Курган. Дилогия (СИ) (fb2)


Настройки текста:



Сергей Геннадьевич Байбаков Курган 1. Гнилая топь
Пролог


Под крутым обрывом на пересохшей речной отмели лежали бесчувственные тела вендских дружинников. Посиневшие руки сжимали рукояти мечей, которые воины так и не успели выхватить…


Ничто не предвещало беды. Тихий безоблачный вечер незаметно перешел в ночь. Потрескивали дрова в небольшом костре, над ним в закопченном котле варилась уха. Люди отдыхали. Кто-то водил камешком по лезвию меча, ведя неспешный разговор, или просто лежал, глядя в небо. И вот…

Протяжный тоскливый вой несся над ночною рекой. Гулкое его эхо, отражаясь от холодных волн, уносилось вдаль, стихало. И вслед, на противоположном пологом берегу появилось нечто. В скупом свете луны трудно понять – что именно. Долетал треск ломающихся ветвей, тонких стволов. Нечто ширилось, подминало чахлый осинник. Издавая глухие клокочущие звуки, неспешно ползло к береговой кромке.

Казалось, там растекается вскипевшая смола – так же вязко и неторопливо. Но только уж слишком много ее набралось – этой смолы. В какой-то миг нечто замерло – будто вслушиваясь, вглядываясь в ночь. Тишина длилась недолго. Снова заломило уши. Теперь уже не вой – а невыносимый рев. Нечто опять ожило, заколыхалось и двинулось к берегу. Затрещали деревья.

– Это леший кричит, дядька?! – вжавшись в камни шептал мальчишка лет двенадцати. Он обращался к седому старику, сидевшему рядом. Мальчишка испытывал невыразимый, ни с чем несравнимый ужас.

Такой трепет вспыхивает в предсмертный миг у загнанного животного. Клыки врага смыкаются на шее, прокусывают дрожащую жилу – вспарывая ее. Затем – сначала теплым ручейком, потом кипящим потоком хлещет кровь, – по капле унося жизнь… И нет уже сил – ни вырываться, ни защищаться. Остается только замереть – дожидаясь избавительницы-смерти.

Впрочем, крови не было. Не было и клыков на шее. И, несмотря на запредельный страх, мальчишка храбрился изо всех сил. Ему казалось недостойным, что кто-нибудь из дружинников заметит, как он напуган. Воины сидят рядом. Полтора десятка… Все храбрые люди. Лучшие из лучших… Дружинники не должны видеть, как ему плохо. Однако храбрился мальчишка напрасно.

– Леший? – ослабевшим голосом шептал он. А потом мальчугану стало совсем худо. Лицо застыло. Стало синюшным – как у утопленника. Дрожащая рука сжалась на рукояти меча с такой силой, что казалось – из-под ногтей брызнет кровь.

Но воины не видели. Весь этот морок начался так неожиданно! Так внезапно! Никто не успел понять, что случилось. Тем более нет времени что-либо предпринять! Да и кто знает – куда отходить? Как защищаться? Где укрыться? Сначала в вышине что-то прошелестело, уносясь на полуночь. Быстро – быстрее сокола. Затем… Затем мертвящая тишина. Лес замер как перед грозой. Только глухо, как отпущенная тетива, гудел ветер в вершинах сосен. А вслед…

Звуковой удар, прилетевший с дальнего берега, обладал такой силой, был настолько могуч, что всех находившихся на отмели вогнал в ошеломление. Будто кузнечным молотом по головам прошелся! Камни под ногами показались бы мягкой травкой в сравнении с мощью этого звука!

Визг тысяч нетопырей и грозовые раскаты; грохот океанского шторма и завывание нечисти у кромки мира; все неведомое и жуткое – то, чему нет названия, – все смешалось в ужасающе-сильном, громовом и мертвящем таране. А потом пронесся вынимающий душу вой.

Два дружинника, собравшиеся ополоснуть руки, сейчас валялись в беспамятстве. Тяжелый, как гранитный валун, звук отбросил их от воды на добрый десяток саженей. У одного дружинника из-под головы сочилась кровь, рядом лежал товарищ с неестественно вывернутыми ногами. На долгие недели дружинник останется недвижим. И затем – на то время, что отмерят для жизни милосердные боги – останется колченогим калекой.

Дружинники сидевшие поодаль, у костра, чувствовали себя немногим лучше. Они не стояли рядом с рекой. Удар прошел выше голов. Никому всерьез вроде бы не перепало. Но… Кто-то схватился за шею – пронзенный удушьем. Кого-то скрючило в три погибели страшнейшим ударом подвздох – и сейчас мучительно выворачивало наизнанку. Причем выворачивало так, что казалось: вся утроба – все нутро! – бесконечно и мучительно лезут горлом.

Иным чудилось, будто их охватило огромными невидимыми жерновами. И сейчас эти жернова неторопливо выдавливают плоть и кровь. Выдавливают через поры кожи. Изнутри.

Словом, каждого терзало свое – самое мерзкое и тяжелое ощущение. И не передать его никакими словами – нет таких слов. И не описать! Никто из дружинников ничего подобного никогда не испытывал. А ведь эти люди пережили немало. Все они закалены жизнью, все суровые воины и охотники. Каждый видел столько невзгод, что иному хватило бы и на десяток жизней.

Хотя было в этом тяжком мороке и общее – то, что ощутили все. Сильным, здоровым мужчинам казалось, что их – как маленьких детей – помимо желания усадили на огромные уходящие к звездам качели. И сейчас их до рвоты раскачивают. Перед помутившимся взором прыгает небо; сквозь обрывки косматых туч несется полная, невозмутимая луна; мелькают черные воды реки и каменистая земля. Кажется, вот-вот соскользнешь и превратишься в большое мокрое пятно.

Все наважденье прекратилось в один миг. Морок исчез. Только тяжелый медный котел, в котором булькала готовая уха, странным образом не был сшиблен звуковым ударом. Он все так же висел на распорках, крепко вбитых в каменистую отмель. Но повел он себя самым странным образом: его край медленно клонился все ниже и ниже. И вот, через закопченный обод в зашипевший костер ударила тугая струя дымящийся жидкости. Казалось, чья-то невидимая рука медленно опорожняет котел. Костер зачадил и угас.

Раздался неожиданно глумливый взвизг и скрежет невидимых когтей, оставивших глубокие борозды на выпуклом краю. Вслед – хлопанье призрачных крыльев и тихое хихиканье. То ли женщины, то ли ребенка. Опустевший котел закачался, затих. Наступила звенящая тишина, а вслед – бездумье… Обессиленные и прибитые люди смотрели в никуда застывшими глазами. Дружинники ничего не видели, не чувствовали. Мысли исчезли.

Первым опомнился старик. Хотя, какой там старик! Лет шестьдесят, не больше. Просто волосы не ко времени поседели – от невзгод. Старый дружинник, которого звали Любомысл, мотнул кудлатой головой и согнал тошнотворную одурь. Ему не впервой: бывалый мореход, искушенный боец – умело отражавший натиск врага на скользкой палубе; путник – исходивший все ведомые людям водные просторы и благополучно переживший не один ураган; странник – умудрившийся не только побывать в неизведанных далях, но и вернуться оттуда без видимых глазу увечий. Любомысл многое видел и испытал на своем веку. И сейчас бесценный опыт пригодился – чутье не подвело.

Помутневшие серые глаза Любомысла прояснились. Неожиданно цепкими и быстрым взглядом – он оценил последствия страшной напасти.

Что-то до боли знакомое! Опасное и до жути настоящее следовало за прекратившимся наважденьем-мороком. Далекий рокот и шум напомнили ему о давних бедствиях. В глубине сознания, сметая остаток одури, вспыхнула тревога. Любомысл окончательно пришел в себя.

Вглядевшись в дальний берег, он вскочил. Резво – не по стариковски. Взвился – будто хищный зверь от ловушки отпрыгнул. Ни говоря ни слова, Любомысл схватил обмякшее тело мальчишки и без видимых усилий бросил себе на плечо. После взревел зычным и сильным голосом – схожим с ревом лесного быка-тура во время гона:

– Волна наступает! Все наверх! На обрыв! Быстро! Бегите отсюда! За мной! На обрыв! Бегом!..

Не теряя времени, Любомысл с неожиданной для его возраста прытью кинулся на полуночь. Вдогон стихшему эху. В сторону крутого каменистого обрыва, на вершине которого покачивались исполинские сосны.

Дружинники, очухавшиеся от его крика, увидели, что от дальнего пологого берега Ледавы идет невиданная по высоте волна.

Водная громада выглядела так, будто разом снесло запруду небывалой исполинской мельницы. В далеких морях мореходы иной раз встречают такие валы. Любомысл его как-то видел. Но только вот редко какому кораблю удается спастись от такого вала.

А вода катила на людей. Вал стремительно набирал высоту. Размером он достиг высоты добротных каменных хором, а все рос и рос. Хищно изогнутый пенящийся гребень вала мог уже скрыть с верхушкой вековую сосну, если бы она стояла перед ним.

Никого из дружинников подгонять не пришлось. Не маленькие – сами беду видят!

На сборы ушли мгновения. Сказалась длительная воинская выучка. С оружием воины не расстаются даже в мирное время во время сна. Оружие – оно всегда под рукой. Остальное добро – наживное.

Четверо дружинников, не раздумывая, бросились к раненым. Надо вызволять – сам погибай, а товарища выручай. Этот закон свят. Остальные венды побежали к спасительному обрыву.

Успели не все.

Вал неожиданно быстро прикатил к обрыву. У самого берега его гребень взметнулся брызгами, чавкнул и жадно слизнул замыкающих дружинников. Они несли раненых…

Затем мутная пенящаяся бездна, крутя и перемалывая их тела донными валунами, древними корягами и прочим речным хламом, сотрясла обрыв. Земля не выдержала. Отломился широкий толстый пласт. Медленно и величественно осел – погребая под собой то, что осталось от людей.

Никто не понимал, сколько прошло времени. Может – проскользнул миг, а может – пролетела вечность. Дружинники чувствовали себя так, словно только что вышли из тяжелого боя. В бою времени не существует. Его не отмерить. В бою час – как мгновенье, и не понять, какое сейчас время суток – утро или вечерняя заря?

Ошалевшие люди тяжело дышали, понемногу приходили в себя.

– Да-а… – хрипло выдохнул кто-то, глядя, как вал, принятый могучей рекой, исчезал. – Еще б немного и отправились бы мы по лунной дорожке, да на велесовы пастбища! Спасибо, Любомысл! Спасибо старик! Сообразил…

Любомысл тем временем уложил мальчика на мягкую землю, подоткнул ему под голову свою суму, задрал рубаху и принялся проворно растирать грудь и щеки паренька.

– Спасибо, Любомысл! – смахивая со лба холодный пот, отозвался еще кто-то. – Удружил!

– Ладно уж! – буркнул старик. – Успокойтесь! И не такое бывало. Подумаешь – волна! Эка невидаль… Отодвиньтесь, бугаи. Не заслоняйте Добромилу дыхания! Столпились!

Дружинники послушно отступили. Старик дело говорит. Молодой княжич Добромил дороже всего. Дороже собственной жизни.

– Уф-ф! В самом деле, Любомысл! Ты молодчина! – воскликнул молодой дружинник по имени Милован. И судорожно сглотнув, добавил: – Когда вернемся – пир ради тебя закатим. Великий пир! А? Как, други? – обернулся Милован к остальным. Дружинники молчали, тяжело дышали – отходили.

Любомысл тоже не ответил. Старик сосредоточено занимался делом – бодро растирая мальчика и попутно вдувая ему в рот воздух и умело давя на грудь, – восстанавливал слабое дыхание. Так делают наглотавшимся воды.

Наконец, мальчик глубоко вздохнул, медленно раскрыл дрожащие веки и непонимающим взглядом обвел окружающих.

– Ну вот, Добромил, – ласково пробурчал старик. – Что ж это ты затеял, что ж ты нас пугать надумал! Такой сильный парень! Почти взрослый!

– Любомысл… – узнавая старика, прошептал мальчик и, неожиданно для самого себя, разрыдался. – Так больно было! Так страшно… Так давило…

– Ничего, княжич! Ничего! – старик нежно гладил голову Добромила. – Все прошло! Все кончилось!.. Ты поплачь, княжич, поплачь! Вмиг полегчает! Уж я-то знаю! Дело известное! Любой тебе скажет! – и Любомысл бодро подмигнул мальчишке.

