Фрейд — «бессознательное». В этих феноменах каждый из них видел ключ к объяснению психической деятельности человека, представлявшейся им как непрерывное изменение и столкновение влечений, фрагментарно и завуалированно отражающихся на поведении и сознательном переживании.

Наибольшее распространение и признание получила теория 3. Фрейда. По этой теории (психоанализ) «психический аппарат» человека должен прежде всего заниматься не с внешними, а с внутренними раздражителями. Потребности организма, формирующиеся в той или иной его части, постоянно порождают их, генерируя энергию раздражения, от которой для приобретения равновесного состояния необходимо «избавиться». Фрейд считал в связи с этим, что, во-первых, равновесие организма тем выше, чем ниже уровень накопившегося раздражения, причем снижение этого уровня сопровождается чувством удовлетворения, а повышение — чувством недовольства. Активность психического аппарата, деятельность которого подчинена принципу «удовольствия — неудовольствия», определяется динамикой мотивационных конфликтов. Разрешение этих внутриличностных конфликтов происходит в соответствии с иерархией составляющих «Я» компонентов. Поиску удовлетворения потребности («Оно») противостоит моральный контроль («Сверх-Я»), а примирением их через достижение компромисса занимается механизм приспособления к реальности («Я»).

Как считал 3. Фрейд, «Я» является «несчастным существом», которое служит трем господам и вследствие этого подвержено тройной угрозе: со стороны внешнего мира, со стороны вожделений «Оно» и со стороны строгости «Сверх-Я». Таким образом, единая человеческая личность оказалась разделенной на три антагонистические части, извечно конфликтующие между собой. По мнению 3. Фрейда, возможная относительная гармония между «Я», с одной стороны, и «Оно», «Сверх-Я» и силами внешнего мира с другой, устанавливается только благодаря действию защитных механизмов. В соответствии с этими взглядами все внутренние, инстинктивные побуждения, которые угрожают благополучию «Я», тревожат, беспокоят его, — вытесняются. От неугодных внешних стимулов «Я» избавляется путем их отрицания, ради сохранения сложившейся структуры «Я».

Психоанализ не коснулся и не мог коснуться вопроса активного личностного осмысления внутренних побуждений к внешних стимулов, выбора одного из них в качестве мотивов поведения. По словам В. В. Столина, «в рамках» классического психоанализа принципиально невозможно описать процесс сознательного взвешивания мотивационных детерминант[49]. Согласно же современным представлениям, личность проявляется, образуется, когда она овладевает и своими потребностями, и своими способностями, а не влечется за ними[50], то есть феномены, открытые Фрейдом и нашедшие объяснение в его теории, относятся к подструктурам сознания еще внеличностного происхождения, образовавшимся в период перехода наших предков от «стадных» форм существования к индивидуализированным формам. Они присутствуют в психике в качестве ее глубинных слоев, основы восприятия жизненного опыта человека, но не они определяют и конечном итоге его поведение. На наш взгляд, следует признать тот факт, что первичным фундаментом нашего «Я», базовой основой психики является содержание долговременной памяти человека, багаж знаний и жизненных впечатлений, который накапливается в процессе индивидуального существования. Материалом для этого служит не только внешний мир, но и внутренняя жизнь самого человека, впитавшая и отразившая опыт его социального общения, реализацию способностей и возможностей, запросы, личностные притязания. Деятельная и непрерывная работа, работа сознания по укреплению своего фундамента достаточно четко определена еще В. Гумбольдтом: «…вобрать в себя посредством всех орудий своей восприимчивости всю ту массу материала, какую предлагают ему весь мир вокруг него и его внутреннее существо; преобразовать все это своими самодеятельными силами и тем самым привести «Я» и природу во всеобщее, живое и гармоничное отношение взаимодействия»[51].

Более подробно и оригинально эту как бы бесстрастную работу психики по запечатлению непрерывно поступающей информации представил в одном из своих произведений Андрей Платонов. «…В человеке, — пишет он, — еще живет маленький зритель — он не участвует ни в поступках, ни в страдании — он всегда хладнокровен и одинаков. Его служба — это видеть и быть свидетелем, но он без права голоса в жизни человека и неизвестно, зачем он одиноко существует. Этот угол сознания человека день и ночь освещен, как комната швейцара в большом доме. Круглые сутки сидит этот бодрствующий швейцар в подъезде человека, знает всех жителей своего дома, но ни один житель не советуется со швейцаром о своих делах. Жители входят и выходят, а зритель-швейцар провожает их глазами. От своей бессильной осведомленности он кажется иногда печальным, но всегда вежлив, уединен и имеет квартиру в другом доме. В случае пожара швейцар звонит пожарным и наблюдает снаружи дальнейшие события»[52]. Выразительная эта аналогия зафиксировала многие важные моменты работы сознания, однако эту картину необходимо дополнить данными психофизиологических экспериментов. Иначе она оказывается не совсем точной. Дело в том, что на самом деле «бодрствующий швейцар» может не замечать в каких-то случаях входящих в дом посетителей, например, если они, выражаясь тем же условным языком, не достигают определенного роста. И тогда «хозяин», даже не догадываясь о наличии в доме таких пришельцев, с неудовольствием констатирует лишь нарушения привычного порядка в том или ином углу дома.

То есть это все еще психические явления, относящиеся к подсознанию, точнее, к так называемому подсознательному восприятию. В качестве одного из его проявлений выступает так называемое «защитное восприятие» — способность человека реагировать на эмоционально-значимые раздражители (слуховые, зрительные и пр.), сила которых настолько невелика, что они не отражаются в сознании. Считается, что такое «бессознательное распознавание» необходимо для того, чтобы освободить более высокие уровни сознания от тех источников раздражений, которые могут вызвать излишнюю тревогу и беспокойство. Специальными исследованиями установлено, что в некоторых случаях такого рода воздействия могут служить причиной неосознаваемых действий или же материалом для формирования сюжетов сновидений.

Образно, на примере платоновской аналогии, это можно представить так, что в вестибюле дома имеется еще и другой «служитель», который проявляет больше пристрастия к «входящим» и распределяет их по тому, какое впечатление они производят, приятное или неприятное, значимы или нет они для «хозяина дома». Первых поселяют в ближних помещениях, так чтобы они были всегда под рукой, вторых же направляют в дальние углы, чтобы они не портили общее настроение в доме, вспоминают их реже, а часто и вообще о них забывают. Исследуя закономерности функционирования этих психических явлений, В. Н. Мясищева обнаружил их очень сильную связь с эмоциональной сферой. В эксперименте, определяя устойчивость памяти, ее зависимость от воздействия различных факторов, школьникам показывали картины. Точность запоминания зависела от их эмоционального отношения к содержанию этих картин — положительного, отрицательного или безразличного[53]. При положительном отношении они запомнили все 50 картин, при отрицательном — только 28, а при безразличном — всего 7. Замечен был также еще один характерный момент. Структура эмоциональной памяти отличается тем, что с трудом поддается контролю сознания. Так, например, человек, напуганный или искусанный в детстве собакой, пугается затем при неожиданной встрече с каждой собакой. С трудом осознает, с чем связано это чувство, но практически не может от него избавиться. Данный пример свидетельствует, на наш взгляд, о том, что сознание и подсознание достаточно тесно связаны, причем подсознание действует автономно только в случаях, когда сознание отключено. И если прямое воздействие сознания на подсознание затруднено, то все действия подсознания могут быть подконтрольны при определенных условиях.

Таким образом, можно заключить, что программы отношений «Я» к воспринимаемому начинают действовать активно уже с самого низкого уровня восприятия, а само содержание «Я» определяется качественным составом «поселившихся в доме жильцов». Особенно велико значение морально-этического содержания «Я». За ним справедливо признается решающая роль в психических структурах. Тот же Гумбольдт, например, пишет: «Чем больше человек привык жить в сфере идей и чувств, тем сильнее и тоньше ею интеллектуальные и моральные силы, тем более он стремится избрать такое внешнее положение, которое дало бы больше пиши его внутреннему «Я», или по крайней мере найти такие стороны в ситуациях, в которые ввергает его судьба. Неизмеримо преимущество в величии и красоте, обретаемое человеком, неизменно стремящимся к тому, чтобы его внутреннее бытие всегда было на первом месте, чтобы оно всегда являло собой первоисточник и конечную цель всей его деятельности, а все телесное, внешнее составляло бы только его оболочку и орудие»[54].

Опираясь на платоновские образы, можно сказать, что отношения между рассматриваемыми подструктурами психики аналогичны отношениям двух типов «жильцов» (приятные и неприятные). Они постоянно ведут между собой дискуссию, стараясь завлечь и самого хозяина дома («Я») на свою сторону. И бедный «хозяин» действительно всю жизнь мучается тем, что время от времени идет на поводу у той или иной группы «жильцов».

Дискуссии между «жильцами» есть не что иное, как внутренний диалог личности с собой, в который в повседневной жизни оказывается погруженным каждый здоровый человек. «Все наши мечты и размышления, — пишет исследователь М. Джослин, — это формы внутреннего диалога типа «с одной стороны… с другой стороны», туда и обратно. Пока мы воспринимаем побочные продукты внутреннего диалога как предельную реальность, мы в основном не осознаем этот процесс и то, как мы связаны временем и энергией, которые мы на это тратим. Мы не замечаем, что без конца делим наш жизненный опыт на две или больше ролей, конфликтующих между собой, потому что по крайней мере одна из них фиксируется идеальным «что должно случиться». Мы не знаем, что, стараясь избежать болезненных последствий этого разделения, стараясь сложить все снова, все, чего мы достигаем, это создание ложного единства: мы идентифицируемся с одной ролью и с убийственной серьезностью воспринимаем ее как само собой разумеющуюся, а за дополнительные роли как будто и не отвечаем. Большая часть того, что дзен называет «относительным разумом», или «малым разумом», а западная психология зовет «эго», происходит из ложного концептуального единства этого незавершенного диалога»[55].

Использованная нами аналогия с «жильцами в доме» конечно же значительно упрощает реальную сложность процессов. На самом деле программы обработки поступающей в мозг информации неизмеримо сложнее, да и количество их гораздо большее. Кроме того, в самом процессе хранения информация перерабатывается, организовываясь и переорганизовываясь в различные системные блоки. Диалог человека с самим собой — это и есть один из основных способов организации информационного материала, процесс его подготовки как для обеспечения собственных действий, так и для анализа результатов последних. Способность к постоянному внутреннему диалогу, порождаемому многообразием вариантов всевозможных способов действий, является одним из основных свойств человеческой психики. Человек всегда находит оппонента в самом себе, и это обстоятельство, безусловно, определяет содержание и способы нашего мышления и деятельности.

Писатели, пожалуй, прежде психологов обратили внимание, что в экстремальных ситуациях внутренний диалог с самим собой приобретает крайне конфликтный характер. Оппонирующий двойник личности вольно или невольно может даже проецироваться в пространстве, тем самым демонстрируя максимальную степень отчужденности. Вспомним, например, зловещего «черного человека» Есенина или двойников Ивана Карамазова и трудное его общение с ними.

Как мы уже установили, в подобных ситуациях срабатывает эффект «психического зеркала», проецирующего свою внутреннюю оппонирующую программу в виде визуализируемого двойника. Чаще всего в роли такого «психического зеркала» выступает совесть.

В контексте нашего исследования совесть можно определить как способность личности осуществлять моральный самоконтроль, то есть способность самостоятельно формулировать для себя нравственные обязанности и требовать от себя их выполнения, производить самооценку совершаемых поступков с точки зрения их приемлемости и соответствия принятым правилам и нормам.

Содержанием категории совесть выступает знание (субъективное осознание) личностью своего морального долга и ответственности перед другим человеком, перед коллективом или обществом. Предполагается, что все требования к себе со стороны общества личность познает и усваивает в процессе воспитания.

Совесть проявляется как в форме рационального осознания нравственного значения совершаемых действий, так и в форме эмоциональных переживаний, так называемых «угрызений совести».

Высшей мерой развития совести считается сознательность. Она означает выбор человеком поступков и жизненных целей на основе понимания действительного общественного смысла нравственных требований, коренных интересов людей, знания социально-исторических законов, то есть совесть выступает уже как одно из главных, стержневых выражений нравственного самосознания личности.

Во многих европейских языках слово «совесть» этимологически значит «совместное знание», а в русском языке оно происходит от слова «ведать» — «знать». Примечательно, что форма этого «сознания» такова, что оно выступает как долг и ответственность человека прежде всего перед самим собой. Руководствуясь личной совестью, человек судит свои поступки как бы от своего собственного имени.

С учетом вышесказанного можно говорить о том, что совесть, самосознание — это наиболее общая, высшая программа регулирования поведения и деятельности человека. Она направлена на консолидацию и повышение надежности связей человека с обществом и тем самым определяет жизненную устойчивость самой личности. Французский философ Д. Дидро описал эту диалектику взаимосвязи и взаимозависимости личности и общества еще более 200 лет тому назад. Приведем наиболее характерный фрагмент из этого описания: «…управляющая вселенной вечная мудрость связывает личный интерес существа с общим благом его системы, причем так, что ему не удается достичь одного, не пожертвовав другим, плохо обойтись со своими ближними, не причинив вреда себе. В этом смысле можно сказать о человеке, что он сам себе заклятый враг, поскольку он держит свое счастье в своих руках, и что он может его лишиться, только упустив из вида счастье общества и всего того, частью чего он является. Добродетель (как слагаемая совести. — Л. П.), самая привлекательная, самая совершенная из красавиц, украшение и основа человеческих дел, опора общества: связующее звено общений и дружбы, счастье семей, гордость страны; добродетель, без которой все приятное, нежное, великое, блестящее и прекрасное ослабевает, увядает; добродетель, это полезное для всего общества и в более общем смысле благотворное для всего рода человеческого качество, таким образом, представляет собой реальный интерес и составляет действительное счастье каждого существа в отдельности.

Итак, человек может быть счастлив, лишь будучи добродетельным, при отсутствии же добродетели он несчастен»[56].

Многочисленные обратные связи, поступающие из общества, как бы контролируют «благополучие совести» отдельной личности, проявляясь в конечном счете сознанием ее защищенности и самоценности или наоборот: чувством незащищенности и ущербности, несостоятельности и т. п.

О силе воздействия нравственных регулятивов на самочувствие личности хорошо сказал наш современник писатель Д. А. Жуков. Касаясь, в частности, характерных черт русского национального характера, он пишет: «Русский человек, если он в ладу с собственной совестью, необорим. Он может быть и жестоким во имя дела, к которому прикипел душой. Но стоит ему почувствовать вину, душевный разлад, как угрызения совести начинают опустошать его, заставляют искать наказания и даже гибели»[57].

В каком-то смысле представление о соотношении основных структур нашей психики, сознания и самосознания, уровней подсознания могут дать разрабатываемые в настоящее время теории, в которых мозг рассматривается как самопрограммируемый суперкомпьютер[58]. В качестве носителей кодов (регуляторов) верхнего уровня (как, например, совесть и т. п.) мозг, как суперсистема, содержит паттерны, которые могут взаимно исключать друг друга, самоподдерживаться, быть нейтральными. Каждый из этих кодов осуществляет верхнеуровневый контроль над нижнеуровневым процессорным центром, который, в свою очередь, контролирует функционирование тела и, кроме того, отвечает за создание новых кодов верхнего уровня. Эти новые коды конструируются мозговыми процессорами в согласии с причинными квантово-механическими законами на локализованных персональных данных, то есть каждый новый код образуется (в соответствии с директивами от текущего верхнеуровневого кода) путем интегрирования информации, идущей от внешних стимулов и от блоков кодирования, хранящих ее в своей памяти.

Этот причинный процесс конструирования с необходимостью создает, в соответствии со свойствами квантово-теоретических законов, не один новый кол, а суперпозицию многих, с их собственными квантовомеханическими весами. Личностное, человеческое мышление создает образ физического мира путем выбора одного кода из множества суперпозированных кодов. Этот выбор почти полностью определяется действием общих квантово-теоретических законов в условиях локализованных личных данных.

Таким образом, процесс селекции управляющих программ личностного поведения даже с точки зрения квантовой механики имеет как причинно-личностный, так и стохастически-неперсональный аспекты.

Э. Морэн, французский ученый, много и плодотворно занимающийся проблемой человеческого сознания, исследуя детерминацию психики, вопросы соотношения духа и мозга, также рассматривает мозг человека как гигантскую «мегавычислительную» систему. Однако, пытаясь более точно определить и понять характер связи, существующей между биофизическими явлениями самоорганизации телесного существа и самыми высокими проявлениями его духа, он вводит такие инструменты последнего, как язык, понятия, логика. Морэн считает, что с помощью этих средств «машина мозга» способна развивать и преобразовывать «вычисления» в «размышления», ткань человеческой мысли. Вот как представляет он это взаимодействие, характер и содержание связи различных мозговых структур: «Сознание реагирует на условия своего образования и потенциально способно контролировать и доминировать над тем, что его производит, и распространять свой контроль за эти пределы (как йоги, которые сознательно контролируют биение своего сердца)»[59]. Именно с этой точки зрения, пишет далее Морэн, мы только и можем понять связь материальных, биофизических уровней нашего существа с духовными его образованиями. Сознание через эту связь как бы присутствует в вычислениях, приводящих в действие каждую клетку, будь то клетка печени, сердца или нервов; в межполивычислении, которое обеспечивает организаторскую меж поликлеточную деятельность; в возникновении возникновения возникновений, осуществляющих появление новых качеств на каждом уровне качеств, становящихся основой для развития высших уровней. «И тогда. — приходит к выводу Морэн. — из специфических и дифференцированных межполивычислении, происходящих в невроцеребральном аппарате, развиваются вычисления вычислений, петлевые межвычисления, в которых химико-электрические процессы, кодирование, коммуникации, вычисления и, наконец, размышления взаимно генерируют друг друга и производят в этом же самом процессе рекурсивную, организационно-производительную целостность мозг — дух. Исходя из этого, можно понять медитации, трансформации, метаморфозы, которые производят в единой цепи и молекулярные взаимодействия, и ассоциации идей»[60]. Итак, рассмотрев самые общие модели функционирования человеческого мозга, содержание его структурных образований, характер связи между ними, отдельные, наиболее существенные элементы человеческого «Я», основные его уровни и подсистемы, с известной долей уверенности можно сделать следующий вывод. Рефлексия, содержание процесса общения с собой с точки зрения психофизиологии и кибернетики представляет собой взаимодействие личностных программ, выражающих интегрированную деятельность нашего собственного духа, нашей мысли и чувства. Отправляясь от этих моделей, есть возможность яснее представить процессы самоформирования основных личностных программ, то есть процессы самоформирования «Я» во всех его уровнях.


Общение с собой — необходимое условие самоформирования «Я»

В современной психологии «Я» рассматривается как один из компонентов личности, как отношение индивида к самому себе. Понятие «Я» выражает единство и целостность личности с ее субъективной внутренней стороны, то есть то, что известно индивиду о самом себе, каким он видит, чувствует и представляет сам себя. Оно включает следующие психологические составляющие:

1) представление о своей индивидуальности (идентичности);

2) конкретное единство интересов, склонностей, ценностных ориентаций;

3) определенную самооценку и самоуважение.

В содержании «Я» принято различать: «чувство Я» — переживание себя как субъекта деятельности, «Я-концепцию» — представление о себе, как объекте самонаблюдения. В содержание «Я-концепции» входят такие компоненты, как настоящее «Я» (каким я вижу себя в настоящий момент), динамическое «Я» (каким я стремлюсь стать), фантастическое «Я» (каким я хотел бы быть), идеальное «Я» (каким я должен быть, исходя из усвоенных моральных, физических и нравственных образцов), представляемое «Я» (маска, скрывающая подлинные переживания) и т. д.

Все эти составляющие «Я» производны от социального опыта личности и зависят от ее идентификации с определенной социальной группой. Индивидуальное «Я» осознается поэтому в результате действия тех обратных связей, которые поступают от общества в виде социальной оценки, даваемой каждой личности. Следовательно, самосознание как часть личности есть понимание тех требований, которые предъявляет общество к индивиду. Другими словами, «Я» есть в то же время и общество.

Каждый человек вольно или невольно осознает, что его нормальна» жизнедеятельность как социального существа возможна только при условии сохранения стабильных и надежных связей с общественной средой и что нарушение этих связен всегда являет собой угрожающую ситуацию. Предпосылкой устойчивости связей со средой является устойчивость внутреннего «Я». Единство и устойчивость «Я», в свою очередь, определяет последовательность и устойчивость поведения личности. Характеристика психологической устойчивости личности одна из важнейших характеристик человека. Показателем устойчивости выступает чувство уверенности в себе. Тот, чье «Я» подтверждает правильность его поведения, испытывает чувство самоуважения, проявляющееся как самоуверенность. Расстройство «Я» — «размывание контуров» или даже раздвоение личности, деперсонализация — неизбежно приводит к серьезной дезорганизации деятельности человека, к ощущениям ущербности, незащищенности, дискомфорту, неуверенности в себе.

Можно сказать, что четкость контуров внутреннего «Я» определяется границами чувства самоуверенности личности, то есть уверенности в себе, в своих решениях, когда человек действует надежно, без излишних сомнений и внутренних колебаний. К. К. Платонов определял уверенность как «чувство отсутствия сомнений, основанное на опыте и, прежде всего, на знаниях… Уверенность в себе — положительное свойство личности, формируемое в процессе профессионального обучения и воспитания»[61]. В содержание этого определения можно включить и другие области деятельности. Уверенность в себе нужна человеку не только в профессиональной деятельности, она необходима ему практически во всех сферах повседневной жизни. Чувство уверенности в себе, как правило, результат переживания человеком своих возможностей в решении тех задач, которые ставит перед ним жизнь, и особенно тех, которые он ставит перед собою сам. Самоуверенность как показатель уверенности в себе, устойчивости поведения появляется, когда самооценка адекватна реальным возможностям личности. Если самооценка выше или ниже реальных возможностей, имеет место излишняя самоуверенность или же неуверенность в себе. Как первое, так и второе качество характера оказывает нам плохие услуги в жизни, и поэтому далее мы будем говорить об адекватной, здоровой самоуверенности личности, которая основывается на полной и трезвой оценке собственных возможностей.

В определенных условиях воспитания (понимая воспитание широко, как воздействие социально-политических, экономических, культурных и т. п. условий) самоуверенность может стать устойчивым качеством личности, дополнительным источником психологических резервов при освоении новых аспектов жизненной практики. В этом случае базой самоуверенности выступает привычная ориентировка человека на реальные возможности успешного освоения нового вида деятельности: навыки, знания и жизненный опыт. Вот почему здоровая самоуверенность — весьма привлекательная черта личности. Такой человек очень часто служит своеобразным центром групповой кристаллизации в обществе, на производстве.

Воспитание чувства уверенности в себе заключается в выработке у человека соответствующих его возможностям внутренних установок и адекватных им притязаний. Они оказывают большое влияние на развитие способностей, раскрытие и совершенствование всех основных подструктур личности человека, прежде всего его эмоциональной сферы. Неуверенность в себе, так же как излишняя самоуверенность, часто становятся причинами отрицательных эмоциональных переживаний, тормозящих и искажающих нормальный ход психического развития и деятельности человека.

Самоуверенность, ее основы по крайней мере, может быть заложена еще в раннем детстве, особенно интенсивно ее развитие идет в юности, продолжаясь в течение всей жизни человека. Поэтому первым этапом в закладке этого качества в любом возрасте выступает формирование четкого образа «Я», иными словами — «Я-концепции». Для этого необходима соответствующая настройка, психологическая установка на проработку своих жизненных программ, предполагающая критическое, исследовательское отношение к миру и к самому себе, поиск, стремление увидеть новые стороны окружающей действительности, готовность искать новые способы собственного мышления и поведения, то есть в конечном итоге более глубокое понимание себя.

Недостатки современного воспитания школьников, угнетающего в них исследовательский интерес, навязывающего регламентированный стереотипный образ мыслей и стиль поведения, приводят к тому, что у большинства выпускников слабо развито чувство уверенности в себе в самых необходимых сферах деятельности. Существующая система обучения и воспитания, начиная с яслей и детского сада и заканчивая вузом, практически исключает продуктивные методы, самостоятельность в основных видах учебы и жизнедеятельности. Это не дает возможности приобрести собственный опыт, навыки и умения применять полученные знания, заставляет ориентироваться на готовые образцы, не доверять себе. Формирование же здоровой самоуверенности прежде всего требует доверия к своему собственному жизненному опыту, каким бы скромным он ни был, уважения своих реальных чувств и переживаний. Личностный смысл и положительная роль последних состоят в том, что в них содержатся сигналы о реальных взаимоотношениях личности с окружающим миром.

Как мы уже говорили, формировать «Я» — это значит искать новые и более адекватные способы поведения, мышления, восприятия и оценки, постоянно проверять свои предположения и суждения, не бояться задавать себе трудные вопросы. Развивающаяся, совершенствующаяся личность ищет в окружающем мире информацию, сигнализирующую о реальных последствиях своих собственных действий, в частности о том, какие реакции и чувства вызывают они у других люден. Оценка такой информации — важный момент в целенаправленной корректировке «Я-концепции».

Выводы из такой активной внутренней работы развивают способность сознательно делать выбор и принимать решение, предприимчиво вести себя в тех или иных ситуациях, быть подлинным субъектом своих действий и поступков, стремиться отвечать за все содеянное. Готовность ответить окружающим и самому себе однозначно — да или нет — на те непростые вопросы, которые многократно ставятся самой жизнью, — важный признак сформированного и зрелого «Я».

Трезвый анализ своих достижений и неудач — один из необходимых этапов и постоянное условие внутреннего роста и совершенствования. Нельзя объяснять свои успехи одной лишь случайностью, следует выяснить истоки этих успехов. Точно так же недостойно расценивать неудачи как поражения, которые надо поскорее забыть или же найти виновного в них. Причины неудач также должны быть исследованы и приняты к сведению в последующем. Отыскание причин как успехов, так и особенно неудач в самом себе тяжелейший труд, но без этой внутренней работы личность замыкается в себе, в своем застывшем и не подлежащем изменению образе самого себя, что рано или поздно чревато осложнениями. Здесь уже следует сказать о том, что на анализе обратных связей общение с собой еще не заканчивается. Так же как не заканчивается и формирование внутреннего «Я». После анализа, придя к каким-то выводам, человек снова пускается в жизненное плавание, которое проверит правильность его взглядов и оценок, но тут его подстерегают новые опасности и новый труд души и мысли. Необходимо отстоять себя, свое видение мира и человеческих отношений, свое понимание вопросов реальной жизни.

Процесс становления или развития «Я», кроме образования рассмотренных выше функций, тесным образом связан с формированием таких психологических составляющих, как внушаемость и контрвнушаемость. Эти качества причастны к формированию целостности и внутренней активности «Я». В ходе нормального общения каждый человек не может не получать определенного информационного воздействия, обладающего той или иной силой внушения, зависящей от множества условий, таких, как, например, доказательность, эмоциональность, авторитетность, готовность объекта воспринять внушение и т. п. Внушение выполняет важные социально-психологические функции: содействует формированию общественной психологии люден, образованию в их сознании необходимых для данного общества взглядов и убеждений, мнений и оценок, норм деятельности и поведения; направляет и регулирует активность личности, побуждая к одним делам и поступкам и удерживая от других; способствует или препятствует использованию людьми потенциальных физических и умственных сил в тех или иных видах общественной деятельности и т. д.

Следует вместе с тем заметить, что личности свойственна не только потребность в получении уже обработанной информации, но и стремление к самостоятельному ее получению и переработке, идущее от глубинной тяги человека к независимости «Я», в том числе и от посторонних влияний. Вступая в необходимое общение с другими людьми, человек, как правило, не склонен принимать на веру всю ту информацию, что он получает. И это естественно, так как за этой информацией — другой человек или группа людей. С другими, может быть, психологическими установками, интересами, жизненными ценностями, убеждениями. Поэтому в процессе общения воздействиям внушения противостоит процесс контрвнушения — внутреннего сопротивления навязываемому извне. Как и внушение, контрвнушение также выполняет очень важную социальную функцию: препятствует внедрению в психологию людей вредных для них взглядов и отношений, мнений, убеждений и способов поведения. Посредством контрвнушения «Я» сохраняет свою самобытность, неповторимость, самостоятельность.

Механизм контрвнушения формируется прижизненно в процессе общего развития личности как под влиянием воспитания, так и стихийно. Он включает мыслительный, эмоциональный и полевой компоненты. Механизм контрвнушения может функционировать на разных уровнях развернутости.

В начале процесса общения включается в действие отношение к личности того, с кем приходится общаться и от кого исходит внушение. Это отношение может влиять на характер восприятия содержания самого внушения. В последующем же основную роль играет отношение воспринимающего непосредственно к содержанию информации.

Небезынтересно проследить результаты экспериментов, имевших целью показать степень воздействия авторитета внушающего на реализацию внушений. Происходило это следующим образом. Экспериментатор передавал управление испытуемыми другому лицу и внушал им то или иное отношение к этому лицу. В том случае, когда испытуемым внушалось полное и абсолютное доверие к подставному внушающему, реализовалось 100 процентов внушений, не противоречащих взглядам и убеждениям испытуемых. Во второй серии опытов испытуемым внушалось, что внушающий вызывает у них некоторое сомнение. В этом случае было реализовано 64 процента аналогичных внушений. В третьей серии опытов испытуемым внушалось, что они не доверяют внушающему. При этом было реализовано лишь 14 процентов внушений. Наконец, в четвертой серии опытов испытуемым внушалось, что они совершенно не доверяют внушающему. В этой серии экспериментов те же самые испытуемые не приняли ни одного внушения.

В целом же контрвнушаемость личности существенно зависит от возможности проверить истинность того, что ей внушается. При невозможности такой проверки или же при недостаточности для этого объективных критериев или знаний у данной личности контрвнушаемость ее, естественно, снижается.

Контр внушаемость избирательна. Даже один и тот же испытуемый обнаруживает разную степень контрвнушаемости как в отношении разных внушающих, так и в зависимости от разного содержания внушений, исходящих от одного и того же лица. Восприятие новой информации человеком весьма динамично. Личность может совсем перестать воспринимать внушаемую информацию, идущую от какого-то источника или имеющую какое-то определенное содержание. И может ту же информацию, что не была воспринята раньше-, вполне воспринять, если она идет от другого лица, и т. д. и т. п.

Известны несколько видов контрвнушаемости.

Во-первых, выделены ненамеренная и намеренная контрвнушаемость. В основе первой из них — свойственная людям некоторая степень скептицизма, недоверия и критичности, проявляющихся уже на уровне подсознания и включающихся непроизвольно в момент внушения. Намеренная контрвнушаемость действует в соответствии с конкретными, осознанными целями и намерениями личности, когда она критически анализирует то, что ей пытаются внушить, сопоставляет содержание внушения со своими взглядами и знаниями.

Во-вторых, существуют индивидуальная и групповая контрвнушаемость. Индивидуальная контрвнушаемость обусловливается характерологическими и возрастными особенностями психики личности, ее жизненным опытом, социальными установками. Под групповой контрвнушаемостью имеется в виду противодействие внушению со стороны группы. Как показали исследования, групповая контрвнушаемость зависит от качественного и количественного состава группы, степени ее сплоченности, единства целей и мотивов деятельности и ряда других факторов.

В-третьих, различаются общая и специальная контрвнушаемость. Первая основывается на общей критичности личности в отношении внешних воздействий. Этот тип отличается широким диапазоном проявлений, но, как правило, небольшой силой. Специальная контр внушаемость имеет более узкую сферу действия, вплоть до установки на одного внушающего или на конкретную внушаемую информацию, и в этом, последнем, случае бывает резко выраженной.

Следующий необходимый компонент «Я», придающий ему стабильность и устойчивость, — это осознание самого себя во всех своих связях: сложившейся социальной системе, настоящей и будущей, в системе природы и даже, пожалуй, космоса. Чем более уверенное ощущение этих связей, тем устойчивее внутреннее равновесие, тем четче ощущение себя как личности, имеющей свои собственные цели и задачи. Невозможно не привести выдержку из выступления В. Распутина, подтверждающего, на наш взгляд, важность формирования этой составляющей личности.

«Человек должен знать свое родство, — говорит писатель. — Без этого нет укорененности. Ока, может, и есть, как те корни, которые держат нас, но ты их не чувствуешь, поскольку тебе неизвестно, насколько глубоко они проникли в землю. И тогда ты ощущаешь себя как-то вольно на этой земле, тогда проще простого покинуть ее, не любить, не заботиться о ней. Уйти с этой земли — и точно так же уйти как бы из себя. Для меня это важно: есть связь с землей — значит, есть связь с собой {курсив наш. — Л. Г.) и остаешься в себе. Одно с другим нерасторжимо связано. Для меня это связь времени поколений». И далее: «Насколько ты чувствуешь историю, настолько ты проживешь ее больше в прошлом, настолько она потом может протянуться в будущем — в истинности этих слов я глубоко убежден… Человек сам по себе глубок прежде всего собственной жизнью. Он иногда даже не догадывается о своей глубине и не пользуется ее содержимым. Скребет, что называется, поверху, не заглядывая внутрь. Обидно, что часто, не заглянув, так и уходит из жизни, себя не познав, не познав своих возможностей»[62].

Познание жизни и своего места в ней подвигает человека к глубокому размышлению о своих истоках, связях, отношениях с другими людьми, правилах этих отношений, то есть нравственных основах, к осознанию потенциальной потребности в духовном.

Через активное восприятие прошлого и настоящего, истории и культуры общества закладываются основы для осознанного формирования нравственной культуры личности, наиболее существенного, определяющего каркаса «Я».

В советской этической литературе существуют различные определения понятий морали и нравственности. В одних определениях мораль раскрывается как форма сознания, а нравственность — как область практических поступков, обычаев, нравов. Согласно другой точке зрения мораль — это регуляция поведения посредством строго фиксированных норм, внешнего психологического принуждения и контроля, групповых критериев, общественного мнения. Нравственность же рассматривается как сфера свободного выбора личностью общечеловеческих ценностей, как область самодеятельности и творчества человека, внутреннего сознательного самопринуждения, переходящего в склонность и мотивированное спонтанное стремление творить добро. Последнее определение гораздо точнее, по нашему мнению, схватывает существо механизма нравственной регуляции поведения человека, принятия им и осознания этой стороны общения с людьми, диалектики внутреннего и внешнего в связях личности и общества.

Нравственные законы усваиваются личностью при непременном участии сознания, причем сознание это может выражаться как в рациональной форме понятий, так и в эмоциональной форме чувств, побуждений, склонностей. Опираясь на выработанную обществом нравственную культуру, индивид о значительной мере самостоятельно регулирует собственное поведение. Он судит о моральном значении всего происходящего вокруг, используя возможности своего разума, интуиции, то есть творческих элементов сознания.

Индивидуальное сознание (личные убеждения, мотивы и самооценки), которое лежит в основе способности личности определять свою линию поведения, позволяет человеку самому контролировать, внутренне мотивировать свои действия и поступки. Нормы морали усваиваются человеком не столько в силу устоявшихся традиций, давления окружающих и их мнения, сколько в процессе овладения опытом жизни в обществе, то есть идеально, духовно, «пропуская» через себя, свой внутренний мир существующие взгляды на жизнь, общество, человека, содержащие в себе то или иное толкование их «назначения», «смысла» и «цели»[63]. Поэтому сложность задачи формирования нравственности человека как раз и заключается в том, чтобы достигнуть оптимального сочетания традиционного и творческого элементов в этом процессе, соединения конкретного опыта личности со всем тем богатством культуры межчеловеческих отношений, что выработаны обществом. Нравственная культура личности возникает, таким образом, на стыке знания общих моральных принципов в определенной общественной практики человека, «переплавляющей» их в собственные глубоко прочувствованные убеждения, потребность и желание, умение применять эти нормы, реализовывать их в соответствующем поведении и Поступках.

Наше время отмечено повышенной тягой к поискам нравственных основ человеческой жизни. Значительно возрос интерес к религии в ее классических формах {христианство, ислам, буддизм, иудаизм), а также и к разного рода нетрадиционным культам.

Широкое распространение получило мнение о том, что религия является единственным носителем и основным средством передачи общечеловеческих ценностей и нравственных норм. В этом плане небезынтересными для читателя могут оказаться размышления писателя В. Тендрякова о путях формирования нравственности человека. Много думая над этой проблемой, он пришел к мысли о том, что сегодня уже нельзя рассчитывать на одно какое-то средство воздействия, каким являлась в свое время религия. Нет и не может быть одного какого-то «магического средства», с помощью которого якобы можно обновить нравственность, упорядочить и гармонизировать человеческие отношения, считает Тендряков. Мечтать о таком средстве могут лишь люди, которые, независимо от того, верят ли они в бога или называют себя атеистами, до конца еще не порвали с религией. Скорее всего, приходит он к выводу, нужны длительные напряженные усилия всего человечества во всех областях его деятельности, чтобы добиться тех взаимоотношений, которые мы могли бы с полным основанием назвать нравственными. Не только наука, не только высокая культура, не только материальное благополучие, а все вместе и, помимо этого, наверно, еще что-то нам пока неизвестное, но что предстоит открыть.

И к этому «что-то» в первую очередь писатель относит создание условий для формирования потребности индивида в самостоятельном размышлении о смысле жизни, о своем месте в мире, то есть, как уже говорилось, человек должен быть обучен ощущению себя в социальной системе прошлого и настоящего, пониманию себя как действующей частицы живой природы.

Чрезмерная приверженность современного человека внешнему воздействию является, по мнению В. Тендрякова, причиной его духовной несамостоятельности, недостаточной требовательности к самому себе, почти полного отсутствия внимания к своему духовному миру, стремления заглушить в себе побуждения, идущие вразрез с интересами других. Все это обедняет возможности воздействия коллектива на своих членов, снижает его авторитет как нравственной инстанции. «Но сегодня, — отмечает писатель, — человек может стать вполне человеком, лишь обретя живое чувство личности, научившись пометать точку опоры нравственного поступка внутрь себя. Как никогда в прошлом, не только физические и интеллектуальные силы человека, но и его способность сознательно строить свой внутренний, духовный мир (курсив наш. — Л. Г.) становятся важнейшим фактором общественного развития. Эту работу по созданию себя как личности нельзя переложить на плечи другого, она — твоя собственная. Окружающие условия могут способствовать или, наоборот, тормозить формирование нравственного «лица» человека, но заместить личность, сделать за нее нравственный выбор никто не в состоянии»[64].


Общение с природой — специфическая форма автокоммуникации

В какие-то определенные периоды жизни почти у каждого человека бывает особо интенсивным общение с природой: морем, лесом, облаками, животными и растениями. По сути своей это не что иное, как общение с собой. Еще в те времена, когда объекты природы обоготворялись, наделялись сверхъестественными силами и человек обращался к ним с теми или иными просьбами, просил совета или помощи в своих делах и заботах, закладывались психологические механизмы и структуры, вызывающие в нас тягу к общению с природой, ощущение себя ее частицей.

Индийский философ С. Радхакришнан, размышляя над этими вопросами, обратил внимание на тот факт, что жизнь древнего индуса, теснейшим образом связанная с объектами живой и неживой природы, находилась под се сильнейшим и во многом определяющим его психику, нравственность влиянием. Исследуя истоки возникновения и развития мировоззрения индийцев, Радхакришнан в своей книге «Индийская философия» пишет о том, что уже древнейшие мудрецы эпохи ведийских гимнов бессознательно восхищались природой. Будучи по существу поэтами, они ьзиралн на объекты природы с такой полнотой чувств и силой воображения, что эти предметы стали ими одушевляться. Они умели любить природу, восхищались чудесами захода и восхода солнца — этими таинственными процессами, которые завершались как бы сближением человеческой души и природы. Для них природа была живой, с нею они могли общаться. Величественные явления природы были творениями небес, сквозь которые большинство взирало на безбожную землю.

Как это ни покажется странным, но и в наше время в роли объекта общения для человека может выступать растение или животное, море или горы, даже обыкновенные вещи, окружающие нас в повседневной жизни. Происходит это тогда, когда на любой предмет неживой природы или вещь люди переносят собственные свои духовные качества, как бы очеловечивая их. Отсюда и паше стремление к уединению на лоне природы, в котором она может стать обычным партнером общения, позволяя вести молчаливый, а то и словесный диалог с собой: речкой или океаном, деревом или небом. В эти моменты человеку кажется, что воспринимаемое им явление природы обладает «душой» и «свободой» (то есть основными чертами субъекта) и что оно поэтому способно отвечать «любовью» на его любовь, что оно владеет своеобразным «языком», на котором с ним можно общаться. Природа становится иллюзорным партнером общения.

Стремление общаться с объектами природы особенно обостренно проявляется у человека в ситуациях кризиса, одиночества, вынужденного или намеренного. Глубоко залегают в нас эти чувства, в нашем сознании или, скорее, подсознании, может быть, в «генетической» еще, эмоциональной в своей основе памяти. В городском человеке структуры эти заглушены или неразвиты, точнее, не востребована в жизненной практике необходимость связи с этим мощным, но закрытым до поры пластом нашей психики. У сельских жителей, особенно у тех из них, кто по роду своих занятий много времени находится в одиночестве, эти связи обнаруживаются па поверхности их душевной жизни. Известный драматург Азат Абдуллин так описывает это качество у своих земляков. «Несколько лет назад, — пишет он, — я работал некоторое время скотоводом у моего сородича. Чтобы побыть в его шкуре. Однажды пришлые горожане спросили его: «С весны до осени ты на джайляу один. Не давит ли тебя одиночество?» Земляк мой ответил: «Когда начинает давить, я с цветами разговариваю». «Да ты шутник». — те посмеялись над ним. Тогда он им: «А вы мне вот скажите, почему цветы и печальны, задумчивы, и приветливы, открыты?» И, видя, что тем нечего ответить, заключил: «Потому что они живут из самих себя. У них богатая душа. С ними поговорить можно»[65].

В историческом своем развитии человечество с определенной периодичностью обращается к теме природы, общения с ней, к возможностям ее благотворного воздействия на формирование здоровой психики, «сего образа жизни и деятельности человека. Романтизм, сентиментализм, классицизм и реализм — трудно назвать какое либо из литературных или даже философских направлений и течений, которое бы в той или иной мере не отдало дань природе и человеческому общению с ней. Каждый раз это была реакция на избыточный рационализм и схематизм, «машинерию» и узость, эмоциональную скудость человеческой жизни. Особенно наглядно это прослеживается в сочинениях романтиков конца XVIII — начала XIX столетия. Европейский романтизм, выросший из отрицания просветительского механицизма, потеряв веру в способность разума установить справедливый порядок в обществе, испытывал недоверие и враждебность к изощренностям политических систем и уже заметно возросшим претензиям техники на существо жизнедеятельности людей. Обращаясь к природе, романтики искали в ней то, в чем им отказывало общество, и они обнаружили новый, прежде скрытый лик природы лик всемогущего, талантливого и вдохновенного собеседника и друга.

Пылкое преклонение перед природой было свойственно Новалису, Колриджу, Шеллингу. Но пожалуй, ни один из писателей и философов не раскрыл так глубоко необходимость для нормального развития каждого человека воспитания у него потребности в самозабвенном отношении к диалогу с природой, как американский мыслитель-трансценденталист Г. Торо. Общение с природой, считал он, должно быть основано на пристальном ее наблюдении, на воспитании способности посредством воображения, памяти, предвидения сводить в фокус сознания все пространственные и временные характеристики мира. Он полагал, что существует только единый миг глубокого подлинного мирочувствования, все остальное вторично, относительно, гипотетично. Именно воображение играет очень важную роль в освоении мира и в интимном общении с ним: «…я сам себе время и пространство… Во мне заключены лето и зима, сельское бытие и повседневная рутина коммерции, чума и голод, освежающий ветер, радость, печаль, жизнь и смерть»[66].

Однако, по мысли Торо, настоящее общение с природой дается не всякому человеку. Нравственно несовершенные люди не могут войти в царство природы. Стоит человеку утратить духовность, как сразу же природа отделяется от него, из друга превращается во врага; в холодное физическое тело, в коварного сфинкса. В этом пункте мысли Торо во многом тождественны высказываниям немецкого философа-идеалиста Ф. Шеллинга, считавшего, что понять и полюбить природу может только свободный дух. Порабощенное же сознание не может увидеть в природе ничего, кроме материн — источника морального зла,

В теории другого американского философа-идеалиста — Р. Эмерсона связь человека с природой получила особое название — «корреспонденции». Это трансценденталистское понятие трактовалось им достаточно широко, как интимная связь между состоянием сознания и природными явлениями, создающими в своей совокупности огромный мир «бессловесного языка». Наиболее точное и образное представление о характере «корреспонденции» человека с природой дают стихи замечательного французского поэта Шарля Бодлера. Фрагмент одного из них мы здесь приводим:

Природа — некий храм, где от живых колонн
Обрывки смутных фраз исходят временами.
Как в чаще символов, мы бродим в этом храме.
И взглядом родственным глядит на смертных он.
Подобно голосам на дальнем расстоянье:
Когда их смутный хор един, как тьма и свет,
Перекликаются звук, запах, форма, цвет.
Глубокий, темный смысл обретшие в слиянье[67].

«Корреспонденция», утверждал Эмерсон, предполагает, что по мере того, как человек погружается в переживания ландшафта, происходит восстановление оптимистического начала в его душе, а через это обновляется и восприятие им окружающего мира, поскольку не в природе, а в человеке «вся красота и все ценное, что он видит. Мир сам по себе пуст и всем своим великолепием обязан этой золотящей, возвышающей душе»[68].

В отличие от Эмерсона Торо подчеркивает объективный момент общения с природой. Он видит □ природе тайну, которую человек должен разгадать. Природа для него не пуста, она есть своеобразный партнер по общению, имеющий самодовлеющее собственное живое бытие. Только как живая, обладающая глубокими тайнами, суверенностью природа может привлекать человека в качестве субъекта общения.

Именно поэтому она нужна человеку для духовного обновления и для поддержания в душе его ощущения «жизненной силы». Человек же, высшее творение природы, представляет ее интересы как свои и, проявляя во взаимодействии с ней свою разумность, раскрывает смысл породившей его природы и своего существования.

Таким образом, делает вывод Торо, природа для человека — всемогущая и загадочная сила, а не просто проекция «не-Я» во внешний мир. Мир природы остается молчаливым и отстраненным до тех пор, пока человек не проникнет в ее суть, после чего она становится для него действительным собеседником и помощником.

Проникновение в природу, развивает свою мысль философ, должно идти через вдохновенный и исполненный творческого пыла чувственный опыт. Приблизиться к природе можно, только если до конца ощутить ее и вжиться в нее. Человек должен быть достаточно чувствителен и одухотворен для восприятия ландшафта. Общение требует от него усилий всего существа, физических и духовных. Для того чтобы достичь максимального, пусть и временного, слияния с природой и погружения в ее мир, сам Торо, например, мог по нескольку часов подряд почти недвижно стоять в лесной чаще или на берегу реки. Усилия приближения к природе, работа души и тела подвигают человека к поиску духовного начала. Путь к высшему идеалу идет через возвышение идеального в самом индивиде, и достигается он с помощью слияния человека и природы. Постоянный контакт с природой, воплощающей трансцендентный идеал, красоту и чистоту, помогает, считал Г. Торо, человеку через сосредоточение на переживании природной гармоничности запечатлеть его в душе, заложить основы здорового, нравственного отношения к миру и самому себе, понять самого себя как часть природы и природу внутреннего своего «Я». Основательно и глубоко раскрыв взаимоотношение человека с природой, процесс их взаимовлияния, Г. Торо оставил исследователям человека много вопросов, требующих своего решения.

Один из них касается проблемы происхождения, изначальности чувства природы в человеке. Современная наука в попытках дать ответ на этот вопрос начинает понимать, что основы единства человека и природы залегают значительно глубже, нежели считалось прежде.

Чувство природы, единства с ней вопреки широко бытовавшим представлениям вовсе не исчезло в нас. Просто это чувство в современной жизни мало востребуется, и потому мы редко замечаем его проявления. Согласно последним исследованиям биологическая память человека оказалась оттесненной глубоко в подсознание. Конечно, эта память не те первозданные ощущения, которыми, наверное, обладали наши предки. У современного человека ощущение интимной связи с природой несколько иное, хотя где-то в глубине нашего существа сохраняется его биологическая первооснова, которая позволяет чувствовать природу как начало всех начал. Случайная или намеренная близость к природе, особенно жизнь в ней, весьма явственно обостряет наши первородные ощущения. Именно такое обостренное ощущение природы дало основание Генри Вестону, популярному американскому писателю-натуралисту, написать следующие строки: «Проживая на дюнах… я находился в самой гуще обильной природной жизни, проявлявшейся днем и ночью, и благодаря этому оказался вовлеченным в круговорот великой жизненной силы, чувствуя, как получаю от нее тайную питающую энергию. Наступило время — это было на пороге весны, — когда эта энергия стала ощущаться так же реально, как и тепло, излучаемое солнцем… Я полагаю, что те, кому приходилось жить в окружении природы, стараясь не затворяться от нее, согласятся со мной. Жизнь — это вселенская энергия, подобная электричеству или земному тяготению; ее присутствие поддерживает саму жизнь. Эта сила может вмешиваться в отдельную жизнь, подобно мгновенному соединению лавины огня с пламенем свечи»[69].

Как видит читатель, в данном случае общение с природой представляет уже не просто удовлетворение эстетических чувств, а непосредственную энергетическую подзарядку из каких-то неявных, неизвестных нам источников. Интересно, что для того, чтобы осуществилась такого рода «корреспонденция», человек, как пишет Вестон, должен не «затворяться» от природы, а быть по-доброму открытым для тех впечатлений, которые она доставляет. Во многом наши отношения с природной средой так же загадочны, как и она сама, как загадочен наш собственный мир, наше тело, мозг, душа. То таинство отношений, что было «понятным» дикарю, во многом утрачено. Самые древние, глубокие, возможно, и богатые пласты нашей психики не задействованы, а ведь им многие миллионы лет.

«Даже звери замечают, что человеку совсем не так уж уютно в созданном им мире значений и знаков», — сказал Р. Рильке, одним из первых почувствовавший надвигающееся на человека одиночество из-за излишнего рационализма его бытия.

Особые отношения складывались у человека с животными. Общение с ними было более динамичным и наглядным: своим поведением, позами, издаваемыми звуками животное могло достаточно определенно «высказать» свое отношение к человеку, с которым оно контактирует. На глубокие размышления могут навести, например, материалы этнографических исследований одной из народностей, населяющей высокогорные районы Кавказа, — сванов. В условиях заметной изоляции от других культур и обычаев сохранились почти в своем первозданном виде отношения человека с домашними животными.

В каменном доме свана на некотором расстоянии от его стен строятся деревянные щиты с окошками, украшенными резным орнаментом. За этими щитами и находятся животные (коровы, быки, лошади), которые имеют возможность через окошки всю долгую зиму рассматривать жилую часть дома и его обитателей. Таким образом, вся жизнь людей с их повседневными хлопотами вокруг семейных очагов, разводимых прямо на полу, большую часть года протекает буквально на глазах у животных, делая их как бы причастными ко всем делам человека. Более того, у сванов до наших дней сохранился обычай в определенный день года совершать перед животными традиционные ритуальные действия, разыгрывая сценические картинки, из которых животные должны «узнать», какое их поведение угодно хозяевам.

В своем ежедневном общении с животным сваны постоянно наблюдают внимательные глаза безмолвных, беззащитных, но преданных существ. Поэтому и относятся к ним как к самим себе, приписывают животным человеческие свойства и способности, одухотворяют их, то есть субъективируют и тем самым делают возможным взаимное общение с ними.

Этот вид общения психологически обеспечивается тем, что животное обладает рядом качеств, сходных с человеческими: эмоциональностью, способностью

выражать свои переживания действиями, звуками, мимикой, реакцией на коммуникативные инициативы человека. Только у совсем уж пустого человека не возникают в ответ чувства привязанности, преданности, любви. Наконец, многим сугубо человеческим качествам может научить человека дружба с животными. Способности понимать и сочувствовать, сострадать, а подчас и преподать пример надежности, верности и преданности.

Сформировавшаяся сравнительно недавно наука этология (этос — нрав, характер), изучающая поведение животных в естественных условиях, значительно расширила наши представления об умственных способностях животных, убедительно показала, что наряду с инстинктами, присущими им от рождения, их поведение определяется еще и навыками, приобретенными в результате индивидуального опыта.

Ряд исследований по сравнительной оценке принятия правильных решений у животных и у детей двух-трехлетнего возраста показал, что «умные» животные справляются с поставленной перед ними задачей лучше, чем дети. Это обстоятельство свидетельствует о том, что «разумность» не является достоинством исключительно человека. Существенные проявления этого качества в различной степени свойственны и нашим «братьям меньшим». Главный же вывод, важный для темы нашего исследования, заключается в том, что психика животных при всем сходстве с нашей не просто значительно отличается от психики человека, она совершенно не сравнима с нашей (как, например, психика детей младшего возраста отличается от психики взрослого человека). И именно в этом ее достоинство, достоинство большей непосредственности и искренности, чем это бывает у человека, в силу практически полного отсутствия рациональности (но не разумности).

Трудно глубже и содержательнее сказать на этот счет, чем сделал это Г. Бестон: «Мы относимся к животным свысока, полагая, что судьба их достойна сожаления: ведь по сравнению с нами они весьма несовершенны. Но мы заблуждаемся, жестоко заблуждаемся. Ибо нельзя к животным подходить с человеческой меркой. Их мир старте нашего и совершеннее, и сами они — существа более законченные и совершенные, чем мы с вами. Они сохранили многие из чувств, которые человек растерял: они живут, прислушиваясь к голосам, которые недоступны нашему слуху. Животные — не меньшие братья и не бедные родственники, они — иные народы, вместе с нами попавшие в сеть жизни, в сеть времени; такие же, как и мы, пленники земного великолепия и земных страданий»[70].

Из всего сказанного подчеркнем еще раз, что общение с природой, с животными, по сути дела, представляет собою своеобразные варианты остро необходимых для нас актов автокоммуникации, позволяющих глубже познать себя, проявить и активировать в себе эстетические и гуманистические начала.

IV. ТРУДНЫЕ СОСТОЯНИЯ

Стишком много загадок угнетают на земле человека.

Ф. М. Достоевский


Психическое состояние, по определению психолога Н. Д. Левитова, это целостная характеристика психической деятельности за определенный период времени, показывающая своеобразие протекания психических процессов в зависимости от отражаемых предметов и явлений действительности, предшествующего состояния и психических свойств личности[71].

Классификация видов психических состояний по разным основаниям их характеристик включает в себя состояния умственные (интеллектуальные), эмоциональные, волевой активности и пассивности, трудовые и учебные, состояния стресса, подъема, растерянности, мобилизационной готовности, пресыщенности, ожидания, публичного одиночества и т. д.

Психические состояния чаще всего проявляются как реакция на ситуацию или деятельность и носят адаптивный, приспособительный характер к постоянно изменяющейся окружающей действительности, согласуя возможности человека с конкретными объективными условиями и организуя его взаимодействия со средой. Физиологическую основу психических состояний составляют функциональные динамические системы (нейронные комплексы), объединенные по принципу доминанты. В отличие от физиологических реакций, отражающих энергетическую сторону адаптационных процессов организма, психические состояния определяются преимущественно информационным фактором и отвечают за обеспечение приспособительного поведения на психическом уровне. Психические состояния — явления исключительно индивидуализированные, так как зависят от особенностей конкретной личности, ее ценностных ориентаций и т. п. Соответствие психических состояний вызвавшим их условиям может быть нарушено. В этих случаях происходит ослабление их приспособительной роли, снижение эффективности поведения и деятельности вплоть до полной дезорганизации.

На этой почве могут возникнуть так называемые трудные состояния. Но прежде чем приступить к анализу трудных состояний, необходимо хотя бы кратко охарактеризовать состояния, сопутствующие нормальной реализации жизненных потребностей. Такого рода состояния в условиях повседневной, профессиональной деятельности определяются как состояния функционального комфорта, то есть это значит, что средства и условия труда конкретного человека полностью соответствуют его функциональным возможностям, а сама деятельность сопровождается положительным эмоциональным к ней отношением.

Такому состоянию свойственна достаточно высокая активность, сопровождающаяся оптимальной но силе мобилизацией нервных и психических функций человека. Однако идеальных условий для любой деятельности практически не бывает никогда. Чаще всего имеют место большие или меньшие, внешние или внутренние помехи, которые нормальное активное состояние могут значительно изменить, превратив его в трудное. При этом имеет значение как тип помехи, так и фаза деятельности, в которой эта помеха действует.

Термин «трудное состояние» был впервые введен в научную практику Ф. Д. Горбовым, более четверти века тому назад исследовавшим поведение и самочувствие летчиков в напряженных ситуациях. Он обнаружил, что выполнение некоторых профессиональных задач сопровождается кратковременными нервными срывами, быстропреходящими нарушениями оперативной памяти, пространственной ориентировки, вегетативной сферы. И все это происходило на фоне функционального здоровья пилотов. Подобные психические явления раньше трактовались как адекватные реакции здорового организма па возникновение чрезвычайно сложных условий пилотирования современного самолета, не имеющие никакого отношения к болезни.

Различного рода трудные состояния были отмечены и в других видах и сферах деятельности: у работников, управляющих сложными техническими системами на транспорте, в космонавтике и т. п. Выяснилось, что различного рода трудными состояниями изобилует и повседневная жизнь человека. Была обнаружена целая группа такого рода психических явлений, возникающих в сложных жизненных ситуациях.

Одним из условий овладения культурой саморегуляции является знание о трудных состояниях в обстоятельствах, при которых они возникают. Трудные состояния применительно к ситуациям повседневной жизни можно подразделить на следующие четыре группы:

1. Психические состояния, вызванные чрезмерной психофизиологической мобилизацией организма в естественных фазах деятельности. Сюда относятся неблагоприятные формы предрабочих и рабочих состояний, доминантные состояния (навязчивость мыслей И действий и т. п.).

2. Психические состояния, формирующиеся под влиянием неблагоприятных или непривычных факторов внешней среды биологического, психологического и социального характера (реактивные состояния). Эта группа включает такие весьма разнородные состояния, как утомление, дремотные состояния (монотония), тревогу, депрессию, аффект, фрустрацию, а также состояния, вызываемые воздействием одиночества (изоляции), ночного периода суток («ночная психика»).

3. Предневротические фиксации неблагоприятных реакций, появляющихся в результате закрепления отрицательной реакции в памяти («застойный очаг возбуждения») и последующего ее воспроизведения в аналогичных первичному случаю условиях. Проявляются в виде навязчивых страхов (фобий). На основе фобий могут развиться навязчивые мысли и навязчивые действия.

Нарушения в сфере личностной мотивации, куда относятся, например, «кризис мотивации» и его разновидности.

Обратимся к наиболее важным и часто встречающимся трудным состояниям, представленным в данной классификации.


Состояния, вызванные чрезмерной психофизиологической мобилизацией организма

Одна из главных функций психики — уравновешивание деятельности организма с постоянно изменяющимися условиями внешней среды. Однако степень соответствия этих состояний вызвавшим их условиям по многим причинам бывает нарушенной. В результате снижается их приспособительная роль, возникают трудные состояния. Наиболее часто встречаются состояния, характеризующиеся избытком эмоционального напряжения. Понять это обстоятельство достаточно легко. Если у животного избыток возбудимости разряжался через двигательные реакции, то у человека естественная разрядка напряжения не всегда возможна. В этих случаях возникают явления «застойного возбуждения». К этой группе явлений относятся такие часто встречающиеся состояния, как: стресс, доминантные состояния, фрустрации, тревога.

Стресс — это психическая реакция, особое состояние человека в период «перехода», приспособления к новым условиям существования. Нарастающая урбанизация, индустриализация, ускорение темпов жизни и другие факторы вызвали к жизни массу явлений, так называемых стрессоров, воздействие которых на человека проявляется в специфических реакциях организма. Общее свойство последних — избыточная активация физиологического аппарата, ответственного за эмоциональное возбуждение при появлении неприятных или угрожающих явлений. По видам воздействия на человека стрессы можно подразделить следующим образом.

Системные стрессы, отражающие напряжение преимущественно биологических систем. Они вызываются отравлениями, воспалением тканей, ушибами и т. п.

Психические стрессы, возникающие при любых видах воздействий, вовлекающих в реакцию эмоциональную сферу.

В принципе состояние стресса — это одно из нормальных состояний человека. Стресс (от англ. stress — нажим, давление) — это любое более или менее выраженное напряжение организма, связанное с его жизнедеятельностью. И в этом качестве стресс — неотъемлемое проявление жизни. «Любая нормальная деятельность, — писал Г. Селье, — игра в шахматы и даже страстное объятие — может вызвать значительный стресс, не причинив никакого вреда»[72]. Следовательно, дело не в наличии самого явления, а в его количестве {в его выраженности), перерастающем в качество. Существенно важно поэтому различать главные характеристики стресса. Стресс не привязан строго к определенной группе трудных состояний, но как непременный атрибут жизнедеятельности он может дать начало любому из них. Вредоносный или по крайней мере неприятный стресс следовало бы называть дистресс (от англ. distress — горе, бедствие, расстройство). Чаще все же в разговорной речи и в литературе термином «стресс» обозначают вредоносное напряжение организма.

Установлено, что стресс-реакция предшествует развитию как адаптации, так и функциональных нарушений. Она возникла и закрепилась в эволюции как биологически полезная. Усиленная функциональная активность жизненно важных систем подготавливает организм к действию — либо бороться с угрозой, либо бежать от нее. При достаточно сильном и продолжительном действии стресс-фактора стресс-реакция может стать болезнетворной основой различных функциональных нарушений.

Рост интенсивности труда, сокращение времени на общение, подмена человеческого общения компьютерным диалогом, повышение ответственности работников за последствия принимаемых решений и тому подобные явления создают условия для развития хронических форм стресса. Число факторов, приводящих в состояние стресса, сегодня так велико и они так часто возникают, что мы подвергаемся настоящей бомбардировке тревожными сигналами и стрессовая ситуация становится перманентной. Современная жизнь с каждым днем все ощутимее нарушает сложившийся механизм отношений человека с окружающим миром. Преследующие всех нас шумы, запахи, загазованность и другие явления изменившейся экологической обстановки — все это бесспорные стимуляторы стрессов. Имеется, как принято считать, шесть основных симптомов хронического стресса: бессонница, грудная боль (которая скорее всего вызывается спазмами мышц, а вовсе не сердечно-сосудистыми заболеваниями), кашель (или постоянное характерное покашливание для «очистки горла»), сексуальная неудовлетворенность, эмоциональный дисбаланс (перепады настроения). Частыми проявлениями стресса являются также хроническая усталость и конечно же избыточный вес. В стрессовых состояниях люди начинают усиленно питаться.

Причины стресса достаточно разнообразны. Существуют, например, так называемые личностные противоречии, когда человек знает за собой существенный дефект поведения или же характера, но в зависимости от каких-то обстоятельств не может его устранить. Сознание такого обстоятельства может вызвать стресс. Весьма частой причиной стресса являются производственные и финансовые затруднения. Серьезным источником стресса может стать семейная атмосфера. Смерть одного из супругов — это, пожалуй, одна из самых сильных стрессовых ситуаций, которую можно испытать в жизни. Мало чем уступают в силе развод или же уход супруга. Из десяти самых распространенных причин стресса, затрагивающих семью, пять связаны с браком, включая непосредственно свадьбу, а также воссоединение супругов после развода.

Работа, по данным ряда исследований (например, американским), вызывает стресс у довольно значительного числа людей. Так, например, по результатам исследования, проведенного агентством «Д'Арси Бентон энд Боулс», три четверти американцев утверждают, что работа вызывает у них стресс. Эти данные коррелируют с показателями исследований Национального центра статистики в области здравоохранения, обнаружившего, что в 1985 году более половины из 40 тысяч опрошенных рабочих и служащих испытывали «серьезный» или «умеренный» стресс. Практически те же показатели и в других странах. Так, опрос общественного мнения, проведенный во Франции в 1986 году, показал, что 36 процентов взрослых людей испытывают больший или меньший страх перед работой. Каждый второй из работающих не преодолевает профессиональных трудностей без бессонниц и сердцебиения.

Усиливает «стрессовость» современной ситуации рост не только частоты, но и продолжительности воздействия негативных факторов. Психиатр из Атланты Джинива Роу считает, что современный темп принятия решений стал настолько высоким, что у руководителей не остается времени, чтобы расслабиться и отдохнуть. 25 лет назад стресс возникал реже, считает Роу. У людей была возможность прийти в себя, перед тем как они сталкивались с новым кризисом. Сегодня же мы стали жертвами хронического непрерывного стресса. Издержки этого явления выражаются как в падении производительности труда, так и в прогулах и быстром росте медицинских расходов. Некоторые специалисты считают, что в целом стресс обходится экономике США в 150 миллиардов долларов в год. Десятки компаний начинают принимать меры по снижению уровня стресса на рабочих местах. Открываются курсы для сотрудников «по борьбе со стрессом», предоставляющие им самую разнообразную помощь (от групповых консультаций до гипноза).

Особенно подвержены стрессу две категории работников. Одна из них — немолодые руководители, которые годами ждали, что компания о них позаботится, но однажды обнаружили, что они больше не нужны. Ритм жизни кардинально меняется, и выясняется, что люди, которые посвятили всю свою жизнь одной фирме, вынуждены искать для себя новую роль. Другая категория — это довольно молодые «вольнонаемные» менеджеры. У них постоянный дефицит времени. Поэтому они часто приносят семейную жизнь в жертву мобильности и карьере, чтобы закрепить свое положение. Не избавлены от стресса и те работники, которые успешно продвигаются по службе. Многие карьеристы по сути своей несчастливы, и очередные достижения по службе лишь усугубляют то состояние напряжения, в котором они пребывали раньше.

Все настойчивее звучит вопрос, можно ли свести стресс к минимуму, до того как он подорвет моральный дух и здоровье человека? Пытаясь сохранить свои кадры, зарубежные корпорации давно сделали ставку на борьбу со стрессом и его предупреждение. Сотрудников обучают методам профилактики стрессовых состояний. Разворачиваются широкие программы «хорошего самочувствия». Обычно они состоят из кратких лекций, которые читают в обеденный перерыв и из которых сотрудники узнают, как лучше питаться, более эффективно распределять свое время, как бросить курить и т. д. Наибольшую эффективность показывают программы, предусматривающие выявление конкретных источников стресса, разработку разнообразных подходов к их устранению или снижению действия. Компании затрачивают немалые средства на разработку психологических проблем, выявление стресс-факторов, их устранение, на восстановление у своих работников душевного равновесия. Выпускается большое количество разнообразных препаратов, технических средств релаксации. Одна из последних новинок в сфере борьбы со стрессами — «синхроэнергайзер». Эта машина, установленная в нью-йоркском «Успокоительном центре», способна принести мгновенное успокоение тем, у кого нет времени на применение более длительных процедур. Машина обслуживает одновременно 32 человека и, по утверждению специалистов, заметно снижает состояние стресса с помощью светового и звукового воздействия. Производятся и «синхроэнергайзеры» индивидуального пользования.

Немаловажное внимание в программах уделяется повышению культуры саморегуляции, методикам релаксации, пропаганде здорового образа жизни. Возьмем ряд наиболее ярких примеров из различных программ. Первое, что рекомендуется человеку при появлении психического напряжения, — это заняться собой, провести «внутреннюю» инвентаризацию «актуальных проблем», то есть найти причины стресса. Затем следует трезво оценить, что можно реально сделать для их устранения, А далее лучше всего сесть за стол и составить список всех причин, порождающих стресс, и против каждой — условие, которое позволяет ее контролировать или же нейтрализовать. Естественно, что перед этим необходимо ознакомиться хотя бы с самыми основными правилами борьбы со стрессом.

В качестве одного из действенных средств рекомендуется бег. Если пещерный человек предпочитал «убегать» от стресса, то почему бы это не сделать и современным людям. Медицина утверждает, что физические тренировки, проводимые систематически, значительно повышают стрессоустойчивость. Снижают психическое напряжение и занятия любым видом искусства, пребывание на природе, общение с домашними животными. Оказывается, смех также является действенным средством борьбы со стрессом. По утверждению Анри Рубинштейна, автора книги «Психосоматика смеха», одна минута смеха равна сорока пяти минутам гимнастики или физических тренировок. Исследования, проведенные по «смехотерапии» в Стенфордском университете (смех там называют бегом трусцой на месте), показали, что смех действительно тренирует многие мышцы, снимает головную боль, понижает артериальное давление, нормализует дыхание и сон. При этом в кровь попадает больше гормонов, активнее идут процессы обмена веществ. Часто смеющийся человек перестает чувствовать боль. То есть смех — это легкодоступное, прекрасное антистрессовое средство. Открытая антистрессовая функция смеха стала особенно активно использоваться в американских и шведских клиниках, где открыты кабинеты «смехотерапии». «Лекарство» для этих кабинетов поставляет специально созданная компания. Ее продукция — видеокассеты со строго дозированными порциями смеха. Не отстает и телевидение. Целые каналы отданы под лечебные увеселительные программы. Их транслируют в санатории и больницы по кабелям. В результате заметно успешнее пошла борьба с хроническими заболеваниями.

Доминантные состояния — разновидность стрессовых состояний, в которых напряженность сознательно или безотчетно бывает смещена в сферу внимания. Эти состояния по своему содержанию, характеру и длительности могут быть самыми разнообразными.

В научной (да и художественной литературе) упоминается целый ряд подобного рода состояний. Прежде всего следует сказать о рабочей или трудовой доминанте в сфере материального производства[73]. Это одна из самых устойчивых и «здоровых» доминант, овладевающих психикой. В определенном смысле «держатель» человека в жизни, так как определяет его самочувствие, отношение к себе. В работе, в процессе производства (товаров ли, знаний, ценностей и т. п.) индивид утверждает себя как личность, реализует свои потенции, развивает задатки, «делает» себя, объективируя свои способности.

Одним из важнейших является познавательное доминантное состояние, характерное для многих видов человеческой деятельности. Проявляется оно в трех основных вариантах, к которым можно отнести исследование предметного мира, учебную и научную доминанты. Свое «лицо» имеют боевая (поенная), спортивная, сценическая, писательская и многие другие доминанты.

Специфику доминантных психических состояний в наибольшей мере определяет господствующая мотивация, реализующаяся в деятельности и отражающаяся в эмоциях человека.

Доминантные состояния могут относиться непосредственно к конкретному периоду той деятельности, которую они обеспечивают, но могут быть и значительно сдвинуты в сторону ее предвосхищения (состояние ожидания, предстартовая реакция) или же реализоваться в виде реакции последействия на результаты промежуточные или конечные.

Наиболее стрессовыми являются ситуации, когда время реализации предстоящего события неизвестно. Тогда, чтобы отреагировать на него должным образом в начальный период, необходимо находиться в достаточно собранном, отмобилизованном состоянии какой-то промежуток времени. Такого рода доминантное состояние получило название состояния бдительности. Как видим, сам термин подсказывает, что это состояние связано с активизацией функций наблюдения за значимыми сигналами, с готовностью адекватно реагировать на них. Распространенным видом доминантного состояния является ожидание тех или иных значительных событий.

Внешние и внутренние проявления состояний ожидания в значительной мере зависят от индивидуальной реактивности человека, специфики его психорегуляторных механизмов защиты.

Пассивное ожидание психологически воспринимается большинством людей как активное предвосхищение будущего столкновения с напряженной ситуацией. В этот период не только сигнальные раздражители (соответствующие реально ожидаемым), но и их подобия вызывают резкие изменения в состоянии организма. Показатели электроэнцефалограммы, электрокардиограммы, внешние проявления свидетельствуют о вегетативных сдвигах в организме. Психическим выражением такого рода состояний является повышенная тревожность, неуверенность в себе. Доминантные психические состояния ожидания выражают физиологическую настройку организма, называемую в физиологии труда как «предрабочее», а в спортивной физиологии как «предстартовое» состояние.

Один из характерных для такого состояния признаков — мысленное проигрывание предстоящей деятельности с целью формирования ее более конкретного образа, своеобразное психическое программирование и моделирование оптимальных способов выполнения предстоящих действий. Физиологический смысл этого состояния заключается в том, чтобы создать наилучшие условия для последующей рабочей активности.

Однако чрезмерно выраженное доминантное состояние в период ожидания самой деятельности может сыграть и отрицательную роль. Проиллюстрируем это трудное состояние примером из наиболее стрессового вида деятельности человека — работы нилота. Особенно выпукло оно проявляется у молодых летчиков. Так, например, рассказывает о своем состоянии летчик, которому впервые предстояло участвовать в летно-тактических учениях: «После инструктажа я всю вторую половину дня размышлял над возможными ситуациями полета, чувствовал себя достаточно хорошо подготовленным и хотелось наилучшим образом выполнить задание. Ни о чем другом думать не мог. Вечером не было аппетита. Перед сном продолжал обдумывать детали предстоящего полета и долго не мог уснуть. Во сне продолжал «летать». Утром с неудовольствием отметил, что нет привычного ощущения свежести после ночного сна. Не было и хорошо знакомой собранности перед вылетом. В полете действовал необычно вяло и заторможенно. Задание выполнил посредственно».

Ясно, что в данном случае именно «чрезмерное» ожидание вызвало преждевременное утомление и оказалось причиной снижения качества летной работы. Примеров такого рода можно было бы привести много. Каждый из нас, пожалуй, может вспомнить не один пример того, как в результате сильного волнения он уставал еще до того, как приходилось выполнять ожидаемую деятельность, будь то трудный экзамен или встреча дня рождения. Даже в бытовых видах деятельности, не говоря уже о таких сложных, как летная работа, необходима определенная подготовка. Специальными психическими и физическими методами самовоздействия выраженность реакций ожидания можно регулировать в широких пределах.

Фрустрация (от лат. Frustratio — обман, тщетное ожидание) — психическое состояние острого переживания неудовлетворенной потребности. После стресса это, пожалуй, наиболее распространенный вид трудных состояний, в которых может оказываться человек в своей жизни и деятельности. Ситуации, в которых это состояние возникает, и причины, их порождающие, получили соответственно названия «фрустрационные ситуации», «фрустрационные воздействия». Фрустрационные ситуации вызываются конфликтом между актуально значимой потребностью и невозможностью ее реализации, срывом мотивированного поведения.

В повседневной жизни фрустрирующие ситуации могут быть связаны с широким диапазоном потребностей, который условно можно распределить на дне группы:

1. Биологические потребности — сюда входят физиологические (голод, жажда, сон), половые или сексуальные (потребность размножения, интимного контакта с существом противоположного пола), ориентировочные (потребность ориентирования в месте, времени, окружающей действительности) и т. п.

2. Социальные потребности — трудовые, познавательные, межличностные, эстетические, нравственные.

Для фрустраций характерны следующие признаки отрицательных переживаний: разочарование, раздражение, тревога, отчаяние, «чувство лишения».

Особенно трудно переносятся переживания человеком, когда он отвергается обществом, лишаясь привычных социальных связей. Представление об этих переживаниях можно получить из описания (взятого из упоминавшегося ранее романа Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание») состояния Раскольникова после совершенного им преступления. Неожиданный вызов в полицию послужил толчком к осознанию им полного краха привычных, нормальных отношений с людьми и вызвал у него необычные переживания: «Мрачное ощущение мучительного, бесконечного уединения и отчуждения вдруг сознательно сказались в душе его… С ним совершалось что-то совершенно ему незнакомое, новое, внезапное и никогда не бывалое. Не то чтоб он понимал, но он ясно ощущал, всею силою ощущения, что не только с чувствительными экспансивностями, как давеча, но даже с чем бы то ни было ему уже нельзя более обращаться к этим людям, в квартальной конторе, и будь это все его родные братья и сестры, а не квартальные поручики, то и тогда ему совершенно незачем было бы обращаться к ним и даже ни в коем случае жизни; он никогда еще до сей минуты не испытывал подобного странного и ужасного ощущения. И что всего мучительнее — это было более ощущение, чем сознание, чем понятие; непосредственное ощущение, мучительнейшее ощущение из всех до сих пор жизненно пережитых им ощущений»[74]. Выйти из этого мучительного состояния, когда возникло осознание полного лишения нормальных человеческих связей, ему не удается. Приезд матери и сестры в Петербург и их радостная встреча у него на квартире только обостряет сознание непоправимого разъединения даже с близкими людьми. «Радостный, восторженный крик встретил появление Раскольникова. Обе бросились к нему. Но он стоял как мертвый; невыносимое внезапное сознание ударило в него как громом. Да и руки его не поднимались обнять их: не могли. Мать и сестра сжимали его в объятиях, целовали его, смеялись, плакали… Он ступил шаг, покачнулся и рухнул на пол в обмороке»[75]. Этот фрагмент показывает нам, насколько сильно и глубоко фрустрация овладевает всеми сферами человеческой психики, пронизывая все структуры сознания и подсознания.

Очень часто фрустрация развивается в результате неудовлетворенности собственным профессиональным трудом, его содержанием и результатами. В человеке дремлют возможности, о которых он очень часто и сам не подозревает и которые могут проявиться лишь при определенных обстоятельствах. Человек, по-видимому, использует только небольшую часть имеющихся в его биологической организации возможностей. Его генетический план реализуется не полностью, а его нервная система, как и иные системы организма, работает с относительно малой напряженностью, так сказать, в «крейсерском» режиме. Конечно, никто не знает доподлинно содержание своих жизненных программ, как и не знает шкалы своих возможностей. Однако человек часто ощущает, чувствует, что растратил по пустякам свои жизненные силы, что мог бы лучше работать. Хорошо сказал об этом создатель учения о стрессе Г. Селье. «Старея и приближаясь к завершению карьеры, — пишет он, — человек начинает сомневаться в важности своих достижений. Он испытывает чувство крушения от мысли, что хотел и мог бы сделать что-то гораздо более значительное. Такие люди часто проводят остаток жизни в поисках козлов отпущения, ворчат и жалуются на отсутствие условий, на обременяющие семейные обязанности— лишь бы избежать горького признания: винить некого, кроме себя»[76].

Такого рода переживания, считает польский ученый-психиатр А. Кемпински, становятся все более реальными в обществе, где существует много способов реализации собственных намерений. В обществе с ограниченным выбором профессии (когда можно, к примеру, быть лишь земледельцем, ремесленником или охотником) претензий к получению иной работы быть не может, она попросту невозможна. Но когда существуют различные возможности, как это имеет место в высокоразвитых странах, тогда чувство утраченных возможностей становится особенно горьким. Приходится признать, как это ни парадоксально, что явление фрустрации становится более распространенным с ростом экономического и культурного уровня общества. Но понять это можно. Культура приводит к росту количества потребностей у человека, причем многие из этих потребностей, если воспользоваться определением Эпикура, не являются «ни естественными, ни необходимыми для человека». Обилие запросов не всегда бывает возможно удовлетворить полностью.

Возникновение фрустрации, ее выраженность обусловливается не только объективными обстоятельствами, но и, конечно, зависит от особенностей личности, от ее «способности» терпеть. При изменении по каким-либо причинам жизненных стереотипов чаще всего происходит нарушение удовлетворения привычного комплекса потребностей. В результате может возникнуть совокупность фрустраций. Типичные ситуации такого рода складываются, например, при призыве молодого человека в армию, при перемене места жительства. Даже такое радостное событие, как свадьба, таит в себе фрустрируюшие моменты дли каждого из супругов, так как в результате происходит нарушение сложившихся ранее привычных связей, стереотипов поведения.

Суммационный эффект, проявляющийся в состоянии человека, оказавшегося в совокупности фрустрирующих ситуаций, получил название фрустрационной напряженности. Этим термином обозначается интенсивность проявления психофизиологических механизмов адаптации организма к фрустрирующим условиям. Непомерно высокая фрустрационная напряженность при адаптационных нарушениях ведет к чрезмерному усилению функций нервной и гормональных систем организма и тем самым способствует истощению его резервных возможностей.

Адаптация к фрустрирующим условиям идет тем успешнее, чем быстрее реорганизуется привычный комплекс потребностей, чем легче человеку отказаться от чего-то. Иногда это бывают равножелательные потребности, и каждую из них не хочется терять, но условия вынуждают чем-то жертвовать. Бывает, что удовлетворение определенной потребности влечет за собой неприемлемые последствия или же, наоборот, связано с предшествующим преодолением нежелательных обстоятельств и т. д. Все многообразие внутрипсихических конфликтов по своей формальной структуре можно подразделить на четыре типа.

1. Конфликт типа «желаемое — желаемое» имеет место в том случае, когда необходимо выбрать одну из двух равножелаемых возможностей.

2. Конфликт типа «нежелаемое — нежелаемое» связан с необходимостью выбора между двумя равно нежелательными возможностями.

3. Конфликт «желаемое — нежелаемое» обычно представляет собой ситуацию, в которой стремление индивидуума к какой-либо цели удерживает страх или другой отрицательный момент, связанный с реализацией желаемого.

4. «Двойной» конфликт возникает при одновременном существовании двух тенденций: влечения и избегания. Для него характерны ситуации, при которых одна из возможных линий поведения представляет собой желаемый путь к нежелаемому результату, а другая — нежелаемый путь к желаемому результату. В итоге обе линии поведения можно оценивать либо как в равной мере привлекательные, либо как одинаково неблагоприятные.

Представленные типы внутрипсихических конфликтов способны порождать состояния выраженной фрустрации. Затянувшийся поиск приемлемого выхода из создавшегося трудного положения может оказаться причиной невротических нарушений, а то и явных заболеваний.

Тревога — состояние, которое хорошо знакомо каждому человеку. По сути дела, любое изменение равновесия системы человек — внешняя среда, ведущее к нарушению удовлетворения актуальной потребности, тем более к ломке самой системы потребностей, или же предвидение такой ломки порождают состояние тревоги.

Различные авторы дают ей собственные определения. Так, например, тревога характеризуется как чувство диффузного опасения и тревожного ожидания, неопределенного беспокойства или же как ощущение неопределенной угрозы, характер и время которой не поддаются предсказаниям. Так ли, иначе ли, но все определения подразумевают, что она — результат возникновения фрустрации или ее ожидания и является первичным психологическим проявлением стресса.

Мы уже говорили, что для возникновения и развития стресса одним из главных условий является наличие угрозы или ее предвидение человеком. Н. Д. Левитов, исследуя психические состояния беспокойства и тревоги, рассматривал их как внутренние переживания, опасения и нарушения покоя, вызываемые возможными и вероятными неприятностями или задержкой приятного и желаемого[77]. Он заметил, что эти переживания вообще тесно связаны, коррелируют с изменениями привычной обстановки, особенно с теми из них, которые могут грозить каким-либо неблагополучием для индивидуума. С возникновением тревоги происходит усиление поведенческой активности, изменение самого характера поведения, включаются дополнительные физиологические механизмы адаптации к изменившимся условиям. Снижение интенсивности чувства тревоги свидетельствует о достаточности, соответствии поведенческих и физиологических форм реакций в ответ на нарушение равновесных взаимоотношений организма со средой.

Короче говоря, психологическую роль тревоги — охранительную и мотивационную — можно сопоставить с функцией боли.

Тревога филогенетически оформилась и закрепилась в виде психического предвестника возможной боли, сигнала об опасности, которая еще не наступила. Предвидение опасности носит вероятностный характер и зависит не только от ситуационных, но и в очень большой степени от личностных особенностей. Индивидуальные качества играют здесь ведущую роль, то есть уровень тревожности в большей степени определяется личностными свойствами человека, чем реальной ситуацией. Тревога, несоразмерная с вызвавшим ее явлением и событием, препятствует формированию нормального адаптивного поведения, вызывает чрезмерные функциональные сдвиги в физиологических системах организма. Можно сказать, что тревога лежит в основе любых изменений состояния и поведения, вызванных психическим стрессом.

В психологической литературе уже давно дебатируется вопрос о соотношении тревоги и чувства страха. Впервые различие этих переживаний сформулировал для психиатрии К. Ясперс. Оно заключалось, по его мнению, в том, что тревога ощущается индивидуумом вне связи с каким-нибудь конкретным стимулом («свободно плавающая тревога»), тогда как страх связан с совершенно определенным раздражителем. Многие исследователи пытались внести в этот вопрос большую определенность.

Удачные нейрофизиологические опыты на обезьянах (с электрораздражением специальных подкорковых отделов головного мозга), проведенные Джоном Лилли, много продвинули понимание этого явления. Они показали, что, раздражая одно и то же место и последовательно повышая силу тока, можно вызвать три типа реакций, соответствующие трем порогам тревожности. При достижении первого из них появляется настороженность без страха. Для второго характерна реакция страха (со стремлением к бегству). При подходе к третьему порогу формируется реакция паники, при которой целесообразное поведение исключено. Развитие эмоциональных реакций в ряду «настороженность — страх — паника», возникающих при раздражении одной и той же зоны мозга одним и тем же раздражителем, но с увеличением силы воздействия, говорит о том, что это явления одного порядка.

В результате экспериментов советский ученый Ф. Б. Березин выделил целое «семейство» адаптивных состояний так называемого «тревожного ряда», сменяющих друг друга по мере возникновения и нарастания тревоги[78].

В этом ряду им установлены шесть трудных состояний.

Ощущение внутренней напряженности — является началом вышеуказанного «тревожного ряда» и соответствует наименьшей степени тревоги. Напряженность, настороженность, а при достаточной выраженности и тягостный душевный дискомфорт — вот переживания, характерные для первого этапа. Это всего лить сигнал, позволяющий обратить внимание на поиск приближающейся или вероятной угрозы.

Именно на этом этапе, этапе зарождения и развития тревоги, целесообразно заняться поиском ее источника. Разумеется, задача эта решается непросто, однако правильно выбранная методика общения с собой может подсказать оптимальные средства преодоления потенциально опасной или просто неприятной ситуации.

Следующий тип реакций носит название гиперестезические реакции. Суть этого явления состоит в том, что определенный вид ранее нейтральных раздражителей приобретает особые воздействующие свойства, вызывая нарастание тревоги. Вокруг значимого раздражителя начинают концентрироваться целые группы стимулов, бывших ранее безразличными. В результате человеку начинают «действовать на нервы» события и обстоятельства, которым ранее не придавал никакого значения. То есть на этом этапе появляется много добавочных, неадекватных стимулов, генерализующих чувство тревоги. Для восстановления душевного равновесия в подобных ситуациях, когда тревога порождается комплексом различных стимулов, ранее совершенно безобидных, важно выяснить среди множества реально нейтральных факторов истинную причину тревоги и купировать именно ее.

Собственно тревога — центральное состояние в рассматриваемом ряду. Проявляется как переживание неопределенной угрозы, чувство неясной (неосознаваемой) опасности. Неосознаваемость причин, вызвавших тревогу, может быть связана с недостатком информации о потенциально опасной ситуации или является результатом того, что получаемая информация о причинах тревоги находится в противоречии с установками субъекта, его представлениями о собственной личности («со мной не может этого быть», «это не для меня» и т. п.). К тому же рост интенсивности тревоги сам по себе снижает возможность логической оценки воспринимаемой информации, ее правильной переработки.

Страх. Неосознаваемость причин тревоги затрудняет их поиск и устранение, не дает возможности организовать деятельность по ликвидации угрозы. Психологическая неприемлемость такой ситуации заставляет человека искать причины тревоги. Довольно часто они усматриваются в конкретных внешних явлениях и обстоятельствах, У человека начинает формироваться страх именно этих конкретных ситуаций (страх одиночества или, наоборот, страх толпы, страх поездки в общественном транспорте и т. п.). Складываются различные виды ограничительного поведения. Тем более что такого рода поведение хоть и не затрагивает истинных причин трудного состояния, по временно может уменьшать интенсивность тревоги.

Ощущение неотвратимости надвигающейся катастрофы — следующий этап роста чувства «тревожности», У человека в таком состоянии складывается впечатление о невозможности избежать угрозы. Неотвратимой в этих случаях кажется даже неопределенная угроза.

Ощущение безысходности, неотвратимости, угрозы, чувство надвигающейся катастрофы вызывают повышенную двигательную активность, стремление разрядить атмосферу, панические поиски помощи. Тревожно-боязливое возбуждение — такое название получило крайнее выражение расстройств тревожного ряда. Вызываемая тревогой дезорганизация поведения достигает максимума, и возможность целенаправленной деятельности в этих случаях практически исчезает.


Состояния, связанные с пониженным тонусом нервной системы

Состояния, связанные с пониженным тонусом нервной системы, являются полной противоположностью тем, с которыми ознакомился читатель в предыдущем разделе. Все они — монотония, одиночество, «ночная психика» и др. — вызываются недостаточностью внешней стимуляции организма. Вместе с тем это очень разные состояния. Монотония — чисто ситуативное явление, легко и быстро исчезающее при смене обстановки. Одиночество — более сложное состояние. Оно может вызываться монотонней как таковой, включать ее в свою структуру, то есть трудное состояние может формироваться вследствие дефицита чисто физических внешних воздействий. Однако нередко это состояние — результат неполноценности человеческого общения, бедности, неадекватности его содержания запросам личности.

«Ночная психика» — хорошо знакомое каждому человеку явление и, как правило, с отрицательной, «темной» его стороны. Чаще всего оно формируется условиями, характерными для двух предыдущих состояний, и перерабатывает их по особым закономерностям функционирования мозга в ночное время.

Монотония — состояние, противоположное стрессу, характеризуется сниженным уровнем жизнедеятельности, наступает в результате воздействия однообразных раздражителей, то есть снижением внешней стимуляции. О монотонии можно говорить применительно к рабочей обстановке, существующей на производстве, но она может быть и результатом индивидуального стиля жизни или же следствием сложившихся жизненных обстоятельств, которые вызывают скуку и «голод» чувств.

Монотония, возникающая в процессе рабочей деятельности, и монотония жизненных условий проявляются весьма различно. Прежде всего «количественно», в зависимости от глубины и объема отрицательных воздействий, и «качественно», то есть определяются длительностью их влияния на жизнедеятельность человека. В повседневной жизни встречается масса вариантов и сочетаний рабочей (профессиональной) и жизненной (бытовой) монотонин. В своих крайних формах эти виды монотонии могут накладываться одна на другую, усиливаться, исключительно отрицательно влияя на психологическое состояние человека. Проявлением рабочей монотонии является притупление остроты внимания, ослабление способности к его переключению, снижение бдительности, сообразительности, ослабление воли, сонливость. При этом развивается неприятное эмоциональное переживание, сопровождающееся стремлением выйти из этой гнетущей обстановки, «встряхнуться», активироваться. Все эти неприятные явления исчезают при вхождении человека в нормальную внешнюю среду.

Проявления бытовой монотонии затрагивают глубинные личностные структуры, вызывая более стойкие состояния скуки и апатии, которые нередко сказываются и на качестве профессиональной деятельности человека, на особенностях его межличностных отношений.