Долгих увещеваний Любомыслу не понадобилось. Детские невзгоды быстро забываются. Мальчик быстро успокоился, смахнул с глаз остатки слез и стал подниматься. Любомысл протянул руку, подставил плечо…

– Не надо, Любомысл! Я сам! – воскликнул княжич Добромил. – Сам встану!

Мальчику стало заметно лучше – он самостоятельно сел, отвергая помощь старика и здоровенного дружинника по имени Прозор.

– Ну, сам – так сам! – обрадовался Любомысл. Его воспитанник оживал на глазах, это замечательно! – Только резво не вскакивай – соизмеряй силу. После такого передела осторожность нужна. Не спеши! Поспешность ни к чему. Что там у вас? Все успели? – Любомысл обернулся к воинам. По мрачным лицам понял – дела плохи. Тихо спросил: – Кто?

Воины, над которыми только-что махала саваном близкая Смерть–Морана, молчали.

– Нет, не все, Любомысл, – отозвался молодой кудрявый парень по имени Борко. – Не все…

Старик обвел взглядом дружинников. Шестерых недосчитался.

Прозор поймал взгляд Любомысла, тихо сказал: – Рыбака нет. Ведени Водяного. Бедолага, когда эта жуть началась, в своей лодке рылся. Особую приправу искал для ухи. Я заметил – его первым скрутило, а потом и до нас дошло.

Снова нависло молчание. Люди пытались осознать неожиданную и такую глупую гибель друзей. Ведь смерть нелепа – если она не предрешена заранее. В голове не укладывалось – погибшие только что сидели рядом, делились едой, глотком крепкого хлебного вина. Разговаривали… перебрасывались незатейливыми шутками. Теперь друзей нет.

– Может, смогут выплыть? Как думаете? – терзался Борко. И с присущей ранней молодости самоуверенностью воскликнул: – Я бы наверно смог… Они ведь… Их ведь… Их ведь даже смерть не враз одолеет! – Борко отвернулся. Не хотел, чтоб видели его лицо с увлажнившимися глазами. Дружинника слезы не красят.

– Может и смогут. Никого не хорони, Борко! Не хорони, пока сам не снарядишь покойника к прародителям! Да не справишь по ушедшим достойную тризну! – прервал его высокий воин.

Плащ на нем иной, не такой как у остальных: более длинный, не доходивший до земли всего пару пядей. Густо-бардовый, с вышитой золотом застывшей в прыжке рысью. Он отличался от черных плащей воинов с серебряным шитьем на плечах. Этот дружинник предводитель отряда. Зовут его Велислав.

– Похожих случаев не счесть! – Голос предводителя поражал силой и твердостью. – И еще! Никто не видел их мертвыми! А раз так – надежда есть!

Уверенность Велислава возымела успех: поникшие дружинники воспрянули, Борко провел рукой по лицу, смахнул набежавшую слезу и повернулся. Напоследок, чуть слышно шмыгнув носом, постарался напустить на себя суровый вид. Княжеский дружинник не должен раскисать. Всё! Что было – то прошло.

Тем временем Велислав кратко распоряжался.

– Дружинники! Осмотрите лошадей! Им тоже перепало от этой мари. Все уходим в башню! Лошадей туда же. Все обсуждения потом!

Велислав оглядел дружинников, насторожился. Твердо на ногах стояло лишь несколько человек. Иных воинов шатало, их бил озноб. Плохо дело: хворые.

Велислав повернулся к здоровенному, выделявшимся ростом и статью воину.

– Прозор, друг! Помоги. Ты во тьме видеть горазд.

Богатырь пожал плечами, будто говоря: «Эка невидаль. Мог бы и не говорить – все сделаем как надо!» Оглядел дружинников, сразу определив: кто тверд, кого не сильно прибил морок. Махнул рукой – мол, за мной! – и стремительной тенью скользнул туда, где доносилось ржание и хрип перепуганных коней. Со стороны башни навстречу им уже бежали три воина – их оставили для присмотра за лошадьми.

– Мы в порядке! – на бегу крикнул Прозор. – С нами бегите, лошадей собирайте! В башню заводите!

Дружинники исчезли в ночном лесу.

Остальные, так и не отошедшие, прибитые, устало направились к башне. Она возвышалась неподалеку, темным зубчатым верхом нависая над соснами.

Велислав же неспешно подошел к обрыву, и какое-то время смотрел на темную воду. Река так нежданно взяла жизнь людей. Добрую треть воинов. Шесть человек из восемнадцати. Со своими дружинниками Велиславу много чего довелось пережить. Их связывала и крепкая мужская дружба, и воинское братство. И потому потеря каждого оставляла на сердце долгую глубокую рану, добавляла в темные волосы серебристый налет.

Река Ледава все так же неторопливо катила ночные волны. Уже ничего не напоминало о недавней беде. Только теперь сухой каменистой отмели, где они вечеряли, не существовало. Ее размыло, и сейчас из воды виднелись замшелые илистые глыбы и коряги. Луна же избавилась от рваных туч и вновь засияла. Перед мороком ночное светило как-то сразу спряталось в них, укрылось. На противоположенном берегу, откуда грянула нежданная гибель, сейчас и тихо, и спокойно. Лишь лунный свет заливает болотистое редколесье, которое в народе издавна звали метким словом – Гнилая Топь.

Велислав встал на колени. Сгреб немного сухой травы, прошлогодних листьев и мелких сучков, добавил несколько пригоршней ломкой хвои, достал трут и громовой камень – кремень. Кресалом высек огонь. Загорелся слабый огонек. Из ножен вытянул меч, положил перед собой. Богам надо дать положенную требу: хоть что-нибудь, сделанное своими руками. Ничего такого у дружинника при себе не оказалось. Но своими руками он умеет делать многое. Ну что ж, боги милостивы, пусть примут кровь. Лезвием меча неторопливо и глубоко провел по ладони. Капли крови стекли в жаркое пламя. Велислав вознес краткую молитву.

– Великий Дажьбог! – Воин говорил негромко, почти шептал. Боги услышат. – И ты, славная прародительница Снежная Рысь! Будьте милостивы к своим правнукам! Сделайте так, чтобы они выжили, а если нет – то примите по-доброму души достойных людей, погибших как воины – спасающих жизнь не свою, а побратимов. Пусть они с легкостью пройдут Звездный Мост, и Огненный Волх не чинит им препятствий. Пусть Велес не держит их у себя – на своих лунных пастбищах. У него и так достаточно кому обихаживать его скот. Пусть в Ирии, средь славных предков, для них будет уготовано почетное место. Оно принадлежит им по праву…»

А про себя тоскливо подумал: «Не уберег, но кто же знал. Простите, братья…»

На миг показалось, что вдалеке – там, где река делает широкий изгиб, в волнах что-то сверкнуло. Будто искорка отразила лунный свет. Будто тускло блеснула кольчужная сталь. А может, только показалось…

Постояв немного, Велислав повернулся и пошел к остальным. Надо жить дальше.


часть первая

1 все только начинается


Идя к башне, Велислав поклялся:

– Я узнаю, что это было! Я узнаю, что угрожает нашей Альтиде, моим родным вендским лесам! Я выясню, что за дрянь убила моих друзей! Я одолею нечисть, что выползла из Гнилой Топи!

Из леса несколько дружинников спешно вели небольшой конский табун.

Хорошо, что стреножены, иначе разбежались бы по лесу. Пока всех соберешь! Да и соберешь ли? В ночном лесу напуганные кони разбегутся – ищи-свищи! На первый взгляд казалось – все жеребцы целы. Но вот здоровы ли? То, что недавно ударило по людям, наверняка зацепило и коней. Возможно, лесной кров смягчил удар. Каждый воин вел трех–четырех жеребцов зараз. Остальные, которых не держали под уздцы, не отставали и с надеждой тыкались людям в спины: мол, возьми! Не оставляй! Меня тоже приголубь. Не забудь и про меня! Вид жеребцов вызывал боль и жалость. Кони пряли ушами, приседали и жались – и к людям, и друг к другу. Они жалобно всхрипывали, тихо стонали, дышали часто и трудно. Со взмыленных боков клочьями летела пена.

Казалось, кони не только до смерти напуганы, но еще и до крайности загнаны кем-то, или может, чем-то, – очень для них страшным.

– Хорошие… хорошие… – С лаской в грубом голосе повторял один из дружинников. – Ну, не бойтесь, родные… не дрожите, родимые. Не надо бояться, – все прошло, никто вас больше не обидит. Пусть только кто попробует! Я ему задам!

Увидев предводителя дружинник крикнул:

– Велислав! Мы их прямо в башню заведем! Там и для них местечко найдется. Пусть рядом с нами будут: им так спокойнее – напуганы очень… если их к коновязи, или в конюшню, то опять одни останутся – плохо… Им сейчас ласка нужна, поговорить с ними надо. Видишь как жмутся – страшно им. Эх-х!

– Хорошо, что ноги спутаны, – рассуждал идущий следом Борко. Молодой дружинник не отставал от товарищей: в каждой руке сжимал аж по три уздечки. Старался, стыдно за ту нежданную слезу. – Набегались бы мы по лесу! Пока б всех собрали! Да и не поймать их – со свободными ногами-то! Быстры, ловкостью не возьмешь. И сухариками после такого вряд ли приманишь. В жизни не видел, чтоб кони так боялись. Даже от волков, да от беров у них и то испуга меньше. Будто мертвяки неприкаянные объезжали, да гнали – чем ни попадя не разбирая дороги! Сбились бедные коняшки в круг! Прижались друг к другу и стонут – будто хворают тяжко. Слышите – чуть не плачут.

Борко говорил, говорил… Не мог остановиться. На него нашло. Такое происходит с людьми после тяжкого испуга. Когда все позади, язык сам трещит без умолку. Велислав не раз такое видел. Ничего – это пройдет. Человек после передряги крепче становится. Губы Велислава тронула улыбка. Справный воин выйдет – быстро смятенье одолел.

– Верно, ведите их в башню, – ответил Велислав. – Внизу, на первом ярусе на всех места хватит. И им спокойнее, и нам. – Пояснил: – В конюшню не надо. Ну ее… Кажись от этой напасти никакой конюшенник не спасет.

У стен башни, сложенной из гранитных валунов, вот уже много лет была примощена основательная деревянная пристройка. Ее сработали из любезного для конского здоровья дуба. Сделали пристройку на совесть. Для каких целей ее ставили – непонятно, ведь рядом огромная башня. Но со временем пристройка превратилась в просторную конюшню. Внутри соорудили просторные стойла и клети в которых хранился запас отборного зерна и душистого сена. Снаружи пристройки, под навесом, находилась коновязь.

– Хорошо б им овса задать, быстрей успокоятся, – прогудел Прозор. Он уже распахнул высокие, укрепленные кованными железными полосами, башенные ворота. – Ведите их сюда. Сейчас огонь зажгу. Воды давать не будем. Вид у них – будто сто верст без передыха отмахали. Запалим – чего доброго, не сгубить бы.

Прозор, скрылся в проеме. Вскоре темный проем осветился, Перед башенными воротами заиграли блики света.

– Вводите! – вернулся Прозор. – Пойду в конюшню, гляну. Должен овес быть. С осени несколько подвод завозили. – Дружинник скользнул в конюшню.

Прозора редко видели унылым. Казалось, рослый воин не ведает усталости. Порой иные валятся с ног, а ему ничего – бодрый, общительный и дело делает, будто только что отдохнул. И никто не видел дружинника унылым. Прозор всегда храбрый, готовый ко всяким испытаниям прирожденный охотник и славный воин. Он, не задумываясь, бросился бы в самую опасную сечу, или вышел бы в одиночку – без оружия – против матерого бера. Никому не приходило на ум усомниться в его храбрости и силе даже в шутку во время хмельного застолья. Хотя, как и Велислав он уже перешагнул за тридцать годков, Прозор в душе остался доверчивым ребенком. За это его обожал княжеский наставник Любомысл. Он часто беззлобно подтрунивал над великаном. Прозор ему так же отвечал, но обиды друг на друга они не держали. Любомысл повидал немало стран, много узнал. Прозор с удовольствием слушал рассказы мудрого и острого на язык старика.

Вскоре Прозор вышел из широких дверей конюшни. На каждом его плечо лежали по два объемистых мешка. Скорым шагом дружинник направился в башню, по пути оглашая окрестности зычным голосом:

– Есть овес! Я точно знал – в первой клети свален! Там еще мешки есть, лежат в дальнем углу, у бочек. Ай, да что я! Вы ж все равно во тьме не видите! Кто-нибудь свет в конюшне запалите! Помогайте братцы – кто еще не сомлел. Вижу, плохо вам. Да надо перетаскать: пусть под рукой будет. Хорошо б еще сена.