Проблема монотонии в психологии впервые актуализировалась в связи с появлением конвейерного производства. Немецкий психолог Г. Мюнстерберг, работавший в США, еще в 1914 году объявил проблему монотонности труда одной из важнейших. С того времени проведено громадное число психологических, физиологических и медицинских исследований влияния монотонных условий на деятельность человека. Не прошел мимо этой проблемы и И. П. Павлов. Он считал, что «долбление в одну нервную клетку» длительно действующего раздражителя приводит ее в тормозное состояние, так как в эту сторону под воздействием угнетающих психику факторов склоняется баланс нервных процессов. При неизменных условиях торможение начинает распространяться и на другие участки коры головного мозга.

Были и другие подходы к объяснению причин монотонии, уточняющие и конкретизирующие механизм развития тормозных состояний при однообразной деятельности. Например, М. И. Виноградов, советский физиолог, считал, что монотония является следствием быстрого нервного истощения из-за бедности внешней стимуляции, развития запредельного торможения. Показательны в этом смысле особый режим труда и быта на подводной лодке, пребывание в темноте подземных пещер и т. п.

Воздействие условий строгой чувственной изоляции (сенсорной депривации) на состояние человека особенно тщательно изучалось при организации и планировании первых космических полетов. Тогда предполагали, что космонавт чаше всего будет находиться в одиночестве, в ограниченном объеме кабины космического корабля, а связь с людьми будет поддерживаться лишь с помощью радио. Были основания считать, что совместное воздействие изоляции и ограниченного объема, дефицит внешних раздражителей может вызвать у космонавтов серьезные психические расстройства.

Проведенные в пятидесятые годы исследования подкрепили эти представления. Серия экспериментов, проведенных в CШA, в университете Макгейла, оказалась чрезвычайно впечатляющей. По условиям участников экспериментов максимально изолировали от раздражителей органов чувств на период от 24 до 72 часов. В этих целях на глаза им были надеты полупрозрачные очки, а на руки — перчатки и картонные цилиндры. Испытуемые лежали на койках в помещении со звуконепроницаемыми стенками. Практически у всех наблюдались бред, головокружение, ощущение, что плывут куда-то, галлюцинации.

Ни один из вышеперечисленных симптомов не возникал у космонавтов одноместных космических кораблей «Восток» и «Меркурий», хотя космонавты, так же как и участники экспериментов, были изолированы в ограниченных объемах герметических кабин. Дело в том, что он и получали достаточное количество чувственных раздражителей и занимались напряженной профессиональной работой, к тому же и время полетов было сравнительно непродолжительным. Тем более таких проблем не возникало в полетах с экипажами в несколько человек.

В повседневной жизни монотония, длящаяся несколько часов на фоне общего положительного состояния, может восприниматься как благотворный отдых, желанная разгрузка. Такого рода состояния чаще всего возникают по время отдыха на природе. Вот, к примеру, как описывал свое самочувствие при поездке в придунайские степи В. Г. Короленко. «Есть что-то особенное, — писал он, — в этой степи, и в этом солнце, и в ровном дыхании степного ветра, и в загадочном, как горное озеро, взгляде румынского пастуха… Что-то усыпляющее и влекущее, какое-то волшебство степной нирваны, всего этого бездумного хора первичной жизни… Какая-то летаргия человеческого духа… Каким чудаком казался мне старик Овидий, с его порываниями к столице мира… Не счастливее ли этот блаженный сон полусознания, эта спокойная летаргия человеческого духа, в слиянии с природой, живой, но не мыслящей, чувствующей, но не страдающей болями сознания… Слиянии, накопляющем черноземные силы человечества… Не здесь ли истинное блаженство, завершение всякой философии! Степная нирвана, сладкое усыпление, во время которого снится только синее небо, только белые облака, только колыхание травы, только клекот орла, только веяние ветра, только смена дней и ночей, только зной и грозы, только дыхание вечно могучей, вечно живой и всесильной, никогда не размышляющей природы»[79].

Замечено, что такого рода состояния сопровождаются особой электрической активностью мозга. Используя специальную аппаратуру, с помощью которой испытуемый различал, какие в настоящее время электрофизиологические колебания продуцирует его мозг, можно было научиться создавать и удерживать особо приятные состояния. Последние были связаны с волнами определенной формы, то есть с так называемым «альфа-ритмом». Испытуемые, которые были способны распознать «состояние альфа-ритма», характеризовали его как переживание приятной расслабленности. На Западе проводилось немало экспериментов, с тем чтобы найти пути сокращения продолжительности процесса обучения дзен-буддизму, йоге, различным психокорректирующим методикам. Основная цель этих систем — достижение положительного мироощущения, успокоение нервной системы, психики человека.

И то же время есть примеры противоположного свойства. Длительное воздействие монотонии на полярников, охотников на Крайней Севере, путешественников может оказать на человеческую психику уже достаточно опасное отрицательное действие. Хорошо описал такое состояние Виктор Астафьев в повести «Царь-рыба». «…В зимней, одноликой и немой тундре даже удачный промысел не излечивает от покинутости и тоски. Случалось, опытные промысловики переставали выходить к ловушкам… заваливались на нары и, подавленные душевным гнетом, потеряв веру в то, что где-то в миру есть еще жизнь и люди, равнодушно и тупо мозгли в одиночестве, погружаясь в марь вязкого сна, дальше и дальше уплывая в беспредельную тишину, избавляющую от забот и тревог, а главное, от тоски, засасывающей человека болотной чарусой». Отрезанные пургой от мира, молодые, крепкие парни «безвольно погружались в молчаливость, расслаблялись от безделья, ленились отгребать снег от избушки, подметать пол и даже варить еду… Нарушалась душевная связь людей, их не объединяло главное в жизни — работа. Они надоели, обрыдли друг другу, и недовольство, злость копились помимо их воли»[80].

По словам известного американского психолога Ф. Соломона, «сознание, лишенное воздействий сигналов от сенсорных раздражителей, как бы пущено по течению, и его влечет неумолимо в Саргассово море простейшего состояния, где нет понятий последовательности, количества, направлений, рациональности, где кружатся в водовороте и одурманивают чувства яркие многоцветные галлюцинации»[81].

Итак, из вышесказанного можно сделать следующий вывод. Даже долгое пребывание человека наедине с природой далеко не всегда оздоровляет психику, но, наоборот, может вызвать серьезные ее нарушения, если нет новых впечатлений. Мало иметь контакт с природой, необходимо, чтобы внешняя среда была достаточно изменчива, чтобы обеспечивала хотя бы минимум внешних раздражителей. Без них мозг прекращает нормально функционировать, развиваются различного рода синдромы отклоняющегося поведения.

Крупнейший американский нейрофизиолог X. Дельгадо сделал в свое время по этому поводу следующее категорическое высказывание: «В отсутствие сенсорного притока из внешнего мира нормальные психические функции нарушаются. Зрелый мозг со всем богатством его прошлого опыта и приобретенных навыков не способен осуществлять процесс мышления, не способен даже бодрствовать и реагировать, если он лишен своего воздуха — сенсорной информации»[82].

В медицинской литературе появлялись сообщения о том, что у больных, надолго прикованных к постели, находящихся на искусственном дыхании или в гипсовом корсете, появлялись такие психические расстройства, как беспокойство, бред и галлюцинации, медикаментозному лечению не поддающиеся, но быстро исчезающие после общения с людьми или даже после такой «информационной стимуляции», как радио или телевидение.

В повседневной жизни недостаток информационной стимуляции конечно же не достигает тех уровней, когда развиваются бред и галлюцинации. Чаще всего нарушения проявляются трудностями сосредоточения, концентрации внимания, затруднениями в решении логических задач, интеллектуальных проблем. Результаты экспериментов в условиях чувственной изоляции показали, что при определенной длительности одиночества снижается способность к целенаправленному мышлению. Именно творческие задачи, требующие активных рассуждений, новых идей и оригинальных подходов, оказываются в этих условиях для человека непосильными.

Более того, серьезно страдает при монотонии даже, казалось бы, рутинная операторская деятельность. Управляющие движения теряют плавность, появляются неоправданные паузы, увеличивается число пробных движений, увеличивается время реакции на экстренный сигнал. Операторы в большинстве своем перестают замечать и придавать значение увеличению количества ошибок слежения.

Одиночество — следующий вид трудных состояний. Они вызываются недостатком внешней стимуляции физического и социального характера. В человеке, как существе социальном, исторически развивавшемся в больших группах, филогенетически закрепилась потребность к постоянному общению с себе подобными. Поэтому потеря контактов с другими людьми, длительное одиночество представляют для него серьезный фрустрирующий фактор. Общение человека с самим собой особенно обостряется в условиях одиночества. Различают абсолютное и относительное одиночество. Первое встречается сравнительно редко и, если исключить специальные эксперименты. — чаше всего бывает следствием несчастных случаев (обвал в шахте, происшествие в безлюдной местности, на море и т. п.).

Для относительного одиночества жизненных предпосылок оказывается значительно больше. По продолжительности, степени изоляции и по своему происхождению формы относительного одиночества могут быть самыми разнообразными. Так, например, в условиях относительного одиночества протекают многие виды профессиональной деятельности, когда общение с другими людьми осуществляется лишь эпизодически (летчики-истребители, водители автотранспорта, космонавты и т. п.), О различных степенях относительного одиночества можно говорить и в тех случаях, когда оно возникает из-за нарушения привычных коммуникативных связей. Бывает, что человек по тем или иным причинам лишается социального общения и на протяжении какого-то времен» не может (не хочет) непосредственно и полноценно контактировать с другими людьми (болезнь, критическая ситуация, пребывание в иноязычной среде). В этих условиях актуальность общения с самим собой значительно повышается. Обостряется необходимость самостоятельной критической оценки своего состояния, правильности принимаемых решений, качества деятельности. Вне общения с другими людьми, естественно, становится значительно сложнее корректировать свой образ мыслей, поступков, настроения.

Наиболее ярко основные черты одиночества проступают, когда человек длительное время находится в таких естественных условиях, которые ограничивают его общение с другими людьми, как, например, спелеологи, одиночки мореплаватели. Моделью такого рода условий можно считать индивидуальную изоляцию в лабораторных условиях. Она содержит все признаки строгого одиночества: сенсорную депривацию, социальную депривацию и фактор «заключения».

Сенсорная депривация связана со снижением интенсивности и уменьшением разнообразия притока раздражителей, поступающих из внешней среды. Социальная депривация обусловлена отсутствием возможности общения с другими людьми, или же общение возможно лишь со строго ограниченным контингентом людей. В этом случае человек не получает привычной социально значимой информации, не может реализовать чувственно-эмоциональные контакты, которые возникают при общении с другими людьми. Характеризуя недостаточность сенсорного притока, известный американский психотерапевт Э. Берн вводит понятие «структурирование времени». «Структурный голод столь же важен для жизни, — считает он, — как и сенсорный голод… Структурный голод связан с необходимостью избегать скуки… Если скука, тоска длятся достаточно долгое время, то они становятся синонимом эмоционального голода и могут иметь те же последствия. Обособленный от общества человек может структурировать время двумя способами: с помощью деятельности или фантазии»[83].

Термин «структурирование времени», на наш взгляд, недостаточно точно отражает сущность психологического явлении, определяемого им. Будет точнее под этим термином подразумевать наполненность времени деятельностью, ибо только деятельность и структурирует поток бодрствующего сознания. Фантазии же, о которых говорит Берн, это ведь тоже своеобразная деятельность. Поэтому в дальнейшем мы будем вместо словосочетания «структурирование времени» употреблять выражение «наполненность времени». Такое уточнение более верно, потому что общение с собой и как психическая деятельность по реальному управлению собственной личностью, и как фантазия — «общение в памяти» или же грезы «на заданную тему» — представляет собой мощный способ именно наполнения времени деятельностью. Умение занять себя, найти форму общения, деятельности играет особенно важную роль в экстремальных условиях жизни. Рациональное использование избытка свободного времени в вынужденном одиночестве позволяет сохранять на вполне приемлемом уровне даже биологические функции организма. Возьмем в качестве иллюстрации этого положения случаи из практики одиночного заключения, описанные Львом Разгоном. «Мой тюремный день был расписан почти по минутам, — пишет он. — Я одновременно сочинял несколько книг: в разное время дня — разные книги. Я их придумывал по страницам, главам, частям. Иногда — как будто я сидел за столом, за бумагой — я подолгу задумывался над какой-нибудь фразой, словом… Одной из этих «книг» были мои воспоминания о годах детства. Она так тщательно «написалась» в голове, что в лагере, во время моей ночной работы нормировщиком, я ее очень быстро, без всяких помарок, перенес в толстую общую тетрадь, присланную мне из Москвы… Другая сочиненная в голове книга называлась «Легенда о Сталине». Надо сказать, прелюбопытная получилась книженция! У меня были довольно солидные источники информации, побольше, чем у многих его биографов. Кроме того, я не обязан был соблюдать в отношении своего героя видимость научной объективности… Я почти закончил эту «Легенду». Но на бумаге не восстановил, и она ушла в небытие.

Потом был «музыкальный час» — когда я вспоминал музыку. И много времени я отводил предстоящему судебному процессу… В программу моих ежедневных заданий входила еще шестикилометровая прогулка. Камера имела пять шагов в длину, три в ширину. По диагонали — семь шагов. И я гулял. Проходя мимо стола, я каждый раз перекладывал спичку и таким образом считал шаги. Очень быстро я научился делать это совершенно автоматически. По тому, сколько раз спички перешли с одного места на другое (что я тоже отмечал), я узнавал пройденное расстояние. Само собою, большинство моих сочинительств и других умственных игр происходило во время прогулки»[84].

Хорошим способом наполнения времени является игровая деятельность, направленная как бы на самого себя (решение кроссвордов, ребусов, шахматных задач и т. п.). Такой тип игровой деятельности известен под названием «лудизм». F.ro отличие от соревновательной игры в том, что такая игра стимулируется стремлением сообразить, найти решение, а не чувством соревнования и соперничества с другим. Играющий борется с трудностями, содержащимися в самой игре, а не против конкурента. Можно сказать, что соревнование идет с самим собой.

Другим видом преодоления монотонии в условиях одиночества, изоляции является творчество (очень часто литературное), обращение к искусству. Возникающая в условиях одиночества повышенная потребность в самоанализе может служить своеобразной психической разрядкой, преодолением этого тягостного состояния за счет интенсификации самообщения. Л. С. Выготский, исследовавший эти вопросы, писал, что «искусство есть необходимый разряд нервной энергии и сложный прием уравновешивания организма и среды в критические минуты нашего поведения. Только в критических точках нашего пути мы обращаемся к искусству…»[85].

Одиночество, абсолютное или относительное, как правило, стимулирует процесс автокоммуннкации, способствует росту внутреннего внимания к наличному состоянию личности. Герой «Записок мертвого дома» Ф. М. Достоевского, попав в острог, оказался, по его выражению, в страшном душевном уединении, несмотря на наличие рядом сотни товарищей по беде. «Одинокий душевно, — говорит он, — я пересматривал всю прошлую жизнь мою, перебирал все до последних мелочей, вдумывался в мое прошедшее, судил себя один неумолимо и строго и даже в иной час благословлял судьбу за то, что она послала мне это уединение, без которого не состоялись бы ни этот суд над собой, ни этот строгий пересмотр прежней жизни. И какими надеждами забилось тогда мое сердце! Я думал, я решил, я клялся себе, что уже не будет в моей будущей жизни ни тех ошибок, ни тех падений, которые были прежде. Я начертал себе программу всего будущего и положил твердо следовать ей. Во мне возродилась слепая вера, что я все это исполню и могу исполнить… Я ждал, я звал поскорее свободу; я хотел испробовать себя вновь, на новой борьбе. Порой захватывало меня судорожное нетерпение…»[86]. Из этого отрывка видно, что вынужденное уединение героя послужило причиной не только и tic столько пассивной рефлексии, созерцанию картин своего прошлого, сколько активной внутренней деятельности по перспективной работе над своей личностью и судьбою.

Фактор «заключения» характерен для индивидуальной изоляции. Он связан с лишением возможности свободного передвижения, соприкосновения с окружающей средой и с вынужденным нахождением в ограниченном пространстве. Эксперименты, в которых исследовалось действие вышеуказанных факторов на состояние человека, показали, что существенные изменения в психофизиологическом состоянии человека происходят уже при воздействии одного лишь фактора «заключения». Изменения электроэнцефалограммы свидетельствуют о снижении уровня бодрствования, ухудшении возможностей мыслительной деятельности. Появляется чувство беспокойства, тревоги, изменяются параметры самооценки состояния и т. д. Добавление к «заключению» двух других компонентов — социальной и сенсорной депривации — увеличивает число сдвигов в психическом состоянии, а сами воздействующие условия переносятся все тяжелее.

Советскими и зарубежными учеными установлено, что пребывание человека в условиях индивидуальной изоляции может повести к целому ряду нарушений в области восприятия, мышления, памяти, внимания, эмоциональных процессов. У испытуемых возникает состояние напряжения, появляется раздражительность, несдержанность, эмоциональная неустойчивость, ухудшается умственная работоспособность, понижается способность концентрации внимания и т. п. Особенно жесткие условия индивидуальной изоляции — полная тишина, темнота, постоянная оптимальная температура и т. п. — вызывают довольно серьезные отклонения в психических процессах, вплоть до галлюцинаций.

Затянувшееся вынужденное одиночество может стать причиной возникновения не только трудного состояния, но и настоящего невроза. Специальное изучение этого вопроса показало, что люди, жизнь которых бывает отягощена такого рода проблемой, в естественных условиях жизни могут быть распределены по трем группам.

Первую группу составляют молодые люди от 18 до 28 лет. Острое переживание социального одиночества происходит у них вследствие отторжения от родительской семьи, сложностей адаптации к новым условиям жизни (учеба или работа в другом городе), разрыва любовных отношений и т. п.

Во второй (29–38 лет) и третьей (39–55 лет) группах аналогичные кризисные состояния вызываются, как правило, распадом семьи или же реальной утратой близкого человека. Наиболее характерными дли этих случаев являются переживания острого чувства одиночества, душевной боли, безысходности, ощущение собственной ненужности, пессимистическая опенка будущего. Часто у человека в этой ситуации формируется стремление к уходу в себя, углубление в переживания, происходит сужение круга контактов, может нарастать чувство отчужденности, враждебности к окружающим, активизация эгоцентрических установок, сопровождаясь раздражительностью, обидчивостью, конфликтностью. Различаются группы продолжительностью кризиса и выхода из трудного состояния, остротой и последствиями. Представители первой и второй групп, как более молодые и имеющие больший запас перспектив, проходят эти состояния быстрее и с меньшими издержками.

Немалое значение для преодоления трудных состояний имеет собственная активность и готовность к этим ситуациям. Это хорошо видно, если рассмотреть и сравнить данные экспериментов и описания фактов вынужденного одиночества.

Состояние одиночества в естественных условиях существенно отличается от индивидуальной изоляции в строгом эксперименте. Так, например, у мореплавателей-одиночек, полярных исследователей не происходит изменений в познавательных способностях. Причина — в их вынужденной постоянной активности: перед ними все время встают новые и новые задачи, от правильного и быстрого решения которых порой зависит жизнь. Снижение же активности, увеличение числа элементов сенсорной депривации (слабое освещение или полная темнота, тишина, пониженная двигательная активность) действительно вызывают ухудшение памяти, затрудняют осмысливание и обобщение чувственных восприятий. И наоборот, появление возможностей даже минимального общения, при тех же условиях сенсорной депривации, как, например, в условиях групповой изоляции, снимает ряд существенных моментов, присущих индивидуальной изоляции. Даже в жестких условиях лабораторного исследования значительно уменьшается воздействие сенсорной депривации. Правда, следует сказать, что постоянное пребывание в замкнутой группе людей выдвигает перед человеком другие, не менее сложные проблемы и трудности.

Итак, можно констатировать, что существует ряд условий, способствующих успешному перенесению индивидуальной изоляции. Это прежде всего максимально возможная включенность в целенаправленную деятельность, высокая адекватная мотивация, четкое осознание необходимости решения задач исследования или путешествия как своих личных. Замечено, что одиночество легче переносят люди, хорошо информированные о возможных психических состояниях, «ориентирующиеся» в реакциях организма и самочувствии в условиях изоляции, знающие способы самоорганизации жизнедеятельности в этих условиях. Ситуация изоляции является, таким образом, стрессовой и экстремальной для индивида настолько, насколько он сам воспринимает ее как таковую.

Однако одиночество — это не только трудное состояние, которого следует избегать. Одиночество, форма, так сказать, социального голода, как и дозированное физиологическое голодание, может быть и полезно и необходимо человеку как средство лечения души, восстановления себя, своей самости, средство самосовершенствования. Человеку необходимо периодически оставаться наедине с собой, со своими мыслями и чувствами, со своими сомнениями и тревогами, находить лишь в самом себе и слушателя, и собеседника, советчика и утешителя.

Силу воздействия одиночества на человека заметили давно. Одиночество, как обязательное условие, очищающая процедура или даже стиль жизни — отшельничество, — было весьма распространенным явлением в ряде религий. Оно представляло собой самоизоляцию, отречение от мира, общества, семьи, уединение в пустынных местах. Явление это характерно как для древневосточных религий: буддизма, брахманизма, иудаизма, так и для христианства, где отшельничество изначально получило распространение в III–IV веках в связи с преследованием христиан. Позже отшельничество стало добровольным подвижничеством но имя веры, как акт религиозного самосовершенствования.

Отшельники, или анахореты, уединялись от людей и жили в пещерах, подвергая себя различным истязаниям, отказывались от нормальной пиши и одежды. Этим подчеркивалось презрение к собственной плоти, к мирским ценностям. Со временем церковь ввела новую форму отшельничества — монашество, организованное на основе монастырских уставов и поддающееся более жесткому контролю со стороны церкви.

В любом случае пребывание в строгом и длительном одиночестве представляло собой весьма трудное испытание, которое требовало помимо специальной психической подготовки еще и определенных моральных качеств. Ибо, согласно наставлению игумена синайского монастыря Иоанна Лествичника, никто из тех, которые «подвержены раздражительности и возношению, лицемерию и памятозлобию, да не дерзнет когда-либо увидеть и след безмолвия, чтобы не дойти ему до исступления ума, и только. Если же кто чист от сих страстей, тот познает полезное». Само же безмолвие (один из обязательных атрибутов одиночества) согласно представлениям церковной догматики есть не что иное, как внутреннее общение с богом и с самим собой. «Известно, — гласит одно из наставлений другого христианского подвижника, — что словесность человека (внутреннее слово, слово, каким беседуют с собою) есть в персях: ибо там, внутри персей, когда молчат уста, говорим мы с собою и совещаемся, там молитвы творим (когда на память мысленно читаем их)».

На Руси издавна, еще со времен церковного раскола, уходили в отшельничество, в скиты старцы и старицы, не согласные с моралью и деяниями своего общественного окружения. Длительное время соблюдая в одиночестве строгий монашеский режим, проводя большую часть времени в молитвах, такие отшельники вырабатывали высочайшие духовные качества, глубокое понимание человека, механизмов его душевной жизни, знание способов помощи страждущим, творили подвиги, то есть обретали те свойства, что издревле получили название «святости».

Казалось бы, в наше время, ознаменованное межпланетными полетами и всеобщей компьютеризацией, давно уже исчезли духовные предпосылки для отшельничества как стихи жизни. Тем не менее в исключительных случаях такого рода явления, оказывается, бывают и в наши дни. Так, газета «Советская Россия» (1989 г., 25 августа) сообщила, что в труднодоступном и глухом месте смоленского леса живет Антон Фомич Смирнов. Невысокий мужчина пожилого возраста (1915 года рождения), «обычного» отшельнического облика: седая борода, нестриженная шевелюра, зоркие и ясные глаза, в которых светится мягкая доброта и приветливость. После войны поселился он в небольшой землянке и с тех пор никуда не уходит. Придерживается старой веры, постоянно совершенствует дух свой. Раз в день питается чем бог пошлет. Не признавая обуви, зимой и летом ходит босой.

Странно, конечно, узнавать, что в центре России живет отшельником человек вот уже более 40 лет по законам собственной нравственности, общаясь исключительно сам с собой, о труднейших условиях полного одиночества в полной изоляции от людей. С точки зрения психологической науки (да и не только психологической) этот человек представляет исключительный интерес. Но, увы, мы охотно изучаем «статистическую средину» (это стало правилом большой науки), но мало интересуемся экстремумами, исследование которых могло принести результаты весьма далекие от усредненных, среднестатистических.

Пролить определенный свет на причину поисков одиночества, жизни в изоляции от общества могут высказывания четырех молодых людей (двое из них с университетским образованием), поселившихся в качестве промысловиков на юге Таймыра в двухстах километрах от Норильска. Избранная ими профессия, просто жизнь в этих крайне удаленных местах требуют от человека ежедневной полной самоотдачи, тяжелого труда, бескомпромиссности, стойкости. Объясняя причину, побудившую их поселиться в этих местах, в отрыве от цивилизации, один из молодых парней говорит, что им как раз и нравится такая жизнь: просто жить, «добывать хлеб свой в поте лица своего». Человечество, по мнению молодых людей, слишком много делает бессмысленного и даже вредного. Среди всей привычной мишуры и рутины жизни, давления некритически усвоенных стереотипов трудно увидеть себя.

«Кто-то может подумать, что мы ушли от жизни, от действительности, — добавляет второй. — Нет, мы не ушли, а, наоборот, вернулись к себе. А если точнее, то пытаемся прийти к себе, делаем себя, чистим от всего наносного, ложного, что привнесено в наши души и характеры. Что мы приобрели? Несколько степеней свободы…»[87]

Таким образом, одиночество не всегда есть результат психологического срыва, недостатков в развитии личности. Наоборот, оно может быть одним из необходимых условий ее совершенствования в тесном и постоянном общении с природой и собой. Но всегда это для человека испытание трудным состоянием, стрессовой ситуацией. Б любом случае целью общения с собой в таких состояниях должна быть переоценка собственных психологических установок (какой бы «кощунственной» ни казалась мысль об этом). Человеку просто необходимо периодически находить новые или укреплять старые точки внутренней опоры, переориентировываться, перестраивать систему значимых ценностей, переключаться на иные сферы самореализации (например, творчество, смена профессионального статуса).

«Ночная психика» — этим термином мы обозначили комплекс психических явлений, характерных для функционирования психики человека в ночное время.

Наверное, каждому приходилось замечать, что его состояние и восприятие мира, образ мышления в ночное время по каким-то параметрам существенно отличаются от дневных. Избавившись от круговерти дневных забот и получив передышку от информационных нагрузок, ночью мы более непосредственно переживаем бытие как таковое, получаем возможность интуитивно ощутить свои интимные связи с природой, осознать неукротимость течения времени.

В ночные часы само существование природы становится ближе к нам, непосредственнее ощущаются и наши связи с ней, а сами переживания отличаются какой-то особой глубиной и остротой. Ночью усиливается чувство одиночества, человек остается один со своими мыслями, страхами, грозными образами. Темнота вызывает беспокойство, изменяются картины действительности: они делаются таинственными, загадочными, а человек может почувствовать себя бессильным, одиноким, непонятым окружающими, оставленным всеми. С поразительной глубиной и точностью передал это состояние Ф. И. Тютчев в стихотворении «Бессонница»:

Часов однообразный бой.
Томительная ночи повесть!
Язык для всех равно чужой
И внятный каждому, как совесть!
Кто без тоски внимал из нас,
Среди всемирного молчанья,
Глухие времени стенанья.
Пророчески-прощальный глас?
Нам мнится: мир осиротелый
Неотразимый Рок настиг —
И мы, в борьбе, природой целой
Покинуты на нас самих;
И наша жизнь стоит пред нами.
Как призрак на краю земли,
И с нашим веком и друзьями
Бледнеет в сумрачной дали…

Итак, ночные часы часто воспринимаются человеком как неуютное время, вызывающее тревожные ассоциации. Но ночное время — это не только «сдвиг в психологии». Это нередко и ощутимый физиологический дискомфорт, как это поэтически отражено у Валерия Брюсова:

Ночью уж ос беспричинный
В непонятной тьме разбудит;
Ночью ужас беспричинный
Кровь палящую остудит;
Ночью ужас беспричинный
Озирать углы принудит;
Ночью ужас беспричинный
Неподвижным быть присудит.
Сердцу скажешь; «Полно биться!
Тьма, и тишь, и никого нет!»
Сердцу окажешь: «Полно биться!»
Чья-то длань во мраке тронет…
Сердцу скажешь: «Полно биться!»
Что-то в тишине простонет…
Сердцу скажешь: «Полно биться!»
Кто-то лик к лицу наклонит.
Напрягая силы воли.
Крикнешь: «Вздор пустых поверий!»

Надо сказать, что в особенностях функционирования нашей психики можно заметить две составляющих. Одна из них — дневная — представляет собой порождение цивилизации, культуры и ответственна за психические явления, включающие логику, расчет, прагматизм. Имеются все основания утверждать, что эта составляющая связана с функцией левого полушария мозга.

Другая составляющая — «ночная психика» — несет в себе следы нашего эволюционного прошлого, присутствующего в настоящем биологическом содержании нашего организма, тонко и точно отражающего наше состояние и потребности, глубинные связи с окружающей природой. Поэтому ночная психика, выражая филогенетически более глубокие связи и механизмы нашей биологии, ярче и острее воспринимает потенциальные и реальные угрозы организму и в большей степени, чем дневная, обладает прогностическими свойствами.

По-видимому, самую тягостную для человека пору ночи имел в виду И. Ефремов, говоря о «часе быка» — о двух часах ночи. Так называли наиболее томительные ночные часы незадолго до рассвета, когда, по понятию древних, властвуют духи зла и смерти. Монголы Центральной Азии определяли его так: «Час быка кончается, когда лошади укладываются перед утром на землю».

Ночные страхи детей — одна из нередких жалоб, с которой матери приводят своих детей к невропатологу. Никаких других отклонений в здоровье и психике у ребенка нет и не было, и «вдруг» лет с пяти он начинает бояться темноты, бояться один спать, порой начинает просыпаться ночью с криком и дрожа от страха, а потом долго не может заснуть. В медицине это состояние даже назвали особым латинским термином pavor nocturnus, что означает в переводе — страх ночной. Подобные ночные страхи представляют собой наследие нашего эволюционного прошлого, рудименты имевшегося у первобытных людей инстинкта самосохранения. Ночь всегда была связана с большим числом опасностей, чем день. И для ночных страхов было больше реальных оснований, чем у современного человека. Валерий Брюсов не был ученым специалистом по палеопсихологии, тем не менее, основываясь лишь на поэтической интуиции, он безошибочно связывает особенности ночной психики человека с генетической отягощенностью его глубинной памяти условиями полуживотного существования в доисторический период.

Ночь открывает тайны.
Иной, необычайный
Встал мир со всех сторон.
Безмерный и бескрайный…
И страхи не случайны.
Тревожащие сон.
Те страхи — груз наследий
Веков, когда медведи
Царили на земле;
Когда, копьем из меди
Наметив, о победе
Мы спорили во мгле;
Когда, во тьме пещеры,
Шагов ночной пантеры
Страшился человек…
И древние химеры,
В преданьях смутной веры.
Хранит доныне век.

Известный французский спелеолог Норберт Кастере считает, что не случайно темнота вызывает у людей неприятные ощущения и специфические реакции и изменения в психической сфере. В своей книге «Зов бездны» он пишет: «Огромное большинство людей испытывает интенсивный страх перед темнотой, поэтому легко объяснить немалое их отвращение к пещерам… Боязнь ночи, ужас мрака, по-видимому столь же древни, как и само человечество. Это атавистическое чувство, вероятно, унаследовано от наших доисторических предков. В те далекие времена в ночную пору человек перед лицом опасности был безоружным, он не мог отражать нападение диких зверей. Ночью малейший шум кажется подозрительным, тревожным, угрожающим. Хорошо известно также, что ночью человек куда более мнителен, страхи овладевают им в большей степени, чем днем»[88]

Своеобразие ночной психики, реальное ее содержание можно хорошо себе представить по одной из записей Л. Н. Толстого в своем дневнике: «…вчера, потушив свечу, стал щупать спички и не нашел и нашла жутость. «А умирать собираешься! Что ж, умирать тоже будешь со спичками?» — сказал я себе, и тотчас же увидел настоящую свою жизнь в темноте и успокоился. Что такое этот страх темноты? Кроме страха невозможности справиться в случае какого-нибудь случая, это страх отсутствия иллюзий главного из чувств — зрения, это страх перед созерцанием своей истинной жизни»[89].

Феномен «ночной психики» создает особенно много проблем людям, страдающим неврозами, сердечно-сосудистыми и другими заболеваниями. Простой страх перед бессонницей — сравнительно безобидная форма проявления ночной психики. Проявляется он в виде своеобразного невроза ожидания, когда человек лежит, закрыв глаза, с настороженным сознанием и «вибрирующими нервами» из-за своеобразного конфликта между постоянной направленностью мысли на желание заснуть и подспудной уверенностью, что заснуть все равно не удастся.

У сердечно-сосудистых и депрессивных больных нередко возникает страх перед сном из-за боязни заснуть «беспробудно». Больные в таких случаях заставляют себя не спать — ходят, читают по ночам, принимают определенную, заведомо неудобную позу, чтобы не спать крепко и не пропустить того приступа ухудшения состояния, который уже не даст возможности проснуться.

В «Скучной истории» словами ее персонажа — старого человека Л. П. Чехов очень ярко описал типичное поведение такого рода больных. «Я просыпаюсь после полуночи и вдруг вскакиваю с постели. Мне почему-то кажется, что я сейчас внезапно умру. Почему кажется? В теле нет ни одного такого ощущения, которое указывало бы на скорый конец, но душу мою гнетет такой ужас, как будто я вдруг увидел громадное зловещее зарево.

Я быстро зажигаю огонь, пью воду прямо из графина, потом спешу к открытому окну. Погода на дворе великолепная. Пахнет сеном и чем-то еще очень хорошим. Видны мне зубцы палисадника, сонные тощие деревца у окна, дорога, темная полоса леса; на небе спокойная, очень яркая луна и ни одного облака. Тишина, не шевельнется ни один лист. Мне кажется, что все смотрит на меня и прислушивается, как я буду умирать…

Жутко. Закрываю окно и бегу к постели. Щупаю у себя пульс и, не найдя на руке, ищу его в висках, потом в подбородке и опять на руке, и все это у меня холодно, склизко от пота. Дыхание становится все чаще и чаще, тело дрожит, все внутренности в движении, на лице и на лысине такое ощущение, как будто на них садится паутина… Я прячу голову под подушку, закрываю глаза и жду, жду… Спине моей холодно, она точно втягивается вовнутрь, и такое у меня чувство, как будто смерть подойдет ко мне непременно сзади, потихоньку… Боже мой, как страшно! Выпил бы еще воды, но уж страшно открыть глаза и боюсь поднять голову. Ужас у меня безотчетный, животный, и я никак не могу понять, отчего мне страшно: оттого ли, что хочется жить, или оттого, что меня ждет новая, еще не изведанная боль?»[90]

Мы не будем останавливаться на вопросах, связанных с расстройством сна и бессонницей, — это прерогатива медицины. Описываемое состояние нам важно знать как основной фон, на котором при определенных условиях могут быть разыграны разноликие формы нарушений сна. Особенно легко это происходит у людей в начальных стадиях неврозов или же соматических заболеваний, когда на общий гнетущий фон накладываются неприятные, ноющие ощущения в тех или иных органах и частях тела. Они усиливаются к середине ночи, происходит нарастание эмоциональной напряженности, возникают явления никталгии — головная боль или чрезвычайно тягостные и болезненные ощущения в нижних конечностях, может сформироваться так называемый синдром «беспокойных ног», вынуждающий таких людей просыпаться через полтора-два часа после засыпания.

Скука — это состояние по своим внешним проявлениям схоже с состоянием монотонии, но значительно более сложной природы. Монотония — это в основе своей биологизированное состояние, оно результат временного воздействия внешних однообразных условий. Внутренняя же психическая деятельность при этом может быть достаточно интенсивной, жизненные установки — весьма активными, да и сама монотонная деятельность может быть наполнена большим смыслом.

Скука же, наоборот, появляется там, где теряется смысл в работе или, еще шире, — в жизни. Австрийский психиатр и психолог В. Франкл состояние, характеризующееся дефицитам смысла в определенном периоде жизнедеятельности человека, назвал экзистенциальным вакуумом (экзистенция — смысл). Он считал, что это явление в наши дни стало широко распространяться по целому ряду причин.

Еще в начале своей истории человек потерял некоторые из основных своих инстинктов, в первую очередь те из них, что определяли поведение, регламентировали жизнедеятельность. Но этим дело не ограничилось. В последующем развитии человек претерпел вторую потерю: одна за другой рушились и исчезали традиции, которые представляли основу для формирования жизненных установок и определяли его поведение в повседневной жизни. Особенно это стало заметно в эпоху индустриализации, проявившись в полную силу в период научно-технической революции.

В настоящее время значительная часть людей с трудом себе представляет истоки многих обычаев и традиций. Попробуйте ответить, например, на вопрос о корнях традиции празднования дня рождения. В результате постепенно складывается такое положение, когда, считает Франкл, никакой инстинкт не подсказывает человеку, что он «вынужден» делать, никакая традиция не говорит ему, что он должен делать, вскоре он уже просто не знает, что он хочет делать. Постепенно утрачиваются осмысленность жизни, ее широкий социально-исторический контекст. Жизненный смысл, а вслед за ним и тонус становятся тусклыми, недопроявленными, плоскими. Без ощущения связи с прошлым теряется ощущение глубины и наполненности существовании, пропадают, размываются опоры и цели жизни. Не считать же достижение личного материального, вещного достатка главной целью и смыслом деятельности человека. Проблема скуки по мере роста материального благосостояния становилась все более актуальной. Особенно это характерно для развитых стран Запада. Обостряло проблему все заметнее сокращающееся трудовое время, интенсификация и узкая специализация производства Большинство людей в этих условиях не знает, что же делать со своим досугом Тягостное состояние безделья и бессмысленного отдыха оказалось настолько действенным и распространенным, что зарубежные психиатры даже выделили новую форму провоцируемого им заболевания, получившего название «воскресного невроза», который характеризуется резким ухудшением настроения и самочувствии человека в свободные от работы дни.

Ощущение своей одномерности, загнанности в узкие рамки прагматически организованного общества потребления чревато для человека серьезными вывихами социального поведения и жизнедеятельности, сдвигами в его установках, разладом в психической организации В первую очередь страдает от этих явлений молодежь, расходующая свое жизненное время на поиски эрзаца, заменителей подлинных человеческих ценностей и увлечений. Именно с бессмысленным досугом связан рост алкоголизма, юношеской преступности, сексуальных извращений во всем мире. Заполнение «экзистенциального вакуума» принимает все более жестокие формы, когда жертвами насилий, убийств становятся случайные люди[91].

Проблема скуки очень важна и для пожилых людей так как им еще труднее бывает наполнить смыслом тот избыток времени, который образуется у многих после выхода на пенсию. Теряются живые связи с прежним трудовым коллективом, задававшим во многом темп и цели, смыслообразующую основу жизнедеятельности. Заполнить образовавшийся психологический вакуум, поменять жизненные ориентиры в пенсионном возрасте сложно было всегда, тем более это трудно сделать в наше излишне рационализированное время.

На скуку как на довольно распространенное состояние современного человека давно обратили внимание философы и писатели, осмысливающие человеческое существование. Так, например, М. Хайдеггер упоминает о скуке, заставляющей банального человека вести поиск, как бы ему «обезличиться и забыться» А. Камю характеризует скуку как довлеющую над человеком повседневную рутину. «Подъем, трамвай, четыре часа в конторе или на заводе, обед, трамвай, четыре часа работы, ужин, сон, понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, суббота, все в том же ритме — вот путь, по которому легко идти день за днем. Но однажды встает вопрос «зачем?». Все начинается с этой окрашенной недоумением скуки. Скука является результатом машинальной жизни…» Однако скука может оказывать и полезное действие — «приводить в движение сознание» для рефлексивных процессов, посредством которых производится оценка сложившихся обстоятельств, дается начальный толчок для поиска путей выхода из этого тягостного положения

Астения (греч. asthenos — слабый, бессильный) — относительно часто встречающееся состояние. Но, если все вышерассмотренные трудные состояния, в общем, бывают свойственны здоровому человеку и носят ситуативный характер, то астения — состояние пограничного порядка и чаше всего связана с болезнью: предшествует ей, сопутствует или же оказывается в качестве остаточного процесса после заболевания, lie так уж редко оно бывает и в виде самостоятельного процесса. И еще одно отличие. Состояния, — с которыми мы только что познакомились, представляют собой эпизодические явления, астения же может длиться месяцы, иногда годы.

Основные признаки астении проявляются как слабость в руках и ногах, чувство разбитости, физической опустошенности, «вялое недомогание», напоминающее послегриппозное состояние. Период первоначальной раздражительной слабости, вспыльчивости сменяется умственной ленью и полным равнодушием ко всему, что касается самого индивидуума. Астеник факт начала нового дня рассматривает как печальную необходимость. Слабость и сознание «отвратительной необходимости двигаться» возникает сразу же непосредственно после пробуждения. Только к вечеру такой человек становится более оживленным и чувство болезненной усталости, разбитости несколько уменьшается. Любая активность у такого человека вызывает через какое-то время чувство «безмерной усталости» и «непонятной опустошенности».

Астеническое самочувствие практически всегда одинаково низкое: отдых и сон не приводят к ощущению восстановления сил, прилива энергии, к улучшению настроения. Поведение астеника, его движения, выражение лица носят на себе печать изможденности и бессилия.

Усталость для астеника является всепоглощающим ощущением. Она может локализоваться в голове, в позвоночнике, в руках или одновременно во всем теле, выражаясь зачастую в полной невозможности сделать сколько-нибудь значительные усилия. Тяжесть собственного тела воспринимается как непосильная ноша, даже голову держать на плечах бывает трудно. Ощущение повышенной утомляемости, снижение физической и умственной работоспособности бывают иногда настолько выраженными, что какую-нибудь сравнительно легкую и несложную работу человеку приходится выполнять в несколько приемов, отдыхая каждые 10–15 минут.

Астения, как трудное состояние, чаще всего бывает следствием эмоционального перенапряжения, связанного с какой-то трудной и ответственной деятельностью или пребыванием в условиях угрозы для жизни или здоровья. Известно, что вегетативные сдвиги, возникающие под влиянием эмоционально значимых ситуаций, бывают значительно более выраженными, чем при сильных физических перегрузках. Поэтому непременные спутники астении — страх и тревога — не зря расцениваются как состояния максимального биологического напряжения, требующие высоких энергетических затрат. Слишком частое или длительное пребывание человека в состоянии высокой отмобилизованности приводит к чрезмерным энергетическим потерям со стороны центральной нервной системы, ее хроническому истощению, потере стабилизирующих функций. Это и служит основной причиной снижения жизненного тонуса организма. То есть чрезмерное угнетение биологической активности и адаптационных возможностей нервной системы вводит организм в особое, так называемое третье состояние, характеризующееся истощением функциональных резервов. Субъективно третье функциональное состояние проявляется через отрицательные эмоции и ощущения, основные среди них: чувство усталости, опустошенности. Чем неожиданнее для человека возникает чувство усталости и внутреннего бессилия, тем интенсивнее выражены сопутствующие этому чувству боязнь и внутреннее беспокойство. Естественно, что большую обеспокоенность в связи с ухудшением самочувствия и снижением работоспособности проявляют крепкие и самоуверенные люди, тогда как более слабые не считают такое состояние достаточным поводом для тревоги, поскольку оно для ник в какой-то мере привычно. Тем не менее в обоих случаях нерациональная, избыточная затрата физических и интеллектуальных сил, принципиальная невозможность в таком состоянии решать какую-либо проблемную, творческую задачу приводят, как правило, к неуспеху, неудачам в деятельности, на которые субъект реагирует возбуждением, беспокойством, попытками любыми средствами, перенапряжением, но достичь поставленной цели. Обостренная озабоченность, лихорадочные усилия приводят к еще большей функциональной дезорганизации и истощению. Можно ли говорить о первичной функциональной неполноценности астеника? Нет. Но нервное, сочетающее аффективное напряжение с аффективной неуверенностью состояние, считал видный советский специалист по медицинской психологии В. И. Мясищев, тревожное отношение к задаче лишают его способности самообладания, то есть рационального использования внешних и внутренних условий решения задачи[92].

Характерно, что выраженная астения, сопровождающаяся страхом и тревогой, как правило, со временем приводит к расстройству сна и тем самым вызывает еще больший рост аффективной напряженности и тревоги, а следовательно, к прогрессирующему ухудшению состояния.

Таким образом, создается порочный, замкнутый круг, из которого иногда люди не могут найти выхода годами. Кроме того, существует особая группа людей, которых можно назвать «рожденными астениками». Они с ранней молодости почти постоянно чувствуют себя усталыми и раздраженными. Это люди, которых жизнь мучает, и потому они во многом оправданно считают ее трудной необходимостью. Можно сказать, что для них сама жизнь является травмой. У таких людей часто встречается жестко закрепленное в психике негативное эмоциональное отношение к окружению, а нередко и к самим себе. Все воспринимаемое звучит для них тягостным минором, лучшим выходом представляется уход из реальной действительности, избавление от нее, с тем чтобы оказаться в ином, лучшем мире. С психологической точки зрения такой настрой значительно снижает эффективность функционирования нервной системы. Только активно интересующийся окружающей жизнью, положительно относящийся к ней человек может оптимально вписаться в отношения с реальностью, какой бы суровой она подчас для него ни была. Поскольку реальность, ее явления не воспринимаются положительно — появляется спешка, стремление форсированно проскочить неинтересный отрезок действительности или же скука, когда это не удается. Как при спешке, так и при скуке личность борется с актуальным временем, которое для нее неприятно и враждебно. Организм человека в этот период активирует вегетативную и эндокринную системы к борьбе или к отступлению. Поэтому-то и нарастает со временем все большее чувство усталости, которое, в свою очередь, усиливает отрицательное отношение к окружающему[93].

Вкратце психофизиологическую схему образования астении можно представить следующим образом. Предварительно напомним, что нервная система человека исполняет управляющую функцию, то есть являясь «аппаратом власти» над миллиардами клеток, интегрирует их активность, приспосабливая организм к условиям деятельной жизни. Но для человека очень важно научиться отличать сигналы, несущие существенную для него информацию, от второстепенных сигналов. И не только отличить, и все.

В детстве все нас интересует, все важно, все радует. Но по мере развития человек становится все более «серьезным», а область «важного» для него «сужается», оставляя лишь то, что прямо или косвенно связано с сохранением собственной жизни, полнотой реализации себя, своих потенций. Так вот, у астеника как раз и снижена в той или иной степени способность его психики отделять главное от второстепенного. Поэтому как значимая информация, так и сопутствующие ей шумы, проникая в сознание, разделяются с трудом, рассеивают внимание такого человека. Он не может сосредоточиться на чем-то одном. Выработка принимаемых решений протекает чрезвычайно трудно и болезненно, требует предельной мобилизации сил. Поэтому у него и появляется представление о жизни как о хаосе, в котором так много «сваливается на голову» трудноразрешимых задач, что их невозможно выполнить в отводимые сроки.

Таким образом, психогенная в своей основе природа астении как трудного состояния несомненна. Следовательно, задача снижения астенических явлений должна решаться посредством всемерной стимуляции положительных эмоций, на фоне которых значительно труднее пробиться симптомам астении. Опыт практиков психотерапии, научные исследования свидетельствуют, что многие проявления астении могут быть купированы в порядке автокоммуникаций, посредством правильной организации взаимодействия человека с самим собой как через внутренние, так и через внешние воздействия. Астенические нарушения часто нуждаются не столько в медицинском вмешательстве и в лекарственном лечении, сколько в надлежащей власти над собой. Пожалуй, как никто другой астеник должен заботиться о повседневной организации для себя «маленьких радостей» и в быту, и на работе. Пусть эти радости будут самодеятельными, искусственно организованными (редкая книга, просмотр кинофильма и т. п.). Главное, чтобы они украшали бытие, создавали положительный эмоциональный фон, снижали тягостные проявления астении. Приемы самоподдержания, саморазвлечения должны органически входить в жизнь человека в виде средства психологии активности. Но прежде всего труд, творческие задачи — художественные, литературные, технические — всегда были и будут сильнейшим стимулом, доминантой, удерживающей человека «на плаву», позволяющей достойно встречать жизненные невзгоды. Именно организация доминанты в этих областях может помочь человеку восстановить, укрепить одну из важнейших психических функций — способность верно ориентироваться, отделяя главное от второстепенного.

Прежде всего таковым выбором должно стать для человека осознание простого факта, что жизнь не безоблачное счастье, не прогулка или игра. Необходимо ощутить, что в тех трудных обстоятельствах, которые «накатывает» на человека судьба, следует «пользоваться, — говоря словами французского философа Ламетри, — насколько это возможно, всеми силами разума, чтобы нести свое бремя»[94]. А для этого человек должен ясно представлять себе свое место в жизни, периодически отдавая полный отчет самому себе о себе самом. Без формирования такой критикорефлексивной способности невозможно избежать трудных состояний того или иного типа. Жизнь всегда требовала от человека мужества. Настоящее время не исключение — оно требует от человека прежде всего мужественного отношения к себе. Одному бывает достаточно лишь осознать свой главный недостаток, чтобы научиться находить нетривиальные пути его преодоления. Другой, прекрасно все осознавая, стремится такого рода заботы на какое-то время отложить, и этот «выход» чаще всего оказывается вполне возможным, так как тупиковые проблемы накапливаются постепенно, годами. Третьи пытаются переложить решение на друзей и близких и т. п. И все же рано или поздно практически перед каждым эти проблемы встают и каждому их приходится решать. Методика психотерапии может подсказать только форму и наиболее оптимальные условия, способствующие принятию эффективного решения. В нашем случае астенику важно, например, взять за правило: принятие собственных решений следует относить к вечернему времени, когда тонус организма и общая работоспособность бывают наиболее высокими. Здесь поговорка «утро вечера мудренее» не совсем верна. У астеника «мудренее-то» бывает вечер, когда организм выходит на оптимальный уровень жизнедеятельности, а эмоциональное состояние приобретает положительную окраску и устойчивость.

Немалое значение в устранении явлений астении имеют общегигиенические мероприятия, в частности восстановление нарушенного сна. Считается, что если человек спит недостаточно, то успех коррекции трудного состояния становится весьма проблематичным. Нормализации сна, как известно, способствует четкий режим дня и обязательная (независимо от погоды) прогулка вечером в один и тот же час. Утренняя гимнастика, вначале хотя бы вполсилы, водные тонизирующие процедуры после упражнений, туризм и другие виды двигательных нагрузок, конечно же, будут способствовать полному избавлению от явлений астении. Ну и, конечно, труд, физический труд.

«Болезненная праздность» — это своеобразный недуг пожилых людей. Для многих из них основная жизненная программа бывает уже реализованной. К тому же они оказываются лишенными ежедневных полноценных трудовых нагрузок и забот о завтрашнем «куске хлеба». Хотя специалистам это неблагоприятное состояние было известно давно, жизнь наша складывалась так, что наблюдать его выраженные формы в масштабах больших или маленьких групп не приходилось. Многочисленные повседневные примеры убеждали нас в том, что пожилые люди охотно трудятся в меру своих сил. Однако в последние годы с появлением домов для престарелых явления «болезненной праздности» начали озадачивать врачей все в большей степени.

Специалисты установили, что формирует основные предпосылки к развитию данного состояния длительная относительная изоляция и гипокинезия, отвыкание от систематической трудовой деятельности и социальных контактов, от общения с внешним миром. То есть то, что свойственно для длительной госпитализации заболевшего пожилого человека, тонус нервной системы которого бывает и без того значительно снижен. Поэтому и само это изменение реактивности психики получило название «госпитализма». Это еще не болезнь, но то трудное состояние, которое очень быстро становится причиной разнообразных и серьезных психосоматических нарушений. Симптомы «болезненной праздности»: апатия, падение инициативности, утрата интересов, нежелание строить планы на будущее, нивелировка личностных особенностей.

Длительное пребывание человека в госпитальных условиях вырабатывает в нем пассивное восприятие жизни, отбивает инициативу, сковывает всем распорядком спонтанность проявлений собственного поведения, вырабатывает чувство зависимости. Со временем это может настолько укорениться, что любое целенаправленное действие становится трудным, а монотония оказывается основным условием существования. Человек угасает, пребывание в покойном дремотном состоянии для него становится предпочтительнее любого другого вида времяпрепровождения. Вот, например, как выглядит основной вид «развлечения» жильное? одного из пансионатов для престарелых. «…Я вышла в холл, — пишет автор, — где на диванах и креслах расположились те, кто уже поужинал. Откинув головы на спинки, раскинув руки, они замерли в самых причудливых позах. В холле стояла странная тишина — когда молчит большое собрание людей. Это молчание лишь изредка прерывалось какими-то протяжными полу вздохам и, полустонами, но не от болезненности или усталости, а от чего-то такого, чему и названия сразу не находилось. Такие же замершие и полудреме фигуры попадались нам и з коридоре, и во дворе…»[95]

Возникает вопрос, почему это явление носит столь массовый характер и поражает даже тех, кто раньше никогда не был, по крайней мере, не лечился длительно а больнице?

Причина развития «болезненной праздности» обусловлена как чисто биологическими, так и социально-психологическими факторами. К первым следует отнести процесс старения организма, сопровождающийся снижением энергетики обмена, неблагоприятными изменениями сосудистых реакций, заметным снижением подвижности нервных процессов.

Как утверждают нейрофизиологи, каждое десятилетие в мозгу у человека около 10 процентов нейронов сморщиваются и отмирают. Между длинными веретенообразными ветвями, простираемыми нейронами друг к другу, растут разрывы. «Послания», которые нейроны шлют друг другу, с большим трудом преодолевают растущее между ними пространство. Скорость, с которой передвигаются эти «послания», замедляется с годами на 10–20 процентов. Так и получается, что на вспоминание какого-либо имени уходит лишняя миллисекунда.

Наряду со значительным снижением уровня обменных процессов, резко уменьшает свою обезвреживающую функцию в организме и иммунная система. Доктор Говард Филлит из нью-йоркского медицинского центра «Гора Синай» говорит: «Пожилые люди имеют нечто вроде СПИДа — дефицит иммунитета, который вызывает более длительные и частые инфекции». Причина здесь, видимо, в снижении способности иммунной системы откликаться на вторжение инородных элементов.

Однако острота ума страдает не столько от процесса старения, сколько от умственной неактивности. При стимулировании нейроны могут устанавливать новые связи вместо утраченных, и именно такие связи, а не сами нервные клетки определяют, насколько хорошо мы думаем и запоминаем. Эти научные факты позволяют надеяться на то, что овладение методикой психологии активности позволит любому человеку иметь реальные успехи в борьбе с явлениями естественного старения организма. Следовательно, чем активнее мы в жизни, вплоть до гробовой доски, чем больше ставим задач перед собой, перед своим мозгом, тем больше способствуем развитию функциональных связей между нервными клетками, то есть продолжаем активно развивать собственный интеллект. И это обстоятельство требует срочной соответствующей перестройки реабилитационно-оздоровительной работы наших домов для пожилых людей.

То же можно сказать и об обменных процессах, об иммунной системе. Снижение их функциональной готовности часто оказывается результатом недоедания или злоупотребления лекарствами. И то и другое распространено среди пожилых людей. Явными болезнетворными причинами выступают и психологические факторы. Вдовы и вдовцы, к примеру, заболевают раком в течение года после утраты своей «второй половины» значительно чаше, чем в любой другой период своей жизни. Болезни имеют «склонность» появляться при утрате друзей, в одиночестве.

Есть еще несколько причин снижения жизненного тонуса у пожилых людей. Все они также преимущественно психологического характера. Труд, посильная работа являются наиболее мощным стимулом человеческой активности, а степень развития самой потребности в труде является основным признаком культуры личности. К сожалению, приходится признать, что эта потребность далеко не всегда бывает достаточно развитой. Некоторые пенсионеры считают, что они слишком много «вкалывали» в своей трудовой жизни и, завершив этот этап, приобретают законное право «по-настоящему отдохнуть», то есть не быть занятым никаким делом. Отсутствие полноценного труда, в свою очередь, затрудняет установление новых социальных связей. Старые же межличностные (приятельские, дружеские и т. п.) связи в значительной мере разрушены нашим временем.

Таким образом, явления «болезненной праздности» образуют своеобразный замкнутый круг нарушений в привычной для каждого взрослого человека системе жизнедеятельности, существенно снижая повседневную активность и сопротивляемость различным болезням. Восстановление соответствующего жизненного тонуса в группах пожилых людей — первоочередная и, как видим, совсем не простая задача в процессе их реабилитации.


Предневротические фиксации неблагоприятных реакций

К этой группе относятся трудные состояния, которые в значительной степени составляют предмет внимания невропатолога. Вместе с тем как на ранней своей стадии, так и значительно позже они могут быть купированы активацией автокоммуникационных процессов и не превратятся в настоящее заболевание.

Для трудных состояний этого типа характерна определенная навязчивость тех или иных явлений, выражающаяся в трех основных формах: в форме навязчивых страхов (фобий), навязчивых мыслей и навязчивых действий. Подобного рода тенденции может обнаружить у себя почти каждый человек. Перед выходом из дома мы можем многократно проверять, заперта ли дверь на ключ или взят ли с собой проездной билет. Иногда целый лень приходится ходить с застрявшим в голове мотивом или обрывком услышанной фразы. Такого рода явления на определенном промежутке времени (дня, недели) могут приобрести весьма устойчивый характер и серьезно насторожить человека. Для того чтобы снять их, достаточно бывает некоторых автокоммуникационных усилий, коррекции режима жизнедеятельности. В случае стойкости и долговременности таких нарушений — свидетельстве превращения в невроз — требуется уже врачебное вмешательство. Рассмотрим эти состояния подробнее.

Фобии — трудные состояния, характеризующиеся страхом, выраженной тревогой, появляющимися только в строго определенных ситуациях, как правило, не содержащих реальной угрозы. Первичное формирование состояний с навязчивым страхом происходит в условиях внезапного переживания человеком отрицательной эмоциональной реакции (испуг, тревога, крайняя озадаченность), протекающей на фоне низкого тонуса коры головного мозга (общее утомление, сонливость). Последнее обстоятельство способствует образованию так называемого застойного очага возбуждения, излишне активно фиксирующего и продуцирующего условнорефлекторные связи. При наличии указанных условий происходит своего рода непроизвольная форма отрицательного программирования психики. Суть ее сводится к тому, что, попадая в ту же самую или же аналогичную ситуацию, человек безотчетно испытывает прежний страх и сопутствующие ему физиологические проявления (сердцебиение, дрожь, потливость и т. п.). Во всех других отношениях этот человек может быть совершенно нормальным и здоровым.

Вот некоторые примеры такого отрицательного «программирования»

Бытует мнение, что если накануне человек чрезмерно утомился, то утром остатки утомления легко устраняются большой чашкой крепкого кофе. Большинство из нас просто не знает о том, что даже у нормально отдохнувшего человека большая доза кофеина часто вызывает сильное психическое напряжение, страх, сердцебиение, поэтому в состоянии утомления многие пытаются «освежиться» крепким кофе. Естественно, что не всегда и не для всех это проходит бесследно, иногда бывает достаточно даже маленькой чашки кофе, чтобы вызвать вышеописанные симптомы, имитирующие приступ сердечной недостаточности. Такой сердечный «приступ», сопровождаемый сильным страхом, может прочно зафиксироваться в памяти по типу «запечатления» и в последующем будет возникать всякий раз в аналогичной обстановке или даже при «беспричинном» воспоминании.

Установочные реакции аналогичного свойства могут фиксироваться и в памяти чрезмерно утомленного человека. Так, например, пожилой рабочий после ночной смены по пути домой переходит улицу в неположенном месте. Неожиданно появившаяся из-за поворота машина едва не сбивает его, остановившись буквально в полуметре от «остолбеневшего» нарушителя. Пережитый страх зафиксировался в памяти и длительное время возникал у бедняги при каждом переходе улицы. После перенесенного заболевания гриппом этот страх развился в настоящий невроз, потребовавший врачебного вмешательства.

Устранение таких состояний связано с «перепрограммированием» нервной системы, с использованием в этих целях так называемых фазовых состояний мозга, когда создаются необходимые условия для высокой действенности словесного и образного внушения и особенно самовнушения.

Навязчивые мысли и навязчивые действия также имеют в основе механизм «застойного возбуждения». Проследить момент «замыкания» этих патологических связей, как правило, не удается. Человек, заметивший за собой такого рода «странности», не всегда может сказать, когда конкретно они у него появились.

По своему содержанию навязчивые мысли и действия могут быть самыми различными. Обращает внимание тот факт, что навязчивые мысли очень редко бывают эмоционально нейтральны. Навязчивый счет, повторение услышанного слова или фразы и т. п. обычно тем или иным образом затрагивают эмоциональную сферу личности, а иногда носят и явно «шокирующий» смысл. Характер навязчивости может, к примеру, приобретать мысленное продолжение состоявшейся дискуссии или ссоры, когда спорящий продолжает (иногда даже и в ущерб отдыху, ночному сну) искать и находить все новые аргументы и доказательства своей правоты. Навязчивость мыслей может относиться, кроме того, к функции самоконтроля {«хорошо ли я сделал?», «правильно ли я ответил?» и т. п.). То есть актуально необходимая в человеческой жизнедеятельности фаза рефлексии, естественный этап самопроверки, при каких-то условиях может перерасти границы целесообразности и достичь уровня болезненного явления.

Навязчивые действия в основе своей есть повторяющиеся, стереотипные явления, потерявшие свою первоначальную целесообразность. Обычно человек, обремененный такими недостатками, пытается с ними бороться, но усилия, прикладываемые в этом направлении, достигают успеха не всегда. Характер навязчивых действий самый разнообразный. Потребность их выполнения бывает связана с какой-либо из фобий, навязчивым сомнением и во многих случаях оформляется в своеобразный магический ритуал. К этому разряду можно отнести, например, наиболее часто встречающееся навязчивое мытье рук. Первоначально оно, как правило, бывает продиктовано каким-либо реальным опасением инфекционного заражения, но со временем его интенсивность достигает «запредельного значения», теряет свою целесообразность. Навязчивые действия ритуального характера повторяются обычно заданное число раз: три, семь, девять и т. п.


Нарушения в сфере личностной мотивации

Регуляция своего поведения ребенком двух-трехлетнего возраста носит ситуативный характер и определяется сиюминутными импульсивными желаниями и интересами[96]. Возможность подчинить поведение какому-то отдаленному интересу появляется с развитием самосознания, внутренней позиции, то есть на начальном этапе личностного развития. «Ситуационность» поведения по мере взросления ребенка будет отступать перед долговременными целями и интересами, содержательной стороной направленности личности.

Социализируясь, маленький человек усваивает систему запретов, установок более общего плана, еще. правда, связанных с какими-то конкретными ситуациями, но со временем сложится вполне осознанная система регуляции. О естественности усвоения ребенком такого рода системы саморегуляции говорил еще Ибн Сина: «Б обществе человеку свойственно для своей пользы обращать внимание на то, что, в совокупности действий, которые должны были бы быть сделаны, имеются поступки, которые не следует совершать. Это он познает в детстве и воспитывается на этом, а затем он привыкает слышать, что он не должен совершать эти поступки, пока наконец это убеждение не станет для него естественным»[97].

В настоящее время имеются убедительные экспериментальные данные о том, что на четвертом году жизни ребенка начинает формироваться важнейший для саморегуляции компонент психики — волевой, выражающийся в целеустремленности поведения. К концу дошкольного возраста ситуационная обусловленность поведения начинает интенсивно сменяться содержательной и целостной личностной регуляцией. Этот тип, уровень регуляции интегрирует в себе все сущностные стороны, аспекты деятельности человека как субъекта, наделенного сознанием и, что особенно важно, самосознанием. Не ставя себе задачей подробное изложение современных психологических теорий личности, напомним лишь основные признаки и черты, которыми характеризуют личность в современной психологии.

Личность человека — это не столько физическая, телесная, сколько психическая реальность. Ведущей стороной личности является ее духовная сфера, система социальных морально-этических установок и ценностей, которые придают всей жизнедеятельности человека самостоятельное мотивообразующее свойство. В структуре личностных образований человека необходимо различать сознание и самосознание. Сознание личности обусловлено в основном окружающей реальной действительностью, но не напрямую. Личность способна активно осознавать и перестраивать не только внешний мир, но и прежде всего содержание своего собственного внутреннего мира. Он формируется в общении и деятельности человека. Одним из важнейших моментов развития личности и является становление внутренних механизмов регуляции ею своей деятельности, поведения, то есть содержание внутреннего мира, определяющего видение мира внешнего, где приходится жить и действовать. Как мы видим внешний мир, что из него берем, что ценим в нем, определяет побудительные силы нашего поведения, то есть систему мотивов. Последние, в свою очередь, определяют во многом наше видение мира, в том числе и самого себя, наше место в нем и т. п., то есть и наше сознание и самосознание.

Многогранность внешних и внутренних проявлений личности не так уж редко оказывается предпосылкой для порождения нескольких мотивов поведения, равных по значимости, но по тем или иным причинам несовместимых, взаимоисключающих друг друга. В психологии такие состояния получили название «борьбы мотивов». Пожалуй, они знакомы каждому человеку, так как наша жизнь полна противоречивых тенденций, порождающих мотивы и побуждения противоположного характера. Иногда такого рода внутренняя борьба возникнет вследствие особенностей характера. Применительно к таким обстоятельствам известен термин — «конфликтный личностный смысл». Он подразумевает, что человек испытывает внутреннюю трудность в преодолении той или иной преграды ради достижения чего-то для него важного.

Советский психолог В. В. Сталин, специально исследовавший овладение человеком конфликтными смыслами, так характеризует эти процессы. Он пишет, что «ситуации, требующие активности в общении, делаются преградными для того, кто обладает робостью»; «ситуации, требующие от личности безнравственного поведения (солгать, нарушить обещание), предполагают в качестве внутренней преграды совесть»[98].

В сфере психических явлений, движущих нашими действиями и поступками, также могут возникать специфические нарушения. К основным причинам, вызывающим их, относят следующие: неосознанность (неподотчетность) побуждения, «кризис реализации мотива» и «кризис мотивации».

Состояния, вызываемые неосознанностью побуждений, сродни рассмотренному нами «немотивированному», психическому напряжению, «дают» повышенную вспыльчивость, раздражительность, переживание внутреннего дискомфорта, Это состояние проходит, если удается словесно выразить для себя то побуждение, под влиянием которого в настоящее время сформировалась доминирующая психическая установка на определенную деятельность.

«Кризис реализации мотива», или «кризис мотивации», как уже говорилось выше, является составной частью механизма фрустрации и способы его профилактики и купирования должны учитывать все особенности этого состояния.

Необходимость выбора из желаемого и должного, интересного и опасного, полезного и скучного и т. п. — постоянный атрибут нашей жизнедеятельности.

Невозможно, казалось бы, представить человека, который вообще ничего не хочет, никуда не стремится и не может сформулировать цели своей жизни. Тем не менее такие состояния известны в психологии и невропатологии, и они не без основания относятся к трудным. Чаще всего возникают эти явления, когда человек теряет смысловые побуждения к жизни. В художественной и научной, психологической литературе кризис мотивации достаточно хорошо исследован. Рассматривая различные виды рефлекторной деятельности человека, И. П. Павлов пришел к мысли, что их функциональное согласование должно осуществляться каким-то единым и особым рефлексом. В такой роли, по его мнению, выступает рефлекс цели, интегрирующий комплексную рефлекторную деятельность организма. Ведь человеческая жизнь, размышлял он, состоит в преследовании различных целей: высоких, низких, важных, пустых. «Рефлекс пели, — писал в связи с этим Павлов, — имеет огромное жизненное значение, он есть основная форма жизненной энергии каждого из нас. Жизнь только того красна и сильна, кто всю жизнь стремится к постоянно достигаемой, но никогда не достижимой цели или с одинаковым пылом переходит от одной цели к другой… Жизнь перестает привязывать к себе, как только исчезает цель. Разве мы не читаем весьма часто в записках, оставляемых самоубийцами, что они прекращают жизнь потому, что она бесцельна»[99]

Пожалуй, наиболее детально и выразительно «кризис мотивации» описан Л. Н. Толстым в «Исповеди». Как известно, на рубеже своего пятидесятилетия писатель пережил глубокий душевный кризис, который был вызван потерей им смысла дальнейшего существования. Вспоминая это время, он так описывал ход своих мыслей: «Ну хорошо, у тебя будет 6000 десятин в Самарской губернии, 300 голов лошадей, а потом?..» И я совершенно опешивал и не знал, что думать дальше. Или, начиная думать о том, как я воспитываю детей, я говорил себе: «Зачем?» Или, рассуждая о том, как народ может достигнуть благосостояния, я вдруг говорил себе: «А мне что за дело?» Или, думая о той славе, которую приобретут мне мои сочинения, я говорил себе: «Ну хорошо, ты будешь славнее Гоголя, Пушкина, Шекспира, Мольера, всех писателей в мире, — ну и что ж!..» И я ничего и ничего не мог ответить»[100].

Как видим, пытаясь преодолеть жизненный тупик, писатель ведет с собой очень трудный внутренний диалог. Трудный потому, что разум не может ему дать удовлетворительного ответа на, казалось бы, самые обычные вопросы, и, как писал Толстой, «жизнь остановилась», «не было таких желаний, удовлетворение которых я находил бы разумным». И в этом состоянии к нему пришла мысль о самоубийстве. Это был как раз один из тех случаев, причину формирования которых позже предельно четко назовет венгерский исследователь Е. Анчел: «После исчезновения разумных земных перспектив человек видит перед собой пустой горизонт, на котором единственной конечной точкой маячит лишь смерть»[101]. Однако Толстой, как и большинство из нас в таких случаях, не торопился подкрепить практикой свои неутешительные «теоретические» выводы. Он продолжал напряженно искать, в чем же они оказались ошибочными, и наконец нашел ошибку. В своих поисках смысла жизни он оторвался от многих и многих миллионов людей, живших до него и живущих теперь. Через раскрытие связи людей, их социальной сущности Толстой приходит к пониманию роли и назначения человека в жизни. Так, через своего рода субъективное открытие, через приобщение своей индивидуальной личности к ее источнику — духовному наследию человечества — Толстой находит решение мучивших его вопросов. Поиск смысла жизни в том виде, как он изображен в «Исповеди», есть одна из самых главных и высших задач для каждого человека.

Описанное выше состояние очень близко тем, которые в психологии получили название «кризис середины жизни». Однако последние связаны не столько с утратой смысла жизни, сколько с осознанием существенного расхождения между мечтами и жизненными целями и действительной их реализацией.

Как считают американские психологи П. Массен, Дж. Конгер, Дж. Каган и Дж. Гивитц, первая стадия этого кризиса начинается в возрасте около тридцати лет и переходит в начало следующего десятилетия. Эту стадию иногда еще называют «десятилетием роковой черты». Поскольку человеческие мечты и планы почти всегда имеют некоторые несбыточные пункты, оценка их расхождения с реальным положением дел в этот период жизни окрашена, как правило, в отрицательные и эмоционально-тягостные тона. Время уходит, и делает разрыв между мечтами и действительностью еще более угнетающим.

В 20 и 30 лет человек еще может числиться в «подающих надежды», но после 40 так говорить уже не принято — это время исполнения обещаний. Освобождение от иллюзий, сопровождающих человека в юные и молодые годы, может оказаться для него неожиданно тяжелым. Показателен в этом смысле анализ жизни и творчества художников и артистов. Почти в каждом случае обнаруживаются те или иные драматические события в возрасте где-то около 35 лет. Некоторые из них, как, например, Гоген, именно в это время начинают творческую работу. Другие, наоборот, около 35 лет утрачивают свои творческие способности, многие из них в связи с этим не выдерживают жизненных испытаний. Те же, кто переживает это «роковое десятилетие», обычно обнаруживают значительные изменения в характере творчества.

Можно думать, что одна из причин «кризиса середины жизни» у артистов и художников заключается в том, что «импульсивный блеск» молодости требует больших жизненных сил. А это обстоятельство приводит к тому, что в 35 или в 40 лот такой человек должен снижать темп своей жизни и не так «выкладываться», как прежде. Второй причиной «кризиса середины жизни» является снижение внешней привлекательности. Особенно это заметно для тех, кто в молодости пользовался успехом за счет броской внешности. Истории красивых мужчин и очаровательных женщин, подвижнически борющихся с убывающей красотой, с разрушительным действием времени, достаточно часто встречаются в литературе.

Хорошо продуманная программа оздоровительных мероприятий (физические нагрузки, диета и т. д.) способна оказать свое положительное действие. Людям в этом возрасте необходимо пересмотреть прежний стиль жизни, все больше и больше полагаться на свои «мозги», умение работать, общаться, а не на свою «внешность».

Успешное разрешение «кризиса середины жизни» должно включать сознательную корректировку жизненных целей и задач в рамках более реального учета складывающихся жизненных обстоятельств, осознания ограниченности времени, которым располагает каждый человек. Это предполагает и выработку умения философски подходить к жизни, довольствоваться тем, что есть, и меньше думать о вещах, которых, скорее всего, никогда не удастся достичь. Иногда по зрелому размышлению человек неожиданно для себя делает вывод о том, что его положение вполне приличное и задача состоит вовсе не в том, чтобы его менять, а лишь в том, — чтобы упрочить.

V. РЫЧАГИ САМОРЕГУЛЯЦИИ

Расспроси самого себя: «А вдруг я терзаюсь и горюю без причины, и считаю бедою то, что вовсе не беда?»

Сенека


Процессы общения с собой играют в общей системе психофизиологической регуляции состояний и поведения человека роль высшего механизма самоорганизации психики. Этот вид саморегуляции представляет собой проявление специфической активности субъекта. В обычных условиях мотив психической регуляции, ее основной движитель и пусковой механизм, явно не выражен и совпадает или, по крайней мере, не противоречит основным мотивам какой-либо деятельности. Саморегуляция в этом случае «вплетена» в эту деятельность и совершается, как правило, неосознанно, интуитивно, «автоматически»[102]

В особых, трудных или экстремальных, условиях деятельности, когда внешние или внутренние факторы вызывают нарушение нормальной деятельности функциональных систем, возникает естественная потребность восстановить равновесие, сбалансированность психических процессов. В результате осознания ситуации появляется мотив того или иного действия или деятельности в целях приспособления к нестандартной обстановке, происходит активизация системы психической саморегуляции, человек ощущает необходимость «собраться», «отмобилизоваться», перестроиться. Это и есть начало рефлексии, когда чаще всего опускается механизм общения с собой, механизм анализа и оценки, выработки и принятия решений. В зависимости от содержания задач, которые приходится при этом решать, различают три уровня психических действий: эмоционально-волевой, мотивационный, личностный. Большинство задач решается и реализуется в форме общения в памяти.

Общение в памяти. Этот вид общения имеет множество вариантов, но наиболее распространенными из них можно назвать два. Первый — это когда человек «общается» со своими прежними мыслями, второй — с актуализируемыми образами других людей. Каждый из них имеет свою специфику, свои задачи.

Понятия и суждения, различного рода умозаключения, теории, все содержание духовного мира человека, мировоззренческие конструкции, личные убеждения, сама способность «мыслить о своих мыслях» — результат общения в памяти. Именно память помогает человеку накапливать знания и опыт, вырабатывать определенные ценности, установки, а потому иметь проявления чувств и мыслей. Прекрасно об этом сказал F.. А. Баратынский:

Посланника небес, бессмертных дар счастливый,
Подруга тихая печали молчаливой,
О память! — ты одна беседуешь со мной,
Ты возвращаешь мне отъятое судьбой;
Тобою счастия мгновенья легкокрылы,
Давно протекшие, в мечтах мне скова милы.

У Василия Шукшина есть небольшой рассказ, в котором емко передано то, что испытывает человек, когда вспоминает прожитые годы. Рассказ называется «Думы». Воспроизведем небольшой отрывок художественного текста: «Еще вспоминались какие-то утра… Идешь по траве босиком. Она вся бусая от росы. И только след остается — ядовито-зеленый. И роса обжигает ноги. Даже теперь зябко ногам, как вспомнишь». Если хотя бы раз в своей жизни вы ступали в росную траву, то эти слова для вас не пустой звук, — благодаря памяти.

Если человеку нечего вспомнить, то ему нечего и думать, нечем восполнить в воспоминаниях прожитые годы. «Забытое, — писал Г. Брох, — несет в пустых реках Незабываемое, а незабываемое несет самих нас.

Забытым мы кормим время, кормим смерть, но незабываемое — это подарок нам от смерти, и в это мгновение, когда мы его получаем, мы еще находимся здесь, где стоим, и уже там, где мир обрывается в темном провале. Ибо незабываемое — это частица будущего, заранее подаренный кусочек безвременья, который несет нас и смягчает нам паденье в темный провал, так что паденье это выглядит как паренье»[103]. Что же хранит человек в своей памяти? Что чаще всего вспоминает? Добро или зло, чьи-то «укусы» или локоть товарища. Необыкновенную власть имеет память над человеком, поскольку напрямую связана с чувствами человека, практически со всеми нашими способностями. Чем острее память, тем ярче воображение, глубже и тоньше чувства.

Общение в памяти, по второму варианту, то есть как общение с образами людей, в том числе как самообщение, основано на способности сознания личности к раздвоению и диалогическому взаимодействию образовавшихся «половинок». Феномен этот изучается психологами и психиатрами, он хорошо описан в специальной литературе, неоднократно останавливали внимание читателя на нем и мы в предыдущих главах. В самообщении происходит своего рода диспут между двумя равно активными половинками «Я», которое расслоилось па «Я» и «Ты», на двух субъектов. В результате такого внутреннего диалога становятся возможными два исхода: нормальный и патологический. При первом возникает более высокая мера общности двух «половинок» личности. При втором, патологическом, эти «половинки» не находят «общего языка» и обособляются друг от друга или даже становятся враждебными одна другой, ощущают взаимную несовместимость, невозможность находиться под крышей одного сознания. Это может вести к болезненной утрате личностью чувства единства своего «Я» или даже к самоуничтожению — из-за невозможности существования при такой степени душевного разлада, психологической конфликтности.

Наряду со «вторым Я» субъекта, его воображаемым партнером может быть и образ другого человека. Память человека надежно связывает его с другими людьми. Общение с воображаемыми образами является наиболее сложной формой автокоммуникации. «Я-образ» не надо ни вспоминать, ни представлять, так как он субъективно существует как данность, как внутренне присущая личности структура, не имеющая внешности. Образ же другого человека необходимо вспомнить и наделить его определенной ролью (критика, советчика, сочувствующего и т. п.) в сложившейся или в предстоящей (возможной) актуальной ситуации. Надо также, исходя из личностных особенностей, спрогнозировать характер реплик, совета или отзыва воображаемого лица. Иными словами, необходимо вообразить сам диалог, который мог бы состояться действительно, если бы партнер реально присутствовал и самолично участвовал в акте общения. В одном из писем литературного критика А. Н. Макарова В. П. Астафьеву есть такие слова: «А ведь действительно, каждый из нас, наверное, носит в душе образы людей, которые составляли часть самого себя, «без которых нет меня», и очень странно, что людей этих нет и никто о них, кроме тебя, может быть, и не напишет, и не помнит, и не знает, что это были за удивительные люди»[104] «…Картины памяти, — писал С. И. Вавилов, — вовсе не отпечатки «ощущений» — это сложный комплекс понятий, слов, наблюдений, мыслей… Они «поэтичны» и «художественны», носят элементы обобщения, типизации и предназначены для данного «Я»[105].


Регуляция уровня психической активности организма за счет информационно-энергетического притока

Базовый уровень регуляции — информационно-энергетический. — обеспечивает необходимую степень энергетической мобилизации физиологических систем для оптимального функционирования психики. Нормальная деятельность человека без регулирования энергетического обеспечения психических функций, поддержания определенного их тонуса, если верить разработанной в свое время американским психофизиологом Г. Фрименом теории, практически невозможна. Режим работы психики определяется той задачей, которая решается в данный момент, и соответствующим ее энергетическим обеспечением. Так, чрезмерная психическая активность, возникающая в результате избытка нервной энергии, приводит к ее разрядке через речевые, двигательные и физиологические реакции внутренних органов. Наоборот, недостаток психической активности сопровождается включением механизмов мозга, вызывающих местное или общее напряжение скелетных мышц, которые при этом вырабатывают большое количество нервных импульсов, поступающих в головной мозг, и тем самым повышают уровень его бодрствования.

Для характеристики психического тонуса человека в каждый текущий момент Фримен рекомендовал учитывать следующие показатели: 1) показатель пробуждения (arausal index), отражающий количество энергии, мобилизованной в организме в ответ на воздействующий стимул; 2) показатель разряда (discharge index), соответствующий количеству энергии, истраченной организмом на ответную реакцию; 3) показатель восстановления (recovery guotient), представляющий собой соотношение двух предыдущих показателей и указывающий на скорость восстановления энергии в организме. Конечно, это весьма приближенный подход к решению проблемы регуляции уровня психической активности. Он не учитывает некоторых существенных моментов этого чрезвычайно сложного процесса, и прежде всего того обстоятельства, что мозг способен контролировать приток раздражителей и интенсивность двигательной деятельности, а тем самым и уровень собственной активности. Не учитывается также и то, что наличие некоторого оптимального уровня нервной активности является обязательным условием нормальной работы механизмов головного мозга. Многие факторы, к сожалению, не учтены во фрименовской теории. Например, роль расслабления скелетных мышц и режима дыхания в регуляции уровня бодрствования (так принято называть в психофизиологии режим работы сознания).

Главное же, не принято во внимание еще одно условие. У человека нервное равновесие поддерживается не только посредством биологической и психической активности. Важнейшим фактором саморегуляции психического тонуса человека является сознание (и самосознание как его часть), отражающее социальную деятельность во всех ее многообразных проявлениях.

Выявлено три основных типа саморегуляции, возможных на информационно-энергетическом уровне. Первый — это реакция «отреагирования», заключающаяся в усилении двигательной или психической активности. Человек в таком состоянии буквально «не находит себе места», беспрестанно двигается, ходит, стремится «излить душу» в разговоре даже с посторонним человеком. В основе такой реакции лежит механизм установления соответствия, определенного соотношения между активностью задержанной, т. е. циркулирующей в мозгу, и активностью, выходящей из мозга. Если соотношение между задержанной импульсацией и импульсацией, «выходящей» из мозга, отклоняется в сторону задержки, то возрастающее напряжение так называемого уровня бодрствования уменьшает приток внешней информации в центральную нервную систему и тем самым предотвращает перевозбуждение организма.

Своевременное цикличное переключение нервной активности — необходимое условие для нормального осуществления всех основных функций мозга. Этот процесс обеспечивает образование кратковременной и оперативной памяти, отсчет времени и т. п. Другими словами, циркулирующая, то есть задержанная в мозгу, активность является основой непрерывности психической деятельности и деятельности организма в целом.

Однако при сильном и внезапном воздействии в головном мозгу развивается настолько высокая активность, что она не может быть срочно уравновешена в собственных системах и потому большая ее часть переключается на внешние двигательные и речевые реакции, то есть двигательное «отреагирование» носит охранительный характер. Человек, конечно, способен волевым усилием ослабить или подавить двигательные реакции, но для образования нервных «тормозов» в этих случаях просто не хватает времени. Если же такие «тормоза» выработаны заранее, то даже очень сильный и внезапный раздражитель может и не вызвать такой бурной реакции. Например, сильное болевое или резкое звуковое воздействие способно вызвать чрезвычайно сильную двигательную реакцию человека. Своевременное предупреждение о таком воздействии нередко полностью снимает остроту подобной реакции.

Довольно часто, воспринимая внезапные и сильные эмоциональные раздражители отрицательного характера, человек по тем или иным причинам должен затормаживать естественные двигательные и голосовые компоненты ответных реакций. Избыток нервной активности головного мозга механизмом компенсации направляется к внутренним системам организма и вызывает их сильное напряжение, проявляющееся в повышении кровяного давления, учащении сердцебиения, дыхания и т. п. Кроме того, неполноценное отреагирование на отрицательные воздействия нередко вызывает застойное психическое напряжение. Человек не может отделаться от мысли о пережитом, эмоциональная ситуация вновь и вновь возникает перед его мысленным взором, усиливая психическое напряжение, рождая всевозможные варианты ответов на отрицательное воздействие. Нормальная ситуация «общения в памяти» переходит в принципиально иную по характеру, так называемую навязчивую ситуацию, навязчивое состояние.

Своеобразным способом регуляции многих трудных состояний является использование возможностей реагирования на эстетическую информацию. Психологическая природа этого эффекта, который переживается как «очищение», «возрождение» и т. п., еще во многом до конца не понята. Тем не менее его практическое использование в повседневной жизни достигло весьма широкого распространения.

Катарсис — (греч. Katharsis — очищение) психическое явление, известно под этим названием еще со времен античности[106].

Значительный вклад в разработку психологических основ катарсиса как эстетической реакции внес выдающийся советский психолог Л. С. Выготский, заложив фундаментальную основу для дальнейшего исследования этого явления, в том числе и в сфере психологии активности. «…Мы, — писал Л. С. Выготский, — все же полагаем, что никакой другой термин из употреблявшихся до сих пор в психологии не выражает с такой полнотой и ясностью того центрального для эстетической реакции факта, что мучительные и неприятные аффекты подвергаются некоторому разряду, уничтожению, превращению в противоположные и что эстетическая реакция как таковая в сущности сводится к такому катарсису, то есть к сложному превращению чувств… В этом превращении аффектов, в их самосгорании, во взрывной реакции, приводящей к разряду тех эмоций, которые тут же были вызваны, и заключается катарсис эстетической реакции»[107].

Психологический смысл катарсиса в настоящее время определяется как эмоциональное потрясение, испытываемое человеком под воздействием произведения искусства, способ освобождения от отрицательных переживаний и мыслей, состояние внутреннего облегчения. Таким образом, катарсис можно считать своеобразным способом саморегуляции, средством преодоления и вытеснения противоречивых, порой весьма тяжелых и мучительных переживаний переживаниями положительными.

В практической психотерапии явление катарсиса давно используется в качестве одного из эффективных методов оздоровления психики. Польский психотерапевт А. Кемпински, специалист в области психопатологии неврозов, уделил в своих исследованиях значительное внимание этому методу, справедливо считая его весьма важным в практике психотерапии. Прежде всего, считал он, должно изменяться само общение врача с пациентом. Оно должно отличаться отсутствием сопротивления больному, готовностью к помощи, способствовать более искреннему его поведению. Важно, чтобы высказывания больного приняли форму свободных ассоциаций, а его эмоциональные реакции ни в коем случае не оказывались подавленными. Все, считает Кемпински, что в процессе эффективной психотерапии мешает переживанию больным чувства очищения, как бы нового рождения, должно уйти из врачебной практики. Чтобы перейти к такому «очищению», необходимо создать соответствующую лечебную систему, поддерживающую атмосферу психотерапевтических контактов[108].

Думается, что проявления катарсиса, основанные на закономерностях отреагирования эмоционального напряжения, можно усмотреть во многих случаях повседневной психической жизни человека.

Как показали наши собственные исследования, в основе «очищающих» реакций психики лежит механизм особых функциональных взаимоотношений полушарий головного мозга.

Как мы уже отмечали, тонус каждого из полушарий мозга является величиной, подвергающейся в течение суток значительно более заметным и частым колебаниям, чем это предполагалось ранее. Обычно с утра имеет место относительно более высокий тонус левого полушария. В течение рабочего дня, по мере утомления, начинает постепенно преобладать тонус правой половины мозга. Отправляясь от двух исходных положений: первого, заключающегося в том, что левое полушарие ответственно за логику, а правое — за образное моделирование окружающего мира, и второго, утверждающего, что высокий тонус левого проявляется субъективно положительными эмоциями, тогда как преобладание правого, наоборот, плохим настроением, вплоть до депрессии, — можно рассматривать явление катарсиса как реакцию отреагирования, протекающую в правом полушарии, поэтому и сюжет древнегреческой трагедии, и переживание «крайней греховности» религиозного фанатика, да и обычные неприятные воздействия повседневной жизни адресуются, видимо, прежде всего правому полушарию. Психологический же механизм «катарсиса» таков, что и нарастание трагичности сюжета или же религиозного экстаза доводит до максимума напряжение отрицательной эмоции, а затем, в результате разрядки очага возбуждения, его последовательного торможения, происходит снижение общего тонуса правого полушария. Тонус левой половины мозга оказывается более высоким, следовательно, эмоциональное состояние меняется на положительное. Более того, сами переживания начинают больше опосредоваться логикой и сознанием, что также снижает их остроту и облегчает поиск выхода. Таков, в общем виде, механизм «выгорания» отрицательных эмоций в процессе катарсиса, когда наличное состояние преобразуется в противоположное.

Саморегуляция посредством изменения притока нервной импульсации включается в действие для того, чтобы предотвращать возможное психическое перенапряжение. Иными словами, если с помощью катарсиса возможны преобразования наличного трудного состояния, то изменением «мощности» импульсации необходимое состояние поддерживается и сохраняется.

В этом процессе исключительно важную роль играет скелетная мускулатура как один из самых мощных источников нервной импульсации, посылающих ее в мозг и способный в широких пределах изменять уровень его бодрствования. Мышечное напряжение, «энергизируя» центральную нервную систему, способствует улучшению работы органов чувств.

В свою очередь, высшие отделы центральной нервной системы весьма тонко регулируют поток нервных импульсов, идущих к мозгу. Избыточное напряжение мышц формируется мозгом в тех случаях, когда, несмотря на усталость, человек вынужден выполнять тонко координированную работу. Есть даже категория людей (с невысоким психическим тонусом), которые в беспокойной, шумной обстановке работают гораздо лучше, чем в спокойной. Видимо, в этих случаях легкий дискомфорт деятельности вызывает дополнительное мышечное напряжение, повышающее уровень активности мозга, продуктивность его деятельности.

Расслабленные мышцы, практически лишая мозг стимулирующей импульсации, снижают уровень энергетической обеспеченности, уровень бодрствования. Наибольшее расслабление скелетных мышц происходит во сне, причем степень мышечной расслабленности, как правило, коррелирует с глубиной сна. Человек, не снявший остаточное мышечное напряжение, сформировавшееся после рабочего дня, обычно трудно засыпает, да и сон его не слишком полноценен.