– Сбрую и седла прихватите! – крикнул Велислав. – Не до сена! Его потом заберем. Упряжь в первую очередь – мало ли что будет.

Раздался тихий стук о землю. Потом, еще раз. И еще…

– Э-э! Да что с вами, ребята? – Велислав увидел, что три дружинника бессильно лежали на белесой, покрытой ночным туманом земле. Присел над ними.

– Плохо?!

– Знаешь, Велислав, – прохрипел один из дружинников, остававшихся у башни сторожить коней и только что бодро выводивший их из леса. – Когда у вас на отмели невесть что началось – нам тут тоже досталось. Костер сразу погас – будто и не горел. Смрад от него пошел, не передать. Потом вроде бы как женский смех… а может детский. Над нами захлопали крылья, похо…

Дружинник не договорил. Его тряхнуло, тело выгнулось дугой. Дружинника забила дрожь. На губах появилась пена; глаза закатились и подернулись мутью. Дружинник на мгновение потерял сознание. Придя в себя, он забыв, что хотел сказать, опять хрипло зашептал: – Ох… Велислав, и неприятный то был смех! Нас тошнить начало. Потом отпустило – мы к вам бросились… пока коней собирали – вроде ничего было. А сейчас…

Воин, лежащий рядом, стучал зубами, из носа текла кровь.

– Плохо… – прошептал он, и зашелся в кашле. – Ты уж не взыщи с нас, Велислав. Голова кружится.

– Так! – воскликнул Велислав. Повысил голос: – Ребята, кто хвор – быстро наверх. Кто здоров – им на помощь! Не мешкайте! Болезнь на ногах не одолеешь!

Велислав обернулся. Сзади него дружинники казались здоровыми. Но, нет! Их тоже одного за другим поражала неведомая хворь. Они шатались. Сначала один, что-то невнятно промычав, свалился на землю. Потом другой. Непонятный недуг выкашивал людей.

– Прозор! – встревожено крикнул Велислав, выискивая глазам друга – как он?

Прозор таскал мешки. Ему помогали Борко и Милован. Непонятная хворь их не поразила. Чуть не бегом трое дружинников сносили конский припас в башню.

– Я Прозору помогу! – бросился к конюшне княжич. – Я себя хорошо чувствую! Правда-правда! Любомысл! Велислав! Вы хворых уводите! Прозор, подожди меня, покажешь, что брать надо…

И мальчик, невзирая на слабые протесты своего наставника, выражавшиеся в безмолвных взмахах руки, скрылся в темном проеме конюшни.

Любомысл смотрел на дружинников, бессильно сидевших у широких башенных ворот, и только беспомощно качал головой. Мол: «Ну что тут поделаешь? А? Вон, малец-то, здоровее иных мужей оказался!»

Пристально вгляделся в одного, другого… «Да – дело плохо. Дружинники вянут прям на глазах. Надо их растормошить. Сейчас лишняя обуза ни к чему! Лучшее средство от хвори – это чем–нибудь занять себя. Неважно чем. В море всегда так. Мореходы это знают – в море болеть недосуг».

– Да очнитесь вы, братцы! Все кончилось! Воины вы – иль нет?! Дальше жить надо! Помогайте – пошли в башню, светильники по ярусам разжигать. Там передохнете. Не в темноте же горе горевать. У кого трут есть? Кресало? Доставайте! За мной, воины!

Любомысл вступил под гулкий свод. Кажется, его слова и задор подействовали. Ослабевшие, сраженные неведомой хворью дружинники поднялись. Качаясь и пошатываясь – будто крепко выпившие люди, пошли за стариком.

После того, как лошадей завели на нижний ярус башни, Прозор с усердно помогавшим ему княжичем, а также с державшимися на ногах молодыми дружинниками – Борко и Милованом, которых хворь вроде бы не взяла, перетаскали в башню лошадиную упряжь, остатки овса и сколько хватало рук – сена.

Велислав внимательно осмотрел площадку перед башней, обошел вокруг стен. Прошел вдоль ближних сосен. Снаружи никого не осталось – все вошли в башню. На всякий случай зычно покричал:

– Эй! Снаружи никто не остался? Никого нет?! Сейчас ворота запирать буду! Дайте знак, если кто есть! Я подожду!

Сверху, из узкой бойницы раздался голос Любомысла.

– Все тут, Велислав! Не беспокойся! Все! Я проследил! Всех хворых уже уложил. Запирай ворота, Велислав! Все на месте!

Про себя же Любомысл тихонько, чтоб никто не слышал, прибавил: – Все, Велислав. Все тут. Все – кто жив пока…

В низовом ярусе на кованых, вогнанных меж камней крюках висели масляные светильники. Тут царил полумрак. Язычки пламени мерно и спокойно колыхались за толстым стеклом. Они светили неярко, но зато надежно и безопасно. Случайный пожар от лучины или факела башне не грозил, хотя внутри много дерева. Войдя в башню Велислав с усилием задвинул тяжелые створки ворот. Потом, с помощью Борко, Прозора и маленького княжича наглухо заложил их тяжеленным дубовым запором.

– Все, ребята, ночь тут переждем. Тут нас никаким тварям не достать. Зубы обломает. Пошли наверх.

Внутри небеленых стен сухо и тепло, хотя недавно прошла весенняя оттепель, сошел снег, да и само строение стояло недалеко от продуваемого ветрами речного устья.

В башне никто не жил, но, несмотря на это, все немалое хозяйство содержалось в должной чистоте и опрятности. Не видно – ни застарелой махровой паутины на стенах, ни поросших плесенью углов.

Изба сгинувшего рыбака, Ведени Водяного, стояла неподалеку. Он-то и следил за порядком и обустройством башенных помещений. Протапливал этот нехитрый приют для случайных путников, вынужденных остановится на отдых или ночлег, как издревле это принято в благодатной стране. Ведь неизвестно, кто и когда в башню заглянет и заночует.

Когда построили это огромное сооружение никто из ныне живущих людей не знал. Да и откуда? Башню покрывала тьма веков. Несмотря на время, она хорошо сохранилась. Башня осталась от давнопрошедших времен: от древнего, жившего в незапамятные времена народа. О котором ныне живущим ничего неизвестно. Никто: ни один волхв, ни один чародей, ни один умудренный годами кудесник, никто не ведал, каким именем называл себя древний народ, каким богам поклонялся, куда сгинул. И главное – были ли это люди? Это осталось великой тайной…

В разных местах подлунного мира: и в земле Альтиды, и в дальнем иноземье, кое-где встречались подобные строения. Иные из них обветшали, время и безжалостная стихия наложили на камень неизгладимый след. Иные же наоборот – сохранились в первозданном виде. Строения выглядели по-разному. Не обязательно, как одиноко стоящие зубчатые башни.

Порой в глухом лесу, неожиданно встречались останки большого замка, выбеленные солнцем стены которого изъели дожди и ветра. А внутри развалин успело прорасти, тихо состариться и умереть не одно поколение вековых дубов. Средь холмов и полей встречались поросшие мхом остовы домов, куски крепостных стен. Кое-что сохранилось неплохо. И непонятно – почему? Некоторые постройки имели такой вид, что если не знать, что их возвели во тьме веков, то можно было бы подумать – их складывали вчера. В них валуны остались свежими и не щербатыми. И защитой от кого служили эти древние стены, тоже неясно. Не сохранилось ни преданий, ни сказок.

Встречались и другое: люди иной раз наталкивались на диковинные каменные колодцы. В некоторых через край нескончаемым ручейком стекала чистейшая вода. Чудно то, что порой колодец находился на вершине холма, вокруг ни одного ручейка, а в колодце вода есть. Отчего? Может быть в древности их поставили на месте бивших из под земли ключей? А некоторые колодцы заброшены – пересохли. Стенки обвалились, а брошенный вниз камень исчезал в безмолвии.

Порой из колодца доносился глухой шум. Он походил на далекий гул ветра, перемежаемого вздохами неведомого зверя. Кто или что вздыхает в глубине, никто не знал. А посмотреть – что гудит в непроглядной тьме, смельчаков не находилось. Никто не хотел лишний раз искушать судьбу. В вдруг эти колодцы вход в иной мир, куда после смерти отправляются грешившие люди? А вдруг это вход в пекло? Или там вечный лед? Может, кто-то и решался спуститься в колодец, да посмотреть. Да вот спустившись, так и оставался в ином мире. И вестей ему уже никогда не подать. Никто не знал, что внизу.

Иной раз, в самых неожиданных местах, попадались древние мощеные брусчатым камнем, дороги. Они брали начало в неожиданном месте, например – посредине поля, и так же неожиданно обрывались – где-нибудь в глуши болота, или в непроходимой чащобе.

Бывало так, что часть такой заброшенной дороги вела от середки небольшого пустынного острова, начинаясь от нагромождения камней, оставшихся от неведомой постройки. Дорога доводила до усыпанного галькой берега и плавно скатывалась в морскую глубь. И куда же она вела? Почему оказывалась под водой? Кто знает – что скрывала тьма веков? Какие изменения претерпел мир? Пройти по древней дороге дальше, и посмотреть, куда она ведет, конечно никто не мог. Люди ведь под водой дышать не умеют.

Кое-где эти древние строения люди приспособили для своих нужд. Ну а некоторые, которые – ну никак! – нельзя приспособить, так и остались в запустении. Кому нужна лежащая посреди леса дорога? До нее еще надо дойти, продираясь сквозь густую чащобу. Или на что сгодится пустой бездонный колодец, ведущий, может быть, в самое пекло?

В дальних краях люди даже близко не подходили к таким древним постройкам. Почти в каждой стороне считалось, что с ними связано что-то нечистое. Куда делись древние люди? Кто о них хоть что-нибудь слышал? Может, их забрали злые духи? А может, наоборот, – духи все это сотворили? Ответа никто не знал…

Впрочем, такие страшные домыслы гуляли в иноземье. В Альтиде же, наоборот, постройками, оставшимися от древнего народа, умело пользовались. Вот и венды, давно облюбовали эту старую башню, стоящую средь их необъятных лесов. Они нашли для нее хорошее применение. Древняя Башня, как ее издавна называли, располагалась удачно: на высоком холме, недалеко от реки Ледавы, а сама Ледава через пару верст заканчивала свой бег и впадала в Варяжское море. В ясную погоду с верхней площадки башни просматривались и желтые пески Янтарного Берега, и скалистые, в легкой дымке, острова. Они лежали на полуночи, там жили вестфолдинги, и с них начиналась их суровая земля – Вестфолд.

Вообще-то шедшие в Альтиду многочисленные парусные и гребные корабли мало интересовали жителей вендских лесов. Все корабли проходили мимо высоких стен крепости Виннета. Там мореходы все равно останавливались. В Виннете они разъясняли, в какой именно город или место Альтиды собираются идти, ради чего идут. Просто так мимо крепости не пройти: Виннета – это сторожевые ворота всей страны, через них нет свободного прохода. Такой порядок установили после того, как тридцать лет назад – драккары вестфолдингов вошли в Ледаву и беспрепятственно дошли до Триграда. Вестфолдингам, пришедшим якобы по торговым делам, удалось беспрепятственно захватить Триград. В дальнейшем они хотели покорить Альтиду.

Благодаря удачному расположению Виннета стала сильным укрепленным постом пограничья, на котором в случае сомнения могли с легкостью задержать любое судно. Со дна реки поднимали цепи. Они надежно перекрывали дальнейший путь. И сама Виннета укреплена: врагу, нападавшему с суши, пришлось бы не один месяц осаждать крепость. Этого времени достаточно, чтобы стянуть войска со всей Альтиды и разбить изнуренного длительным сопротивлением неприятеля.

Древняя Башня над рекой Ледавой служила для наблюдений за происходящем на море. Но не за кораблями, входящими в реку, ни за землями соседей, а для иной, более важной цели.

Войн Альтида не вела. Последний раз войска созывались десять лет назад. На Альтиду шли дикари-бруктеры, и их победили… Но существовало иное, не менее грозное бедствие, чем нашествие иноземного врага. И приходила эта беда хоть и нечасто, но всегда неожиданно…


* * *

Иногда из холодных, мрачных пучин океана, на солнечный свет поднимались жуткие огромные чудовища, известные всем прибрежным народам. Их называли саратаны. Чудовища были столь велики, что, обхватив своими щупальцами большой морской корабль, легко топили его. Если на плывущем по морю корабле замечали огромную бугристую спину саратана, то мореходы использовали все имеющиеся возможности, прилагали неимоверные усилия, чтоб как можно быстрее добраться до ближайшего берега, или наоборот – скрыться в морской дали. Если саратан заметит корабль – у мореходов не будет даже надежды на спасение!