Интересно, что каждая из групп мышц человека реагирует преимущественно на определенное функциональное состояние. Исследования, проведенные американским ученым Е. Джейкобсоном, показали, что разные эмоциональные реакции вызывают напряжение скелетной мускулатуры в строго определенном для каждой эмоции участке тела. Так, например, депрессивные состояния сопровождаются напряжением дыхательной мускулатуры, при эмоциях страха напрягаются мышцы речедвигательного аппарата и затылочные мышцы. В результате исследования было выявлено, что у больных неврозами постоянно повышен тонус определенных групп мышц и поэтому происходит перенапряжение нервных процессов, вызывающее ощущение утомления и общей слабости. Обучая невротиков специальным приемам мышечного расслабления, Джейкобсон убедился в большой действенности этого метода как лечебного средства. Впоследствии он стал известен как «метод прогрессивной (последовательной) релаксации».

Характерные для больных неврозом навязчивые мысли, идеи, ассоциации поддерживают повышенный мышечный тонус длительное время, и в различных участках тела он может стать устойчивым. Снять, затормозить поток чуждых мысленных ассоциаций и навязчивых мыслей вполне возможно, если на определенное время расслабить именно те мышцы, которые при соответствующих ассоциациях бывают напряжены. Приемы такой релаксации предельно просты и вполне могут сослужить хорошую службу в регуляции некоторых трудных состояний.

Лечение неврозов «прогрессивной релаксацией» стало широко распространяться благодаря немецкому психотерапевту И. Г. Шульцу. Он разработал комплексный метод саморегуляции, назвав его аутогенной тренировкой. Важнейшим компонентом этого метода стали приемы общего мышечного расслабления.

Вторым звеном в системе саморегуляции психического напряжения через изменение притока нервной импульсации являются приемы установления определенного режима дыхания. Советский физиолог

А. И. Ройтбак установил, что нервные импульсы из дыхательного центра распространяются по специальным нервным путям на кору мозга и весьма существенно влияют на ее тонус: вдох повышает, а выдох снижает его. Стало понятным, почему максимального физического усилия человеку удастся достичь именно в момент задержки дыхания на вдохе. Следовательно, тип дыхания, при котором вдох производится в замедленном темпе, а выдох — быстро и энергично, тонизирует нервную систему и повышает уровень ее функционирования. И наоборот, короткий вдох, растянутый, замедленный выдох и небольшая задержка дыхания вызывают общее снижение тонуса центральной нервной системы, снижение кровяного давления, урежение пульса.

Важность этих способов саморегуляции психического тонуса: целенаправленного изменения тонуса мышц и характера дыхания — выявлена а работах А. А. Крауклиса. Согласно приводимым им данным в ситуациях, требующих срочного повышения и поддержания психического тонуса, а также в случае срочного торможения ответных реакций на действующий или ожидаемый раздражитель необходимый эффект достигается путем произвольного напряжения мышц. Если же очень высокий мышечный, а следовательно, и психический тонус формируется преждевременно и имеется достаточное время для организации внутренних тормозов, целесообразно воспользоваться приемами полного мышечного расслабления в сочетании с успокаивающим типом дыхания. Практика показала, что эти приемы особенно эффективны в ситуациях ожидания воздействия каких-либо событий негативного характера.

Здесь важно иметь в виду, что полноценное мышечное расслабление достигается только при достаточно высоком исходном тонусе нервной системы. Лишь при этом условии сохраняется способность к хорошей концентрации внимания, необходимой для полного расслабления мышц и затормаживания отвлекающих мыслей и образов.

Ритуальные действия (ритуалы — от лат. ritus — священный обряд) — один из видов саморегуляции на информационно-энергетическом уровне. Является наиболее распространенным способом воздействия на психику через соответствующую организацию внешних условий в целях стимуляции или, наоборот, снижения избыточной ее активности.

В ритуале как типе саморегуляции форма исполнения действий строго канонизируется, причем сами эти действия чаще всего не имеют никакой практической целесообразности. Значение их чисто символическое. Ритуал как обрядовая церемония призван в конечном счете что-то внушить человеку, как-то его настроить, привить определенную стереотипную реакцию. Например, внушить определенные социальные чувства (уважение к власти, невозможность нарушения данных обязательств и т. п.). Особое значение приобрела обрядность в различных религиях, где она служит систематическому воспитанию и подкреплению религиозных чувств верующих, целенаправленному воздействию на их внутренний мир, эмоциональную его основу. В наше время ритуалы несколько потеряли свое прежнее значение, особенно в общественной жизни. Однако в тех видах человеческой деятельности, куда ритуалы как своеобразное психорегулирующее средство вписаны достаточно органично и целесообразно, их роль эффективна и оправданна.

Так, например, в спорте еще существует немало специфических ритуалов (церемония подъема национального флага, приветствие соперника и зрителей и т. п.), практически каждый из них преследует цели психологической подготовки к предстоящему состязанию. И форма, и содержание ритуалов, проводимых в одном и том же порядке, с «железным» постоянством, как показали исследования, значительно облегчают спортсменам подготовку к борьбе, настраивают их необходимым образом[109].

Обряды и ритуалы отражают потребность человека, особенно при выполнении им коллективных видов работ, общественных, социальных функций, в определенном психологическом настрое, поддержании соответствующих состояний, эмоциональном подкреплении, воздействии их па подсознание, регулирующих психическую устойчивость в трудных условиях деятельности.

Наблюдаемое и в наше время проявление суеверий, часто в форме безобидных традиций, примет, ритуалов, подтверждает наличие этой потребности у человека, сталкивающегося с ситуацией большой неопределенности и непредсказуемости. Особенно это характерно для профессий, связанных с опасностью и риском. Так, например, традиционно «плохой приметой» у летчиков служит появление врача в белом халате на аэродроме, у моряков — женщины на корабле и т. п.


Эмоционально-волевой уровень саморегуляции жизнедеятельности

К названному уровню психической регуляции принято относить комплекс свойств, особенностей и возможностей человека, реализующихся с участием волевых процессов. Этот уровень психической саморегуляции широко известен под термином «самообладание». В содержание этого понятия в качестве составляющих входят умение владеть собой, своими действиями и поступками, переживаниями и чувствами, способность сознательно поддерживать и регулировать свое самочувствие и поведение в экстремальных ситуациях К. К. Платонов определял самообладание как баланс эмоционального и волевого компонентов психики при господстве воли над эмоциями, взятых независимо от фактора времени[110]. Волевой компонент включает здесь действия, связанные при их выполнении с более или менее выраженными внутренними, психическими усилиями. Каждое волевое действие проходит несколько этапов: определение цели и осознание самого стремления к ее достижению; представление о спектре возможностей достижения цели; появление мотивов, подкрепляющих или опровергающих эти возможности; борьба и выбор мотивов, принятие одной из возможностей в качестве решения; реализация принятого решения.

В повседневной жизни чаще всего работают укороченные варианты реализации волевого действия. Само же волевое действие, в любом виде его проявления, конечный результат более или менее сложной «обработки самого себя», то есть результат общения с собой. Разумеется, процесс общения с собой вовсе не обязательно является залогом последующих волевых действий, он может закончиться чем угодно, в том числе и безвольным, неразумным результатом. Автокоммуникация — лишь предпосылка к волевому, логическому поступку. Чтобы реально совершить таковой, личность должна для этого располагать развитыми механизмами самоконтроля и саморегуляции. Специфика функционирования этих механизмов проявляется в том, что человек при необходимости может произвольно, даже в крайне неблагоприятных условиях, выполнять определенные физические или психические действия, сознательно поддерживая при этом необходимый для выполнении продуктивной деятельности психический тонус.

Использование эмоционально-волевого компонента саморегуляции возможно в различных целях, от оживления однообразной обстановки до серьезной работы по обоснованию собственной жизненной позиции, образа действий. В зависимости от содержания задачи существенно меняются сами способы и виды работы с собой. Рассмотрим здесь наиболее распространенные из них.

Самоисповедь есть один из первых, начальных и необходимых моментов процесса общения с собой, без которого все остальные этапы и способы самоосуществления, «обработки самого себя» малоэффективны. По существу, самоисповедь является полным внутренним отчетом перед собой о самом себе, о складывающихся жизненных обстоятельствах и своей истинной роли в них. Успех рефлексии бывает тем большим, чем объективнее удается отразить реальность этому нашему психическому зеркалу.

В жизни по разным причинам, реже или чаше, нам приходится сожалеть о содеянном. Сознание сказанных опрометчивых слов или произведенных некрасивых действий у нормально развитого и воспитанного человека вызывает длительно сохраняющееся чувство досады, сожаления, самоосуждения. Очаги застойного возбуждения в коре головного мозга в этих случаях склонны сохраняться длительное время. Даже если мы внутренне вроде бы признали неправильность наших действий, настроение и самочувствие наше значительно снижены и чувствительно нарушают нашу работоспособность. Затянувшееся переживание такой ситуации создает предпосылки к развитию комплекса неполноценности. Выразить «наболевшее» в словах, высказаться прямо и бесхитростно издавна считалось у людей одним из действенных способов избавления от тягостных мыслей. Таким образом, откровенный рассказ о сложностях и превратностях индивидуальной судьбы, об ошибках и ложных шагах, которые были сделаны в прошлом, то есть о самых существенных, глубоко личных, интимных переживаниях, снимал внутренние противоречия, освобождал человека, удовлетворил его потребность в сочувствии, сопереживании, в утешении со стороны другого. Сам процесс высказывания помогал человеку лучше разобраться в том, что его волнует.

Физиологический механизм очищения, освобождения от переживаний заключается в том, что застойный очаг возбуждения, вызванный травмирующей ситуацией, постепенно разрешается, так как отдает свою энергию на производство интеллектуальной работы но словесному формулированию возникших проблем. Уровень психического напряжения индивидуума тем самым снижается. Для многих случаев достаточно бывает простой вербализации (произнесения вслух) мыслей и чувств, чтобы испытать чувство облегчения. Психологически это вполне объяснимо. То, что первоначально было не вполне осознано или осознавалось смутно и неотчетливо, в ходе словесного изложения приобретает более ясные очертания, становится более осознанным, понятным, объяснимым. Напряжение упорного и зачастую долгого поиска причин снимается, так как задача решена. Разговор с самим собой многие психологи считают весьма эффективным терапевтическим средством. Английский врач Коричер, например, утверждает, что самое лучшее лекарство от стресса, психического утомления и депрессии — это именно обстоятельный и неспешный разговор с самим собой.

Нравственное, очищающее значение исповеди для человека прекрасно выражено Ф. М. Достоевским, вложившим свои мысли в уста старца Зосимы: «Главное, самому себе не лгите. Лгущий самому себе и собственную ложь свою слушающий до того доходит, что уже никакой правды ни в себе, ни кругом не различает, а стало быть, входит в неуважение и к себе и к другим. Не уважая же никого, перестает любить, а чтобы, не имея любви, занять себя и развлечь, предается страстям и грубым сладостям и доходит совсем до скотства в пороках своих, а все от беспрерывной лжи и людям и себе самому»[111].

Реализуется психологическая потребность в исповеди в самых разнообразных формах, часто неожиданных для самих исповедующихся. Иногда возникает на первый взгляд необъяснимое желание поделиться своими переживаниями с незнакомым, случайным человеком, попутчиком и т. п. Интересно, что незнакомым или малоизвестным людям подчас поверяется нечто большее, чем своим близким. Анонимный слушатель вряд ли сможет в дальнейшем злоупотреблять доверенным ему, кроме того он лицо совершенно незаинтересованное и, тем самым, как будто бы объективное. Но чаще всего исповедуются самому близкому человеку, другу или члену семьи, тому, кто лучше может понять и поддержать.

Традиции исповедоваться очень давние. Так, этнографы зафиксировали наличие акта исповеди у ряда народов, находящихся на ступени родоплеменных отношений. Исповедальный ритуал был вплетен в систему магической обрядности: он проводился, когда в жизни племени происходило какое-либо несчастье, которое, по верованиям этого племени, могло быть вызвано нарушением табу (запретов, имеющих религиозно-магическое значение) одним из соплеменников. В качестве выхода из этой ситуации предусматривался действенный способ «очищения» и предотвращения дальнейших бед. Все члены племени исповедовались, а нарушивший табу должен был признаться. Таким образом восстанавливалась чистота общественной группы, поскольку виновный, то есть тот, кто заразился скверной, признал свою вину[112].

Магическая функция очищения через исповедь-покаяние исторически закрепилась в христианстве уже в виде религиозного таинства, сущность которого состоит в том, что верующий, открыв грехи священнику, получает «прощение невидимо от самого господа». В русском православии, впитавшем многие этнические обряды, наряду с тайной, практикуется еще и общая исповедь, когда одновременно каются в своих прегрешениях все верующие, присутствующие в храме. Даже в протестантизме, отвергшем традиционные христианские представления о таинствах, личное покаяние, своеобразный самоотчет перед богом, осталось важным средством освобождения от греха, существенным элементом процесса духовного самосовершенствования личности.

В настоящее время, когда религия отодвинута в закоулки общественной и личной жизни, весь строй которой предельно убыстрился и рационализировался, когда отношения людей коротки и сухи, человеку трудно найти возможности для исповедей и душевных откровений. Повседневная жизнь, вся система взаимоотношений между людьми такова, что люди вынуждены (и не только в силу естественной стеснительности) сопротивляться вторжению в свой внутренний мир, отвлекать внимание других от собственных, личных проблем. Сопротивление вторжению во внутренний мир приникает различные формы: от агрессивных, криминогенных типов поведения до завуалированных форм уклонения от проникающего воздействия, обнажающего действительно значимые интересы личности.

Подобное сопротивление может быть снято, по крайней мере существенно уменьшено, когда человек видит действительную заинтересованность в разрешении его проблем. Конечно, не просто найти слушателя, взгляды которого на жизнь и особенно ее эмоциональное восприятие совпадали бы с нашими собственными. В этих условиях эффективным средством психологической разрядки становится самоисповедь. Важно ведь, чтобы мысли и переживания нашли выход, свое разрешение в словах, были произнесены вслух и услышаны, пусть хотя бы и самим собой.

В свое время большую психопрофилактическую роль играли личные дневники, записи своих размышлений, переживаний, носящие исповедальный характер. К сожалению, век научно-технической революции значительно сократил возможности и этого благотворно действующего средства. В телеграммах и открытках, посылаемых близким к праздникам, места для исповеди не находится. В нашей действительности и в наши дни людям не хватает времени даже для непосредственных, полноценных контактов.

Хронические дефициты времени, душевного общения — частая причина психического напряжения, возникающего у современного человека, вынужденного поступать зачастую вопреки собственной личностной мотивации или вследствие некритического восприятия шаблонных, стереотипных поведенческих установок. Сознательное формирование привычки к самоотчету о характере и целях предполагаемых действий, безусловно, будет способствовать устранению нежелательной спонтанности и импульсивности в поведении, так как задействует механизмы интеллектуального и морального контроля.

Самоубеждение — это процесс коммуникативного критико-аналитического, сознательного воздействия на собственные личностные установки, ядро личностных мотивов. Основой процесса самоубеждения, его содержательным наполнением являются умственные операции рационализации системы мотивов поведения, заключающиеся в логическом обосновании практической пользы того или иного действия. Метод самоубеждения один из самых действенных психологических инструментов самопостроения личности, отбора необходимой для этого информации, преодоления чужих и чуждых установок, как и собственных предубеждений, препятствующих адекватному, точному восприятию действительности.

Пока не случится нечто экстраординарное, из ряда вон выходящее, человек, как правило, не осознает или не желает осознать свои предубеждения. Между тем его позиция, отношение к чему-либо может быть как следствием поспешных и необдуманных выводов, пусть даже и основанных на собственном опыте, так и предрассудком, результатом некритического усвоения стандартизированных суждений, принятых в определенной общественной группе. Чтобы избежать неблаговидных поступков, разумно корректировать их, необходимо вовремя обращаться к своему собственному уму и рассудку. Это не значит, что из процесса принятия решений, их обоснования должен быть исключен посторонний, более опытный или более «профессиональный» ум. Весьма полезно свои собственные логические построения подкреплять информацией из литературных источников, бесед со специалистами и т. д. Главное, чтобы знания, представления, идеи не остались заимствованной информацией, а оплодотворили внутреннее «Я», стали мотивами поведения, реально определяли поведение. Глубина и эффективность процесса самоубеждения во многом зависит от развитости и сформированности способности к самособеседованию, умения и желания вести долгий внутренний диалог, когда линия поведения, его мотивы обосновываются логическими доводами и контр до вод а ми, заинтересованно и неформально. Перефразируя известную мысль[113] знатока внутренней, душевной жизни человека. писателя А. Платонова, можно сказать, что размышляющий о жизни и собственном поведении человек не может не беседовать, и прежде всего с самим собой, для того чтобы обратить «текущее чувство в мысль», а мысль в реальность собственного поведения и образа жизни.

Очевидный факт: богатство и развитость духовной жизни, интеллекта человека во многом определяет содержание его жизни, характер поведения. Мощный и развитой интеллект в состоянии противостоять самым невероятным жизненным условиям и обстоятельствам, отодвинуть на задний план травмирующее воздействие, давление эмоций, поддержанных инстинктами, перепрограммировать, перестроить себя адекватно наличной ситуации. Если необходимо, то и самоутешить, снять отрицательный эффект переживаний, преодолеть душевные конфликты. Не случайно в основе одного из методов лечения неврозов (метод рациональной психотерапии) лежат процедуры, поддерживающие и развивающие деятельность мышления, причем именно его интеллектуальную (разумную, а не рассудочную) часть, опирающуюся в своей работе не только на логическую структуру, но и на эмоционально-образную составляющую. Швейцарский невропатолог И. Дюбуа, автор этого метода, справедливо, на наш взгляд, считает, что одна из основных причин неврозов — слабость интеллекта, ошибки суждений о ситуации, ее анализа.

Таким образом, наиболее действенным способом самоубеждения (или самоутешения) будет тот, который опирается на трезвый интеллект, разумный, объективный подход к проблемам и противоречиям жизни. Активный поиск помогает найти реальные пути решения жизненных проблем, одновременно проверяет человека и придает ему уверенности.

Самоприказ — один из важнейших элементов эмоционально-волевой саморегуляции, осуществляет обеспечение решительных действий в условиях ясности цели и ограниченном времени для раздумий. Формируется в ходе тренировок на преодоление себя, когда необходимое действие начинается сразу после отдачи самоприказа. В итоге вырабатывается своего рода рефлекторная связь между внутренней речью и действием. Самоприказ является своего рода пусковым стимулом. Применяется в различных методах самоубеждения.

Самовнушение — психорегулятор, действующий на рассудочном, привычно стереотипном уровне, не требующем творческих личностных усилий по анализу и разрешению затруднительной ситуации. Известен человеку с древнейших времен. В. М. Бехтерев одним из первых в отечественной науке предложил использовать самовнушение в качестве лечебного средства при так называемых навязчивых состояниях. Я. А. Боткин, много занимавшийся проблемой самовнушения, отмечал, что особенно действенным оно бывает в тех случаях, когда проводится непосредственно перед засыпанием и при пробуждении. При этом формула самовнушения должна строиться индивидуально и обязательно в утвердительной форме и в настоящем времени.

Наибольшую известность метод самовнушения получил в начале века благодаря усилиям французского аптекаря Эмиля Куэ, который считал его не столько лечебным, сколько психорегулирующим. По разработанной Куэ системе самовнушение должно осуществляться без каких-либо волевых усилий. «Если вы сознательно внушаете себе что-либо, делайте это совсем естественно, совсем просто, с убеждением и особенно без всякого усилия. Вели бессознательное самовнушение, часто дурного характера, бывает столь успешным, то это оттого, что оно осуществляется без усилий. Если некоторые не добиваются удовлетворительного результата с помощью самовнушения, это или потому, что не доверяют себе, или, чаще, потому, что совершают усилия. Чтобы добиться результата, совершенно необходимо отсутствие усилий. Ибо они предполагают участие воли, в то время как именно она должна остаться в стороне. Должно прибегать лишь к воображению»[114]

Куэ был первым, кто предложил методы контроля мысли и подчеркивал большое влияние позитивной мысли на самочувствие и поведение человека. Он полагал, что самовнушение оказывается действенным при лечении болезней и выздоровление наступит непременно, если несколько раз в день, сидя или лежа в удобной позе, мысленно или шепотом раз тридцать подряд повторять соответствующую формулировку самовнушения.

Исследованиями советских ученых (И. П. Павлова, А. А. Ухтомского, К. К. Платонова) было выявлено несколько характерных состояний центральной нервной системы, наиболее «восприимчивых» к воздействию слова на физиологические процессы в организме. Эти состояния возникают в условиях некоторой заторможенности коры головного мозга, когда ее клетки находятся в так называемых фазовых состояниях. Обычно «бодрствующая» нервная клетка отвечает на раздражитель по «правилу силовых отношений»: чем сильнее раздражитель, тем интенсивнее ответная реакция на него. В заторможенном же состоянии (перед засыпанием, сразу после пробуждения, при утомлении) на сильный раздражитель нервные клетки почти не реагируют, тогда как на слабый (в нашем случае им является слово) они отвечают ярко выраженной реакцией. В «просоночных» состояниях слабые раздражители создают в коре головного мозга фиксированные очаги возбуждения, которые будут потом влиять на течение психических процессов в последующем бодрствующем состоянии.

Мысленно произносимые перед засыпанием или сразу же после пробуждения слова приобретают внушающее свойство, включаются в функциональную систему программирующего аппарата мозга и вызывают соответствующие изменения в организме. Таким образом, относительно слабые, нематериальные раздражители приобретают способность изменять деятельность физиологических систем, существенно улучшая состояние и самочувствие человека.

Организующее влияние самовнушений проявляется особенно эффективно, когда словесные сигналы сопровождаются яркими, образными представлениями.

Жизненная практика подсказывает, что мысленные или словесные внушения наиболее действенны, если они предельно просты, кратки (не больше двух слов), позитивны, жизнеутверждающи и оптимистичны по тону. Произнесение слов лучше осуществлять в медленном темпе, в такт дыхательным движениям. При вдохе «произносится» одно слово, при выдохе другое (если фраза самовнушения состоит из двух слов), ну а если «произносится» одно слово, то только на выдохе. Например, самовнушение для ускорения засыпания целесообразно строить следующим образом: «Лежу удобно. Дышу спокойно. Я расслабился. Тело отдыхает. Полный покой. Мысли рассеялись. Забываюсь. Сон». При этом каждая фраза может быть повторена 2–3 и больше раз, в зависимости от состояния.

Самоподкрепление относится к числу так называемых контролирующих реакций саморегуляции жизнедеятельности. Поскольку деятельность человека определяется не только внешними обстоятельствами, но и внутренними побуждениями, положительными или отрицательными реакциями как на эти обстоятельства, так и на результаты своих действий в этих обстоятельствах, то и результат, и сами действия обязательно оцениваются с точки зрения индивидуального, личностного стандарта, то есть контролируются. Стандарт, так сказать, контрольный эталон, устанавливается самим субъектом или берется, заимствуется им в качестве обязательного для себя. Таким образом, наиболее общая основа, условие и источник самоподкрепления заключены в самом субъекте, базируются на механизме самоконтроля. Человек может достаточно свободно распоряжаться им, подкрепляя себя, свои реакции или не подкрепляя их в зависимости от того, устраивают они его или нет. В процессе самоподкрепления или самооценки проявляется существо человека, автономность его действий, отношение к внешним обстоятельствам.

Можно привести массу примеров того, как находящиеся в одних и тех же условиях и действующие в одном и том же направлении люди добивались сильно отличающихся результатов. Реакции самоподкрепления (или самонаказания) регулируют поведение человека постоянно и непрерывно, включаясь в зависимости от ситуации. По существу, это две стороны одного и того же процесса сознательной регуляции жизнедеятельности. Например, типичное самоподкрепление — выход в кино, театр, то есть предоставление себе отдыха после хорошо выполненной сложной работы. Примером самонаказания могут быть все те же ситуации, но со знаком минус, то есть когда субъект лишает себя того или иного удовольствия из-за плохих результатов какой-то деятельности.

Многие специалисты (например, американский биопсихолог Карен Прайор) считают самоподкрепление одним из наиболее полезных и действенных психологических механизмов в саморегуляции поведения человека. Особенно большое значение придается положительному самоподкреплению. В ходе исследований Прайор выявила интересную закономерность. Люди почему-то часто пренебрегают самоподкреплением. Отчасти потому, что склонны требовать от себя гораздо больше, чем от других. Поэтому, считает Прайор, мы часто по нескольку дней не расслабляемся, переходя от одной задачи к другой, от нее к третьей, не замеченные и не отблагодаренные даже самими собой. Такое лишение себя подкреплений и есть один из основных факторов повышения нервозности и депрессий. Мы должны подкреплять себя здоровыми способами — часом досуга, прогулкой, беседой с друзьями или хорошей книгой. К сожалению, еще бытуют и нездоровые способы положительного подкрепления: сигаретой, пивом, пищей, от которой появляется лишний вес, сидением допоздна, сном до обеда и т. п.

Возьмем один из многочисленных примеров действенности положительного самоподкрепленнн, приведенных Прайор.

Страстный любитель игры в сквош (нечто вроде тенниса) решил проверить на опыте эффективность самовознаграждения за хорошие удары. Сначала, говорил он, я чувствовал себя жутким дураком, приговаривая при каждом удачном ударе: «Хорошо, Пит, молодец». Но потом моя игра начала улучшаться. Я побеждаю тех, у которых прежде не мог выиграть даже очко. И я получаю гораздо больше удовольствия. Я не ору на себя все время, не злюсь и не расстраиваюсь. Если удар не получился, ничего страшного, следующие будут хорошими. Мне теперь просто смешно, когда кто-нибудь другой делает ошибку, бесится, бросает ракетку. Я знаю — это его игру не улучшит[115].

Процесс самоподкрепления включает несколько стадий. Прежде чем что-либо делать, человек обычно стремится представить желаемый результат, свои действия по его достижению, проверить возможности их осуществления, пути реализации своих намерений, то есть провести как бы самопроверку. Второй стадией процесса самообщения будут самооценка, умственная деятельность по сличению предполагаемого результата действия с имеющимся или субъективно принятым, выбранным эталоном (стандартом). Эталон, стереотипы целей и средств их достижения формируются в процессе жизни индивида, в результате усвоения им социальных норм, пропущенных через индивидуальный опыт.

После этого наступает третья стадия общения с собой, собственно самоподкрепление, которое, как уже говорилось, бывает положительным или отрицательным. В первом случае действие имеет законченный характер, во втором — оно повторяется или ищутся иные, более эффективные его варианты. Процесс самоподкрепления включает многие составляющие общении с собой: внутреннее проговаривание похвалы или порицания, оценку собственных достижений (сопоставление с достижениями и действиями других людей) и т. д. В реальной жизни эти стадии внутреннего общения людьми, как правило, не осознаются и могут быть вычленены только экспериментальным путем. Однако в целях сознательной саморегуляции их полезно знать и различать, с тем чтобы методически оправданно воздействовать на ту или иную стадию самоподкрепления, повысить их эффективность.

Наиболее положительно зарекомендовала себя в практике саморегуляции состояний методика само одобрения. Самоодобрение вовсе не сводится к тому, чтобы как можно крепче закрывать глаза на собственные недостатки. В основе методики действительно лежит операция одобрения каких-то своих действий, планов, итогов и результатов. Все дело, однако, заключается в том, что и как одобрять, то есть прежде всего в характере оценки, ее непредвзятости, объективности и реалистичности. Верное понимание причин собственных недостатков, страхов и неудач позволяет более спокойно и выдержанно относиться к таким же недостаткам у других и, следовательно, разумнее ориентироваться в жизни, прежде всего своей собственной, находить пути к согласию с самим собой, одобрять действительно стоящие поступки.

Американский психолог И. Атватер выделил ряд психологических установок и качеств личности, самоформирование которых в себе, по его мнению, поднимает уровень самоодобрения, способствует жизненной устойчивости личности, так как поддерживает ее способность удерживать инициативу, оборачивать склады пользу. Приведем эти установки и качества.

Верность своим принципам, несмотря на противоположные мнения других, в сочетании с достаточной гибкостью и умением изменить свое мнение, если оно ошибочно.

Способность действовать по своему усмотрению, не испытывая чувства вины и сожаления в случае неодобрения со стороны других.

Способность не тратить время на чрезмерное беспокойство о завтрашнем и вчерашнем дне.

Умение сохранять уверенность в своих способностях, несмотря на временные неудачи и трудности.

Умение ценить в каждом человеке личность и чувство его полезности для других, как бы он ни отличался уровнем своих способностей и занимаемым положением.

Относительная непринужденность в общении, умение как отстаивать свою правоту, так и соглашаться с мнением других.

Умение принимать комплименты и похвалу без притворной скромности.

Умение оказывать сопротивление.

Способность понимать свои и чужие чувства, умение подавлять свои порывы.

Способность находить удовольствие в самой разнообразной деятельности, включая работу, игру, общение с друзьями, творческое самовыражение или отдых.

Чуткое отношение к нуждам других, соблюдение принятых социальных норм.

Умение находить в людях хорошее, верить в их порядочность, несмотря на их недостатки.

Таким образом, существо различных методик самоодобрения заключается в формировании внутренней установки, положительного отношения к самому себе, к своим целям и способам деятельности. Самоодобрение создает ощущение внутренней свободы и раскованности, приводит психику в уравновешенное состояние, позволяет проявиться самокритичности, более точному и ясному, открытому и честному выражению мыслей и чувств. В таком состоянии человеку много легче бывает думать, принимать решения, действовать.


Саморегуляция мотивационных составляющих жизнедеятельности личности

В повседневной жизни мы все наши действия настолько прочно связываем с определенными внутренними побуждениями, целями и стремлениями, что встречающиеся немотивированные поступки закономерно относим к психическим отклонениям. Зависимость эта у человека бывает настолько однозначной, что можно говорить о том, что любые процессы саморегуляции начинаются с саморегуляции мотивации.

Для психологов, изучающих поведение человека, после выяснения того, как оно осуществляется, всегда бывает важно ответить на второй вопрос; почему оно реализуется так, а не иначе, какая в каждом конкретном случае мотивация определяет направленность поведения?

Диапазон мотивов, определяющих поведение, видимо, так же широк, как и спектр индивидуальных различий людей, способов и причин организации ими своей мотивации. Тем не менее, как считает А. А. Файзуллаев, в психологическом плане можно выделить четыре группы основных факторов, определяющих индивидуальные различия в мотивационной саморегуляции людей[116].

К первой группе прежде всего относится заинтересованность человека в чем-либо, сила мотивации, проявляющаяся величиной психической энергии, которая мобилизуется процессом «хотения», остротой переживания желаний или же, наоборот, вялостью, неопределенностью побуждений.

Осознанность мотивационных тенденций — следующая важная личностная характеристика. В той или иной степени каждый человек осознает свои хорошие и дурные привычки и влечения, отдает себе отчет, насколько они устойчивы и в какой степени захватывают его внутреннюю сущность. Но человек может и не понимать до конца свои жизненные потребности и стремления, не осознавать их. Поэтому чтобы успешно регулировать мотивационные установки самому, сначала необходимо как можно четче осознать исходные позиции. Это тем более важно, что в нашей мотивационной сфере бывает немало скрытых, неявных побуждений и стремлений, практически неосознанных, вплетенных в систему мотивов, скрыто и сильно воздействующих, оказывающих свое направляющее и активирующее действие. Эти свои скрытые желания и стремления можно увидеть и осознать, только проявив их исходный смысл. Это не всегда легкая задача. Следует иметь в виду, что некоторые привязанности, побуждения и мотивы способны настолько захватывать личность, что человек в этом состоянии и не может посмотреть на них со стороны, не говоря уже о каком-либо сознательно критическом к ним отношении.

Смысловая насыщенность мотивации характеризует индивидуальный смысл содержательной стороны жизни личности. Диапазон индивидуальных различий здесь колеблется между двумя крайними состояниями: либо человек ведет содержательную, насыщенную жизнь, либо, наоборот, не имеет долговременной цели в жизни, часто занимается бессмысленным для себя делом, «убивает время».

Интегрированность, целостность мотивационных тенденций — характеристика направленности интересов личности, степени ее социально-психологической устойчивости. Если человек способен четко различать главные и второстепенные обстоятельства в своей жизни, хорошо и своевременно их согласовывает между собой, то это говорит о высокой степени интегрированности мотивации. И наоборот, недостаточное развитие этого свойства проявляется разобщенностью жизненных планов и стремлений, их неувязанностью друг с другом.

Едва ли не идеальный вариант, когда целеустремленность человека сочетается с реалистичностью его мотивации, а жизненные стремления и побуждения четко ориентированы на реальные условия окружающей действительности. Человек, имеющий такую структуру мотивов, четко представляет себе, когда и каким способом следует добиваться поставленных целей, а его поведение мало расходится с истинными намерениями. В противном случае он будет часто наталкиваться на непредвиденные обстоятельства, затрудняющие осуществление его планов и задумок.

Немаловажным параметром личности является эмоциональная устойчивость ее мотивации. Можно говорить, что человек обладает этим качеством, если его личностные планы, побуждения, интересы не слишком зависят от изменений состояния чувственной сферы. Иными словами, человек с эмоциональной устойчивостью мотивации не склонен менять свои установки и намерения в зависимости от настроения. Постоянная импульсивность намерений и действий, неспособность долго заниматься каким-либо одним видом деятельности, периодическое увлечение второстепенными, далеко не главными задачами — вот показатели неразвитости эмоциональной устойчивости.

И наконец, ситуационная независимость мотивации, то есть устойчивость мотивации личности во времени, когда на повседневное ее поведение оказывают решающее влияние перспективные цели и любое предстоящее дело строго соотносится с ранее принятыми планами и соображениями. Человек, обладающий этим качеством, больше заботится о будущем, чем живет в настоящем. И наоборот, ситуационная зависимость мотивации предполагает, что человек легко проявляет импульсивность, на его поведение оказывают сильное влияние обстоятельства и внешняя обстановка.

Во вторую группу факторов, определяющих индивидуальные различия в мотивационной составляющей саморегуляции, входят психологические условия сложной комплексной природы, интегративное воздействие которых заставляет человека регулировать свою мотивацию (условия мотивационной саморегуляции). К ним можно отнести три наиболее распространенных состояния.

Депривированность потребностей — малоосознаваемое смутное переживание неудовлетворенности своим жизненным положением, когда у человека создается впечатление, что настоящие потребности и интересы не нашли своего осуществления в жизни.

Кризис принятия мотивов — следующее из этой группы состояние, оно характеризуется невозможностью для человека сделать окончательный выбор в данной конкретной ситуации, решить, какому же желанию следует отдать преимущество в сложившейся обстановке.

Кризис реализации мотивов — бывает обусловлен расстройством собственных планов, целей и надежд, может сопровождаться выраженными отрицательными переживаниями, вплоть до общего снижения интереса к жизни.

К третьей группе факторов, влияющих на индивидуальный стиль мотивационной саморегуляции, относятся способы, которыми последняя осуществляется. Их составляют такие явления, как внешне опосредованная и активная смысловая регуляция, резервная и пассивная смысловая регуляция, защитные механизмы.

Существо внешне опосредованной регуляции заключается в том, что для саморегуляции человек использует не прямые способы самовоздействия (самоубеждение, самоприказ и т. п.), а отвлекающее, опосредованное организующее влияние внешней среды или собственной деятельности, направленной вовне. Это могут быть какой-то необязательный, отвлекающий труд, хобби, прогулки, путешествия, общение с искусством, людьми.

Наоборот, активная смысловая регуляция требует прямых интеллектуальных усилий, переосмысления сложившейся ситуации, попыток с иных позиций взглянуть на свои желания и побуждения, открыть для себя новое видение жизни.

Саморегуляция с опорой на резервную мотивацию используется в тех случаях, когда возникает необходимость мобилизовать в себе дополнительные побудительные ресурсы, например при выполнении нужной, но неинтересной работы. Планируя свое будущее, человек должен, чтобы избежать возможных трудных состояний, продумать запасные варианты целей и задач на тот случай, если основные окажутся под угрозой срыва. Тогда не придется тратить излишние усилия на купирование, например, фрустрации, возникающей при деактуализации или девальвации целей и способов какой-либо деятельности.

Последняя, четвертая группа факторов, определяющая индивидуальные различия в саморегуляции состояний, связана со сложным, во многом неясным еще механизмом формирования самих мотивов, лежащих в их основе установок, ценностных ориентаций, то есть тех социально-психологических явлений, что образуют наше «Я» и «не-Я», то есть нас самих, какие мы есть внутри.

Строго говоря, любой процесс регуляции и саморегуляции состояний начинается и заканчивается коррекцией и модификацией мотивов, но знать еще не значит уметь. Каких-либо мало-мальски разработанных, специальных подходов к целенаправленному формированию мотивации (как основополагающим явлениям жизнедеятельности) в существующих системах саморегуляции нет. Все подходы к решению этого вопроса не поднимаются выше самого элементарного уровня (самовнушение, самоубеждение и т. п.). Слишком сложный узел, для того чтобы его смогла распутать рассыпанная в отдельных, малосвязанных друг с другом областях знания современная наука о человеке, особенно в такой «темной» для нее сфере, как формирование установок, являющих нам ряд загадочных психологических образований, например феномен веры.

В практике использования механизмов психологической регуляции необходимо различать непосредственную и опосредованную мотивационную саморегуляцию.

Непосредственная мотивационная саморегуляция состоит в том, что личность прямо и осознанно подвергает пересмотру свою мотивационную систему, корректирует те установки и побуждения, которые не устраивают ее по какой-либо причине. Существует целый ряд способов коррекции, формирования и закрепления мотивации. Естествен и наиболее распространен прием использования логического мышления, прежде всего механизмов экстраполяции, для соответствующей обработки выявленных показателей напряженности в системе потребностей. Соотнеся эти показатели с какими-то эталонами, человек может осознать истинное направление развития затрагивающих его событий, выбрать наиболее его устраивающие, отбросить бесперспективные варианты с точки зрения его мотивационных установок и перекрыть, наконец, вполне осознанно и обоснованно формирование и развитие собственных конфликтогенных побуждений. Разумеется, стимулы к пересмотру собственных позиций рождаются и осознаются постепенно, по мере анализа самых различных факторов, обусловливающих жизнедеятельность, хотя нередко и создается впечатление, что возникают они внезапно, вдруг.

Рождение и осознание мотива еще не означает, что он будет обязательно реализован в действительности. Осуществлению новых намерений могут мешать многие обстоятельства: недостаточно развитые волевые качества личности, жизненные обстоятельства и т. п. Здесь необходимы дополнительные внутренние усилия, методические ухищрения, которые приводят к решению задачи способом замещающего действия, фантазии и т. д.

Имеется ряд психологических методой, облегчающих закрепление необходимой мотивации, принятие ее личностью. Например, можно использовать в повседневной жизни аутогенную тренировку. Впервые применил ее в целях закрепления мотивации немецкий врач X. Линдеман во время своего одиночного путешествия в обычной надувной лодке через Атлантический океан. Линдеман, описывая этот эксперимент, особо выделяет в нем роль психотренинга. Так, уже на первом этапе, в процессе психологической подготовки, им было выработано и закреплено в сознании само намерение (цель путешествия), выраженное эмоциональной формулой: «И справлюсь!» Эта формула должна была стать для него не только смыслом жизни на время плавания, но и самой жизнью, содержанием личности, его вторым «Я». И действительно, уже через три недели тренировок, внушения себе этой главной установки сформировалась абсолютная уверенность, что возвращение из плавания будет благополучным и успешным.

Аутогенная тренировка как метод саморегуляции позволяет дополнительно использовать в качестве контрольного приема своеобразный диалог с собой, по результатам которого можно судить о прочности закрепления необходимого психического образования. Линдеман неоднократно спрашивал себя во время аутогенного погружения; я останусь в живых? «Ответом было, — пишет он, — чувство безбрежной уверенности, некой космической безопасности, которое можно сравнить с непоколебимостью глубоко верующего человека. На свое рискованное предприятие я решился окончательно только после того, как уверенность в успехе захватила меня целиком, не оставляя ни тени сомнения. Я знал, что выдержу и останусь жив»[117].

Кроме того, что данный пример является яркой иллюстрацией возможностей правильно выбранной методики общения человека с собой, он свидетельствует еще и о том, что использование диалога внутри этой методики повышает эффективность субъективного контроля психологической готовности человека к предстоящей деятельности (спортивной, профессиональной и т. п.). Последующая практика продемонстрировала удивительную стойкость и действенность закрепленной таким способом мотивации, когда она пробивалась даже через галлюцинации, — факт, неизвестный тогда даже в психиатрии.

Аналогичным образом для коррекции собственной мотивации может быть использован самогипноз. Характерно, что авторы, работавшие в этом направлении саморегуляции, считают, что волевые процессы в данном случае не привлекаются в качестве фактора саморегуляции, да в них, как оказалось, в таких случаях и нет необходимости[118].

Обосновать эти утверждения можно следующими положениями. Наша жизнедеятельность определяется процессами, которые можно подразделить на два вида. Первый составляет сфера реальных воздействий внешних условий, которые определяют характер деятельности человека в данной конкретной среде, специфику решаемых задач. Второй вид процессов вызывается нашими внутренними потребностями, проявляющимися через соответствующие образы, представления, мысли, желания, мечты, грезы, сновидения. Последние и представляют собой сферу приложения самогипноза. Активизируя с помощью этого метода процессы воображения и представлений, можно создавать прочное отношение (собственные психологические установки) к окружающей действительности, формировать личные внутренние устремления, даже потребности, фиксировать их в желаемой системе ценностей, то есть основательно страховать себя от действий и поступков, диктуемых импульсивными, недостаточно обдуманными побуждениями.

Но самогипноз — это не просто внушение себе определенного желания, мотива, установки. Это целая система общения с собой, состоящая из ряда стадий.

Исходная стадия — «ревизия» своих мотивационных образований. На этом этапе самогипноза человек должен мысленно выйти за свои пределы, посмотреть на себя со стороны и постараться увидеть свои желания, направление своих стремлений, оценить значимость и моральную высоту своих жизненных целей. В результате критической оценки своих мотивационно-побудительных позиций выявляются их слабые места, требующие усиления, видоизменении или даже замены На этом этапе скорректированная система мотивов (если человек в этом действительно заинтересован) как бы обновляет внутренние установки личности, приобретает свою естественную смыслообразующую функцию.

Следующий этап — предгипнотическая беседа с самим собой. В ходе этой беседы, непосредственно перед сеансом самогипнотической релаксации, вслух, осмысленно и внятно резюмируются результаты пересмотра и переоценки своих мотивационных ценностей. Понятно, что такого рода беседа должна проводиться в совершенно спокойной обстановке, неторопливо и основательно. Лучше всего проводить ее в затененной комнате в положении лежа, полностью расслабив мышцы и по возможности отрешившись от повседневных забот. На данном этапе самому себе могут быть заданы различного рода уточняющие вопросы, на которые должны быть даны четкие, недвусмысленные, откровенные ответы. В заключение формулируются новые цели и задачи жизнедеятельности.

После этого начинается процедура собственно самогипноза. Эта стадия общения с собой представляет в основном самовнушение новых мотивационных образований. Здесь важно, чтобы словесные внушения подкреплялись соответствующими чувственными образами, их живым и непосредственным переживанием.

Последняя стадия — действия, соответствующие новым мотивационным образованиям, то есть стадия первоначальной реализации мотивов.

Перечисленные элементы непосредственной мотивационной саморегуляции содержатся во многих лечебных комплексах и, в частности, в так называемой поведенческой психотерапии. Последняя часто применяется для восстановления сниженных адаптационных возможностей личности при невротических нарушениях. Большинство методов лечебной саморегуляции таких состояний кладут в основу различные способы проработки мотивационной сферы человека, приемы вытеснения этих переживаний и постепенное приучение к обстановке, которая их рождает. Некоторые психотерапевты предлагают обрывать тревожные мысли приказом «стоп». Иногда бывает полезным сопровождать такой словесный приказ легким болевым раздражением (слегка уколоть или ущипнуть себя и т, п.).

Очень интересен и достаточно прост метод оказания лечебного самовоздействия на мотивационную сферу посредством целенаправленного чтения литературы, так называемая библиотерапия. Чтение, помимо того, что доставляет необходимую информацию для корректировки своего «Я», еще и отвлекает от тяжелых переживаний. Библиотерапия получила широкое распространение в мировой медицинской практике. В России широко рекомендовали этот вид психологического воздействия на больных такие крупные медицинские специалисты, как И. Е. Дядьковский, С. С. Корсаков,

В. М. Бехтерев и другие. Любопытную систему воздействия литературы на читателя (не имеющую аналогов в мировой практике) разработал Н. А. Рубакин[119].

Как считает советский психотерапевт А. Е. Алексейчик, лечебное чтение отличается от чтения вообще своей направленностью на те или иные болезненно измененные (для их нормализации) или нормальные (для уравновешивания ими болезненных) психические процессы, состояния, свойства личности[120]. Механизм лечебного воздействия чтения заключается в том, что те или иные восприятия, связанные с ними чувства, влечения, желания, мысли, вызванные освоением содержания книги, восполняют недостаток собственных образов и представлений, заменяют болезненные мысли и чувства или направляют их по новому руслу, к новым целям. Хорошая, глубокая книга может как ослаблять, так и усиливать воздействие на собственные чувства, помогать установлению душевного равновесия. Библиотерапия отличается разнообразием, богатством средств воздействия, силой, длительностью, повторяемостью, интимностью впечатлений, возможностью самого тонкого индивидуального их подбора.

Различают неспецифическую и специфическую библиотерапию. Первая предполагает стимуляцию неспецифических терапевтических процессов успокоения, удовольствия, уверенности, удовлетворения, высокой активности, общего развития личности. Специфическая библиотерапия характеризуется направленностью на процессы (контроль, эмоциональную переработку, тренировку, разрешение конфликта), на конкретные нарушении, личностные особенности, трудности. Этот вид библиотерапии чаще использует специально-научную медицинскую и психологическую литературу.

Очень близко к данному виду аутопсихотерапии примыкает так называемая имаготерапия как раздел игровой терапии. Суть ее состоит в том, что люди с художественным типом высшей нервной деятельности при желании способны усваивать и воспроизводить некоторые черты героев художественных произведений и тем самым укреплять свою психику.

Опосредованная регуляция мотивации происходит в результате воздействия на центральную нервную систему в целом или ее определенные образования через косвенные факторы непрямого действия. Известны лишь несколько методов чисто опосредованного влияния на характер и содержание мотивации. Наиболее интересным из них является медитация. Это целое семейство психических состояний, которые формируются посредством интенсивной концентрации внимания на каком-либо предмете или, наоборот, при полном его рассредоточении. Опосредованное воздействие на мотивацию могут оказать специальные дыхательные упражнения, а также некоторые химические вещества. И все же есть немалые основания говорить о том, что именно медитация является наиболее эффективным и комплексным специфическим методом опосредованного воздействия на основные мотивационные слагаемые психического содержании личности. Не вдаваясь здесь в детальный анализ психофизиологических особенностей этого состояния, остановимся на результатах, которые были получены в многочисленных экспериментах по изучению психологических эффектов этого во многом необычного состояния.

Следует сказать, что где-то в начале пятидесятых годов значительно активировались научные исследования в области медитаций. До сих пор интерес к этой проблеме не снижается. Судя по результатам экспериментальных работ, воздействие медитации на психику человека разностороннее и многозначное. Человеческий язык не & состоянии выразить ту сложную гамму ощущений и переживаний, которые появляются в процессе медитации и после нее. Все попытки словесно выразить субъективный опыт медитации, как правило, не дают положительного результата, так как не бывают точнее следующего типичного описания. «Медитация — это раскрытие нового. Новое — это прекращение повторения. Смерть старого, которую порождает медитация, есть безмолвие нового. Новое не находится в области мысли, а медитация это безмолвие мысли… Она безмолвие, в котором с самого начала перестал существовать наблюдающий».

Положительное воздействие медитации на эмоциональную сферу и, как следствие этого, па систему мотивации сегодня бесспорный факт. Эти психические изменения уже вполне поддаются словесным описаниям. Если постараться пробиться через дебри терминологии в книгах по медитации и ее исследованиям, пытающимся выразить иррациональное, то можно достаточно популярно описать те положительные ощущения и переживания, которые наступают у медитирующего. Мы берем на себя смелость дать такое описание последствий занятия медитацией. Они, как нам стало понятно, состоят в следующем.

Человек начинает более ощутимо и непосредственно осознавать свои обширные и разносторонние связи с окружающим миром. Ему кажется, что его сознание расширилось до тех пределов, когда можно попять саму основу бытия и, в частности, разумность, целесообразность и даже необходимость собственной жизни, что служит основанием для восприятия себя как существенной ценности во вселенной. Переживание такого восприятия мира расценивается человеком как окончательная реальность, не подлежащая какому-либо сомнению. В связи с этим укрепляется внутреннее ощущение целостности и обоснованности собственной личности, появляется интуитивное впечатление, что свои проблемы можно решать или устранять лишь чисто внутренними психическими усилиями. В результате всех перестроек рождается глубокая вера в свои возросшие творческие возможности, которая нередко подтверждается и реальными их проявлениями.

Можно сказать, что наиболее выраженным результатом медитации является позитивная, радостная окраска общего жизнеощущения, которая, в свою очередь, придает светлые тона всей системе мотивации данного человека.

Стоит здесь упомянуть и еще об одном экзотическом методе в определенном смысле аналогичного характера. О» производит в психике человека настолько глубокие и очевидные изменения, что получил в связи с этим название «второго рождения». Речь идет о новом способе дыхания, применение которого в некоторых случаях вызывает выраженный психотерапевтический эффект субъективного облегчения, близкий к тому, который характерен для медитации. Разработан он и применяется в США, а специалисты, его практикующие, называют себя альтернативными акушерами. В основе теоретического обоснования этого метода лежит утверждение, что большинство психоневротических нарушений у взрослого человека обусловлено фиксацией в подсознании резко отрицательных воздействий, полученных им в период рождения. Освобождение подсознательной памяти от этих специфических болезнетворных факторов способствует выздоровлению и значительному улучшению общего самочувствия.

Известный американский психолог и социолог Сондра Рей так формулирует психофизиологические механизмы, обусловливающие психотерапевтический эффект этого метода. Человеческое подсознание хранит гораздо больше информации, чем думали раньше. В нем хранятся впечатления не только о первых месяцах жизни, но даже и те, что сложились за несколько недель до рождения. С пом о шью метода «второго рождения» взрослые люди воскрешают в памяти свои самые ранние переживания и получают облегчение. В сущности своей этот метод не что иное, как практическая реализация идеи 3. Фрейда о вытеснении. Человек бессознательно ищет трудности, похожие на те, что травмировали психику в раннем детстве. Преодолев их, он как бы вытесняет из подсознания негативные переживания, которые мешали жить.

Метод «второго рождения» весьма прост: человек должен в лежачем положении около часа глубоко дышать. Дело в том, что при глубоком дыхании в состоянии покоя в крови уменьшается содержание углекислого газа, в результате чего снижается возбудимость дыхательного центра, нарушается регуляция кровотока, особенно сильно выраженная в сосудах мозга. Человек начинает задыхаться, у него кружится голова, он теряет сознание. Американские специалисты считают, что подобные ощущения служат своеобразным ключом, который «открывает» подсознание, хранящее трудные воспоминания о появлении на свет. Они считают, что самочувствие человека в этот момент имеет много общего с ощущениями новорожденного. Любопытны свидетельства самого пациента о переживаниях, которые возникают в ходе лечебного сеанса. «Сначала я действительно пережил очень неприятные мгновения, — рассказал М., пожелавший избавиться от невроза. — Но потом у меня словно открылось второе дыхание. От кончиков пальцев по рукам и ногам словно струилась энергия, которая заставляла тело вибрировать. Появилось ощущение необыкновенной силы и одновременно умиротворенности.

Неожиданно увидел яркий свет и подумал, что на потолке зажгли лампы. Открыл глаза — вокруг по-прежнему полумрак. Закрыл — опять светло, как в ясный день. Потом произошло невероятное… Я поднял к глазам свою руку — она светилась. Потом свет исчез, а все тело стало трясти, как в лихорадке. Руки и ноги налились свинцовой тяжестью, их начало сводить судорогами. Казалось, чудовищная сила давит, скручивает, ломает тело. Показалось, что на меня наваливается что-то огромное, тяжелое, темное — оно может раздавить.

И вдруг я вспомнил, что все это пережито в детстве — в кошмарных снах. Воспоминание о них сохранилось в виде очень тяжелого страха, который нередко возникал в юности. И потом я часто испытывал неодолимое желание совершить рискованные поступки, преодолевая знакомый с детства ужас. Неужели это и было то бессознательное стремление вытеснить из подсознания ранние переживания?»

Как считают авторы метода, осознание психических травм, сопутствующих появлению человека на свет, дает возможность изменить их посредством целенаправленных представлений о том, как бы все это могло произойти при благоприятном стечении обстоятельств. Таким образом, в подсознании стирается негативная информация и закладывается позитивная.

Один из крупнейших психиатров США, Станислав Гроф, в своих научных работах приводит много случаев, когда после нескольких сеансов погружений в подсознание пациенты избавлялись от недугов, которые трудно поддаются лечению традиционными методами. Для нас важно, кроме того, что сопутствующим эффектом этого лечения является последующее позитивное отношение к окружающему миру и к собственной системе мотивации, субъективная ценность которой существенно повышается.

Итак, мы рассмотрели непосредственную и опосредованную мотивационную саморегуляцию. Однако есть методы, которые сочетают в себе оба эти вида воздействия, когда побудительная система стимулируется и непосредственно через конкретный мотив, и через условия, способствующие его формированию. В принципе смешанным видом мотивационной регуляции обладает аутогенная тренировка.

Мы уже говорили об избирательном, «прицельном» ее действии при намеренном формировании мотивов. Однако главным действующим компонентом аутогенной тренировки является так называемая мышечная релаксация, которая и сама по себе, без дополнительных словесных установок оказывает благотворный эффект на эмоциональную сферу личности, как бы подтягивая на передний план жизнедеятельности прежде всего се позитивную мотивацию. Это, по-видимому, одна из причин, вследствие которых аутогенные тренировки получили необыкновенно широкое признание и распространение едва ли не во всем мире. Вообще в повседневной жизни человеку свойственно пользоваться смешанными способами саморегуляции мотивов. Вспомним, например, праздничные ритуалы, где действие целенаправленно организованной внешней среды дополняется соответствующими речами, лозунгами, призывами и т. п. Так же строится и индивидуальное поведение человека, стремящегося усилить свои мотивы. Очень часто исключительно интуитивно подключаем мы к определенным видам жизнедеятельности но только внутренний диалог, но и некоторые воздействия внешней среды (слушание музыки, выход на природу и т. п.).

Говоря о мотивационной саморегуляции, нельзя не сослаться на работы советского психолога А. А. Кроника, выделившего некоторые существенные способы «маневрирования» личности в собственной мотивационной сфере. Так, в частности, он различает «четыре относительно независимых принципа саморегуляции человеком своей мотивации», считая, что именно эти «формы и принципы саморегуляции представляют собой наиболее общие психологические способы усиления человеком своей мотивации к миру»[121].

Саморегуляция, по Кронику, основывается на принципах максимизации полезности, минимизации потребностей, минимизации сложности, максимизации способностей. Однако, как справедливо отмечает А. А. Файзуллаев, сами эти психологические механизмы максимизации полезности и способностей и минимизации потребностей и сложности могут использоваться как для усиления мотивации, так и для ее ослабления, если эти принципы взять с противоположным знаком[122]. Выхолит, что с одинаковым основанием можно говорить и о следующих приемах ослабления человеком своей мотивации: минимизация полезности, максимизация потребности, максимизация сложности, минимизация способностей. Это значит, что данные принципы могут служить не только для эффективной борьбы с нежелательными побуждениями, но и для самообмана, ложного самоубеждения, если такая борьба оказывается трудной. Так, например, человек, принявший решение покончить с пьянством, может вместо максимизации минимизировать целесообразность желания бросить пить (до алкоголизма мне еще далеко), вместо минимизации максимизировать свою потребность в алкоголе (избавляю себя от стрессов), вместо минимизации максимизировать степень сложности самого процесса избавления от этой привычки (трудная работа, дома выводит из равновесия жена) и, наконец, вместо максимизации минимизировать свои способности и возможности в этом деле (всегда отличался слабой волей). Как видим, каждое положение здесь выполняет откровенно защитную функцию, а взятые все вместе играют совершенно демобилизующую роль по отношению к принятому решению. Практика показывает, что сплошь и рядом злоупотребляющие алкоголем «конструируют» себе именно такого рода мотивацию.

Данный пример подтверждает еще и то положение, что саморегуляция мотивации в принципе может осуществляться взаимопротивоположным подходом: одно дело максимизация «полезности» алкоголя как стрессозащитного средства, другое дело максимизации полезности для здоровья полного отказа от выпивок. Ясно, что побудительная сила такого рода установок существенно изменяется в зависимости от того, полезность чего максимизируется. Это же условие сохраняет справедливость и по отношению к остальным трем принципам.


Самокорректировка личности

Личностные уровни регуляции жизнедеятельности мобилизуются в тех случаях, когда надо переделывать не обстоятельства, не жизнь, по самое себя, личностные свои ценности и психологические установки.

В советской психологической науке исследование этих вопросов велось в основном на чисто теоретическом уровне. К тому же наличествовал сильно выраженный социальный уклон, уводивший в сторону от решения задач практической психотерапии конкретного человека, тем более от вопросов саморегуляции. Исследования личностной регуляции, особенно прикладного назначения, встречаются весьма редко. Показательно, что даже такое понятие, как «самоорганизация», означающее наиболее общий уровень личностной саморегуляции, является для отечественной психологии новым, еще не вошедшим в словари, справочники, учебники[123]. Это вовсе не значит, что психологическая наука витала в теоретических высях совершенно в стороне от проблем человека. Значительные предпосылки к изучению психологических проблем личности, само направление научных поисков этого плана были заложены в трудах В. С. Мерлина, Б. Г. Ананьева, В. М. Тенлова. Усилиями именно этих ученых были исследованы, проработаны и определены основные составляющие личности, обусловливающие индивидуально неповторимый комплекс ее возможностей, а также система факторов, способствующих их реализации.


Самоорганизация

Имеются все основания утверждать, что самоорганизация — показатель личностной зрелости — либо слабо выражена, либо вовсе не свойственна инфантильным субъектам, то есть тем людям, что не имели условий в процессе индивидуального развития для полноценного становления механизмов саморегуляции. Она у них не приобрела четкую нацеленность, осознанность, контролируемость.

Важнейшие признаки, характеризующие процесс становления действенной самоорганизации, можно сформулировать следующим образом. Первым признаком высокой самоорганизации следует считать активное делание себя как личности. И если процесс самовоспитания преимущественно направлен в будущее, то самоорганизация предполагает, что этот процесс, как говорят философы, происходит «здесь и теперь». Одним из показателей высокого развития этого качества является соответствие жизненных выборов (профессии, друзей и т. п.) индивидуальным особенностям личности. Несовпадение избранной профессии и имеющихся способностей, принятие стиля жизни и деятельности не обеспеченного личностными качествами, общественным положением, — все это признак отсутствия или слабой самоорганизации личности. Обладающий же этим качеством человек стремится познать себя, определить свои сильные и слабые стороны, ответственно относиться к труду и делам, своим словам, окружающим людям. Строго говоря, самоорганизация — это интегральная совокупность природных и социально-приобретенных свойств, воплощенная в осознаваемых особенностях воли и интеллекта, мотивах поведения и реализуемая в организации деятельности и поведения.

В. М. Бехтерев одним из первых пытался найти единую причину целенаправленной жизнедеятельности человека. Слишком общий подход к проблеме, попытки осмыслить одновременно законы функционирования живой и неживой природы не позволили ему в полной мере раскрыть специфику человеческой активности. Л. С. Выготский, а вслед за ним А. В. Введенов и другие психологи в качестве одного из основных составляющих человеческой активности рассматривали потребность в общении. Л. И. Божович роль первичного двигателя жизнедеятельности отводит потребности в первичных впечатлениях, считая, что по своей внутренней природе эта потребность обеспечивает возможность не только своего собственного качественного развития, но и возможность пробудить развитие специфически человеческих форм психики[124].


Самоутверждение

М. И. Рейнвальд считает, что ни первая, ни вторая из приведенных гипотез не выдерживают критики. Как потребность в общении, так и потребность в новых впечатлениях не есть явления самодовлеющие. Открытым остается основной вопрос: ради чего совершается и та, и другая активность, к чему она ведет? Ведущим, интегрированным стимулом она считает потребность в самоутверждении, которая, по ее мнению, неразрывно связана с фундаментальными потребностями человека в самовыражении и самораскрытии. Согласно Рейнвальд, в бесчисленных конкретных формах самоутверждения и самовыражения (а к ним так или иначе сводятся все жизненные проявления живых существ) обнаруживается присущее всему живому стремление к достижению максимальной полноты жизни, доступной в данных условиях существования. Для человека на высших ступенях развития общества свойственно возрастающее стремление к самоутверждению путем максимального творческого самораскрытия, самовыражения[125].

Разрабатываемая Рейнвальд гипотеза об «энергии духа» — многое объясняет в феномене саморегуляции. Важнейшей составной частью этой энергии является моральная сила личности, в той или иной мере присущая большинству людей. Ее проявление сказывается, например, в том, что сильные духом люди оказываются способными мобилизовать в нужный момент все резервы своего организма, в то время как малодушные не используют даже собственных преимуществ.

Надо сказать, что понятие «духовной энергии», широко используемое писателями, не завоевало еще прав гражданства в научной психологии. Это объясняется, с одной стороны, его кажущейся близостью к понятию «психической энергии», трактуемой идеалистически, а с другой — сложностью самой проблемы о природе духовной энергии. Гипотеза Рейнвальд подразумевает, что ведущим компонентом моральной силы становятся те потребности общества, что реально побуждают личность к соответствующей деятельности.

Какие же конкретно психофизиологические механизмы под влиянием высших потребностей вводят в действие энергетические ресурсы организма? Если социальные потребности реализуются посредством деятельности физиологических систем отдельных людей или их групп, то духовная энергия, моральная сила личности проявляются определенной интенсивностью умственной и физической деятельности индивидуума, обнаруживаются в результатах его влияния на окружающих людей при непосредственном контакте с ними.

Люди, обладающие по сравнению с другими членами общества большей моральной силой, ярче выраженной духовной энергией, достигают в своей деятельности (при прочих равных условиях) результатов, во много раз превосходящих обычный, средний уровень. Выдающийся невропатолог и нейрохирург Н. Н. Бурденко, отмечавший факты чисто «энергетического» преимущества одних людей над другими, так, например, характеризовал эти качества у Горького: «…Горький был интереснейшим для нас, биологов, явлением природы. И если бы некий биофизик смог сконструировать такой аппарат — конденсатор энергии, который суммировал бы творческую энергию Горького, то этот аппарат мог бы привести в движение неисчислимое количество двигателей»[126]

Удивительные эти феномены невольно наводят на мысль о существовании каких-то чрезвычайно эффективных катализаторов, способных в огромное количество раз повышать продуктивность умственной и физической деятельности человека. Роль такого усиливающего механизма, по-видимому, выполняют высшие чувства — специфически человеческие двигатели (мотивы) поведения, мобилизующие все ресурсы организма для удовлетворения в конечном счете нужд общества.

В классификационной схеме переживаний, выделяемых советским психологом Ф. Е. Василюком, различные варианты личностной регуляции легко обнаруживаются в трех из четырех выделенных им типов переживаний. Лишь гедонистическое переживание, которое он рассматривает как психическое явление, свойственное крайне инфантильному сознанию, мыслимому скорее в виде теоретического варианта, чем жизненной реальности, не затрагивает личностных механизмов психической регуляции, поскольку здесь они находятся в абсолютно неразвитом состоянии.

Второй тип, так называемое реалистическое переживание (в основе которого лежит механизм терпения), отражает процессы самоутверждения в тех случаях, когда, считает Василюк, личность делает «скачок от одной жизни к другой». Иными словами, процесс активного самоутверждения неизбежен, когда жизненные обстоятельства заставляют человека начать новую жизнь, никак не связанную с предыдущей. В личностных структурах сознания человека на старом «индивидуальном» материале формируются новые жизненные ценности, моральные и нравственные нормы, психологические установки. В основе такого переживания лежит принцип принятия реальности в том виде, как она подается жизнью. Реализуется он в двух возможных вариантах психического обуславливания. Первый из них характеризуется отсутствием жесткости в системе отношений индивидуума. Это бывает свойственно чаще всего инфантильной, несложившейся личности, у которой еще не сформировались четкие жизненные идеалы, нормы, критерии и т. п. Из-за этого ей подходят многие жизненные стереотипы, и замена одной системы ценностей другой не вызывает особого напряжения.

Более чем наглядный пример такого варианта переживаний приведен в рассказе А. П. Чехова «Душечка», где героиня легко пережила как бы несколько самостоятельных, никак не связанных одна с другой жизней.

Второй вариант психической переработки жизненных условий и соответствующего типа самоутверждения значительно сложнее первого. В этом случае личность, не имея возможности перестроить трудные обстоятельства, для их преодоления вынуждена изменять себя, приспосабливаясь к новым условиям. Обычное психическое состояние, реализующее такого рода переживания, — терпение. Более высокая ступень последнего — активная выдержка — начало и необходимый компонент всякого волевого процесса. Словесное выражение, формула этого варианта переживаний «звучит» в сознании как короткие тезы: «реальность не слышит убеждений», «реальность непреодолима», «борьба с ней бесполезна». Это для человека значит, что нужно принимать ее такой, какова она есть, покориться, смириться и внутри заданных ею границ и пределов попытаться добиться возможности жить приемлемой жизнью.

Преимущественно личностной регуляции нередко требует и ценностное переживание, основой которого бывает внутренний конфликт, вызванный противоречием в ценностно-мотивационной системе индивидуума. Происходит это вовсе не в тех случаях, когда одни ценностно-мотивационные установки вынуждены вытесняться и заменяться другими. Здесь лишь перегруппировываются и «перемещаются из периферии к центру» или наоборот сами мотивы. Регуляция на личностном уровне имеет место в тех случаях, когда от человека требуется кардинальное преобразование ценностного содержания всей его жизни. Этот вариант переживаний возникает при полном крахе принятых ранее человеком жизненных ценностей. В результате жизнь заходит в смысловой тупик, теряет свою внутреннюю осмысленность и определенность. «Задачей» переживания в таком случае бывает, как правило, построение новых смыслов жизни, выработка или принятие новых ценностей, которые бы снова придавали смысл и внутреннюю логику настоящему бытию, освещали бы ближние и дальние его перспективы.

Ф. Е. Василюк считает, что в отличие от реалистического переживания, переход к новой жизни при ценностном переживании состоит не в «скачке» от одного содержания жизни к другому, оставляющем первое неизменным, а в преодолении и преобразовании старой жизни. Прежняя жизнь при этом не отрицается и не «забывается», а ^принимается к сведению» как реальный, свершившийся факт, являющийся источником жизненного опыта.

Другой, прямо противоположный вариант ценностного переживания возникает, когда имеет место не отказ от прежней системы ценностей и не построение новой системы ценностей, а, наоборот, поглощение личности ценностью. Речь идет об обстоятельствах, когда ради определенных убеждений, идей, системы взглядов человек бывает готов жертвовать не только любым из своих мотивов, жизненными удобствами, но и самой жизнью. Конкретным выражением такого рода переживания является, как известно, нравственное поведение, а его вершиной — подвиг.

Личностный уровень регуляции свойствен и для творческого переживания, которое реализуется посредством волевого поведения. Воля — вершина человеческой психики, она интегрирует в себе все проявлении личности и потому выражает жизнедеятельные стремления «целостного субъекта». У интеллектуально развитого человека целостность личности — эго не данное раз и навсегда состояние самосознания, это «вечно предстоящее единство; оно и дано и не дано мне, оно непрестанно завоевывается мною на острие моей активности»[127]. Целостность личности, таким образом, это план человека о самом себе, причем план в действии, в процессе более или менее удачного осуществления. И ясно, что воле как специфическому инструменту «борьбы с борьбой мотивов», позволяющему выделить, отобрать и реализовать главнейшие, основополагающие тенденции личности, принадлежит здесь основная, решающая роль[128].

Волевая регуляция как истинно личностная регуляция не есть простое изменение систем мотивации, установок, стереотипов деятельности в соответствии с какими-либо идеальными их проектами, это целостное повседневно-практическое самосознание, самостроительство, напряженное, постоянное усилие по перестроению своей жизни. Причем именно это творческое начало, возникающее и существующее только в самостроительстве в ситуациях как бы постоянного, а не только перенесенного когда-то кризиса, ведет к порождению все новых вариантов жизни на «руинах прежней». Старое здесь не покидает полностью нового, а продолжается в нем во все новых вариантах. Этого не бывает в тех случаях, когда прежние жизненные ценности оказываются ложными. Творческая активность личности проявляется в поиске и воссоздании новой ценностной системы, способной наполнить достаточным содержанием новую жизнь. Но бывают кризисные ситуации безвыходные, в которых сделать что-то для себя нет и не может быть никакой возможности. Творческое переживание в этом положении направляется на реализацию, возможно, еще доступных общечеловеческих ценностей, на осуществление добра. Это состояние — предпосылка для подвига.

В психологической литературе в связи с анализом жизнедеятельностной, продуктивно-творческой стороны личности возникло немало специальных терминов: самореализация, самоактуализация, самоутверждение, самовыражение, самораскрытие и т. п. Каждый термин, на наш взгляд, отражает какую-то сторону, аспект созидательного творческого потенциала, который в процессе деятельности реализует развивающаяся личность. Большинство указанных терминов впервые было введено в психологическую литературу зарубежными авторами, которые с разных теоретикометодологических позиций исследовали роль и функции автокоммуникации в психической деятельности человека. В этих целях каждый из них должен был ответить себе, в чем заключается источник движущей силы, дающей начало и направление созидательной сущности человека? Ответы на этот вопрос в истории исследования проблемы человеческой активности приводились самые разнообразные, в зависимости от подхода, избранного исследователем, от того конкретного материала, который он избирал для анализа. Так, 3. Фрейд побудителем жизнедеятельности считал либидо (половое влечение), энергия которого при определенных условиях трансформируется в другие виды энергии, обеспечивающей иные направления ж изнедеятельности.

Последователь Фрейда Л. Адлер главные активностные тенденции личности связывал с врожденными качествами индивидуума, такими, как стремление к господству, власть над другими людьми, переживание собственной неполноценности и т. п. Личностные эти тенденции, считал Адлер, складываются в раннем детстве и оказывают решающее влияние на последующий стиль жизни и ее продуктивность.

Главным двигателем развития взрослого человека, с точки зрения американского психолога Э. Эриксона, является внутренняя неуспокоенность, которая понимается им очень широко. Это и родительские отношения — заботы по воспитанию детей, и большая часть из того, что относится к «продуктивности» или «творчеству» человека — стремление быть компетентным в какой-либо области деятельности, реализован, свои способности, внести что-то новое, сделать свой вклад. В той мере, в какой личность оказывается «успокоенной», она перестает расти и обогащаться. В тяжелых случаях «успокоенности» человек начинает безмерно потакать себе, постепенно развивается чувство внутренней опустошенности, может появиться профессиональная, а затем и житейская беспомощность, даже преждевременная потеря трудоспособности, что приводит к инвалидности. Конечно, пишет Эриксон, до известной степени элементы застоя можно отметить у каждого человека. Кому не свойственно но временам проявлять инфантильность и потакать себе? В целом же здоровая личность минует эти состояния без особого ущерба для себя, неизменно выходя на нормальный уровень «неуспокоенности» и рабочего оптимизма.

Наиболее общие способы саморегуляции в процессе самоутверждения личности захватывают уже не психические процессы и состояния, а и ценностные структуры психики человека, то есть должны быть активно задействованы его внутреннее содержание, внутренняя сущность. Одним из приемов личностной регуляции является идентификация, когда субъект уподобляет себя с кем-то другим, качества или свойства которого он хочет перенять или использовать в определенной ситуации. Например, при различного рода неудачах посредством идентификации индивид может преодолевать несоответствие своих качеств каким-то требованиям социальной среды, имеющийся комплекс неполноценности условным принятием характеристик другого лица, в котором эти недостатки отсутствуют. Иногда отождествление происходит не с человеком, а, скажем, с обладающим каким-то необходимым качеством животным, а то и с механизмом, организацией, предприятием.

У А. Фрейда есть любопытные описания случаев преодоления тревоги и страха посредством вольного или невольного «отождествления с агрессором». Есть смысл привести одно из этих описаний. Девочка, долгое время боявшаяся проходить одна через темную залу, в которой, по ее мнению, обитают привидения, как-то сообщила брату прием, с помощью которого ей удалось побороть свой страх. «В зале, — сказала она, — совсем не страшно, нужно только притвориться, что ты и есть то самое привидение, которое боишься встретить»[129]. Наиболее склонны к отождествлениям люди с ярко выраженным художественным типом высшей нервной деятельности, зачастую они могут последовательно проживать несколько совершенно разных жизней.


Самодетерминация

Весьма основательно проблему самодетерминации исследовал австрийский психиатр и психолог В. Франкл.

Основной движущей силой в жизни человека он считал борьбу за смысл жизни. Говоря о первостепенной важности смысла жизни, В. Франкл противопоставлял этот побудитель человеческой активности «принципу удовольствия» («зову либидо»), на котором сосредоточен фрейдовский психоанализ, а равным образом и «стремление к власти», главенствующему элементу адлеровской теории. Франкл считает, что мы не выбираем смысл нашего существования, а скорее обнаруживаем его. Потребность в смысле жизни для человека всегда является определенной данностью, фактом, а не какой-то верой или искусственной конструкцией. Причем эта установка проявляется настолько сильно, что человек способен жить и даже умереть ради спасения своих идеалов и ценностей. Вместе с тем длительное противоборство в сознании двух взаимоисключающих систем ценностей, тем более потеря нравственных идеалов, способны привести его к выраженному неврозу. Поэтому лечение этого заболевании, как полагал и доказал практически австрийский психолог, состоит в том, чтобы оказать индивидууму помочь в обретении смысла жизни. Эта точка зрения существенно расходится, или, скажем, дополняет психоанализ, полагающий, что поведение человека обуславливается потребностями в простом удовлетворении влечений и инстинктов, а не в актуализации и реализации более или менее сложных жизненных смыслов. Последние, считал Франкл, различаются от человека к человеку, изо дня в день, от часа к часу. Для человека, конкретной личности, бывает важен специфический смысл его жизни в каждый данный момент времени, и потеря этого смысла часто приводит к непоправимым последствиям.

В системе аутопсихотерапии, в частности на уровне самокоррекции и самоперестройки личности, нередко приходится производить переоценку смысла жизни, но тем или иным причинам отказываться от одних смыслов и наполнять жизнь новым ценностным содержанием. Такого рода «душевной» терапии В. Франкл дал название логотерапии (от древнегреческого «логос» — смысл).

Согласно теоретическим воззрениям заложенной Франклом школы терапии, такого рода самоактуализация индивидуума не может замыкаться на самого себя, она бывает достижима только как побочный результат деятельности, направленной вовне, на услужение другому человеку, обществу или же человечеству в целом. Наполнение жизни конкретным смыслом может происходить, но его мнению, посредством реализации одного из следующих условий: совершением дела (подвига); переживанием ценности; путем страдания.

Первое условие предполагает, что поиск смысла и жизненных ценностей скорее вызывает внутреннее напряжение, чем приводит к равновесию. И именно это напряжение является главной предпосылкой здоровья. Человеку требуется не состояние равновесия, а скорее борьба за какую-то цель, достойную человека. Поэтому во всех случаях, когда речь идет о восстановлении собственного здоровья, в любом случае прежде необходимо обрести смысл, ради которого это должно происходить.

Второе условие имеет в виду наполнение жизни любовью. При этом имеется в виду, что любовь является единственным способом понять другого человека в глубочайшей сути его личности. В духовном акте любви человек становится способным увидеть существенные черты и особенности любимого человека, и, более того, он видит потенциальное в нем, то, что еще не выявлено, но должно быть выявлено. В данном аспекте любовь рассматривается значительно шире, чем эпифеномен обыкновенных сексуальных влечений и инстинктов и их сублимации, как это трактуется во фрейдизме.

Третий способ придания жизни смысла — страдание. Кажущаяся парадоксальность такой постановки вопроса требует специального объяснения. Когда человек сталкивается с безвыходной и неотвратимой для него ситуацией (третий вариант творческого переживания, но Ф. Е. Василюку), когда он, так сказать, становится перед лицом судьбы, которая никак не может быть изменена, например при неизлечимой болезни или стихийном бедствии, человеку остается лить актуализировать высшую ценность, осуществить глубочайший смысл, смысл страдания. Очень важный момент здесь — наше отношение к страданию. В факте принятия на себя страдания, пусть косвенным образом, интуитивно можно усмотреть, ощутить определенный, весьма существенный и глубокий смысл. Страдание каким-то образом перестает быть страданием, после того как в нем обнаруживается этот смысл. Например, смысл жертвенности, когда страдание переживается во имя чего-то. С этой точки зрения приходится признать психологический рационализм религиозных учений, утверждающих не только непреодолимость страданий в жизни людей, но и их необходимость, благотворность, спасительность. Почти во всех главных религиях страдание — средство избавления от греха, нравственного совершенствования и спасения. Именно в этом усматривается его спасительный смысл, то есть благо. В принятии этой неизбежности страдания жизнь обретает для человека смысл. Более того, посредством изменения точки зрения на страдание, причины, его вызвавшие, человек придает смысл даже кажущейся на первый взгляд бессмысленности своего кратковременного земного существования. Это обстоятельство лишний раз убеждает, что человек не обусловлен, не детерминирован полностью обстоятельствами, он сам определяет, как ему быть. Стать ли над ними или подчиниться им. Иными словами, человек в конечном счете самодетерминирован, и это очень важно иметь в виду, когда речь идет о личностной саморегуляции.


Самоактуализация

Несколько иной подход к трактовке этих вопросов был предпринят американских ученым А. Мослоу, представителем так называемой гуманистической психологии. Исследуя мотивационную сферу в качестве основополагающего фактора, обусловливающего рост и поступательное развитие личности, он выделил такое психическое качество, как самоактуализация. Объясняя содержание выработанного им термина, Мослоу подошел к вопросу издалека, используя такие вспомогательные понятия, как «внешнее научение» и «подлинное научение». «Внешнее научение», по Мослоу, означает обычное усвоение новых ассоциаций и нового умения, без изменения качества самого обучающегося. «Подлинное научение» предполагает более сложный процесс, в ходе которого совершенствуется и субъект обучения. Целью любого обучения должны быть методы, посредством которых человеку можно помочь стать тем, кем он способен стать, то есть помочь ему научиться быть лучшим человеком, насколько это для него возможно. Такой вид обучения, по мнению Мослоу, свойствен для самоактуализирующихся людей. Обычно эти люди бывают вовлечены в какое-то захватывающее их дело: один посвящает свою жизнь закону, другой — справедливости, еще кто-то — красоте или истине. Каждый из них посвящает жизнь поиску подлинных, высших «бытийных» ценностей, которые не могут быть сведены к чему-то еще более высокому. Мослоу выделяет около четырнадцати таких ценностей: истина, красота, добро, совершенство, простота, всесторонность и т. п., выступающих ведущими потребностями («метапотребностями»). Например, у кого-то возникает настоятельная потребность жить в красоте, а не в уродстве и грязи. Причем она, эта потребность, так же реальна, как потребность в пище, питье, отдыхе. Подавление этих потребностей порождает определенное «заболевание души», такое, например, которое возникает от постоянного проживания нормального человека среди лжецов или от потери доверия к окружающим людям. Во многом эта часть теории Мослоу перекликается с идеями западногерманского философа М. Хайдеггера, разрабатывающего проблемы человеческого бытия. В его философии есть аналогичный понятию «метапотребности» термин «сверхэмпирические потребности». Последние также означают специфически человеческие потребности, не выводимые непосредственно из наличного существования человека. Хайдеггер характеризует их как «метафизические» потребности человеческого духа разобраться в смысле бытия, ответить на сакраментальный вопрос: «Зачем я живу, если смерть неизбежна?» Известно, что такого рола вопросы Ф. М. Достоевский называл «проклятыми вопросами» человеческого бытия, прочерчивающими достаточно четкую границу между обывательской и личностной психологией.

Переход через эту линию означает переход в режим самодетерминации, а следовательно, и получение возможности личностной саморегуляции. Рассматривая особенности самоактуализации, Мослоу указывает и те способы поведения, которые содействуют ее реализации.

В момент самоактуализации «Я» реализует самое себя, осуществляет непрерывный процесс выбора, означающий для личности ее продвижение или отступление (лгать или говорить правду, воровать или не воровать и т. д.). Самоактуализироваться — это значит, по Мослоу, из имеющихся возможностей сделать выбор, реализовать потенции внутреннего роста. В момент восторга человек прислушивается к голосу истинного своего «Я», к голосу совести. Обращаться к самому себе, требуя ответа и делая выбор, — значит брать на себя ответственность, совершать большой шаг в своем развитии.

Самоактуализация — это и умение высказать противоположную точку зрения, и упорный труд ради того, чтобы хорошо сделать свое дело, и момент экстаза при переживании прекрасного, и умение пойти наперекор своим малым и большим слабостям. Это и постепенный, длительный процесс накопления небольших самих по себе приобретений, которые со временем становятся крупными достоинствами личности.

Любая методика самореализации должка предполагать поэтому оперативную помощь процессу общения человека с собой, его самораскрытию как личности, прорыву сквозь внутренний частокол дурных привычек и слабостей, препятствующих самопознанию.

Личностная регуляция реализуется в переделке отношений и в реальном повелении, а не в переживаниях и знаниях. Для этого и надо научиться высвобождать свои подавленные хорошие качества, познавать собственное «Я», прислушиваться к «голосу совести», раскрывать свою величественную природу, достигать самопонимания на пути к самосовершенствованию. Возможно, конечно, и временное, мнимое снятие внутреннего напряжения, установление подобия уравновешенности. Оно, как пишет советский психолог Е. С. Кузьмин, может достигаться простым отрицанием конфликтности, оправданием неблагоприятного поступка, осуждением источника беспокойства, компенсацией напряженности путем физической разрядки, оправданием личной вины ссылкой на других (мне приказали, меня заставили)[130]. Однако перечисленные способы оставляют человека на том же уровне отношений, не изменяя и не затрагивая их основ.

Поэтому подлинное содержание общения с собой в целях саморегуляции и самосовершенствования заключается в развитии действительно позитивных отношений к миру и к самому себе, в преодолении тормозящих, закрепощающих человека моментах в реальном его поведении и поступках. Элементарным примером как мнимого, так и подлинного изменения отношения к себе и другим, своего рода пробным камнем может служить отношение к курению. Курящий обычно оправдывает свое пристрастие такими доводами: «Другие курят», «Курить вредно, но это успокаивает нервы», «Некоторые долгожители курят» — то есть использует приемы искусственного, мнимого «уравновешивания» психики, снятия беспокойства. Подлинное преодоление недостатков и самосовершенствование отношений происходят в случае реального устранения вредных привычек. Поскольку неопровержимо доказано, что курение вредно не только для курящих, но и для окружающих, то эта привычка антигуманна, эгоистична, унижает достоинство человека. Конечно, изменение отношений имеет первоначало в сфере знания и переживания, но действительным изменением оно становится, только проявляясь в поведении.

Сформированные устойчивые негативные привычки и отношения преодолеть очень трудно, так как в них кроме моментов знания, переживания всегда присутствует неодолимая потребность к их возобновлению. Поэтому успеха в искоренении такой привычки может достигнуть тот, кто сумеет убедить себя в этой необходимости. Б последнем случае требуется серьезная мобилизация волевых ресурсов человека. То, что это под силу большинству людей, доказывается, например, их способностью бросить курить при реальной, неотвратимой угрозе жизни (заболевание легких, сердца и пр.). Бывает, что и в этих случаях человек не может себе приказать и выполнить такого рода поступки. Здесь проявляется либо крайне слабая воля, либо изощренный самообман посредством мнимого снятия противоречий и достижения временного уравновешивания отношений. И в том, и в другом случае повысить эффект может предварительная целенаправленная самотренировка.


Самосовершенствование «мистического сознания»

Вышеописанная теория «самоактуализации» человека (А. Мослоу) в основных своих моментах совпадает с процессом самосовершенствования и самовыражения, как он трактуется в буддизме. Разумеется, смысл религиозного самосовершенствования значительно разнится от тех целей и задач, что ставит себе человек, желающий овладеть методикой саморегуляции. Если в буддизме подвижник (бодхисаттва) осваивает приемы саморегуляции для достижения «высшей мудрости» и обретения в конечном итоге невыразимого блаженства, экстаза (нирваны), то для обычного смертного эта же методика лишь средство для решения земных задач. Чтобы показать, насколько сложной, можно сказать, изощренной может быть личностная саморегуляция и какие результаты она может давать при ее настойчивом осуществлении, в качестве примера приведем десять ступеней подвижничества из священной книги (сутры) «Всепобеждающая царь-сутра золотого света»[131]. Для того чтобы задать необходимый контекст, вначале оговорим общие психологические принципы самовоздействия, а затем уже рассмотрим те методические приемы, которые приводят, как считают адепты этих методик, к желаемому результату.

Психологическому воздействию на человеческое сознание в любой религии уделяется большое внимание. В буддизме спектр таких влияний необычно широк, а средства — исключительно многообразны. Многовековая практика позволила выработать эффективнейшие способы формирования нужных психических состояний, учитывая едва пи не всю гамму индивидуальных особенностей людей. Принципиально важным моментом буддистской психологии является признание положения, что достижение высших религиозных ступеней происходит лишь в особом психическом состоянии. Уже на самых ранних этапах развития буддизма сложились специфические методы управления состоянием психики буддийского монаха. В качестве непременного условия своего рода фундамента для достижения святости («архарства») предлагалось соблюдение многочисленных и разнообразных обетов, задававших весьма жесткие режимы функционирования тела и психики плюс различные виды медитаций. В более поздних разновидностях буддизма значение психологического фактора в достижении определенных ступеней святости значительно усилилось. Все дело в той же исходной посылке буддизма {несколько модернизированной в течение веков) о том, что святость как таковая есть не что иное, как определенная форма экстаза, принявшая специфическую и самостоятельную форму бытия, которому соответствует определенное состояние духа и в котором рождаются новые, ранее не проявляющиеся способности и силы человека.

Эти отправные концептуальные положения буддизма и послужили основанием к оформлению и развитию учения о десяти ступенях, которые должен пройти подвижник (бодхисагтва) для постижения высшей мудрости и обретения нирваны.

В этом учении используется, пожалуй, весь опыт психической регуляции, которым так богата индийская (буддистская) культура и многочисленные мистические процедуры из местных религий и верований.

Каждая из ступеней достижения «идеального бытия» — это своеобразное видение мира подвижником, возникающее в процессе преодоления препятствий, характерных для каждой стадии постижения необходимых для этого истин. В этом процессе происходит развитие соответствующих способностей к субъективным усилиям: парамита, самадхи, дхарани. Парамита — энергия, сила, которая делает со временем достижимой нирвану (буквально то, что способствует достижению другого берега, цели). Самадхи — степень реализации медитационных усилий, которой может добиться подвижник. Дхарани — словесно-звуковые формулы, которым приписывается сверхъестественная сила при их надлежащем применении. Дхарани не имеют смыслового значения, но тем не менее их повторение требует точного произношения каждого звука и любая ошибка сводит на нет все прежние усилия.

Каждая ступень имеет по меньшей мере шесть характеристик: название, объяснение названия, собственный знак, ну и парамиту, самадхи, дхарани. Чтобы яснее представить эти характеристики, назовем основные из них для первой ступени:

Название — «радость». Объяснение названия: «деяния подвижников (бодхисаттв) достигают совершенства, и это вызывает у них высшую радость». «Знак» ступени: «подвижник видит, что все миры неисчислимы и с безгранично разнообразными сокровищами». Препятствия на пути данной ступени: незнание, проявляющееся в виде страха перед последующими рождениями и смертями, перерождением в «плохих» мирах (в «мире скотов», в «мире голодных духов» и т. д.).

Парамита (заповедь), которой следуют на ступени «осуществление деяний» (заповедь, как правило, выражается в аллегорической форме; здесь это звучит так: «Подобно тому как царь сокровищ горы Суме в обилии приносит всем пользу, так и бодхисаттва, следующий этой парамите. приносит пользу живым существам»). Кроме того, данной парамите соответствует пять установок: наличие «корня веры», сострадание, отсутствие мыслей о плотских желаниях, охват «деянием» всех живых существ, стремление овладеть всеми знаниями.

Состояние (самадхи), в которое способен войти бодхисаттва на данной ступени: «чудесное сокровище». Дхарани (мантра) называется «Опора на силу добродетели» и звучит так: «Да-чжи-та бу мой-ни манну-ла-ти ду-ху…» (и еще две строки в таком же духе).

Не имея возможности так же подробна описать содержание остальных девяти ступеней подвижничества, назовем их, так как некоторое представление о нем могут дать их названия: «Отсутствие грязи»: «Сияние»; «Пламя»; «Трудная победа»; «Появление видений» (перед глазами); «Бесконечный путь»; «Недвижимое»; «Добрая мудрость»; «Закон-облако».

В процессе прохождения подвижником этих ступеней отчетливо можно выделить два направления изменения его психического состояния. Во-первых, изменяется его мироощущение. Окружающее начинает приобретать новые краски, причем нарушение соответствия человеческого восприятия реальной картине мира происходит за счет изменения психического состояния подвижника, в результате действия на разум специальных медитативных упражнений. Именно поэтому «продвигающийся» начинает различать за обыденными «делами и вещами» видения, делающие повседневное бытие блаженным.

Во-вторых, на каждой «ступени» происходит усиление ощущения собственно'™ могущества. С одной стороны, познаются «сокровенные мысли», содержащиеся во вселенной, а с другой — формируется представление о собственной исключительности («почитают цари», «охраняют львы» и т. п.).

Резюмируя это короткое описание, можно сказать, что психика подвижника в результате прохождения «десяти ступеней» предстает как имеющая полностью подавленное рациональное восприятие и заторможенный механизм оценки окружающего мира и себя самого, как состояние «отключенности» от реальности, экстаза, который характеризуется цепочкой видений. Перед тем как совершить все положенные ему деяния, бодхисаттва должен находиться в «сосредоточении без мыслей», а это, по утверждению А. Н. Игнатовича, как раз тот тип медитации, во время которой перестает функционировать разум.