Чудовища наводили ужас на стоящие у воды города. Неважно, хорошо укреплен город, или нет. Если саратан забирался по крепостной стене и попадал внутрь города, то наносил большие разрушения. Убить чудовище сложно. Саратаны невероятно живучи, и обладают разумом. И даже когда саратана убивали, то еще долго щупальца чудовища бесцельно били по сторонам, проламывая стены домов.

Для саратанов все едино: что каменные города Срединного моря, что ветхие городки Оловянных Островов. Любой город, или поселение, куда проникали чудовища, разрушался стремительно и безжалостно. По суше саратаны передвигались резкими скачками и без труда настигали бегущую лошадь. Но далеко от воды они не отходили. Останавливала чудовищ только высота крепостных стен. Саратаны могли появиться в любом месте океана, у берега любой страны. Чудовища никогда не плавали в одиночку. На города всегда нападало несколько саратанов. И всегда это происходило неожиданно.

Для Альтиды чудовища были серьезной угрозой. Ведь ее города, как правило, строились у воды. Поэтому, на каждой пограничной реке стояли сторожевые башни.

Для наблюдения за рекой Ледавой сторожевую Древнюю Башню использовали в осеннюю пору. В остальное время она пустовала. Давно подмечено – саратаны выходят из глубин океана осенью. А выползают на землю и нападают на города ко дню осеннего равноденствия, или позже – когда день пошел на убыль – к зиме.

С зубчатой крыши Древней Башни хорошо просматривалось светлое дно Ледавы. Заметить плывущих по реке саратанов не составляло труда, особенно днем. Если же стояло ненастье, то по бурунам идущим от середины реки можно понять, что под водой плывет что-то большое. Но обычно над речными волнами выступали черные спины саратанов, река для них мелка.

Чудовища велики, и глубоководная река для них мелка. Ночью щупальца и туши саратанов переливались неярким сероватым светом. И не заметить это свечение мог только слепой.

Поэтому, с началом осени в Древнюю Башню, и по всему берегу Ледавы выставлялись дозоры. Днем и ночью люди следили за рекой. Если они замечали что-нибудь подозрительное – хоть чем-то схожее с приближающимися чудовищами! – незамедлительно давали тревожный сигнал.

Происходило это так. На верхней площадке башни стоял навес. Под ним лежали просмоленные бревна. Рядом стояли бочки с тягучей черной смолой. Эта смола вспыхивала как сухая береста. Только искру брось!

Тут же на площадке висел большой бронзовый колокол. Набат хорошо слышен по ночной реке.

Если замечались саратаны, то бревна поджигались. Для надежности в него бросали бочонки со смолой. Не жалко! Каменным стенам Древней Башни огонь не страшен. Днем костер давал высокий столб черного дыма. Ночью зарево костра хорошо просматривалось до ближайшей речной излучины. Там тоже стоял навес, и под ним загодя приготовленные смоленые дрова и, опять же – жидкая смола в бочонках.

Как только на верхней площадке Древней Башне вспыхивал костер, поджигался следующий – на излучине. Костры вспыхивали дальше, вдоль всей реки, по цепочке, передавалась весть об опасности: в Ледаву вошли саратаны. До виннетской крепости тревога доходила стремительно. И сразу же на главной крепостной башне начинал гудеть вечевой колокол, набатом предупреждающий, что в Ледаву вошли саратаны. Казалось, колокол сотрясает саму реку! Пришла беда! Вечевой колокол гудел так мощно, что его звук слышали даже в лесу, в дальних вендских деревеньках.

Предупрежденные жители спасались бегством, уходили в леса. Туда саратаны не совались – исполинский вендский лес служил надежной защитой от чудовищ. А в самой Виннете начиналась подготовка к обороне: лучшим средством против длинных щупалец чудовищ служила липкая кипящая смола. Ошпаренный ею саратан, сразу же сваливался с высокой стены, бился в судорогах, не мог больше нападать… Смола хорошо горела и на воде. Спасения чудовищу нет! Также на стенах Виннеты стояли осадные метательные орудия. Кучный удар тяжелых камней мог разорвать тушу саратана в клочья.

При первом ударе колокола со дна реки при помощи могучих воротов поднималась, толстая цепная сеть. Она удерживала чудовищ, преграждала путь дальше – в Великое Озеро, в многочисленные реки Альтиды. Чтоб преодолеть цепи саратанам приходилось выбираться на сушу. Тут их поджидали защитники крепости

Выработанный десятилетиями способ себя оправдывал. Людей гибло меньше, да и саратаны, обладая некоторым разумом стали избегать Ледавы и искать более легкую добычу в других местах.

2 древняя башня


Древняя Башня состояла из четырех высоких ярусов. В самом низу хранился большой запас дров, стояли бочки с водой. У дальней стены стоял длинный и широкий стол. На нем лежала мудреная рыбацкая и охотничья снасть: мелкие сети, остроги для рыбы, верши, корзины для ловли раков. Отдельно – силки на птиц, ловушки на мелкого зверя.

На стенах висели рыбацкие сети, бредни. Тут рыбак Веденя Водяной держал свое хозяйство – река рядом, ничего не надо тащить издалека. Неизвестно, что понадобится завтра. Отдельно хранилось боевое оружие: в ряд стояли мощные рогатины, легкие копья-сулицы, рядом висели круглые щиты.

Второй ярус, не такой высокий как первый, отведен под съестной припас. Всюду стояли плотно закупоренные бочки с зерном, мочеными ягодами, грибами и соленой рыбой. Стояли маленькие бочонки с медами, вином и хлебной водкой. На потолочных балках висели связки прокопченной и вяленой рыбы, куски сушеного мяса, густо пересыпанные травами копченые окорока. На стенах, заполняя все помещение терпким приятным запахом, висели связки сушеных грибов, чеснока, лука и каких-то лесных трав и корешков.

На третьем, уже жилом ярусе, в дальнем углу за занавесями стояли широкие лавки. На лавках, покрытых ворохом выделанных шкур, безмолвно лежали так внезапно захворавшие дружинники. Лежали молча – ни стона, ни вздоха. Полузакрытые глаза людей подернулись мутной пленкой, веки дрожали, дыхание неуловимо.

Посреди просторного помещения стоял большой стол, вдоль него длинные скамьи. У стены, неизвестный печник-умелец пристроил большую печь. На стенах полки с кухонной утварью.

Над третьим ярусом уже шла увенчанная зубцами крыша – покрытая каменными плитами площадка. Ее тоже считали ярусом – четвертым, последним и самым важным. Ведь на крыше хранились смоленые дрова и висел сигнальный колокол.

Помещения сообщались между собой широкими каменными лестницами. К люку, ведущему на верхнюю площадку башни, всход сделали простой, сколоченный из плашек мореного дуба. Каменная лестница обвалилась в незапамятные времена, и восстанавливать ее почему-то на стали. Дуб тоже хорош, да и не так скользит под сапогами, как гладкий камень.

Велислав скинул плащ и повесил его на вбитый в стену крюк. Рядом уже висели плащи воинская утварь других дружинников: тяжело тускневшие кольчуги, щиты, оружие.

– Всё, ребята! Располагайтесь! Здесь напасть переждем, раз так случилось. Не вышло на бережку ночь посидеть, ушицы отведать.

Велислав тяжело опустился на лавку, подпер подбородок кулаком. Несколько мгновений сидел, закрыв глаза, расслабился. Тяжелая складка пересекла лоб – сказались события, напряжение последнего часа. Слишком оно велико, даже для такого бывалого человека как Велислав.

– Сегодня никуда не двинемся, друзья захворали. Что за лихоманка их одолела, не знаю. Ясно лишь то, что все с проклятой Гнилой Топи пошло: и вал этот, и болезнь. Ответ там… Но я его не знаю, вы тоже. Хочу ночью понаблюдать за болотом. Надо узнать, что это по нам так вдарило, может получится… За этими стенами нас никакая нечисть не достанет. Такие у меня мысли. Что скажешь, Любомысл? – Велислав бросил взгляд на занавесь, которой отгородили больных дружинников. – Серьезно их прихватило?

– Плохо дело, Велислав. Я о таком поветрии не слышал. Все сразу и непонятно с чего. Они сюда еле поднялись, спотыкались. Ослабели… Будто не воины, а годовалые детишки. У всех носом кровь пошла. А потом свалились в беспамятстве. Я думаю, нам уже ничего не грозит. Если б нас поветрие зацепило, то рядом с ними сейчас бы валялись… Может быть.

Велислав встал, в сопровождении Любомысла прошел за занавеску к больным. Потрогал лбы.

– Не знаю, может и отойдут: жара-то нет. Дыхание ровное. Пусть лежат, что-нибудь придумаем… – Любомыслу же шепнул: – Думай, старик! Ты же весь мир видел.

Любомысл пожал плечами, потом твердо кивнул: «Придумаю, Велислав!»

Выйдя из-за занавеси, Велислав постарался выглядеть спокойно. Оглядел воинов, улыбнулся: – Ребята, а вы чего сидите? Хозяйствуйте, ночь впереди!

– Я печь растоплю! – вскочил Борко. – Князь Добромил, давай, помогай мне.

Мальчик готовностью достал из своей сумы кремень и кресало. Бросился к печи.

– Вот, Борко! Только, чур я запалю! Уж я-то сумею!

Добромил черкнул по кремню, вылетели искры.

Борко, а вслед за ним и Милован заухмылялись:

– Молодец княжич! Настоящий дружинник должен уметь все! Даже огонь из ничего добыть! Из дощечек, к примеру, которые друг о друга усердно тереть надо.

– Видела бы тебя твоя челядь и мамки. А еще б лучше княжеский истопник! Вот загрустил бы дедок! Оказывается, никому он уже и не нужен – князь сам печки топит, тепло в палаты пускает! Только, прежде чем искры высекать, ты бы княжич, сначала печь проверил – ровно ли дрова уложены. А то ведь задохнемся.

– Тихо! Тихо! Развеселились… – прервал их Велислав. – Вы ж знаете – виннетский князь не такой, как другие князья. Князь Молнезар никому из нас ни в чем не уступит: ни в походе воинском, ни в хозяйстве мирном! И хочет он, чтоб и его наследник тоже все мог и умел! Для чего Добромил с нами? А? Как думаете? Вам, молодым, еще самим многому чему поучиться надобно. Нечего над другими зубоскалить! Княжич Добромил не виноват, что позже вас родился, да моложе немного! Не обращай на отроков внимания, княжич Добромил, делай, что хотел, – подмигнул Велислав мальчику.

Борко и Милован насупились. Поняли, что хотел сказать Велислав. Отроки! Ну да, они недавно в дружине, это так. Но никакие они не отроки! Они дружинники!

Добромил сверкнул глазами в сторону развеселившихся дружинников:

– Зря смеетесь! Борко! Милован! Я много чего умею! Скажи им Любомысл. – Княжич повернулся к старику. – Ведь умею?! Да?! И еще научусь обязательно. Не чета вам буду! Над младшими зубоскалить вы горазды! Помогли бы просто. А княжеская челядь – она меня не касается. Еще чего! Пусть гостей обхаживают – для того их отец и держит. Сами понимаете – князю самому ничего делать нельзя. Особенно при других, иначе уважение потеряет. Вот! Князю почет оказывать надо. Это же понимать надо! Как мол так – князь, а сам себе обед стряпает! Мой отец не такой, и я таким не буду!

Тут уже развеселился Велислав:

– Ну, ты княжич, тоже сказал – обед стряпает! Где ж это видано! Хотя – ты прав. Твой отец, князь Молнезар, умеет и ведает многое! Он воин, а будь он по рождению вендом – все б считали его прирожденным охотником. Он душу леса чувствует! Я-то его знаю! Но вот на людях, а особенно при тех, кто властью обличен, он должен себя по другому вести. Я на других владык предостаточно насмотрелся. Было как-то… Иные властители – ох как чванливы! Не подступись! Показывают всё, какие они особенные. Хотя, сними с них спесь – станут люди как люди. Вот и ему – нашему князю Молнезару – приходиться вид делать, что он тоже как они. Мол, тоже – уважение нужно. А князь Молнезар другой. Это все венды знают!