Следовательно, в тех случаях, когда саморегуляция установок и состояний происходит на уровнях, близких к обычному сознанию, можно полагать, что она требует не столь больших усилий, как показано выше. Если же трудности становятся непреодолимыми, значит, индивидуум еще не готов к саморегуляции на личностном уровне.

VI. УСЛОВИЯ САМОРЕГУЛЯЦИИ

И кто найдет тебя в морях твоей души!

Д. Л. Андреев


До сих пор разговор о психических состояниях велся преимущественно с точки зрения их качественных особенностей, содержательных характеристик. Иными словами, внимание в основном было обращено к смысловой стороне переживаний человека в том или ином состоянии. При этом речь шла об особой группе так называемых трудных состояний, модальность которых характеризуется отрицательным знаком. Подразумевалось, что выраженность этих состояний может колебаться в самых широких пределах, от слабых проявлений до чрезвычайно сильных, когда контроль за собственным поведением становится уже затруднительным.

Рассмотрим теперь эти состояния с другой, преимущественно с количественной стороны, когда интенсивность переживания выделяется как его главная характеристика. Последовательно проанализируем возможности автокоммуникации, ее особенности в зависимости от интенсивности переживаемого состоянии.

Процессы саморегуляции происходят во всем широком диапазоне состояний, располагающихся между, если можно так выразиться, истовым бодрствованием и вплоть до просоночных фаз. Общение же с собой возможно далеко не во всех состояниях. Условно, в чисто методических целях, всю шкалу состояний саморегуляции подразделим на два уровня. Первый — высокий — это различные фазы бодрствования, начиная с интеллектуального экстаза и включая начальные степени просоночных состояний — дремоту. Второй уровень — низкий — включает выраженные формы дремотных состояний, в том числе состояния так называемого сна йогов, вызванного пассивным созерцанием, В некоторых случаях бывает трудно определить, к какой группе следует отнести наблюдаемое состояние. Это касается, например, некоторых модификаций экстаза, в которых сильно выраженная фаза возбуждения меняется тормозными явлениями.

На первом уровне — в диапазоне бодрствовании — функционируют специфические механизмы саморегуляции, имеющие особое назначение. Бодрствующий организм — это почти всегда действующий организм, и пен работа системы саморегуляции направлена на то, чтобы наилучшим образом организовать и осуществить сенсомоторное обеспечение текущей деятельности. Поэтому саморегуляция в этих условиях носит оперативный характер и включает большой набор вариантов самовоздействия, адекватных быстро меняющейся обстановке: реакции отреагирования, изменение чувственной активности, ритуальные действия и т. п. Общение с собой происходит здесь в форме ускоренного внутреннего диалога или монолога, опирающихся на механизмы формальной логики и дискретного мышления.

По мере снижения уровня бодрствования механизмы саморегуляции, включающие словесно-логическое мышление, постепенно подменяются филогенетически более старой системой, где ведущей становится наглядно-образная компонента мышления, опирающаяся на механизм трансформации зрительных представлений. Углубление процессов торможения значительно абстрагирует и образные компоненты мышления, подменяет их системой символов, в которых в самом общем виде шифруются, кодируются как мыслительные задачи, стоящие пред субъектом, так и результаты их решении.

Состояния низких уровней бодрствования, как правило, не связаны с активной деятельностью. Они предшествуют активности или же предоставляют всем системам отдых после нее. Процессы саморегуляции в организме, находящемся в состоянии покоя, характеризуются меньшей скоростью протекания и очень часто бывают направлены на решение каких-либо отсроченных задач. Решение этих задач чаше всего определяется внутренне обусловленными генетическими программами или же программами, приобретенными уже в период индивидуального развития. Реализуются они посредством использования образно-символических средств, которыми оперирует долговременная память, поэтому оперативного вмешательства словесно-логических процессов мышления, как правило, не требуется.

Еще недавно считалось, что ночной сон, представляющий собой разлитое торможение коры больших полушарий мозга, наступает вследствие расходования нервными клетками своего энергетического потенциала в течение периода бодрствования и снижения их возбудимости. Распространение торможения на более глубокие отдели мозга, средний мозг, подкорковые образования, обусловливает углубление сна.

В настоящее время имеется уже достаточно научных данных, свидетельствующих о том, что сон отнюдь не пассивное тормозное состояние, способствующее лишь восстановлению сил и энергии. Во сне осуществляется особым образом организованная мозговая деятельность. В течение дня человек отбирает и запоминает жизненно необходимую ему информацию, призванную оказывать то или иное влияние на его последующую активность. Поскольку в состоянии бодрствования нервная система загружена в основном текущей деятельностью, информация, важная для будущего, фиксируется в долговременной памяти без ее переработки. Во сне-то и происходит переработка этой информации. На ее основе в спящем организме осуществляется всесторонняя целенаправленная подготовка физиологических систем к той деятельности, которая предстоит в последующем периоде бодрствования. Характерно, что такого рода программирование организма отличается особой прочностью и устойчивостью во времени. Основой же для него являются задачи, формируемые для себя индивидуумом в просоночных фазах, предшествующих глубокому сну. Процессы общения с собой в этот период бывают наиболее эффективными именно для решения задач, предстоящих в более или менее отдаленном будущем.

Таким образом, сон — это специфическое активное состояние мозга, способствующее полноценному использованию имеющегося опыта и приобретенной информации в интересах более совершенной адаптации организма в период бодрствования. Сказанное позволяет понять, почему бессонница или же сон, вызванный фармакологическими веществами (снотворные, алкоголь), угнетающими соответствующую переработку информации во сне, так резко снижают психическую

и физическую готовность человека активно действовать после пробуждения. Общение с собой в состоянии аутогенной релаксации и аутогипноза в основном задействует практически те же психофизиологические механизмы, которые функционируют при переработке информации во сне. Разница состоит лишь в том, что в последнем случае решаемые задачи актуализируются непосредственно перед сном, а само решение осуществляется в спящем мозгу (мы еще плохо представляем себе, как это происходит). Аутогенная же тренировка, так же как и самогипноз, предполагает, что общение с собой происходит здесь в искусственно вызванном просоночном состоянии, которое должно не переходить в сон, а сменяться непосредственно бодрствованием.

Наиболее сложным и необычным для нас состоянием, в котором еще возможно общение с собой, является медитация. И от аутогенных тренировок, и от гипноза она отличается более обширными зонами глубокого торможения корково-подкорковых образований мозга. Сам же информационный процесс в связи с этим протекает преимущественно на уровне переработки обобщенных зрительных образов и символов. На первых порах это может быть погружение, к примеру, в определенную «цветовую среду» («полет в голубом небе», «прогулка на фоне золотистого восхода солнца» и т. п.). При усложнении задач медитации объектами созерцания могут быть определенные предметы, люди и явления природы, символы и словесные понятия. Имеется в виду, что каждый из этих объектов сам по себе или в сочетании с другими может входить в трудную проблемную ситуацию и специально подготовленный человек получает возможность решать ее в состоянии медитации.

Рассмотрим подробнее условия, которые сопутствуют автокоммуникации при высоких и низких уровнях бодрствования.


Общение с собой в состоянии бодрствования

Бодрствование — этим термином обозначается высокий уровень активности головного мозга, который обеспечивает полноценное взаимодействие организма с внешней средой, именуемое целенаправленным поведением. У человека важнейшими признаками бодрствования являются сознание и мышление, а у животных — возможность протекания условно-рефлекторной деятельности. Состояние бодрствования предназначено для оптимального осуществления жизнедеятельности. Только в этом состоянии человек может полноценно принимать и перерабатывать информацию, вызывать в памяти нужные образы или их комплексы, программировать свою деятельность и осуществлять контроль за протеканием своих психических процессов, исправлять свои ошибки и постоянно сохранять направленность своей деятельности. Иными словами, бодрствование — это как раз то состояние, в котором может наиболее полно и качественно протекать процесс общения с собой. В состоянии сна такого рода четкая регуляция психической деятельности невозможна, всплывающие образы и ассоциации приобретают здесь неорганизованный характер и направленное избирательное выполнение психической деятельности становится невозможным.

О том, что для осуществления организованной, целенаправленной деятельности необходимо поддерживать определенный, оптимальный тонус коры, говорил еще И. П. Павлов, гипотетически утверждавший, что, если бы мы могли видеть, как распространяется возбуждение по коре мозга бодрствующего животного или человека, мы наблюдали бы «светлое пятно», перемещающееся по коре мозга но мере перехода от одной деятельности к другой и олицетворяющее пункт оптимального возбуждения. Последующее развитие электрофизиологической техники позволило увидеть это «пятно» оптимального возбуждения. Советский ученый М. Н. Ливанов сконструировал прибор — топоскоп, дающий возможность одновременно регистрировать электрическую активность во множестве пунктов головного мозга (около двухсот), в результате чего можно наблюдать, как в коре мозга бодрствующего животного действительно образуется «пятно» оптимального возбуждения, как оно трансформируется и перемещается, по мере того как животное переходит из одного состояния в другое, как в патологическом состоянии это «пятно» теряет свою подвижность, становится инертным или совсем угасает.

И. П. Павлов указывал, что бодрствующее состояние мозга в результате жизнедеятельности представляет собой функциональную мозаику. «…Бесконечная масса явлений природы, — писал он, — постоянно обусловливает посредством аппарата больших полушарий образование то положительных, то отрицательных условных рефлексов и тем подробно определяет всю деятельность животного, его ежедневное поведение. Для каждого из этих рефлексов в коре полушарий должна иметься своя точка приложения, т. е. своя клетка или группа клеток. Одна такая единица коры связана с одной деятельностью организма, другая — с другой, одна вызывает деятельность, другая ее не допускает, подавляет. Таким образом кора полушарий должна представлять собой грандиозную мозаику, грандиозную сигнализационную доску. При этом на этой доске постоянно остаются огромные запасы пунктов для образования новых сигнальных условных раздражителей, а, кроме того, занятые ранее пункты более или менее часто подвергаются изменениям в их связи с разными деятельностями организма, в их физиологическом значении»[132].

Павлов указал не только на необходимость оптимального состояния коры мозга для осуществления организованной деятельности, но и открыл основные нейродинамические законы возникновения такого оптимального состояния. Как было показано многочисленными исследованиями павловской школы, процессы возбуждения и торможения, составляющие функциональную основу нервной деятельности, подчиняются закону силы, характеризуются определенной концентрированностью, уравновешенностью и подвижностью.

Перечисленные законы нейродинамики характерны только для состояния бодрствования и неприменимы к состояниям сна, гипноза, утомления. Последние состояния представляют собой так называемые «тормозные» или «фазовые» состояния. Для них свойствен сниженный тонус коры, ведущий к нарушению «закона силы». Вследствие этого слабые раздражители уравновешиваются с сильными по интенсивности вызываемых ими ответов («уравнительная фаза») или даже превосходят их, вызывая более интенсивные реакции, чем те, которые идут от сильных раздражителей («парадоксальная фаза»), в отдельных случаях реакции сохраняются только в ответ на слабые стимулы, в то время как сильные раздражители вообще перестают действовать («ультрапарадоксальная фаза»). Кроме того, по мере снижения тонуса коры нарушается нормальное соотношение возбудительных и тормозных процессов и та подвижность, которая необходима для протекания нормальной психической деятельности. Вот почему процессы общения с собой, саморегуляция в вышеперечисленных тормозных фазах имеет массу существенных особенностей.

Для понимания существа процессов автокоммуникации требуется определенный минимум знания психофизиологических механизмов, формирующих, поддерживающих и регулирующих состояние бодрствования. Не вдаваясь в тонкие детали, скажем лишь о том, что у животных и человека отправным пунктом такого механизма является спонтанный разряд периферических рецепторных образований, которыми являются органы чувств. Шведский нейрофизиолог Р. Гранит, исследовавший первичные нейрофизиологические процессы зрения и механизмы регуляции чувствительности рецепторов со стороны центральной нервной системы, впервые высказал мысль, что спонтанная активность является составной, органической частью работы сенсорных (чувствительных) систем. Поставив специальные эксперименты, он доказал, что именно такого рода «спонтанная» активность органов чувств делает их одним из наиболее важных «эпергизаторов» и активизаторов мозга, ответственных за формирование состояния бодрствования.

Следующим этапом в расшифровке механизмов, обеспечивающих состояние бодрствования, стало открытие особого образования в мозгу, названного ретикулярной формацией. В 1949 году два видающихся исследователя, Мэгун и Моруцци, обнаружили, что в стволовых отделах головного мозга имеется особое нервное образование, которое призвано регулировать состояние коры мозга, то есть влиять на уровень ее тонуса и обеспечивать ее бодрствование. Правда, и кора мозга, так же как и другие его нижележащие отделы, в свою очередь, влияет на функцию ретикулярной формации, ставит ее под контроль тех программ, которые в ней формируются. Образуется своего рода замкнутый рефлекторный круг. То есть ретикулярная формация является основным функциональным блоком головного мозга, который обеспечивает регуляцию тонуса коры и состояний бодрствования, в точном соответствии с поставленными перед организмом задачами.

Нервная система дли выполнения своих функций всегда должна находиться в состоянии определенной активности, и наличие некоторого ее тонуса обязательно для проявления жизнедеятельности. Для этого необходимы какие-то источники этой активности. Можно выделить, по крайней мере, два основных источника активации нервной системы, действие которых опосредовано регуляцией ретикулярной формации. Первым из источников являются обменные процессы (дыхательные и пищеварительные). Второй источник активации, о котором уже говорилось выше, имеет совсем иное происхождение и связан с поступлением в организм раздражении из внешнего мира.

Американский нейрофизиолог X. Дельгадо считает, что образно мы можем говорить о «психической энергии» как об особом виде внутримозговой активности, которую, вероятно, можно объяснить на основе электрических и химических процессов, происходящих в определенных отделах мозга. «Психическую энергию, — пишет он, — можно рассматривать как основной определяющий фактор количества интеллектуальных и поведенческих проявлений. Хотя и нет сомнений в том, что эта энергия зависит от физиологических процессов мозга (и косвенно — от состояния здоровья организма в целом), ее настоящий источник находится вне мозга, потому что психическая активность — это не свойство нейронов, а процесс, возникающий в результате приема информации, которая мобилизует хранящуюся в мозгу информацию и прошлый опыт, создавая эмоции и идеи»[133].

Известно, что человек, лишенный внешних раздражителей, впадает в сон, из которого его может вывести только поступление хоть каких-то воздействий из внешней среды. По словам американского психолога Ф. Соломона, «сознание, лишенное воздействий сигналов от сенсорных раздражителей, как бы пушено по течению и его влечет неумолимо в Саргассово море простейшего состояния, где нет понятий последовательности, количества, направлений, рациональности, где кружатся в водовороте и одурманивают чувства яркие многоцветные галлюцинации»[134]. Специальные исследования не раз экспериментально подтверждали эти предположения. В качестве примера приведем некоторые факты из серии экспериментов, проведенных в университете Макгейма (США). Участников эксперимента специально изолировали от раздражителей органов чувств. Практически у всех развивался бред, головная боль, появлялись галлюцинации. В отсутствие сенсорного притока, который X. Дельгадо называет «воздухом для мозга», нормальные психические функции нарушаются, а их компенсация происходит в форме галлюцинаций. С точки зрения профилактики неблагоприятных явлений монотонии и острых состояний одиночества необходимо преднамеренно активизировать процессы автокоммуникации.

Поступление раздражений из внешнего мира служит мощным источником активации мозга, формирует состояние бодрствования и приводит к возникновению специфических форм активности, проявляющихся в виде ориентировочных реакций. Человек живет в условиях постоянно меняющейся среды, и это требует обострения состояния бодрствования при любом изменении в окружающих условиях, появлении как ожидаемого, так и неожиданного раздражителя. Такая мобилизация активности организма, которую Павлов называл ориентировочным рефлексом, лежит в основе всякой познавательной деятельности. Ориентировочный рефлекс (или реакция активации) тесно связан с работой ретикулярной формации мозга.

Значительная же часть активности человека вызывается внутренними причинами, намерениями и планами, перспективами и программами, которые формируются в процессе его сознательной жизни, являясь социальными по своей природе. Основным носителем, формой существования этих раздражителей выступает сначала внешняя, а затем и внутренняя речь.

В процессе общения с собой всякий сформулированный в речи замысел преследует некоторую цель, вызывая программу действий, направленных на достижение этой цели. Как только цель достигнута, программа свертывается, активность прекращается. Было бы неправильным считать возникновение намерений и формулировку целей чисто интеллектуальным актом. Осуществление замысла или достижение цели требует определенной энергии и может быть обеспечено лишь при наличии некоторого уровня активности.

До сих пор, говоря об источниках психической активности, мы имели в виду восходящий отдел ретикулярной формации, посылающий активирующую импульсацию с нижних отделов мозга в верхние. Но наряду с этим есть и нисходящие связи верхних отделов мозга (коры) с нижними. Именно через эти связи и осуществляется регулирующее влияние мозговой коры (в виде определенных программ, установок, целей и т. п.) на нижележащие образования мозга. С помощью этих воздействий в процесс вовлекаются те структуры ретикулярной формации, которые обеспечивают его энергией.

Установлено, что такого рода организующие и активирующие влияния на ретикулярную формацию, в их наиболее общем виде, исходят прежде всего из лобных отделов коры мозга. Здесь сосредоточен специфический аппарат, посредством которого высшие отделы мозговой коры, непосредственно участвующие в формировании намерений, установок, планов, управляют работой нижележащих механизмов ретикулярной формации, модулируя их работу и обеспечивая наиболее сложные формы сознательной деятельности. Итак, бодрствование — это состояние, для которого характерны сознание, мышление и целенаправленное поведение. Необходимо несколько слов сказать об этих основных компонентах.

Сознание — это специфически человеческая форма отражения действительности, предполагает наличие у индивидуума определенного запаса знаний и, главное, возможности оперирования этими знаниями, обмена ими с помощью речи или других знаков (математических символов, образов художественных произведений и т. п.). Коммуникативные свойства сознания обеспечивают способность мышления, диалога с миром и, естественно, с самим собой. В последнем случае задействуется та часть сознания, что обращена на самое себя, на внутреннее «Я» человека, почему и называется самосознанием. В конечном итоге именно эта часть сознания обеспечивает целесообразное, собственно человеческое поведение.

Второй компонент бодрствования — мышление — представляет собой процесс познавательной деятельности, характеризующийся обобщенным и опосредованным отражением действительности. Современная психология различает словесно-логические, наглядно образные и наглядно-действенные виды мышления. Выделяют также мышление теоретическое и практическое, эмпирическое и логическое (аналитико-синтетическое), реалистическое и интуитивное, творческое и репродуктивное, произвольное и непроизвольное, осознанное и неосознанное. Мышление можно характеризовать как свойство мозга, определяемое особенностями высшей нервной деятельности, нейрофизиологическими процессами, но, если иметь в виду не механизмы, а содержание, то мышление человека — это еще и особая духовная сфера, определяемая его предметнопрактической деятельностью. Мыслительная деятельность человека связана с языком — средством общения, накопления опыта (знания) и передачи его в человеческом обществе. Мышление как рациональное познание вскрывает в предмете его существенные связи, закономерности развития. Понимание особенностей процессов общения с собой требует особого различения двух видов мышления: конкретного и абстрактного.

Мышление конкретное, элементарное — свойственная животным форма отражения внешнего мира. Оно представляет собой мышление в действии и проявляется в целесообразном, адекватном поведении, направленном на удовлетворение биологических потребностей. Физиологическую основу конкретного мышления составляет первая сигнальная система (раздражители, воспринимаемые органами чувств).

Мышление абстрактное — отвлеченно-понятийное мышление. Это специфически человеческая форма психической деятельности, развивающаяся со становлением речи, второй сигнальной системы и связанной с этим функцией отвлечения и обобщения. Центральным моментом абстрактного мышления является функциональное употребление слова или знака в качестве средства для расчленения и выделения признаков предметов и процессов (фиксируемых в сознании словом), их абстрагирования и нового синтеза, в результате чего может быть образовано понятие (также фиксируемое словом), заместитель предметов, процессов, образов, представлений. Слова и выраженные в них разнообразные материальные и идеальные свойства объективной реальности (и сугубо материальной, и идеально-духовной), ее процессы и явления — основа, содержание и средство для человеческого общения.

Целесообразное поведение — это и результирующая, и источник процессов, происходящих в сознании, форма жизнедеятельности человека, которая изменяет вероятность и продолжительность контакта с любым внешним объектом, способным удовлетворить имеющуюся потребность в чем-либо. Прерывание или предотвращение вредоносного воздействия на организм, удовлетворяя потребность сохранения особи, ее потомства, представляет частный случай поведения. Врожденные формы поведения организуются сложнейшими безусловными рефлексами (инстинктами), состоящими из побуждающих и подкрепляющих рефлекторных звеньев. Функциональной единицей индивидуально приобретаемого поведения служит взаимодействие доминанты и условного рефлекса. Синтез механизмов доминанты с механизмами формирования условного рефлекса обеспечивает два фактора, необходимых и достаточных для организации целенаправленного поведения: его активный, творческий характер (доминанта) и точное соответствие объективной реальности (стойкий, тонко специализированный рефлекс).

Формы целенаправленного поведения определяют специфику бодрствования, степень его активности (спокойное или напряженное), продолжительность: устойчивость или фазовость (внимание или снижение активности до уровня дремоты). Каждой форме бодрствования соответствует специфический набор физических проявлений. Так, например, при напряженном бодрствовании тонус некоторых скелетных мышц бывает повышен, тогда как частота сердечных сокращений понижена (внимание направлено на внешние стимулы) или повышена (внимание направлено на внутренние стимулы), дыхание производится с преобладанием продолжительности выдоха над вдохом. В состоянии бодрствования складываются в основном условия для осуществления процессов общения, как межличностного, так и самообщения.

Процессы общения чрезвычайно важны для формирования человека как личности, как субъекта деятельности, воспитания и самовоспитания. Проблему психологии общения разрабатывали выдающиеся наши психологи Л. С. Выготский, В. Н. Мясищев, Б. Г. Ананьев и другие. Так, с точки зрения Л. С. Выготского, одного из основоположников советской психологии, в процессе индивидуального развития первичны такие формы человеческого общения, как взаимодействие двух индивидуумов, отношения диалога, спора и т. д. Индивидуальные психические процессы, сознание, различные состояния — вторичны. Выготский доказывал, что всякая функция в культурном развитии человека появляется на сцену дважды, в двух планах, сперва — социальном, потом — психологическом. Сперва между людьми, как категория интерпсихическая, затем внутри человека, как категория интрапсихическая[135].

Общение с собой как форма самопрограммирования и саморегуляции, то есть как одна из функций психики, безусловно, проходит эти же стадии. Вначале указанные виды внутренней организации индивида формируются и закрепляются под влиянием внешних воздействий, в результате общения. Затем при достижении определенного уровня социализации личности они начинают выступать в качестве механизмов саморегуляции, в виде (по терминологии Выготского) своеобразной «эгоцентрической» (обращенной к себе) речи.

В своем повседневном бытии человек связан бесконечным числом отношений не только с предметным миром, но и с людьми. В процессе общения вырабатывается и определенное отношение к себе самому как к внутреннему субъекту, который должен взаимодействовать с внешней действительностью. Причем это отношение к самому себе часто проявляется достаточно недвусмысленно. Как, например, сформировалось отношение к себе одного субъекта, любящего по утрам понежиться в постели? Потакая себе в этой слабости, человек заводил звонок будильника на полчаса раньше положенного времени, чтобы иметь время на «подготовку к подъему». Понятно, что этому обстоятельству предшествовала определенная автокоммуникация, сформировавшая своеобразное отношение к самому себе.

В свое время видный советский психолог Б. Г. Ананьев, одним из первых указавший на многоуровневую, иерархическую, многомерную организацию общения, различал макро-, мезо- и микроуровни общения: общество, в котором общающиеся люди живут, различные типы коллективов, членами которых они выступают, ближайшее окружение, с которым они чаще всего вступают в контакт, а также формирующиеся и реализующиеся в общении индивидуальные характеристики взаимодействующих людей как субъектов этой деятельности.

Своеобразная проработка общения с собой, представленная в трудах К. С. Станиславского, посвященных методическим подходам в работе актера над собой, помогла психологу Н. Б. Берхину прийти к выводу о наличии многоуровневых пластов общения актера в процессе творчества и реализации своей профессиональной деятельности. Он увидел, что общение с собой выступает важнейшим элементом творческой работы, причем практически на всех этапах психологического освоения сценического материала. Первоначально из всего того сложного комплекса, который можно назвать сценическим общением актера, возникало общение с тем художественным образом воображаемого героя драматического произведения, который актер должен был воплотить в спектакле. Взаимодействие актера с воображаемым образом драматического произведения начиналось с момента ознакомления с ним, то есть с момента прочтения пьесы. Далее, «примеривая» в своем воображении этот образ на себя, актер выявляет его особенности, пытаясь проникнуть в его сущность, ведет с ним воображаемый диалог. Это взаимодействие по своей сути является общением в памяти, так как общение происходит с воображаемым образом, квазиобщение. И все же лишь у актера, считает Н. Б. Берхин, это общение с художественным образом опосредуется, находит свое проявление в общении с реальным человеком — другим актером, партнером данного исполнителя по спектаклю. При этом основные особенности общения актера с образом, который он должен воплотить, определяют и его общение с другим актером, также выступающим в качестве исполнителя определенной роли в спектакле[136].

Эту особенность общения актера в спектакле подчеркивал Станиславский, считая, что оно выступает как вдвойне фиктивное. Актер общается от имени не существующего реально, воображаемого образа с нереальным же воображаемым персонажем, но этому своеобразному общению присуща контролируемость. Обращает внимание здесь еще один аспект этого взаимодействия, во многом раскрывающий процесс развития, обогащения внутреннего «Я» человека, диалектику этого процесса. Возникающий на базе диалога актера с воображаемым героем художественного произведения, которого он играет, опосредуемый им, параллельно идет специфический процесс общения с самим собой, со своим житейским «Я».

Специфика этого процесса в том, что он носит исключительно творческий характер, задействует весь эмоционально-образный опыт актера как человека. За внешней непроизвольностью, как бы автоматическим следствием общения личности актера с изображаемым им образом идет процесс наполнения этого образа живыми чертами, типическими чертами живых людей, которые необходимо извлечь из памяти, проанализировать, подключая весь свой интеллектуальный потенциал, примерить на себя, учитывая собственные особенности, где-то усилив найденные черты, а где-то, поднявшись над собой, раскрыть свои потенции.

Об этой особенности общения актера с самим собой К. С. Станиславский писал неоднократно. В частности, он подчеркивал, что именно обращение актера к своему эмоциональному опыту, своей жизненной практике, интеллектуальные усилия по ее осознанию и анализу способны укрупнить личность актера, обогатить его игру, в конечном итоге оказать на зрителей сильное психологическое воздействие. Он любил повторять мысль Буало о том, что «актер выжимает слезы из мозга». Высоко оценивая эффект возникновения диалога, спора, элементов общения актера с самим собой в процессе сценического творчества, Станиславский старался максимально развить эти качества и их основу (интеллект, культурный багаж, житейскую память), на которые этот вид общения опирается.

Понимание внутренних механизмов общения с собой, особенно элементов саморегуляции, управления своими психическими состояниями, само по себе полезно каждому, но особенно оно необходимо тем, кто специально занимается этими процедурами, например различного рода аутогенными тренировками, или такими сложными методами самовоздействня, как аутогипноз и медитация. Спешить сразу приступать к последним, видимо, не следует. Эти методы связаны с самовоздействием в довольно сложных, измененных состояниях сознания. Поначалу целесообразнее использовать психорегулирующие возможности приемов и способов саморегуляции в бодрствующем состоянии.

Конечно, в коррекции трудных состояний, а тем более функциональных заболеваний основная роль должна принадлежать врачу, но многие стороны своего состояния, как известно, может скорректировать только сам индивидуум. Для этого он предварительно должен многое выяснить, уточнить в порядке общения с собой. Многое можно взять и многому научиться в, казалось бы, совсем забытых областях.

Простейшей формой такого повседневного общения, например, была в свое время молитва для верующего. Она заменяла ему формы автокоммуникации и в сочетании с искренней верой в ее эффективность служила существенным способом саморегуляции в бодрствующем состоянии. Правда, так называемая «внутренняя сердечная молитва» предусматривала такие условия выполнения, в которых уровень бодрствования субъекта должен был снижаться до уровня гипнотических (просоночных) фаз. Именно в этих случаях действенность молитвы оказывалась наиболее высокой. Кроме того, молящийся должен был выполнить некоторые предварительные условия психологического и морального порядка, которые в чем-то не утратили значимости для современного человека. Возьмем в качестве примера отдельные наставления святого Симеона Нового Богослова: «Если желаешь научиться тому, как следует сие делать (то есть входить в сердце и быть там)… три вещи надлежит тебе соблюсти прежде всего другого: беспопечение (отсутствие беспокойства. — Л. Г.) о всем, даже благословном; совесть чистую во всем, так чтобы она ни в чем не обличала тебя; совершенное беспристрастие, чтобы помысел твой не клонился ни к какой веши. Сядь безмолвно в месте уединенном… Отвлеки свой ум от всякой временной и суетной вещи… Склонись к груди головою своею и таким образом стой вниманием внутри себя самого (ни в голове, а в сердце), возвращая туда и ум свой и чувственные очи свои и приудерживая несколько дыхание свое… Если будешь продолжать это дело внимания непрестанно день и ночь, обретешь некую непрестанную радость».

И не надо думать, что молитва — это простая формулировка соответствующих желаний и просьб к богу. В отдельных случаях она характеризуется не только поэтичностью слога, но прежде всего несомненной философской глубиной мысли, что и оказывает большое психологическое воздействие. Вот, например, обращение к богу известнейшего протестантского теолога XX века, антифашиста, казненного в немецком концлагере за несколько дней до окончания войны, Дитриха Ьонхеффера. Называется оно «Молитва в большой беде»:

Господь Бог,
великое несчастье обрушилось на меня.
Заботы душат меня.
Я в растерянности.
Смилуйся, Боже, и помоги.
Дай силы снести Твое бремя.
Не дай страху овладеть мною, позаботься отечески о моих близких,
о жене и детях.
Милосердный Бог, прости мне все грехи, соделанные мной пред Тобой и людьми.
Я доверяю Твоей милости и отлаю жизнь свою в Твои руки.
Соделай со мной все, что Ты хочешь и что есть благо для меня.
В жизни или смерти, я с Тобой, а Ты со мной, мой Бог.
Господи, я ожидаю Твоего Спасения и Твоего Царства.
Аминь[137].

Если мы полистаем христианский молитвенник, то обнаружим, что в нем имеется более ста молитв: утренняя и вечерняя, перед началом и после окончания еды, при вселении в новый дом, отправлении в путь и т. д. и т. п. Для любого события в жизни предусмотрена молитва, которую молящийся должен знать наизусть. Постоянная психорегуляция своего состояния, своеобразное общение с собой, через высшего, правда, посредника, свойственно верующему человеку. И сознание того, что сделано все, что было можно, — призван в союзники даже сам Бог, — безусловно, способствовало снижению тревожности, предотвращению дезорганизации поведения.

Несколько иное положение у неверующих. Их обращение, как правило, бывает адресовано самому себе и призвано активировать, настроить прежде всего самого себя на поиски выхода из трудного положения. На помощь призываются собственные сознание, рассудок, логика, то есть атрибуты, свойственные высоким уровням бодрствования. Следовательно, общение с собой в этих случаях приобретает характер аутопсихокоррекции. Непременным этапом такого рода внутренней работы, хотим мы этого или не хотим, должна быть познавательная автокоррекция. Это обусловлено тем фактом, что как переоценка создавшегося трудного положения, так и его недооценка могут повести к еще большим осложнениям обстановки. Поэтому человек безотчетно стремится выяснить реальные размеры бедствия, постигшего его. Как правило, он стремится получить необходимые консультации со специалистами (если речь идет о заболевании), советы близких и друзей. Познавательная автокоррекция предполагает достаточную активность индивидуума в осуществлении стремления понять причины и особенности своего трудного состояния, проанализировать их, осмыслить и найти реальные пути выхода.

Современный человек ежедневно получает огромный объем разрозненной, несистематизированной информации о различных болезнях и растущих вредных экологических явлениях из газет, журналов, радио, телевидения. Получаемая информация, нередко содержащая обилие медицинских и других специальных терминов у неподготовленного человека может создать ложное, весьма неправильное представление о собственной болезни или самочувствии, что позволит ему сформулировать их мнимые признаки.

Основным полем приложения для получаемой человеком информации и его интеллектуальной работы является обычно внутренняя картина болезней или трудного состояния, основанная на той совокупности сведений, которыми индивидуум уже располагал по данному вопросу. Обращение к другим источникам за информацией связано со стремлением получить представление о причинах, которыми можно объяснить свое состояние, и сведения о мере грозящей опасности, о системе лечебных и профилактических мероприятий, необходимых для преодоления болезни или трудного состояния.

С ростом интеллектуального уровня населения возможность предварительной психологической работы среди людей, находящихся в трудном или опасном состоянии, значительно расширяется. От получаемых новых сведений грамотный, подготовленный человек в таких случаях ожидает подтверждения своей точки зрения или ее опровержения. Иногда, правда, бывает и так, что, вопреки получаемой благоприятной информации о своем состоянии, у человека сохраняется прежнее представление о болезни. Он продолжает упорствовать в этих своих представлениях, читает специальную литературу, обращается к разным специалистам, советуется со знакомыми. В таких случаях помощь может быть оказана лишь квалифицированной консультацией с психотерапевтом, с врачами других специальностей.

Близкой к разъяснительной аутопсихокоррекции является рациональная коррекция. Специфическое и существенное отличие этого рода самовоздействия заключается в том, что оно строится на логической аргументации. Семантическое содержание этого термина предполагает не столько «целесообразность» метода, сколько то, что он «основан на разуме», «логике», «подтвержден» фактами, серьезными «доводами», «убедительный». В некоторых случаях содержание этого понятия расширяют до того, что в него включаются все виды автокоммуникации и самовоздействия в состоянии бодрствования (в том числе и самовнушение, коррекцию личности или неблагоприятных личностных отношений и т. п.).

Первейшими задачами этого метода являются правильное определение характера трудного состояния, причин его возникновения, прогноз и подготовка мероприятий по его купированию и устранению. Практически это стиль поведения, принципиальные контуры которого находят в настоящее время воплощение в медицине и педагогике под общим названием «психология активности». Основная функция такой активности — формирование и поддержание оптимального уровня «психологического обеспечения» внутренних усилий человека для полноценной реализации им различных проявлений собственной жизнедеятельности, в том числе и в трудных обстоятельствах. То есть рациональная аутопсихокоррекция, так же как и разъяснительная, направлена на построение психологически правильного освещения внутренней картины какого-либо состояния. Разница состоит лишь в том, что разъяснительная аутопсихокоррекция в большей степени использует принципы самовнушения, аутодидактики, тогда как рациональная — законы и формы логики.

С позиций медицинской психологии внутренняя картина трудного состояния, отражение в сознании индивидуума всего, что связано с нарушением нормальных функций организма и дезадаптацией его деятельности, могут быть разделены на три основных уровня: сенсорный (чувственный), эмоциональный и интеллектуальный. Такое деление условно. Просто выделяются ведущие функции в едином психическом механизме, разные его уровни, что облегчает оценку сложных психических процессов, как осознанных, так и неосознаваемых, способствующих формированию той или иной точки зрения на свое состояние.

Сенсорный уровень внутренней картины состояния включает в себя совокупность ощущений и восприятий тех изменений в организме, которые возникают в связи с реакцией на экстремальное воздействие: слабость, раздражительность, неприятные ощущения, нарушения сна, сердцебиение и другие проявления формирующейся дезадаптации, функциональных нарушений. Сенсорный уровень состояния по-разному отражается в сознании людей. Существуют индивидуумы, которые очень тяжело переносят воздействия, вызывающие даже небольшую боль. Известна и другая категория людей, которые могут не замечать даже значительных телесных повреждений и обнаруживают их, что называется, случайно. Даже такие нарушения состояний, как повышенная температура тела, интоксикации, не мешают им заниматься привычной работой.

Если лиц, относящихся к первой группе, обозначить как повышенно ощущающих функциональные нарушения, то вторую соответственно — пониженно ощущающих эти же нарушения. Конечно, описанные группы являются крайними вариантами. Между ними располагается основная группа людей, ощущающих неблагоприятные сдвиги в организме адекватно их выраженности.

Повышенное и пониженное ощущение неблагоприятных сдвигов в организме не есть результат лишь личностных особенностей. Оно может определяться рядом факторов, в числе которых большую роль играют эмоциональные и интеллектуальные особенности внутренней картины состояний.

Эмоциональный уровень включает в себя оценку трудного состояния с позиций той опасности, которую привносит дезадаптирующий фактор.

Внутренняя картина состояния на эмоциональном уровне представлена обычно теми ощущениями, которые возникают в связи с неблагоприятным воздействием на организм, но интерпретирует эти ощущения человек, опираясь уже на те сведения о существе данного воздействии, которыми он на этот момент располагает. Сведения эти далеко не всегда соответствуют истине и потому чаше всего приводят к повышению выраженности эмоционального компонента или, наоборот, к чрезмерному его снижению.

Внутренняя картина состояния на интеллектуальном уровне связана с решением человеком вопросов о природе неблагоприятного воздействия, особенностях и размерах болезненных сдвигов в организме, поисков путей выхода. Понятно, что рациональную аутопсихокоррекцию возможно использовать, если обладаешь определенным уровнем культуры и интеллекта, позволяющим не только осуществлять процессы автокоммуникации, но еще и манипулировать при этом достаточно большим объемом разносторонней информации.

Преимущество автокоррекции в бодрствующем состоянии заключается в том, что получаемые при этом положительные результаты в виде известной перестройки личности, ее взглядов и представлений, интересов, тенденций и отношений носят более устойчивый характер и нередко продолжают улучшаться в период «терапевтического» последействия.

Вторым моментом, которого необходимо коснуться, говоря об аутопсихокоррекции в состоянии бодрствования, — это тренировочная автокоррекция. Во многих случаях она оказывается единственно эффективной методикой выведения из трудных состояний. Купирование многих пограничных и трудных состояний, в частности таких, которые связаны со страхом находиться вне дома, страхом поездок на городском транспорт те, переходом через улицы и площади и т. п., всегда бывает связано с осуществлением более или менее сложной системы тренировок. В литературе встречался пример того, как больной устранил у себя страх перехода через мост. Собравшись с силами, он однажды заставил себя простоять на мосту непрерывно три часа.

Советские физиологи И. П. Павлов и его сотрудник Б. Н. Бирман неоднократно отмечали, что применение психических тренировок оправдано прежде всего физиологически, так как при этом происходит стимуляция как силы, так и подвижности нервных процессов и, что особенно существенно, повышение общей активности личности. Тренировочная автокоррекцня вовлекает человека в активный процесс устранения тех или иных функциональных нарушений, восстановления временно утерянных возможностей, то есть связана с непосредственным воздействием на бодрствующую кору головного мозга.

Введение тренировочных элементов в автокоррекцию бывает показано во многих случаях так называемых «астенических состояний». В нашей классификации их необходимо отнести в группу состояний, связанных с пониженным тонусом нервной системы. Очень часто такого рода состояние, не являясь результатом перенесенного наличного заболевания, тянется годами. Образовавшись на фоне слабого типа (или временно ослабленной) нервной системы, оно, по существу, представляет собой последствие невротического неверия в свои силы, стремления устраниться от трудностей, вошедшего в привычку отказа от активности. То есть это типичное астеническое трудное состояние функционального характера, вызванное различными стрессовыми факторами и сопровождающееся временным снижением адаптационных возможностей. Для его устранения тренирующийся должен внимательно следить за тем, чтобы принятое им решение бороться с этим состоянием выполнялось точно. Вместе с тем следует предъявлять к себе соразмерные требования, строго соотнося их со своими возможностями и трудностями перестройки закрепившихся привычек. Возлагать на себя требования, которые реально не могут быть выполнены или выполнение которых связано с перенапряжением нервной системы, совершенно недопустимо.

Ясно, что тренировки, о которых здесь идет речь, предполагают не развитие и совершенствование тех или иных движений. Восстановлению или развитию подлежат, если можно так выразиться, пострадавшие виды жизнедеятельности. Процесс этот довольно сложный, так как затрагивает общую личностную перестройку. Поэтому тренировки лучше завершать, когда удалось не только преодолеть определенные дефекты своего поведения, но и выработать и апробировать приобретенные качества в трудных условиях жизнедеятельности, то есть после проверки их на функциональную прочность.

О тренировочной аутопсихокоррекции можно говорить не только в тех случаях, когда она используется как метод повышения активности, необходимой для усиления деятельности, но и в тех случаях, когда она требуется для устранения нарушающих покой явлений нездоровья.

Очень близко к тренировочной аутопсихокоррекции примыкает трудовая психокоррекция. Занятия трудом, особенно ручным, наиболее эффективны для купирования трудных состояний, вызванных наплывом мыслей, приобретающих застойный, навязчивый характер. Труд активирует процессы внутреннего торможения, индивидуум становится способным более активно переключаться с тревожных мыслей и переживаний на такие, которые имеют положительную эмоциональную окраску. При тренировочной психокоррекции состояний, в том числе и коррекции трудом, очень важно добиваться пунктуального выполнения режима труда и отдыха, а также принятого графика специальных тренировок.

Рассматривая главные особенности общения с собой в бодрствующем состоянии, следует хотя бы коротко сказать о специфике жизнедеятельности организма на уровне высоких степеней бодрствования. Спонтанные проявления таких состояний (например, состояние экстаза), как уже говорилось, случаются на высших ступенях творческого вдохновения. Для этих состояний характерны максимальная работоспособность и повышенная интеллектуальная деятельность.

Не так уж редко состояние экстаза возникает вследствие какой-либо болезни. Ощущения человека в таком состоянии удивительно точно описаны в романе «Бесы» Ф. М. Достоевского. Один из персонажей, Кириллов, так рассказывает о своих впечатлениях и переживаниях в такой момент: «Есть секунды, их всего зараз приходит пять или шесть, и вы вдруг чувствуете присутствие вечной гармонии, совершенно достигнутой. Это не земное; я не про то, что оно небесное, а про то, что человек в земном виде не может перенести. Надо перемениться физически или умереть. Это чувство ясное и неоспоримое. Как будто вдруг ощущаете всю природу и вдруг говорите: да, это правда. Бог, когда мир создавал, то в конце каждого дня создания говорил: «Да, это правда, это хорошо». Это… это не умиление, а только так, радость. Вы не прощаете ничего, потому что прощать уже нечего. Вы не то что любите, о — тут выше любви! Всего страшнее, что так ужасно ясно и такая радость. Если более пяти секунд — то душа не выдержит и должна исчезнуть. В эти пять секунд я проживаю жизнь и за них отдам всю мою жизнь, потому что стоит. Чтобы выдержать десять секунд, надо перемениться физически»[138].

Конечно, такого рода состояния представляют интерес больше для медицины, поскольку они чаше всего результат болезненных проявлений, характерных для некоторых форм эпилепсии. Экстаз такого порядка это — максимальный уровень бодрствования, после которого имеет уже место потеря сознания, чаще всего с двигательными проявлениями.

Высокую интенсивность бодрствования могут также создавать некоторые фармакологические препараты психостимулирующего ряда. Классическим средством такого рода является кофеин — алкалоид, содержащийся в листьях чая (около 2 процентов), семенах кофе (1–2 процента), орехах кола. Стимулирующее действие чая и кофе давно и широко известно. Особенно часто пользуются этими напитками для повышения работоспособности люди умственного труда, которым бывает нужно срочно выполнить большую работу. Классическим в этом роде примером является великий французский романист Оноре де Бальзак, который во время своего литературного труда поглощал невероятное количество кофе. Физиологические особенности действия кофеина на центральную нервную систему были изучены И. П. Павловым и его сотрудниками, показавшими, что кофеин действительно регулирует процессы возбуждения в коре головного мозга, усиливает положительные условные рефлексы, повышает двигательную активность. Его стимулирующее действие способствует интенсификации умственной и физической работоспособности, уменьшению сонливости и усталости.

Субъективно состояние после приема средней дозы кофеина на определенном отрезке времени характеризуется переживанием легкости мысли и движений, положительной направленностью на объект своей деятельности, актуализацией и оживлением словарного запаса и образного материала (у людей художественного типа). Есть у Н. Тихонова рассказ «Зельзеля», в котором описан такой эпизод. Во время пребывания в Сирии советских туристов угостили кофе в миниатюрных чашечках. Причем кофе было так мало, что он покрывал лишь дно чашечек. «Я лизнул его с маху, — рассказывает Н. Тихонов, — и почувствовал во рту неслыханную горечь, как будто я проглотил добрую порцию чем-то сдобренной хины. Горечь наполнила мой рот, но скоро пропала. А через какой-то короткий промежуток времени со мной стало происходить что-то необыкновенное. Я вдруг почувствовал себя свежим, бодрым, легким. Дышалось даже как-то по-другому. Я испытывал необычайный прилив энергии. Как будто я провел отпуск в горах и у моря и вернулся совершенно освеженным. Несомненно, это сделал темно-коричневый ободок»[139].

Однако, как и ко всем препаратам, и к кофеину и кофеиносодержащим продуктам происходит привыкание организма и со временем для получения прежнего эффекта требуются уже более высокие их дозы. Аналогичным действием, но со своими характерными особенностями обладают и такие препараты, как фенамин, сиднокарб и многие другие.

Итак, рассмотрев некоторые возможности общения с собой в состоянии бодрствования, вкратце можно представить себе разновидности этого состояния в виде своеобразной шкалы, где исходной нижней точкой является реакция пробуждения, а далее каждому приросту процессов возбуждения в центральной нервной системе соответствует новый уровень повышения интенсивности бодрствования, вплоть до высших степеней эмоционального всплеска — экстаза, блаженства и т. п. Более всего, конечно, интересны те уровни бодрствования, где возможны и достижимы с помощью процессов саморегуляции высшие степени духовной мобилизации и проявления творческих озарений, то есть как раз те же состояния, что облегчают человеку нахождение выходов из, казалось бы, безвыходных положений.


Обретение душевного равновесия по Дейлу Карнеги

Говоря об особенностях общения с собой в бодрствующем состоянии, нельзя не упомянуть о ряде «поучений» Дейла Карнеги. В книге «Как перестать беспокоиться и начать жить»[140] содержится немало приемов и способов самоуправления психическими реакциями на трудные жизненные ситуации. С прикладной, практической стороны Карнеги вплотную приблизился к открытию психологических закономерностей общения с собой, сформулировав многие важные положения «технологии обработки человеком самого себя», своих взглядов и установок. Серьезный научно-прикладной анализ и систематизация «принципов саморегуляции», по Карнеги, со временем могли бы составить такую же систему саморегуляции человека в бодрствующем состоянии, какой является аутогенная тренировка применительно к самовоздействиям в измененных состояниях сознания.

Материалы книги подтверждают нашу концепцию жизнедеятельности человека как непрерывного процесса общения с собой, в противовес так называемой рефлективной теории, определяющей рефлексию как эпизодическое пассивное отражение в психике человека собственных его состояний и результатов деятельности.

Карнеги не дает точного научного определения самого термина «беспокойство». Однако нетрудно понять, что под этим состоянием подразумевается целая группа психических явлений, относимых нами в основном к состояниям, вызванным чрезмерной психофизиологической мобилизацией организма (доминантные состояния, стресс, фрустрация, тревога, фобии и т. п.). Конечно, лучшим подходом для их купирования был бы тот, который бы учитывал саму причину возникновения конкретного состояния и его характер. Но и предлагаемые Карнеги способы опосредованного, косвенного влияния на самочувствие человека позволяют успешно добиваться психического равновесия.

Говоря о природе беспокойства, которым постоянно отягощается повседневная наша жизнь, Карнеги видит два главных, принципиальных, «неспецифических» способа его снижения.

Первый предусматривает следующее. Всем хорошо известна особенность нашей психики порождать не всегда оправданное беспокойство не только при мысли о возможностях реализации предстоящих планов и намерений, но даже и при воспоминании о прошлых заботах. Для предотвращения этих явлений рекомендуется регулярно выполнять своеобразные психические действия по «отгораживанию прошлого и будущего железными дверьми» от настоящего периода, для того чтобы жить в «герметизированном отсеке» только сегодняшнего дня. И этот психологический прием позволяет наилучшим образом использовать текущие 24 часа.

Второй способ направлен против дезорганизующих свойств отрицательных эмоций. Как правило, любая жизненная неприятность, вызвав определенные внутренние переживания, не позволяет реально определить размеры беды и наметить рациональные способы преодоления ее последствий. Побороть эту первоначальную беспомощность можно лишь представлением «самого худшего, что может случиться». В сравнении с этим происшедшая беда уменьшается в размерах. Успокоившись в связи с этим и приобретя ясность мысли, человек находит пути улучшения своего положения. Обретаемое таким образом душевное спокойствие придает жизни новую энергию, которая фактически спасает положение.

Большое внимание в саморегуляции поведения и деятельности человека Карнеги отводит анализу личностных ошибок» так как считает, что «существует лишь один способ в этом мире извлекать пользу из прошлого — он заключается в спокойном анализе наших прошлых ошибок, чтобы никогда не повторять их в будущем, а затем следует полностью забыть о них».

В качестве примера «самооценки и управления собой» он приводит стиль работы над собой некоего Хауэлла. Последний вел ежедневные записи своих встреч и дел, а в конце каждой недели подвергал их, если так можно выразиться, качественному анализу. Он спрашивал себя, какие ошибки на этот раз были совершены, как можно было поступить лучше, какие уроки следует извлечь из этого опыта. Эта система самоанализа, по признанию Хауэлла, пользующегося ею из года в год, дает больше, чем что-либо предпринимавшееся ранее.

Нелишне здесь вспомнить, что аналогичным образом, но еще более жестко поступал американский просветитель Бенджамин Франклин, который работал над своими ошибками каждый вечер. При этом он обнаружил у себя тринадцать серьезных недостатков. Вот три из них: склонность зря тратить время, возмущаться по пустякам, спорить и противоречить. Стараясь преодолеть их, он каждый день на протяжении недели посвящал борьбе с одним из своих недостатков и вел дневник, в котором записывал, кто кого одолел в этот день. Далее начиналась работа с другим недостатком, и так непрерывно в течение двух лет[141]. Рассмотренные способы носят преимущественно рефлективный характер общения с собой. Однако у Карнеги имеется немало и высокоактивных методов автокоммуникации, рекомендуемых для практики самовоспитания. В частности, определенная психорегулирующая роль отводится способам реализации потребности человека выговориться. Он считает, что переживание в одиночестве, стремление скрывать свои неприятности от других приводит к большому нервному напряжению. Поэтому человеку просто необходимо реализовать потребность делиться с кем-то своими тревогами, своим беспокойством.

Исцеляющая сила слов, формулирующих наши внутренние проблемы, до сих пор еще остается во многом неясной. Вместе с тем несомненно, что субъект находит облегчение от внутренней тревоги, если ему дается возможность высказаться. Вероятно, что в процессе рассказа мы несколько глубже осмысливаем волнующую нас проблему, лучше видим ее в настоящем свете. На наш взгляд, один из действенных психокорректирующих приемов — метод управляемого монолога. Использующий его человек получает возможность для спокойной, целенаправленной беседы с самим собой в присутствии близкого друга, который лишь вставляет в разговор замечания, свидетельствующие о его заинтересованности и удерживающие монолог в нужном направлении. Таким образом, человек побуждается к правильной формулировке своих проблем и в доброжелательной обстановке часто сам находит выход из трудных ситуаций. В тех же случаях, когда этого не происходит, внутреннее облегчение наступает только от самого процесса высказывания своих мыслей вслух.

Важное место разговору с собой придает и Д. Карнеги. «Каждое утро работайте над собой, — советует он. — Мы много говорим о важности физических упражнений, которые пробуждают нас из состояния полусна, в котором пребывают многие. Но мы еще больше нуждаемся в духовных и умственных упражнениях, которые каждое утро стимулировали бы нас к действию. Не забывайте говорить себе ободряющие слова. Разве ежедневный ободряющий разговор с самим собой выглядит глупым, легкомысленным и детским? Нет, напротив, в этом самая суть здравой психологии… Беседуя с собой каждый час дня, вы можете научиться управлять своими мыслями. Думайте о мужестве и счастье, о силе и покое. Беседуя с собой о вещах, за которые вы должны быть благодарны, вы воспрянете духом, и ваша душа запоет».

Метод разговора вслух с самим собой хорошо работает и в случае возникновения затруднений с выбором правильного решения. Психокорректирующая процедура здесь состоит в том, что после десятиминутного пребывания в обстановке полного покоя и мышечной релаксации человек высказывает вслух доводы за и против соответствующего решения и прислушивается как бы со стороны к их звучанию. Эффект процедуры проявляется в том, что неожиданно может открыться новое содержание того мотива, который считался уже хорошо осмысленным. И уже этого бывает достаточно для принятия твердого и более аргументированного решения, в связи с чем исчезает и внутреннее напряжение, которое обусловливалось неопределенностью ситуации.

Этим же целям могут служить и дневниковые записи (к сожалению, все больше выходящие в наше время из моды). Более четкого словесного оформления своих тревожных мыслей бывает уже достаточно, чтобы прояснить проблему и тем самым превратить состояние неопределенного беспокойства в эмоциональное разрешение.

«Повторяйте, — пишет Карнеги, — сами себе снова и снова: «Мое душевное спокойствие, счастье, здоровье и, в конечном итоге, возможно, мои доходы в большой степени зависят от того, как я овладею этими старыми самоочевидными и вечными истинами, изложенными в этой книге».

Принцип самовнушения в бодрствующем состоянии может быть использовал, кроме того, в самостоятельной методике самовоздействия, которую можно было бы назвать зарядкой позитивного мышления. Карнеги считает ее весьма действенной и рекомендует для широкого применения. Она получила у него название «Именно сегодня», и ее полный текст мы приводим здесь полностью, сократив лишь специфические для американской культуры обороты речи.

1. Именно сегодня меня постигнет счастье. Счастье заключено внутри нас; оно не является результатом внешних обстоятельств. Поэтому человек счастлив настолько, насколько он полон решимости быть счастливым.

2. Именно сегодня я постараюсь приспособиться к этой жизни, которая окружает меня, и не буду пытаться приспособить все к своим желаниям, я приму мою семью, мою работу, обстоятельства моей жизни такими, как они есть, и постараюсь полностью соответствовать им.

3. Именно сегодня я позабочусь о своем организме. Я сделаю зарядку, буду ухаживать за своим телом, избегать вредных для здоровья воздействий и мыслей. Мой организм охотно выполняет все мои требования и установки.

4. Именно сегодня я постараюсь уделить внимание развитию своего ума. Я изучу что-нибудь полезное. У меня нет лености к умственной работе. Я прочитаю с интересом то, что требует усилия, размышления, сосредоточенности.

5. Именно сегодня я займусь нравственным самоусовершенствованием. Для этого я сделаю кому-нибудь что-то хорошее, полезное и выполню два дела, которые мне не хочется делать.

6. Именно сегодня я буду ко всем доброжелателен. Я постараюсь выглядеть как можно лучше, буду любезным и щедрым на похвалы, не придираться к людям и не пытаться их исправить.

7. Именно сегодня я постараюсь жить только нынешним днем, не стремясь решить проблему всей моей жизни сразу. Я легко выполняю любую, даже рутинную работу.

8. Именно сегодня я намечу программу своих дел, я запишу, что я собираюсь делать каждый час. Эта программа избавит меня от спешки и нерешительности даже в том случае, если я не смогу ее точно выполнить.

9. Именно сегодня я проведу полчаса в покое и одиночестве и постараюсь расслабиться.

10. Именно сегодня я не буду бояться жизни и собственного счастья. Я буду любить и верить, что те, кого я люблю, любят меня.

Действенность текста этой актуализируемой личностной программы значительно повышается, если его читать по утрам сразу же после пробуждения, громко, внятно и неторопливо.

Специальный вид самовоздействия предусмотрен для ситуаций, когда человек испытывает тягостное состояние от однообразной и скучной работы. В этих случаях рекомендуется активизировать интерес к работе соревнованием с самим собой (выполнить, к примеру, сегодня больший объем работы, чем вчера). Игры с собой бывают полезны и тогда, когда скука сопровождает свободное от работы время.

Оригинальным приемом общения с собой в бодрствующем состоянии является разговор с собственным телом. Как считает доктор Д. Финк, автор книги «Освобождение от нервного напряжения», именно этот прием является очень эффективным для снятия утомления, беспокойства и в особенности для преодоления бессонницы. Согласно его точке зрения, слова являются ключом для всех видов гипноза и, если, например, возникает бессонница, значит мы сами ее себе внушили. Чтобы избавиться от нее, надо себя дегипнотизировать, — и мы можем это сделать, разговаривая сначала с мышцами своего тела примерно в таком ключе: «Спокойно, спокойно, расслабьтесь и отдыхайте». Затем примерно то же говорят и собственным челюстям, чтобы они разжались, глазам, рукам и ногам, чтобы они расслабились. Сон, как правило, наступает при этом незаметно и непременно.

В данном случае, видимо, мы имеем дело с одним из вариантов аутогенной тренировки, в которой общение с собой производится не путем обращения к своему «Я», как в классическом ее варианте, а непосредственно к собственным органам.

В книге Карнеги рассматривается еще один вид автокоммуникации — «общение в памяти». В качестве примера большой регулирующей роли этого психического явления он приводит случай с женщиной, которая била убита горем из-за смерти своего любимого племянника. Находясь в состоянии отчаяния, она случайно нашла его старое письмо, в котором он с благодарностью вспоминал слова ее наставления при расставании о том, что всегда необходимо «улыбаться и мужественно принимать все, что может случиться». Будучи поражена явным несоответствием своего нынешнего состояния со своими же прежними советами, она словно услышала слова племянника: «Почему же ты не выполняешь того, чему учила меня? Держись, что бы ни случилось». И с этого момента ее состояние начало стремительно улучшаться.

Этот пример доказывает, что одни только обстоятельства не делают нас ни счастливыми, ни несчастными. Важно, как мы реагируем на обстоятельства. Именно это определяет наши чувства. Об этом немало говорилось писателями и философами различных эпох.

Еще римский философ-стоик Сенека говорил: «Все зависит от мнения: на него оглядываются не только честолюбие и жажда роскоши, и скупость; наша боль сообразуется с мнением. Каждый несчастен настолько, насколько полагает себя несчастным». Французский философ-гуманист М. Монтень девизом своей жизни сделал эту же мысль, выраженную такими словами: «Человек страдает не столько от того, что происходит, сколько от того, как он оценивает то, что происходит». Надо признать, что не менее точно эта особенность человеческой психики отражена и народной мудростью в, правда, несколько ином ракурсе. Речь идет о французской поговорке, которая гласит: «Человек никогда не бывает так счастлив или несчастен, как это кажется ему самому».

В книге Карнеги описано более 20 способов преодоления беспокойства. Классифицируя их по принятой нами схеме уровней саморегуляции «трудных состояний», можно разделить эти способы на три больших группы саморегуляции, осуществляющиеся за счет информационно-энергетического притока, эмоционально-волевых процессов и за счет мотивационно-личностных составляющих.

Таким образом, описанные в книге методы предусматривают охват всего диапазона механизмов саморегуляции развитой личности.


Саморегуляция на фоне измененных состояний сознания

Сейчас уже можно говорить о том, что субъективный образ предмета или явления, который складывается у нас в пространстве сознания, — явление гораздо более сложное, чем принято было думать до настоящего времени. Актуализируемый нами образ — это не просто чувственное отражение реальности. При определенных условиях он активно и непосредственно воздействует на нашу психику, резко меняя уровень и характер реактивности и поведения.

Закономерности влияния актуализируемого образа эстрадный артист Валерий Авдеев использует в различных сценических номерах, демонстрируя феноменальные возможности человеческой психики. В состоянии, которое названо им звучным именем «имаго» (от лат. слова «образ». — Л. Г.), артист становится способным с первого раза запомнить, например, сотню слов, которые ему предлагают зрители, а потом воспроизводить их в прямой и обратной последовательности. Импровизируя, он может, пользуясь этим же приемом, сочинять стихи на заданную тему, ходить босиком по раскаленным углям или протыкать кожу толстыми иглами. По-видимому, в этом состоянии мозг исключительно эффективно регулирует процессы жизнедеятельности, благодаря чему все органы и системы работают в оптимальном режиме. «Имаго», говорит артист, позволило мне не только повысить способности, но и вылечиться от тяжелых недугов, в частности от порока сердца. Согласно воззрениям Авдеева, творческие состояния талантливых людей есть не что иное, как «имаго». Со стороны кажется, что поэт или композитор как будто и не прикладывает внутренних усилий для работы, просто записывает стихи или мелодии, свободно рождающиеся в сознании под действием ярко переживаемых образов.

Это состояние, по убеждению артиста, может способствовать и укреплению здоровья, если человек овладеет способом вхождения в состояние «имаго». С его помощью время от времени можно будет давать мозгу своеобразную передышку, во время которой подсознание восстанавливает расшатанные механизмы саморегуляции. Авдеев и его ученики проверили на себе благотворное воздействие на здоровье этого «метода отключения» от волнений и забот. Им действительно удалось победить недуги, считавшиеся неизлечимыми, развить в себе невероятную выносливость и работоспособность. Они убеждены: если бы человек научился поддерживать это состояние постоянно, он не знал бы болезней и старости.

Практическая сторона метода отличается удивительной простотой. «Имаго-тренинг» требует, чтобы человек в обстановке полного покоя, сидя или лучше лежа, закрыл бы глаза и, затаив дыхание, прислушивался бы к биению сердца к ощущал, как в пальцах струится кровь, различал бы более холодные и более теплые части своего тела, тем самым ощущал бы себя целиком.

Известный исследователь из Новосибирска кандидат медицинских наук К. П. Бутейко считает, что в состоянии «имаго», которое демонстрирует Авдеев, реализуются резервные возможности организма. Сосредоточившись на своих ощущениях, прислушиваясь к работе органов, он непроизвольно уменьшает интенсивность дыхания, в моменты же наивысшего напряжения духовных к физических сил вполне сознательно уменьшает его глубину или останавливает вовсе. Как показали специальные опыты, проведенные Бутейко, это обстоятельство (максимальное снижение интенсивности дыхания) повышает концентрацию углекислого газа в крови, вызывает рефлекторное расширение сосудов, увеличивает способность гемоглобина снабжать кислородом клетки тела. Они его получают в несколько раз больше, чем в обычном состоянии, когда организм не испытывает кислородного голодания. В результате у больных людей в состоянии «имаго» прекращаются спазмы сосудов головного мозга, сердца и других органов, начинают рассасываться очаги заболеваний. Здоровые люди после такой процедуры ощущают необыкновенный прилив энергии, у них резко повышается умственная и физическая работоспособность.

Интерес ученых к данному феномену постоянно растет. Особенно в связи с тем, что для многих сейчас становится ясно, что внутренние резервы современного человека необходимо приумножать, иначе трудно будет противостоять тому напору отрицательных факторов, которых в нашей жизни становится все больше. Специалисты ряда подразделений Сибирского отделения АН СССР и Сибирского отделения АМН СССР, изучавшие методику Авдеева, признали целесообразным углубленное изучение открытого феномена. Они считают, что особенно большой интерес представляют исследования субъективно регистрируемого экспериментатором состояния измененного сознания — «имаго». Оно существенно меняет физиологические и психологические возможности, реакции организма на внешнесредовые факторы, в том числе экстремальные. Пристальное внимание обратили на себя общеметодологические представления Авдеева, имеющие, по-видимому, фундаментальный характер для осмысления такого сложного явления, как человеческая психика.

Вместе с тем, знакомясь с данной проблемой более детально и глубоко, следует признать, что анализируемое здесь явление имеет очень древнее происхождение. Это хорошо просматривается на примере культовых обрядов жителей индонезийского острова Бали, исповедующих один из вариантов индуизма. Балийское течение включает в себя элементы буддизма, культа предков и анимистические ритуалы, так называемые «трансы» (вечерние театрализованные представления-церемонии, на которые собираются жители окрестных деревень). Устраивают их семейные группы, специально занимающиеся этими ритуалами. Они поют и танцуют, а некоторые впадают в экстатическое состояние и выделывают такие веши, на которые а обычной жизни люди не бывают способны. В давние времена такие «трансы» («зангхианги») были нужны жителям в периоды эпидемий, они помогали людям мобилизовать резервные силы организма и избавиться от недугов. И в наши дни, если кто-то заболевает, старший в семье обычно пытается выгнать вселившийся злой дух самостоятельно, но в большинстве случаев ему это не удается. Тогда он идет к божеству семейной группы, приносит ему в жертву цветы, пишу и просит божество одарить его нужной силой. И сила в виде ролевых действий в «трансе» приходит к просящему ее. После этого болезнь покидает близких. Для того чтобы избавить человека от болезни, необходимо загнать дух (обезьяны) в тело другого, способного входить в «транс». Очевидец, наблюдавший такого рода действо, описывает его следующим образом. Мужчина, готовящийся вступить в «транс», некоторое время вдыхает ароматический дым, идущий от специальной плошки. Женщины в это время запевают протяжную песню, в которой просят бога загнать духа обезьяны в этого человека. Неожиданно мужчина падает и бьется в судорогах. Потом он вскакивает с закрытыми глазами и оскаленными зубами и прыгает, как обезьяна. Подбежав к пальме, он мигом взбирается на нее. потом бесстрашно идет по боковой ветке дерева. Мужчины, окружившие дерево, долго пытаются привлечь «обезьяну» свежими кореньями, и она наконец спускается на нижнюю ветку и с аппетитом поедает коренья. Потом вдруг останавливает взгляд на одном из «сторожей» и начинает внимательно выбирать у него воображаемых насекомых из волос, с удовольствием отправляя их себе в рот. Однако через некоторое время движения «обезьяны» замедляются, на лице появляется выражение страха. С визгом она бросается на одного из «сторожей», и, когда остальные ринулись ему на помощь, «обезьяна» разбросала их с нечеловеческой силой. Но вот священник окропил неуемное существо холодной водой из бутылки… Медленно, очень медленно приходит в себя «человек-обезьяна». Его осторожно кладут на землю. С ним тихо разговаривают «сторожа», пока он, окинув их по-прежнему мутным взглядом, не поднялся и, пошатываясь, не удалился.

В тот вечер было еще несколько «трансов». Мужчина ходил на четвереньках и питался отбросами, другой бродил босиком по огню. И каждый раз в конце разыгрывалась схватка со «сторожами», охранявшими галлюцинирующего.

Интересно, что глубина «транса» по ходу действа может меняться, но это, в общем, не сказывается на конечных результатах. «Я находился в «трансе», — рассказывает один из главных участников такого ритуала. — Дух вошел в меня. А потом я чувствовал себя опустошенным. Иногда, правда, «транс» бывает не так глубок, и тогда на секунду понимаешь, что с тобой происходит, видишь людей — и тебя охватывает стыд. Однако они продолжают петь, и «транс» обволакивает и захватывает все сильнее и глубже». Как видно, в данном случае мы имеем дело с совершенно тем же явлением (может быть, несколько большей интенсивности), которое лежит в основе эстрадных номеров Авдеева. Совпадает и то обстоятельство, что переживаемое жителями острова Бали состояние, аналогичное «имаго», укрепляет их здоровье, способствует избавлению от недугов. И если «транс» Авдеева позволяет ему без травматических последствий лежать на груде осколков стекла, то жители Бали, как рассказывает очевидец и это подтверждено фотоснимками, становятся неуязвимыми для кинжалов, которые изгибаются, но в кожу и крайне напряженные мышцы пребывающего в «трансе» проникнуть не могут.

Надо сказать, что психические явления, аналогичные описанным выше, были распространены в свое время среди различных этнических групп в виде магического средства гораздо шире, чем кажется на первый взгляд. В различные исторические эпохи народы, живущие в противоположных областях земного шара и, естественно, не имеющие между собой никакой связи, зачастую используют совершенно идентичные магические или религиозные ритуалы. Естественно, возникает мысль, что у человека на определенном этапе исторического развития «вхождение в образ» как особое свойство психики возникло и закрепилось как приспособительное явление в целях повышения устойчивости к неблагоприятным факторам среды обитания.

Состояние «имаго», как средство саморегуляции, один из способов общения с собой, может служить не только целям активизации физических резервов человека, но в некоторых случаях и существенно повышать его психические, интеллектуальные возможности. В комплексе с другими этот метод способен активировать творческие возможности человека.

Система взаимосвязанных методов стимуляции изобретательской мысли была разработана американским специалистом У. Гардоном, который назвал ее синектикой. Сущность этой системы состоит в том, что человек, решающий определенную задачу как артист, «входит» в образ совершенствуемого объекта и старается мысленно осуществить требуемое задачей действие. Если при этом удается найти какой-то подход, какую-то новую идею, решение переводится на технический язык. Дж. Диксон указывает, что этот метод очень полезен для получения новых идей. «Суть эмпатии, — писал он, — состоит в том, чтобы «стать» деталью и посмотреть с ее позиции и с ее точки зрения, что можно сделать»[142].

Значительно менее изученным и необычным для нас состоянием является медитация. Это измененное состояние сознания представляет собой крайний вариант, который еще может быть использован в целях саморегуляции. Медитация (лат. meditatio, от meditor — размышляю, обдумываю) — психическая активность личности, проявляющаяся в состоянии углубленной сосредоточенности. Ее осуществление возможно при таких изменениях в протекании физиологических и психических процессов, которые вызывают расслабленность человека, отрешенность его от внешних воздействий, понижение его реактивности. Существуют различные, разработанные главным образом на Востоке методики медитации, содержащие самые разнообразные психические упражнения, способствующие либо достижению умственной сосредоточенности, либо (противоположный вариант) — крайней рассредоточенности сознания.

Наиболее известная система медитации — йога. Это религиозно-идеалистическое учение возникло в Древней Индии. На протяжении тысячелетий сложились десятки школ йоги, из которых только 19 считаются самостоятельными и оригинальными. Задачей практической йоги является «освобождение» души человека из-под власти материи, тела, причем каждый из видов йоги делает это своим особым способом.

Своеобразные проявления медитации присутствуют и в других религиях, например в «духовных упражнениях» иезуитов, в «учении о пути» в мусульманском суфизме. Последний также предполагает, что с помощью медитации достигаются высокие степени познания божественного. Так, например, на определенном этапе религиозного совершенствования через молитву и напряженное созерцание послушник специальными «радениями» «убивает личную волю». На следующем этапе медитация помогает уже «не умом, но сердцем» познать единство вселенной в боге, равенство всех религий (одинаковых лучей единого солнца) относительно добра и зла. Конечной задачей медитационных упражнений в суфизме является достижение истины — полного отождествления подвижника с божеством.

Некоторые исследователи не делают различий между гипнозом и медитацией, считая первый лишь частным случаем второго. Более того, и обычный ночной сон также относят к этой группе состояний, считая, что свободно текущее ночное сознание, так же как и при медитации, лишено логического структурирования.

Трудно разделить эту точку зрения, так как медитация все же наименее структурированное состояние сознания, о чем свидетельствуют и электроэнцефалографические (ЭЭГ) данные (ниже по шкале оно просто отсутствует). Для гипноза же характерны в основном два типа изменений ЭЭГ. Если это спокойный гипнотический сон, то он, как правило, сопровождается более или менее полным угасанием (альфа-ритма), снижением частоты и амплитуды (бета-ритма), основных показателей ЭЭГ и появлением волн более низкой частоты (дельтаподобных и пр.). В период спокойного гипнотического сна ЭЭГ мало чем отличается от ЭЭГ естественного сна. В гипнотическом состоянии, сопровождающемся какой-либо активной деятельностью, запись биотоков мозга бывает очень похожей на таковую во время бодрствования.

На ЭЭГ человека, находящегося в состоянии медитации, преобладает ритм покоя (альфа-ритм). Затем его частота несколько снижается, появляются еще более редкие колебания (так называемый тета-ритм). Медитирующий человек, казалось бы, находится в состоянии напряженного сосредоточения, глаза его открыты, а электрические колебания в мозгу у него такие, словно он готовится перейти ко сну. Эти факты заставляют с большим вниманием относиться к утверждениям йогов, что в стадии глубокой медитации у них все тело погружено в глубокий сон, а разум, сознание находятся в состоянии особого типа бодрствования, особой сосредоточенности.

Если это так, то подобный «сон тела» можно представить в следующем виде. Йог определенным образом может управлять собственной чувственной сферой, так что он намеренно затормаживает работу всех органов чувств. Это обстоятельство, а также полная релаксация мышечной системы приводят к тому, что само тело находится в полном чувственно-двигательном «молчании», его органы и мышцы ничем посторонним не стимулируются, и, следовательно, сами не посылают в мозг той интенсивной импульсации, которая характерна для бодрствующего состояния. Тело при этом действительно как бы спит. Естественным следствием этого обстоятельства должен быть нормальный физиологический сон, разлитое торможение коры головного мозга, так как последний, лишаясь обычной нервной импульсации, должен резко снижать уровень бодрствования. Мозг же медитирующего йога в этом состоянии приучен не спать, а, наоборот, сосредоточиваться на определенной мысли или образе. И эта очень своеобразная активность, как показали специальные исследования, бывает весьма продуктивной.

Рассматривая медитацию как очень важный, но весьма специфический способ общения с собой, необходимо, на наш взгляд, осветить эту проблему несколько подробнее в контексте концепции советского ученого В. В. Налимова о так называемых континуальных потоках сознания, многое объясняющей в механизме автокоммуникации в состоянии медитации. Существо концепции заключено в положении о континуальном смысловом содержании речи. Одно и то же содержание, но мнению Налимова, можно описать, используя бесконечно большое число вариантов конкретных словесных выражений, то есть никто не может утверждать, что нельзя придумать еще одной фразы, которая как-нибудь иначе, чем это было ранее, раскроет смысл слова. Континуальность мышления, если исходить из семантики языка, в том и состоит, что смысловое ноле слов бесконечно делимо.

На первоначально неструктурированный (континуальный) поток сознания, дающий материал, из которого формируются наши дискретные словесно-образные «единицы» мышления, обращали внимание многие ученые, пытавшиеся описать собственные творческие процессы. Например, известный французский математик Жак Адамар, довольно основательно занимавшийся проблемами творчества, писал но этому поводу: «Я утверждаю, что слова полностью отсутствуют в моем уме, когда я действительно думаю… Я думаю, что существенно также подчеркнуть, что я веду себя так не только по отношению к словам, но и по отношению к алгебраическим знакам. Я их использую, когда я делаю простые вычисления; но каждый раз, когда вопрос кажется более трудным, они становятся для меня слишком тяжелым багажом: я использую в этом случае конкретные представления, но они совершенно другой природы»[143]. Адамар считал эту свою особенность проявлением обшей закономерности, свойственной творческому процессу вообще. «Для математиков, которых я опросил в Америке, явления в большинстве своем аналогичны тем, которые я заметил на собственном опыте. Практически все… избегают не только мысленного употребления слов… мысленного употребления точных алгебраических или других знаков; как и я, они используют расплывчатые образы. Имеется два или три исключения…»[144].

Континуальному потоку сознания, считает Налимов, противостоит дискретное мышление, в конкретную словесную форму которого и переливаются первичные малоструктурированные продукты сознания. Обеспечивают эти взаимопротивопоставленные психические явления нейрофизиологические механизмы правого и левого полушария мозга. В процессе общения с собой взаимодействие вышеуказанных явлений осуществляется поэтапно. Примерно в таком порядке. Человек с помощью обычного дискретного языка задает вопрос самому себе и как бы включает свой мыслительный процесс, его спонтанную и текущую часть. Получая ответ, он анализирует его на логическом уровне и если ответ его не удовлетворяет, то задает следующий, видоизмененный вопрос.

Медитация, как считает В. В. Налимов, и есть прямое обращение к континуальным потокам сознания. В его понимании Будда, создатель соответствующей религии, Чжуан-Цзы, китайский философ, один из создателей даосизма[145], писатель Р. Тагор, философ и поэт Д. Кришнамурти и многие другие видели в медитации непосредственное обращение к континуальному мышлению, средство познания себя и мира.

Научная мысль Запада совсем недавно обратилась к изучению измененных состояний сознания, к том числе и к тем из них, которые возникают при созерцательных медитациях и молитвах молчания. Изучение измененных состояний сознания стало предметом психофизиологических исследований. Опыт, накопленный мистической мыслью Востока, стал предметом анализа дли физиологов, психологов и психиатров. Уже накоплено огромное количество литературы.

Основная масса специалистов склонна рассматривать медитацию как деавтоматизацию привычных психических структур, выход человека в этом состоянии за границы логически структурированного сознания. Происходит как бы «слияние» медитирующего с объектом медитации, «растворение» в нем, потеря представлений о границах собственной личности. Таков механизм, с помощью которого суфии, например, «достигают истины», то есть полного слияния с божеством, в брахманизме и индуизме происходит «соединение с Брахмой» и т. п. Во всех случаях дискретные символы языка оказываются недостаточными для описания этого состояния сознания. Законы аристотелевской логики нарушаются, противоречия не вызывают удивления. Различные, сугубо мистические явления сознания воспринимаются как истинные, хотя и иду г вразрез с общепринятой логикой, В результате человек может спокойно воспринять выражение вроде того, что «несуществование больше, чем существование». Образцом парадоксов такого рода может быть определение самого состояния медитации, как это имеет место у Д. Кришнамурти; «Медитация — не следование по незримому пути, который ведет к воображаемому блаженству. Ум, пребывающий в состоянии медитации, видит — он наблюдает, вслушивается без слов, без объяснений, без оценок; он полон внимания к движению жизни во всех ее взаимоотношениях в течение всего дня… Но когда ум наблюдает, прислушивается к движению жизни, внешней и внутренней, к такому уму приходит безмолвие, которое не есть продукт мысли». При медитации (и даже после медитации) в сознании нормального человека очень часто исчезают или существенно нарушаются причинно-следственные связи, рассыпается цель упорядоченных до того явлений, изменяются представления о пространственно-временной структуре мира. Парадоксальность пережинаемого (как во сне) воспринимается совершенно естественно.

Сложность медитации с технической точки зрения состоит в умении управлять континуальными потоками сознания без обращения к языковым средствам, придании четкой направленности свободно текущим, логически неупорядоченным мыслям. Ключом служит создаваемая перед сеансом медитации с помощью словесной формулы доминанта, содержащая саму задачу конкретного сеанса.

Освоению практики медитации, которая в йоге составляет ряд ступеней, предшествует овладение особой техникой дыхания и принятия исходных поз. Одним из непосредственных условий реализации медитационных упражнений является также умение управлять своим вниманием. Вся индийская Раджа-йога зиждется на этом фундаменте.

Первая, подготовительная ступень упражнений («Пратья-хара») направлена на волевой контроль работы всех органов чувств и заключается в ограждении сознания от внешних воздействий специально направленными внутренними усилиями. Психофизиологическая природа последних, безусловно, носит характер самогипноза. Вторая ступень медитации («Дхарана») предусматривает выработку навыка концентрировать внимание на заданных объектах. В качестве последних могут быть части или воображаемые органы собственного тела (в оздоровительных или лечебных целях), внешние предметы, ситуации и т. п. Между объектами медитации очень часто удается вскрыть интимные взаимосвязи, рассмотреть особенности положения, внутренние качества.

Высшая ступень медитации («Дхиана») предусматривает овладение мысленными упражнениями, отбрасывающими все реальные формы и концентрирующими внимание лишь на чистой идее. Так, например, можно созерцать определенную книгу и стараться интуитивно воспринять ее внутренний смысл, эмоциональное звучание, не связанные ни с какой конкретной формой или содержанием. Эта ступень медитации, как правило, сопровождается экстазом и потому носит еще название «Самадхи».

В качестве примеров как простых, так и сложных видов медитации возьмем описание соответствующих экспериментов, проведенных группой В. В. Налимова по определению так называемых семантических полей у определенного набора слов. Соответствующим образом подготовленным испытуемым было предложено «медитировать» в составе группы над тремя словами: «свобода», «рабство», «достоинство». Находящимся в состоянии глубокой релаксации (расслабления) испытуемым ставилась одинаковая задача: «Посмотрите слово «свобода». Свобода… Что это? Как это? Ощущайте ее, переживайте, слейтесь с ней. Смотрите, смотрите… Запоминайте». Далее следовала пауза в 1–2 минуты и текст: «А теперь запишите все, что вы видели, ощущали, переживали»[146].

Данные этих экспериментов важны с той точки зрения, что они в значительной степени вскрывают механизм влияния медитации на самочувствие и состояние медитирующего. Оказалось, что каждое из названных слов вызывает в данных условиях свои особенные глубинные ассоциации, которые, в свою очередь, формировали специфическую эмоциональную окраску субъективного состояния испытуемого. Так, словам «свобода», «достоинство» оказались присущи переживания легкости, перемещения в пространстве «без трудностей», возникновение чувства полета, падения, невесомости, бестелесности, безбрежности, представления о беспредельности пространства, наполненного сиянием. Сопровождаются эти ощущения чувством радости, доброты, отсутствием страха.

Слово «рабство» вызывает противоположные ассоциации. Вот наиболее типичные зрительные образы, о которых сообщают испытуемые: «Я почувствовал себя погруженным в бесформенную мутную массу, в темный туман, стал терять себя в нем», «чернота, пещера, давящие своды, которые стремятся сомкнуться, гнетут. Отблеск от входа очень слабый, и все медленно куда-то проваливается…» и т. п.

Считается, что слова, задаваемые как темы для медитации, оказываются «центрами кристаллизации», вокруг которых из шумоподобного потока фантазии способны выкристаллизоваться отчетливые и легко осмысливаемые образы.

Это примеры сравнительно низкого типа медитации, когда последняя служит средством получения нового знания. На этом уровне медитирующие еще не отмечают невыразимости созерцательных переживаний, хотя отдельные лица подчеркивали некую условность своих описаний, так как язык все же оказывается за пределами средств, способных адекватно выразить пережитые впечатления, выходящие за пределы индивидуального опыта и ассоциаций («прохладный огонь», «бестелесность» и т. п.).

Следующий, значительно более высокий уровень медитации возможен лишь у специально подготовленных людей. Развертывающиеся в связи с психологической установкой, сформированной в подготовительный к сеансу медитации период, их медитационные видения характеризуются особой сложностью сюжетов.

Очень яркий, запоминающийся пример такого рода медитации описан Е. И. Парновым в книге «Зерно лотоса». Кратко существо эпизода заключается в следующем. Одно из положений буддизма гласит, — каждый из подвижников, прежде чем узреть священный свет, должен пройти сквозь тьму собственной смерти. Об испытании, которое пришлось перенести одному из персонажей книги, настоятелю буддийского монастыря Лабран Дуп-Римпоче, получившему третью степень по медитации, после того как он два года провел в одиночестве в темной пещере, собственно, и рассказывается в этом эпизоде: «Лаз, через который новый отшельник протиснулся в келью, замуровали, и для Дуп-Римпоче настала вечная ночь… Приняв надлежащую асану, он устремил взгляд туда, где должен был находиться большой палец правой ноги. Увидев его внутренним зрением, молодой созерцатель представил себе, как с пальца сходит кожа, отваливается гниющее мясо и обнажается белая кость. Так, последовательно освобождаясь от плоти, он из надзвездных бездн мог различать каждую косточку своего скелета…Обратив себя в мертвеца, Дуп-Римпоче начал превращать в скелеты все существа, населяющие вселенную. Он ясно видел, как под влиянием его всемогущей воли громоздится гора костей. Они трещали, лопались, обращались в пыль, но гора продолжала расти, захватывая все видимое пространство. И тогда вдруг взметнулось пламя, мгновенно пожравшее отвратительный холм смерти».

В этом месте медитационных видений на фоне резкого ухудшения самочувствия Дуп-Римпоче всякий раз терял сознание. Наставник объяснил ему, что созерцатель оказался еще нe совсем готовым к испытаниям: он еще не вполне освободился от вожделений и привязанностей мира, и предписал ему новый ряд видений. Выполняя это послушание, Дуп-Римпоче вконец обессилел и проболел несколько дней, мечтая о смерти.

«Но настала минута, — продолжает автор, — когда созерцатель увидел яркую звезду, выплывавшую из самых недр его собственного полузасыпанного песком скелета. За ней тянулся шлейф из нестерпимо ярких шариков. Дуп-Римпоче начал считать их и насчитал ровно сорок. Это было, как учил наставник, верным признаком совершенного освобождения. Потом из его лба выкатилась светлая жемчужина и, упав вниз, пронзила землю и другие оболочки мироздания — воду, ветер и жаркий огонь. В тот же миг тело созерцателя сделалось невесомым и прозрачным, как вода. Исчезли кости и вся внешняя видимость. Но это продолжалось недолго. Достигнув пятой стихии — пустоты и края вселенной, — жемчужина, подобно хвостатой комете, описала исполинскую дугу и, полыхнув несказанным светом, вошла в пупок созерцателя. Это было зерно лотоса. Из него вырастали побеги, распускался чудесный бутон, открывая спрятанное сокровище»[147].

Цели в приведенном отрывке зрительные образы и переживаемые эмоции еще вполне структурированы и легко поддаются словесным описаниям, то на более высоких ступенях медитации объектом переживаний становятся отвлеченные понятия и идеи (в некоторых случаях «наблюдается» даже полное отсутствие какого-либо содержания или мысли). Выразить их нашей обычной речью практически невозможно. Как уже говорилось, такое состояние называется экстазом или «Самадхи», оно характеризуется тем, что внимание человека бывает предельно сконцентрировано на каком-то определенном объекте или же ни на что не направлено, полностью рассредоточено, то есть человек совершенно ни о чем не думает. Происходит полная изоляция от внешнего мира, глубокое погружение в себя, почти абсолютное прекращение мышления.

Первый вид сосредоточения называется активным состоянием, второй — пассивным. Пассивное состояние может быть доведено до степени летаргии, «сна йогов», в котором, по утверждению некоторых авторов, человек способен оставаться месяцами без пищи и питья. В том и другом случае происходит изоляция субъекта от внешнего мира вследствие потери чувствительности к внешним воздействиям.

Интересно рассмотреть способы и средства, с помощью которых экстаз вызывался в разные исторические времена. Арабские племена, например, в этих целях курили смесь листьев и зерен специально подобранных растений. Считалось, что, активизируя таким образом мыслительную деятельность и функции воображения, можно повысить способность решать творческие задачи и генерировать идеи. Умение приводить себя в состояние экстаза было непременной составляющей профессионального арсенала многих служителей восточных культов, жрецов и монахов, и играло большую роль в религиозных обрядах древних индусов, персов, египтян и евреев. В истории известно использование экстаза монтанистами (христианской сектой первых веков нашей эры), египетскими гностиками, монахами Афонской горы (гезихастами и омфалопсихиками), а также индийскими факирами, использовавшими для этого фиксацию взгляда на пупке. До сегодняшнего дня методом зрительной фиксации кончика носа пользуются индийские факиры. Они же для вызывания экстаза пользуются монотонным повторением одной и той же фразы или слова (например, «ом»), а также пристальным всматриванием вдаль или же в солнце, луну или какую-нибудь звезду. Следует заметить, что злоупотребление зрительной фиксацией кончика носа может привести к расстройствам нервной системы. Сибирские шаманы доводили себя до экстаза посредством однообразных ударов в бубен, татарские колдуньи с этой же целью пели специальные песни. Усиленные ритмичные и круговые движения также могут вызвать экстаз. В истории религии известны кружения дервишей и хлыстов, пляски баядерок и шэкеров, шаманов и т. п.

Существует несколько вариантов экстаза, различия между которыми определяются первоначальными психологическими установками, а также теми идеями и чувствами, которые являются объектами созерцания.

Экстаз может развиться и в обычных сеансах гипноза и самогипноза. Это надо считать неблагоприятным признаком, указывающим на то, что у данной личности реакция на гипноз протекает по истероидному типу и, следовательно, со временем может развиться своеобразное «пристрастие» к гипнозу, когда глубокое гипнотическое состояние будет наступать всякий раз при действии даже незначительных гипнотизирующих раздражителей.

Очень своеобразными вариантами являются религиозный и интеллектуальный экстаз. Первый сопровождается чувством невыразимой радости и благоговения, появлением зрительных образов, в которых бывают представлены «божественные откровения».

Второй вариант экстаза отличается переживанием чувства восторженности, блаженством, радостью, следствием проникновения в скрытый смысл вещей, осознанием необыкновенного сосредоточения мысли, ощущением ее необыкновенной силы и могущества. Человеку в этом состоянии кажется, что он начинает видеть скрытый смысл вещей и понимать глубинную сущность жизни. Обостряется восприимчивость к красоте природы, тонко чувствуется ее внутренняя гармония, четче осознается целесообразность и закономерность существования всего сущего, значительно возрастает продуктивность мышления. Можно сказать, что наиболее высокие ступни «Самадхи» как раз и характеризуются теми состояниями сознания, для которых свойственна континуальность мыслительной деятельности, неструктурированность ощущений к переживаний.

VII. НЕОТЛОЖНАЯ АУТОПСИХОТЕРАПИЯ

Есть ли во мне помощь для меня, и есть ли для меня какая опора?

Иов. 6:13.


Конец XX века ознаменован весьма впечатляющим развитием информационных систем и технологий и очень может быть, что в недалеком будущем словари русского языка термин «отечество» станут толковать, как «родное геоинформационное пространство».

Надо полагать, не случайно этот же период времени отмечен и «новым рождением» довольно древней медицинской дисциплины— психотерапии, теснейшим образом связанной с информацией. Важнейшим лечебным фактором психотерапии, как известно, является информация и применяется он по отношению к заболеваниям, вызванным в основном информационными же воздействиями.

В последние 25–30 лет произошел буквально некий интеллектуальный взрыв в области разработки психотехнических воздействий, в результате которого появилось множество новых методов и приемов психической коррекции, наметились даже принципиально новые научные подходы к оздоровлению центральной нервной системы. Подтверждением сказанному может служить тот факт, что в недавно вышедшем уникальном издании «Психотерапевтической энциклопедии» под редакцией Б. Д. Карвасарского (1999) описано более 260 различных методов психотерапии. При этом обращает на себя внимание появление множества психотехник, рассчитанных на самостоятельное применение, то есть на аутокоррекцию состояний.

Надо полагать, что и этот процесс вызван к жизни спецификой потребностей нашего времени и новыми формирующимися возможностями человеческой психики.

Известно, что человек ранних исторических эпох еще не принял «вызов судьбы». Его чувства, мысли, поступки исходили не от него самого, а были заданы внешней силой. Однако состояние «полного смирения» лишено побуждающих начал и не могло стать основным качеством человека. Уже в эпоху первобытной магии индивидуум начинает играть активную роль, делается иници