Велислав стал серьезным. Ему и самому невдомек, отчего люди – все от рождения равные – меняются, стоит только власть получить.

– Вот вы все видели иноземного правителя, который о прошлом годе в Виннету приезжал, – скривился в пренебрежительной усмешке Велислав. – Мужчина здоровенный, как кабан-секач! А его слуги под руки ведут, да с бережением немалым – будто он сам уже ходить не может. Спесивый… Этот правитель нашему князю, да честному люду показывал, какой он великий да уважаемый. В его стране так принято, и в других землях тоже. Иноземье – не Альтида! Так что радуйтесь, ребята, что и князь Молнезар не такой, и не принято это в нашей земле! А то, как раз, – вы, молодые, под руки бы его и водили. Самое занятие для вас, отроков, – улыбнулся Велислав. – Много чему бы научились, да нужного познали, около князя-то ходя. Князь Молнезар сына своего нам доверил, для того, чтобы Добромил настоящим воином и мужчиной стал. Он учится, и вы тоже каждый день новому учитесь.

Милован и Борко молчали. Возразить нечего. Да и не стали бы они возражать Велиславу. Он предводитель – они не скоро станут таким как Велислав. Молодцы встали, и пошли к печи, помогать Добромилу. Любомысл и Прозор ухмылялись. Улыбнулся и Велислав. Надо гнать печаль, жизнь продолжается.

– Так Любомысл? – добродушно спросил Велислав старика. – Что скажешь? Ты ведь не только сказки рассказывать умеешь, но и мечом – да и иным оружием – владеешь не хуже иных витязей.

Велислав глянул на усердно дувшего в печное устье Борко. Лицо перемазано сажей, старается.

– Кто его каждое утро на деревянных мечах уделывает? Да и его тоже? – он кивнул на Милована. – Молодцев уделываешь, с иным воином совладаешь. Но ведь и стряпаешь ты замечательно! Не каждый княжеский кухарь с тобой в стряпне сравнится! Ведь верно? И где только научился, Любомысл?

– Так-так, Велислав! – согласился польщенный старик. – Не только сказки, да байки разные могу, но умею корабль привести, куда укажут. Да и от разбойников морских, да сухопутных не раз отбивался. Ратное дело знакомо. Что есть – то есть. А то, что стряпать умею – так в разных странах много чего насмотришься, да научишься. Иной раз такую гадость в свое нутро класть доводилось, что до сей поры в толк взять не могу – почему еще жив? Князь Молнезар это знает, недаром он меня, сироту, воспитателем да защитником к Добромилу определил. Хотя, чего я мелю? Все мы защитники нашего княжича, все воспитатели!

Любомысл весело подмигнул княжичу, суетившемуся у печи, и с любопытством прислушивавшемуся к разговору.

– А ты их не слушай, княжич! Борко да Милован еще молодые, неразумные. Разжигай огонь, дитятко, разжигай.

Добромил снова насупился. Потом расплылся в неудержимой. Понял, что его наставник как всегда шутит.

– Я не дитятко! – притворно-грозно воскликнул мальчик. – Хватит уж, Любомысл, меня обижать!

– Да знаю я! Знаю, что ты не дитятко!– как бы в испуге замахал руками Любомысл. – Это я так сказал, по старческому скудоумию. Не дуйся, княжич, не надо! Прости уж меня!

– Ну, Любомысл! – с веселой досадой воскликнул мальчик. – Тебя не переговоришь!

– А и не надо меня переговаривать, княжич. Это я тебя вразумлять должен. Для того к тебе и приставлен, чтобы ты от меня ума-разума набирался! По выучке умельца знают, княжич.

Княжеский наставник за словом в карман не лез. Любомысл знал несчетное число историй, баек. Вдобавок казалось, что старик набит разными поговорками – только от зубов отскакивают! На любой случай у него всегда есть готовый ответ.

Тем временем усилия Борко увенчались успехом: огонь в печи разгорелся, повеяло теплом.

– Спасибо, матушка, – поблагодарил Борко печь, – спасибо за тепло и ласку.

Так принято у вендов: печь, очаг – это жилище бога Земного Огня. Ему тоже дадут положенную жертву, без этого нельзя. Огонь священен…

– Я утром кабанчика подстрелил, – сообщил Борко. – Выпотрошил сразу, он внизу лежит. Нести?

– Тащи, Борко! Скорее тащи! – обрадовался Милован. – Уха-то ушла! Небось водяной ее сейчас уминает! Сейчас мы кабанчика запечем, да не просто так: а с чесноком, с перцем! Луком пересыплем. Не хуже чем на костре получится.

Милован, ровесник Борко, еще по весне ходивший с ним в отроках, постоянно испытывал легкий голод. Конечно, под их помещением кладовая, и под нее отведен аж целый ярус, там всего полно, год можно безбедно жить – никуда не выходя, но… Там ведь все про запас приготовлено, яства хоть и вкусные, но холодные. А Миловану хотелось чтоб с пылу, с жару! Он еще на берегу, перед мороком, у котла с ухой вертелся, чуть не приплясывал. Милован в нетерпении вскочил.

– Где кабанчик? Я щас мигом сбегаю!

Борко прикрыл устье печи заслонкой. Чтоб бог земного огня Агуня, войдя в силу, не швырял головешки, не гневался, что еще не получил положенную требу.

– К моему седлу кожаный мешок приторочен. Там кабанчик, в холстину укутан. Да погоди, Милован, я сам схожу. Жеребцов заодно гляну. Ну что, други! Готовим кабанчика? А, Любомысл? Поможешь?

Любомысл одобрительно кивнул.

– Тащи толстомясого! Я вас научу, как кабанчика в глине запекать, без всяких вертелов.

– Да он еще худенький, весенний. Сала не нагулял, какое там мясо. – Поднявшись, Борко скоро направился к спуску.

– Ничего, и такого съедим, – залучился морщинами Любомысл. – Тащи, хлеб за брюхом не ходит. Да, Борко! Глянь, что там в кадках да бочонках. Поищи хлебного вина. Больным дадим, да и сами в меру попользуем. Не помешает.

Тем временем, Велислав уже обдумал, что делать дальше. Тронул за плечо Прозора.

– Прозор, давай наверх сходим. Глянем, что на белом свете, да на Гнилой Топи творится. С твоими глазами все увидим.

Польщенный Прозор вскочил. Простодушному богатырю нравилось, когда вспоминали о его чудесном даре: дело в том, что Прозор видел в кромешной тьме так же ясно, как и при ярком свете.

– Пошли! Что бы вы без моих-то глаз делали? Вижу я, конечно, ой-ей-ей! Сейчас все увидим!

– Ребята! – настойчиво-твердо сказал Велислав. – Пока мы наверху высматривать будем, вы прикройте все бойницы ставнями. Чую я, что это еще не конец.

Велислав наполовину вытащил из ножен и с шелестом вогнал обратно меч. Через левое плечо накинул тул со стрелами. Вытащил из налучья лук, щипнул тетиву. Прозор тоже проверил оружие. Оно подстать богатырю: меч длиннее, лук на локоть выше, чем у других дружинников, шестопер тяжелее. На левые руки дружинники надели защитные щитки: все-таки лук – это основное оружие. Лучше вендов из лука никто не бьет. Щиток сбережет руку.

Воины, поднявшись по скрипучей пологой лестнице, выставили пол-створки просмоленного дубового люка. Весь люк открывать ни к чему – не дружина наверх выскакивает. Неуловимыми тенями венды выскочили на каменную площадку, створку за собой опускать не стали – это путь для отхода. По помещению прошла волна ночной сырости.

На крыше дружинники преобразились. Куда девались два, вроде бы спокойных, неторопливых человека. Сразу же обострились все чувства: уши улавливали малейший шорох, дальний плеск речных волн; глаза ловили отсвет луны над деревьями – не мелькнет ли где неясная тень. Тела напряжены – готовы вжаться в камень, ноги чуть согнуты – готовы к прыжку. Лесные звери на охоте, и только! Венды, охотники!

Дружинники огляделись: на крыше и округ башни пока все спокойно. Велислав пошел к каменному зубчатому ограждению, Прозор на другой край крыши. Надо все осмотреть.

Прозор безоговорочно доверял своему другу. Вот и сейчас он знал – Велислав что-нибудь придумает! Найдет ответ, разъяснит, что произошло на отмели. По-другому и быть не может! Не впервой Велиславу отводить беду от их страны – Альтиды, от родных вендских лесов. Счастлива и спокойна страна, у которой есть такие защитники. Не страшен ей неведомый враг.

На вид Велиславу немногим за тридцать. Но, несмотря на не столь уж почтенный – по меркам старожилов – возраст, дружинник, вот уже как десять лет, носил средь соплеменников почтительное прозвание – Старой.

Старой… Велислав Старой – это имя одно, другого нет. Оно почитаемо по суровым вендским лесам, по вендскому пограничью, по полуночной части обширной страны – Альтиды. А сама Альтида, состоящая из десятков княжеств, сотен вольных городов, несчетного числа деревень, простиралась от ледяной бескрайней пустыни-тундры на полуночи, до истекающих зноем ковыльных степей на полудне.

В полночной тундре день длится полгода, а остальные полгода стоит безмолвная звездная ночь, изредка озаряемая трескучими радужными сполохами. На севере почти ничего не растет, лишь изредка встречаются низкорослые деревца, а летом тундра покрыта мхом. За тундрой идет холодный серый океан.

И юг бесплоден – полуденные степи изнывают от жары, переходят в песок. В степях деревья растут отдельными рощицами, у воды. А кругом них короткое весеннее разноцветье трав, от которых к началу лета остается лишь сухой пожухлый ковыль. А вот те земли, что лежат меж севером и югом, благодатны. Они изрезаны сотнями рек, на них тысячи озер. Эти земли необъятны – и это Альтида.

И имя Велислава Старого ведомо и в самой Альтиде, и даже в некоторых ближних и отдаленных – за морями – странах.

Там оно внушало почтительное уважение и было овеяно обширным ореолом сказаний, что доставляло Велиславу немало веселья, когда очередное предание или песня – сочиненная досужими былинщиками доходила до его ушей. В них Велислав выглядел чуть ли не сказочным великаном–волотом, или наоборот – дурнеем-богатырем, голыми руками сокрушающим невиданную тьму дикарей-бруктеров. А на самом деле – все не так. Совсем не так… Все гораздо проще, чем рассказывают. Свое грозное и почетное прозвание, добавленное людьми к его имени, он заслужил не потому, что он славный воин. Он и воином-то тогда не был, и в дружину виннетского князя Молнезара попал только после победы над ордами дикарей, что шли на Альтиду. И произошло это почти что десять лет тому назад. Но Велислав не любил об этом вспоминать.

3 утопленник


Велислав и Прозор стояли на крыше Древней Башни, рядом с высоким каменным зубцом. Фигурное обрамление башни большей частью не сохранилось: кто-то или что-то разрушило ее в незапамятные времена, но, скорее всего каменная кладка просто не выдержала натиск времени. Щели между камнями вымывались дождями, сушились ветрами, трескались в зимнее, морозное время. Кладка ослабевала, камни постепенно крошились и вываливались сами, под своим весом. Те, валуны, что не успели упасть вниз, сложили кучами в разных местах крыши. Они могли пригодиться в случае нападения – камень хорошее оружие. Для этой цели на крыше стояло небольшое камнеметное устройство, укрытое плотной просмоленной материей. Его пригодность исправно проверяли, но воспользоваться им пока не доводилось. Из сторожевых площадок по углам, осталась всего лишь одна. Несмотря на это, башня до сих пор была пригодна для того, чтобы пережить непродолжительную осаду. Толстые каменные стены надежно уберегали от возможного пожара; оружие, вода и еда есть. Были бы люди, было б кому держать оборону.

С башни видно, как покачиваются вершины сосен, а за ними – рукой дотянешься – простирается река Ледава. Хорошо просматривается впадающее в море устье.

Но сейчас река и море вендов не интересовали. Они всматривались в противоположенный пологий берег. На нем, недалеко от кромки легло древнее болото – Гнилая Топь.

– Прозор, что-нибудь видишь? – спросил Велислав.

– Нет, – ответил Прозор, внимательно вглядываясь в каждую кочку, в каждую редкую чахлую осинку. – На Гнилой Топи вроде спокойно. Да ты сам глянь – только болотные огоньки мерцают. Туман ночной стелется… Только вот к речному берегу след идет: деревца кой–где поломаны, кусты примяты. Будто огромный слизень полз.

– Огоньки я и сам вижу, – вздохнул Велислав. – Значит, нет ничего. Это хорошо. А вот ты помнишь, как только этот вой начался, на болоте что-то вздулось? Будто пузырь огромный. На манер квашни, только черной да большой.

– Нет, не помню, Велислав. Не видел – меня скрутило сразу. Думал только – как выжить-то в этом мороке.

Сейчас на древнем болоте все тихо и спокойно. Будто и не случилось: ни истошного воя, ни одуряющего, пришедшего вслед, морока; будто не катил с противоположенного берега водяной вал, забравший жизнь семерых воинов. Стояла тихая ночь. Высмотреть ничего не удалось. Сейчас – хвала богам! – спокойно. Но ведь еще вся ночь впереди, все может случиться.

– Спускаемся?

– Нет. Подождем, мало ли что… Не очень мне верится, что закончилось, Прозор. Тишина наступила зловещая. И еще – мне тут легче, свободно дышится. Погоди немного – отойти хочу. Я ведь – главный, должен твердо держаться. Семь человек… Неожиданно-то как – не в бою, непонятно от чего. Не знаю, что случилось, – не слышал о таком. Ты чувствовал, на берегу будто что-то злобное и гадкое на нас смотрело? Сразу же, как только в вверху прошуршало?

Прозор внутренне сжался, его передернуло от воспоминаний.

– Да, Велислав, чувствовал. Я как-то раз чуть в змеиную яму не провалился, сапогом в нее попал. Еле отпрыгнул! Хорошо, что осень стояла – холода подходили. Гады в яму на зиму собрались: уже вялые, сонные были. Там такой клубок! Но головы подняли, зашипели, свои буркалы змеиные на меня вытаращили. Много их там… – Прозора снова передернуло, великан не любил змей. – Так вот, у ямы с гадами мне, как давеча на берегу, плохо стало. Будто потустороннее в сердце лезет, душу холодит. Мертвящее, жуткое. Я от змеиной ямы тихонечко отходил, а потом повернулся, да как припустил! Бегу, и мне кажется – гады за мной ползут, нагоняют. Щас кинутся всем скопищем и повиснут! Обошлось, погрезилось. Да и осень была. Ох, и напугался я тогда, Велислав! Тебе одному рассказываю, не говори никому! Я потом долго в себя приходил. До сей поры мне кажется, что змеиные глаза мне в затылок смотрят, в душу лезут. Помню я их зрачки: узкие, мертвые… И откуда у змей такая сила? Я думаю, что там, в гадючьей яме, змеиный властелин на дне лежал, своими слугами укрывался. Вот он гадам силу и давал. И на отмели такое чуство, будто кто-то меня разглядывал, душу холодил и решал, куда удобней ужалить. Б-р-р! – передернул плечами Прозор. – Зачем ты это спрашиваешь, Велислав?

– И я, Прозор, такое почувствовал. Ты хорошо сказал: взгляд змеиный да мертвящий. Пойдем?

– Пошли. Заметил, что огоньков на Гнилой Топи много? В иные ночи не так ярятся, хотя чего уж – проклятая земля, топь. Самое место для нечисти. Угораздило же в наших лесах этому болоту завестись. И еще – кругом странная тишина. Все молчит. Ни звука не слышно… Только ветер в соснах шелестит. Тих ночной лес. Будто все зверье ушло, напуганное…

– Заметил, – мрачно бросил Велислав, – пошли уже.

Велислав глянул на звездное небо. Определил, что до рассвета еще далеко – только полночи прошло. Глубоко вздохнул и пошел к спуску. Вдруг Прозор с силой ухватил его за руку. Сжал так, что пальцы хрустнули.

– Стой, Велислав! Стой! Тихо! – прошипел Прозор. – Видишь?

– Что?!

– Смотри! На середине реки смотри! Да ниже, не там где устье!

– Где? Вижу! Великий Хорс! Да что же это?!

От увиденного Велислав окаменел. Ниже по течению, на середине Ледавы, освещенная ярким лунным светом, туманно колыхалась призрачная человеческая тень…

– Что это? – шепнул Велислав. – Стоит.

У Прозора застучали зубы.

– Не знаю… Так в воде нельзя стоять… Только что ничего не было! Я видел. Откуда взялось?! – Левая рука сама собой подняла лук, правая наложила стрелу. Велислав остановил друга, стрелять не время – надо разобраться.

Тень стояла, устало склонив голову и безвольно опустив руки. Недвижимая, страшная… Потом шевельнулась, медленно подняла голову, огляделась по сторонам – будто осматривая берега. Задрав голову выше повернулась в сторону Древней Башни, и снова застыла. Дружинникам показалось, что тень пристально рассматривает каменное строение, и видит именно их. Затем тень сделала осторожный шаг вперед и, медленно-медленно, будто сходя по скрытой под волнами лестнице, неспешно ушла в воду… По реке разошлись круги, потревоженная вода в разных местах заколыхалась и пошла высокими бурунами.

– Прозор! – зашипел Велислав. – За стену! Она нас увидела, мы ее спугнули. Что за нежить! Откуда взялась!

Прозор и Велислав шмыгнули за каменный зубец и затаились. Ждать пришлось недолго: слегка колышущаяся, уже с четкими очертаниями тень вновь вышла из воды. Теперь уже недалеко от обрывистого берега, у речного русла, по которому венды спасались от водяного вала. Так же неторопливо, будто поднимаясь по лестнице, из воды показалась мокрая кудлатая голова, затем туловище с безвольно опущенными руками. Медленно шагнув, тень неспешно и плавно пошла по воде. Там, куда она ставила ногу, разбегались большие круги. Тень направлялась к берегу, к обрыву перед Древней Башней. Ноги тени по щиколотку скрывала вода. Тень подняла руки. Они будто гребли, будто тень сопротивляется встречному бурному потоку. Сделав несколько шагов, тень остановилась и вновь подняла поникшую голову.

– Веденя! – хрипло, почти неслышно, выдохнул Прозор. – Велислав, это Веденя! Рыбак утопший! Великий Род!

– Вижу! Да он же мертв! Утопленник!

Покойник подошел ближе к берегу, и в свете луны, воины венды безошибочно определили ту грань, что безжалостно отделяет живых от навсегда ушедших в Нижний Мир. Лик бывшего рыбака Ведени был бледен, черты резко заострились. Утопленник обводил берег некогда живыми, веселыми, а теперь подернутыми мутной пленкой глазами. Постояв, покойник странно заколыхался и двинулся к обрыву. Венды ощутили, как их тела пробрал могильный холод.

Вцепившийся в камень Прозор лязгнул зубами и с усилием разжал пальцы. Великан повернул бледное лицо к Велиславу. Тот стоял оцепенев, до хруста в омертвевших пальцах сжимая каменную стену. Велислав никак не мог оторвать взгляд от реки.

А утопленник, все так же бредя по воде неспешным шагом, уже дошел до берега, оглянулся на реку, словно запоминая или прощаясь с водой, и вышел на берег. Под тяжелыми шагами захрустела речная галька. Мертвец неторопливо и размерено пошел к пересохшему, разрезавшему обрыв, руслу. Голова утопленника снова свесилась, руки опустились к земле, казалось, его давит незримая тяжесть. Но мертвец шел быстро, и как-то неуловимо глазу. Утопленник легко заскользил наверх, на обрыв…

– Велислав, спускаемся! Он к башне идет.

– Погоди! Посмотрим, что дальше! Ворота заперты. Не войдет…

Утопленник уже стоял возле башни. Он передвигался стремительно. Казалось, чуть моргнешь, а его уже нет на прежнем месте – мертвец подкрался ближе. А в голове Прозора, с того самого мига, как он увидел мертвеца, вертелось давно забытое детское воспоминание.

– Велислав! Да это же албаст! – Прозора аж затрясло при этих словах. – Это не утопленник! Он другой! Это упырь! Там же внизу Борко за кабанчиком пошел! Он сдуру ворота отворит! Пустит его сюда, албаста этого! Упыря!

Дружинники бросились к спуску, из которого раздался далекий дикий и протяжный вопль. Орал Борко…

Прозор прыгал через несколько ступеней, Велислав не отставал. В ушах вендов все еще стоял дикий вопль Борко, который раздался, как только мертвец подошел к башне. Прозор назвал его упырем, а затем непонятным словом албаст. Кто или что это, Велислав не знал. Видать Борко угрожает серьезная опасность, зазря Прозор не станет лететь вниз, сломя голову. Уж на что Велислав быстр, но тут не угнаться.

Больше Борко не вопил. Молодец, бледный от страха, уже стоял возле спуска на второй ярус. Лязгая зубами, и мелко дрожа он пытался что-то сказать. Но выходила лишь малопонятное: – А… ва… ва…

В одной, трясущейся руке Борко держал потрошеную тушку кабанчика, а другой, сжавшей тяжелый запечатанный кувшин, показывал вниз: в черный провал спуска.

– Открыл ворота?! – выдергивая меч, завопил Прозор. – Говори, открыл? Он вошел?! Да скажи хоть что-нибудь!

Казалось, от его крика Борко пришел в себя. Нет, глаза парня просветлели не от вопля дружинника. Уж больно страшно выглядел Прозор. Еще чуть-чуть и смахнет молодцу непутевую башку. Уже изготовился… Велислав, ничего не понимая, но, видя, как напряжен Прозор, успокаивающе положил ему на плечо руку. А Борко, вперив застывшие глаза в меч, с усилием унял дрожь и мотнул головой.

– Н-н-ет, н-не открыл… Н-не успел… Т-т-там рыбак… В-в-еденя, мертвый… П-просился пустить… Я н-не открыл…

– Фу ты! – перевел дух Прозор. Потом повертел в руках меч, чему-то мимолетно усмехнулся, и с шелестом вогнал клинок в ножны. – Ну, ребята, кажись, удача нам снова улыбнулась. Не иначе, какая-то богиня ворожит… Скажу, в рубахах мы родились! Сюда чуть было албаст-упырь не влез! А тебе, Борко, особо повезло!.. Мы-то может и успели проход завалить да подпереть, а вот тебе точно бы конец пришел. А потом, я бы тебе голову снес, если б успел.

Венды недоуменно смотрели на Прозора. Никто не понял, что он сказал. Какой упырь? Зачем проход заваливать? И чего это он чуть Борко голову не снес?! Добромил и Милован смотрели на великана раскрыв рты… Встрепенулся лишь Любомысл.

– Прозор, ты о чем толкуешь?! – привстав с лавки воскликнул старик. – Откуда здесь упырю-албасту взяться? Их тут отродясь не водилось, не те места!

– А я почем знаю? – раздраженно бросил Прозор, неодобрительно цокнув языком: «Вот дед дотошный! Сомневается! Я ж сам его видел, тут не рассуждать надо – откуда взялся, а отбиваться! Иначе все тут сдохнем, и следов не останется…» – Мы с Велиславом его видели. И отрок наш тоже с ним внизу столкнулся. Вон, гляньте – лица на нем нет! Не водились упыри, да вот завелся. – Прозор вновь выдернул и вогнал меч в ножны, разволновался не на шутку.

– Тихо, тихо, – встрял Велислав, видя, как разошелся обычно спокойный Прозор. – Что за албаст такой? Остынь, а лица на Борко нет оттого, что покойника увидел. Заорал, все слышали. Тут любой богатырь испугается. Он за защитой кинулся, а тут ты мечом на него машешь. Ну-ка говорите, что за албаст? Какой такой упырь? Утопленник это, Веденя Водяной. Но ведь ворота заперты, не войти ему. – Тут Велислав грозно цыкнул на Борко: – Да не трясись ты, воин! Успокойся. Говори, Борко, по порядку: что там внизу было? А вы спорщики помолчите пока, а то заладили: албаст, не албаст. Упырь какой-то неведомый… Рассказывай, Борко, только внятно: без этого а-ва-ва, а то на всю жизнь заикой останешься.

– За кабанчиком я пошел, ты ж видел, Велислав, – сглотнув в горле ком, ответил Борко. Затем голос молодца окреп, дрожь исчезла. – Попутно чеснока, лука набрал. Водки, как ты просил, нашел. И вдруг слышу, в ворота кто-то скребется. Мне страшно стало: свои-то все вошли! А потом меня как стукнет, а вдруг еще кто–нибудь спасся и сюда пришел! Я ж говорил, выплыть можно… А скребется тихо так, не иначе товарищ израненный. Я к воротам! Глядь, а кони-то уже ни то что ржать, даже хрипеть не могут: окаменели, застыли и дрожь их бьет! Будто к ним нежить подкралась, чтоб заездить до смерти. Тут я сообразил – дело нечисто. Спрашиваю, твердо так: «Кто там пришел, и чего надобно?» А из-за ворот голос отвечает, да глухой такой, будто из-под воды или рот ветошью заткнут: «Это я, Веденя… рыбак. Открой Борко, пусти погреться, озяб очень… промок я…» Я ему в ответ: «Сейчас отворю, погоди немного, только руки освобожу». Это я время тяну и на лошадей поглядываю. Про утопленников-то я слышал, что они по ночам ходят, в окна заглядывают и в дверь скребутся. Сами, небось, знаете. Вот и думаю: а не один ли из них пожаловал? Веденю первого смыло, сам видел, – Борко запнулся, вспоминая недавний морок, тряхнув кудрявой головой, отогнал грустные мысли и продолжил: – Хотя, кто его знает, Веденю-то? Он же рыбак, всю жизнь с водяными знается. И еще слышу, вода где-то журчит. Глядь, а это из-под ворот в башню ручей затекает! Тихонько так льется и запах от воды душный: болотной тиной несет. Но сама вода чистая, без ряски, без мути… Много ее натекло. Я и не заметил как, опешил… – Борко снова сглотнул, вспоминая пережитое. – И тут вижу, не вода это вовсе! Она сначала в ноги, а затем в самого рыбака Веденю обращается! Сапоги его рыбацкие появились, порты плотные, рубаха. И все такое ненастоящее, водянистое и колышется! Тут меня пробрало! Швырнул в него чем попало, да наверх! А сзади как заревет что-то, и вдруг все пропало: нет ни пол-Ведени, ни лужи что натекла. Лошади заржали, будто их отпустило сразу. Это я уже сверху увидел, когда сюда несся. А тут вы навстречу вылетаете и Прозор что-то орет и на меня мечом машет. Станешь тут заикаться! Ты уж прости меня за испуг, Велислав.

Ну что ж, вроде Борко и не рассказал ничего страшного, но им уже не по себе. Княжич Добромил придвинулся ближе к печи, Милован теребил нашейный оберег: серебряный многолучевой круг – символ солнца.

– Чем швырнул-то? – озабоченно крякнул Любомысл. – Ну, в Веденю чем бросил, что он исчез сразу?

Борко пожал плечами. Разве упомнишь?

– Не знаю, Любомысл. Лук в связке был, чеснок… Еще что-то нес. Кабанчик вот, – Борко приподнял освежеванную тушку лесного поросенка. – Я ни за меч, ни за нож схватиться не успел. Не помню, Любомысл. А что?

Любомысл переглянулся с Прозором. Кивнув головой, протянул: – Да-а-а! Прав ты, Прозор! Упырь это, албаст. Вот только откуда? Ты сам-то что про упырей-албастов знаешь? Про них никто, кроме как на Змеиных Островах не слышал. Там у этой нежити дом. На тех островах она прочно засела. Так ведь там и мореходов-то, почитай не бывает. Далеко эти моря.

У княжича Добромила и Милована глаза округлились от любопытства: про упырей, лежащих в могилах и по ночам пьющих людскую кровь они слышали страшные сказки. Велислав мрачно смотрел на проход за спиной Борко и неторопливо поглаживал черен меча. Борко опустился на скамью и дрожащей рукой тер мокрый, с налипшими светлыми прядями, лоб. Молодец потихоньку успокаивался.

– Да вот, довелось как-то про них слышать, – с какой-то непонятной тоской сказал Прозор. – В нашей деревеньке несколько лет один человек жил, бывший беглый раб. Книгочей, у-у-у!.. – протянул Прозор, закатив вверх глаза, и этим показывая, каким грамотным был этот человек. – Великий мудрец! Он детишек вечерами собирал вокруг себя и разные истории рассказывал. И про чудеса, которые на земле есть, и про страны разные говорил. Про колдовство: белое и черное. Про волшбу: добрую, злую и о которой даже лучше не думать. Мудрец этот много чего знал. С деревенским знахарем дружил, травы лесные с ним собирал. К волхвам в лес ходил, с ведунами знался. А что он искал, мы так и не узнали. Умер рано: хворал, жизнь-то до наших лесов у мудреца тяжелая была, одно слово – рабство. Поди-ка, денно и нощно помаши веслом! Тут и молодой не сдюжит. А мудрец в летах был. Хороший человек, – вздохнул Прозор, – к праотцам проводили достойно, челнок снарядили и сожгли по вере нашей. От него я про упыря-албаста и слышал.

На губах Прозора появилась грустная улыбка. Приятно вспомнить о хорошем человеке, с которым в детстве свела судьба. У сурового дружинника даже взгляд стал отрешенным и туманным. Впрочем, ненадолго: мудрец давно ушел к праотцам, а вот то, что он рассказывал деревенским ребятишкам неожиданно подтвердилось через много-много лет.

– Я, когда на реке увидел Веденю, то не сразу сообразил, что просто утопленники по воде не ходят, – продолжил Прозор, – я твердо знаю. А этот шел, величаво, или, скорее трудно – будто что-то мешает. Но быстро, глазом только моргнешь, а он уже вон где, в другом месте! Тут меня бах! Вспомнил, что мудрец говорил: эти упыри ходят быстро, что по воде, что по суше. И главное, вода их не принимает, выталкивает! Когда он голоден, то не может в нее войти, плохо ему там. И еще он может в любую щель затекать, в воду обращаться, а затем снова в нежить. В общем, нечего мудрить, упырь-албаст это!

– Дядька Любомысл, – испуганно прошептал княжич, – а что упырь еще делает? Мне рассказывали про русалку-лобасту, что в грязных прудах живет. Названия-то похожи: албаст – лобаста!

Любомысл, задумавшись, тихонечко покашливал. Худое худым и кончается, что еще принесет эта ночь?

– Сейчас расскажу, Добромил. Только сначала вот что. – Старик повернулся к Борко. – Спустись-ка ты молодец вниз. Да-да! На нижний ярус спустись и набери там больше чесноку. Ты знаешь, где он, брал оттуда. Тащи сюда сколько сможешь, понадобиться.

– А Веденя? Утопленник? – побледнел Борко. – Упырь, или как вы его называете – албаст? Вдруг он там?

– Был бы он там, нас бы тут не было! Иди, нет его. В башню через ворота упырь точно не войдет. Нет ему сюда хода, ты закрыл. Все, неси чеснок скорее.

– Почему ход закрыт? – спросил Прозор. – Ты уверен? Любомысл?

Старик кивнул. Странно, что Прозор сам не догадался почему упырю сюда не войти. Может, не знает?

– Да вот видишь ли, Прозор, этому молодцу, – Любомысл кивнул на Борко, – удача благоволит. Впрочем, и нам пока тоже, – хмыкнул старик. Он чесноком спасся, которым с перепугу в албаста швырнул. Связка-то, чесночная, небось у ворот внизу валяется? Сюда ты без нее влетел, и без лука. Так, Борко? Так! – сам себе ответил Любомысл. – в руках у тебя только кабанчик и кувшин были. Там чеснок, у ворот. Он нежити путь закрыл и отпугнул. Иначе упырь сейчас бы тут бродил. По стенам албаст лазать не может – тяжел. Так что неси чеснок, Борко. Будем бойницы и все щели внизу запечатывать. Да не бойся ты! – улыбнулся Любомысл. – Нет его там! Иди!

Борко нехотя встал и не торопясь пошел к проходу вниз. Добромил и Милован сочувственно смотрели вслед. Любомысл, поймав взгляд Велислава, улыбнулся и кивнул: «Мол, все хорошо!»

– Был бы человек, – бубнил Борко, – с ним бы разговор короткий был: отведал бы моего меча или кулака… А так – утопленник… Упырь… албаст… Невесть что. Только нежити мне недоставало.

Недовольно бурча Борко скрылся в проеме.

– Так вот, – сказал Любомысл. – Албастов в Альтиде нет, и до сегодняшней ночи не было. Мало кто о них слышал. Теперь и вы знаете. Ты, Добромил, верно подметил: между ним и русалкой-лобастой только слова схожи. И албаст, и лобаста – это нежить, что в воде обитает. Хотя лобаста, она не совсем русалка. Вы же о русалках-берегинях слыхали. А иным и повезло: даже видели. Я вот не сподобился, а жаль. Они веселые, и вреда от них нет. Ну пошутят иногда, так ведь и люди тоже веселятся. Хоть русалок и нежитью считают, но мне кажется – зря. Душа у русалок-берегинь беспременно есть. А вот русалки-лобасты, они иные. Вот уж кто и есть самая настоящая нежить, так это они. Вот и упырь-албаст, что в рыбака Веденю перекинулся, тоже нежить. Даже хуже – он и не мертвый, и не живой. И не Веденя это, а просто видимость. Но кровь рыбака в нем еще плещется.

Послышались быстрые шаги, – Борко обернулся мигом. Не очень-то молодцу хотелось задерживаться внизу. Один, в полутьме! По стенам бегают тени от скудных светильников. Мерещится – за каждым бочонком, позади мешков поджидает кто-то неведомый и страшный – хуже упыря.

Но дело сделал. Увидя обвешанного чесноком Борко Любомысл довольно крякнул. Молодец, не побоялся снова вниз сходить. Будет из него толк. И Велислав с Прозором смотрели одобрительно: справный дружинник выйдет, себя пересилил и нежити не испугался.

– Так, – сказал Любомысл. – Пока разговоры в сторону. Милован, помогай Борко. Разбирайте чеснок, развешивайте и раскладывайте куда только взгляд ляжет, где только малейшую щелочку увидите или подумаете что она есть. Светильники возьмите и всю башню пройдите. Снизу начинайте, не ленитесь – дело нехитрое, а чеснок всем нам жизнь сохранит. Да чтоб веселее работалось, и знали, что не впустую это делаете, гляньте, что там от связки, которой Борко в албаста швырнул, осталось.

– А что осталось? – полюбопытствовал Милован.

– Не знаю, сами увидите! – ухмыльнулся старик. – Думаю, ничего там нет. Сгорел чеснок или в лучшем случае обуглился. А мы сверху раскладывать начнем, встретимся на середине. Только еще одно дело сделаем и начнем.

Увешавшись чесночными вязками Борко и Милован боязливо спустились вниз.

– Прозор, Велислав. Пока молодцы внизу ходят, да дрожащими перстами чеснок всюду распихивают, давайте больными займемся. Помогите мне.

– Что делать будешь? – спросил Велислав.

Любомысл пожал плечами. Хоть и не лекарь, но один хороший способ знает. Его все знают.

– Хлебного вина им дать. Когда непривычного человека море побьет, то первейшее средство – это чарку-другую водки выпить. Болезного стошнит, прочистит и ему полегчает.

– Что-то не слышал о таком, – ухмыльнулся Прозор.

– Ты не слышал, а я точно знаю, – твердо ответил старик. – Сам когда несмышленым мореходом по морям ходил, таким вот изнеженным способом к качке привыкал. Но это у вестфолдингов принято, у других народов пожестче: лекарей у них почитай и нет. И заботится о тебе, болезном, никто не станет. А не можешь на ногах стоять, после того как волна побьет, захочешь где-нибудь под скамьей притулится или в трюм спрятаться, так тебя плетью или кулаком быстро в чувство приведут. Говорю, первое средство от любой хвори – это крепкое хлебное вино, наша альтидская водка. У иноземцев такого напитка нет, а зря. Вернее есть, но другой: вонючий. Они водку делать не умеют, да и не из чего. Всякую дрянь взамен пшенички квасят… А когда брага поспеет, как из нее водку выгнать, не знают. Нет, наша водочка, – тут Любомысл облизнулся, – самое лучшее, что есть! Первейшее средство от всякой хвори. Ладно, заговорились. Давайте-ка, приподнимайте им головы по очереди, да зубы разжимайте. Я хворых потихоньку поить стану. Все равно ничего другого у нас нету.

Распечатав принесенный Борко кувшин, Любомысл нюхнул, одобрительно поморщился, крякнул, плеснул в поднесенную Прозором чарку немного водки, чуть смочил губы и пополоскал рот. Кивнул – годится. Крепка, гореть будет! Самое то! Встав, старик пошел в отгороженный угол к хворым дружинникам.

Прозор поднимал голову, Велислав разжимал рот, а Любомысл со знанием дела, бережливо, вливал меж губ огненную жидкость. Дело спорилось.

– Ну, что скажешь, Любомысл? – спросил Велислав после того, как последнему занедужевшему влили по четверти чарки. – Серьезно хворают?

– Не знаю, Велислав, не знаю… – задумчиво почесав затылок ответил Любомысл. – Хорошо б их к знахарю толковому. Да где его взять-то? Вот смотрю на них и думаю: не всякий знахарь с этой хворью совладает. Неладно с ними… Ладно, водка вреда не принесет, а польза может и будет. Все, идемте. Надо чеснок раскладывать. От него точно толк есть.

Чесночные головки успели распихать только на своем ярусе, когда вернулись Милован и Борко. Молодцы повеселели, испуг прошел. Тем более за воротами башни, как они не прислушивались, не раздалось больше ни одного подозрительного звука, ни шороха… В глубине души у Борко теплилась надежда, что утопленник албаст, перепугавший его до смерти, ушел обратно в реку.

– Все заделали, – улыбнулся довольный Борко. – Чеснок пихали в любую щелочку. В иную и муха не пролезет. Особенно внизу усердствовали. Ты ж, Любомысл, сказал, что албаст по стенам не может лазить. Значит, ему пусть сюда только через низ, а он закрыт. Все, можно отдыхать.

Повесив на стену плащ, Борко уселся и устало закрыл глаза. Слишком много за сегодняшний вечер выпало на его бедную голову… Но вредный старик, не дал хоть на немного забыться.

– Это албаст по стенам не лазит, – ехидно сказала Любомысл. – А если иная нежить? Да еще с крыльями?

Милован и Добромил засмеялись, а Борко чуть не подпрыгнул, – сон мигом улетучился.

– Это какая другая? Ты это, Любомысл, на ночь глядя беду не накликай! Хватит с нас одного Ведени, упыря-албаста, как вы его с Прозором зовете.

– Нет, погоди Борко, ты рот Любомыслу не затыкай, дай сказать, – встрял Милован. – Что это за нежить такая, которая через верх войти может? Да про албаста поподробней расскажи. Мы знать хотим, верно? – Милован обвел взглядом окружающих. Кажется, все, даже маленький княжич Добромил не прочь были послушать про загадочную нежить.

– Что ж, хотите знать, пожалуйста. – Ответил Любомысл. – Только не обессудьте, если что не так расскажу

4 об упыре-албасте


Любомысл наполнил водкой деревянную расписную чару, махом, не касаясь краев губами влил ее в глотку, мотнул головой, занюхал рукавом, отщипнул от головки дольку чеснока, неспешно очистил ее и отправил себе в рот.

Венды терпеливо дожидались пока, старик проделал этот обряд. А Милован даже завистливо крякнул: так отправлять водку в рот, как это делал Любомысл, молодец еще не умел. Сколько не пытался научиться – не получалось. Тошнило от одной только мысли от предстоящего, а затем, когда выпивал, глаза сами собой вылезали на лоб.

– Албасты водятся на Змеиных Островах, что далеко на юге, в Арафурском море разбросаны, – начал рассказ Любомысл. – Там эта нежить давно известна. На этих островах мало кто из мореходов был: корабли туда почти не ходят. Для купеческого люда там никакого интереса нет, море да песок. Ну, еще пальмы высокие растут. Много их там, пальм этих… На них орехи растут большие и мохнатые. Если такой орех расколоть, то из него молоко ореховое течет, на вкус, кстати, весьма приятное и сладкое. Да вы пробовали, наверно? – Любомысл глянул на молодцев и княжича Добромила: – Иной раз и к нам такие орехи завозят.

Борко улыбнулся и ткнул Милована в бок, напомнил, как прошлым летом, они, еще в отроках ходя, сломали нож, пытаясь расковырять такой диковинный орех. Внутри скорлупы никакого молока молодцы не нашли. Орех оказался высохшим.

– Народ на этих островах дикий и невежественный. Кожа у них не то что черная, а темно-серая, с синевой. Ну это и понятно, почитай круглый год голыми бегают. А то, что без одежды – это понятно: там жарища несусветная. Пот испаряться не успевает, так на теле и высыхает. Но в колдовстве эти люди сильны, ничего не скажешь! Да и как в нем не понимать, когда всякая нежить на островах буйствует? Там как в бою: или ты ее одолеешь – или она тебя сожрет. Мы на эти Змеиные Острова случайно попали. Я тогда еще молодым был, чуть старше вас, – Любомысл кивнул на Борко и Милована. – Но хоть и сопляк еще, но к этому времени уже неплохим мореходом стал: море меня приняло и обиды чинить перестало. Но только не в этом суть, не о том речь веду. Шли мы тогда в другое место, да вот не повезло, в такой ураган попали – думали все, конец! Но вот посчастливилось: не отправились мы в прислужники к Морскому Хозяину. Хотя корабль во время шторма пострадал, жуть! Паруса оборвало, все надстройки вместе с мачтами волны напрочь снесли.

Ураган несколько дней длился, куда нас ветер и волны за это время занесли, никто не знал. Вот и прибило наше суденышку к одному их этих островов. Как только землю увидели, так каждый хвалу своим богам воздавать стал. Ох, и диковинные боги на свете есть, чтоб вы знали! Кто-то просто так слова шепчет, кто-то фигурки достал и сухарем их кормит… Ну а я все по чести сделал, как у нас принято. Горсточку родной земли из нашейного мешочка достал, на блюде разложил, и все, что своими руками сделано было: ремешок налобный, кошель кожаный на этой земле сжег. Еще и кровью из руки пламя окропил. Так вернее. Сами знаете, без жертвы боги молитвы не слушают. В общем, несет нас к земле, к острову. Радости у всех, словами не передать. Солнце светит, песочек, пальмовые деревья с листьями раскидистыми растут. Под ними тенёк. Что еще мореходу для счастья надо? Глядим, люди смуглокожие на берегу стоят, да смотрят на то, что от нашего корабля осталось. А почитай и остался то один остов, досками обшитый. И куда нас занесло, не знаем. Это мы уже потом поняли, что нас к Змеиным Островам прибило. А про них, про эти острова, меж моряков давно нехорошие слухи бродят. Мол, колдовство на них незнакомое, не всякий знающий колдун его одолеет.

Что делать, раз уж сюда попали? И на том спасибо, что не на дне. Надо корабль чинить, да дальше путь продолжать. Пока корабль в порядок приводили, время шло, не одна неделя пролетела. За это время с людьми, что на острове жили, мы сдружились. Они себе странным словом «телугу» называют. Это примерно означает, что они все о себе знают. Может и знают, не мне судить. Но народ гостеприимный и радушный, хотя поначалу они нас принимать не хотели, избегали. Но вражды нет: они сами по себе, мы сами. А потом, со временем, как-то все потихоньку наладилось. Мы им товары купца-хозяина, что в трюме были незаметно таскали, они взамен рыбу, плоды разные. Мясцо кой-какое, только мало. На этих островах свиней разводят. Тощие! – поморщился Любомысл, – но какое-никакое а все ж мясо. У кого больше свиное стадо – то и богач. Козы на островах водятся, но ручных мало, за ними охотились. И вот был как-то у этих людей праздник. Они нас и пригласили на него. Но если бы мы знали, что это за праздник такой, то в жизни бы не пошли! – зловеще сказал Любомысл. – Телугу на этом празднестве жертвы нежити приносят! Им, чтобы спокойно в море выходить, да чтоб улов больше был, надо у морской нежити милость снискивать!

Тут Любомысл замолчал и хитро, с прищуром, глянул на раскрывших рты Борко и Милована. Перевел взгляд на кабанчика, что сиротливо лежал у печи. Кивнул на него головой.

– Вот такие там свиньи водятся, может чуть больше. Ну что рты пораскрыли? Закройте, ворона влетит! Вы, молодцы, вот что сделайте. Чтобы вам еще интересней слушать было, а мне, старому, рассказывать, давайте-ка, ступайте вниз. Там найдете бочонок с белой глиной. По прошлой осени точно стоял… А-а-а, да откуда вам знать! Вы тогда еще в отроках гуляли, ладно, сходите, в самом низу, у ворот поставлен. Заодно и лошадей посмотрите, лишним не будет.

Милован и Борко шустро кинулись вниз. После того, как молодцы распихали чеснок по щелям, ходить по сумрачным помещениям стало не страшно. Злой упырь не войдет – Любомысл знает, что делает…

– Зачем тебе глина, Любомысл? – с ехидством спросил Прозор. – Что замазать собрался? Остальные щели? – И подмигнул Добромилу: – Как думаешь, что наш дед еще удумал?

Княжич подмигнул в ответ и улыбнулся. Страшно, не страшно, но надо вести себя, как подобает воину. Вон, Велислав и Прозор чего только на своем веку не видели! И сегодня тоже беда пришла, а венды ведут себя так, что кажется, ничего не случилось. С такими друзьями никакая жуть не страшна! Подумаешь, упырь внизу ходил и Борко напугал. Добромил не будет так орать, воин должен быть смелым.

– Прозор, ну что ты над Любомыслом смеешься? – улыбнулся Велислав. – Он знает что ему надо, я и не упомню, чтоб когда-то вышло не так, как он сказал. Раз нужна ему глина, значит для дела. Верно, Любомысл?

– Верно, – согласился старик. – Сейчас ужин сготовим, вот для этого глина мне и понадобилась. Кабанчика в ней запечем. Прозору тоже попробовать дадим, чтоб впредь не смеялся.

– Да ладно, тебе, Любоысл, – засмеялся Прозор. – Ты же знаешь, я люблю с тобой спорить, всегда что-нибудь новое узнаю.

Борко и Милован принесли и сняли крышку с небольшого бочонка. Его наполовину заполняла светлая, с легкой синевой глина. Ею хорошо замазывать щели в печи: от жара она становится каменной. Любомысл продолжил наставления:

– Так, ребята. Рукава закатайте, берите кабанчика и его чесноком начинайте. Да не скупитесь!.. Ножом протыкаете шкурку и дольку туда. В то же место сыпьте перца немного. Учитесь… Да-а, лук еще начистьте, и во внутрь его, кольцами. Режьте, режьте лук, – он полезный, хоть и слезу вышибает. А я тут смотреть буду и поправлять, если что не так делать будете.

Любомысл отошел подальше от молодцев, орудующих ножами, полез в свою суму и стал неторопливо доставать из нее скляночки и мешочки со всякого рода острыми и пахучими приправами. Не добавив их в приготовляемое им блюдо, старик заранее считал его безвкусным и неполноценным. Что-то тихо про себя ворча, Любомысл отобрал нужное, присоединился к молодым дружинником и стал усердно начинать тушку пряностями.

– Эх, жаль травок не хватает, – тихонечко причитал старик, закатывая серые глаза и чмокая губами. – Знали бы вы ребята, какие травы в заморских краях растут! Без них и еда не еда, и мясо не мясо! Да, откуда ж их возьмешь, особенно в такую пору. У нас, у самих-то, зелень только-только пробилась. А когда еще в рост пойдет!

Вскоре, поросенок был набит и чесноком, и луком и пряностями из сумы Любомысла. Полюбовавшись, на дело своих рук, старик сдела еще пару проколов, вложил в них чеснок и сдобрил перцем и солью. Отступив назад, полюбовался и крякнул: «Хорошо!» Затем велел обмазать тушку глиной:

– Мажьте, мажьте! Да не небрежно – абы как, а любовно, – как женщину! Тогда он замечательный скус заимеет. Все зависит от того, как обмажете. Ни единой щелочки остаться не должно.

При этих словах Прозор гулко захохотал, казалось, затряслись даже стены. Ему вторил Велислав. Добромил ничего не поняв, улыбался, а Борко и Милован надулись.

– Да ты смеешься над нами, Любомысл. Какой вкус от глины?

– Какой, какой… – пробурчал Любомысл, залучившись глазами и усмехаясь. – Особый вкус, сами почувствуете. За уши не оттащишь. Да глину-то в шерсть вмазывайте, да побольше! Когда корку отдерете, так щетина на ней и останется. Понятно?

– Чего уж тут не понять, Любомысл? Ясно. Делали так со всякой дичью, у птиц перья хорошо отлипают. Только вот порося не обмазывали, и чесноком с травами его не начиняли. Проще на костре.

– Хе-хе, – ухмыльнулся Любомысл. – Сырым съесть еще проще, дело нехитрое. А вот когда отведаете, что сделали, так другого уже не захотите

– А что дальше, Любомысл? – спросил Прозор. Он развалился на лавке и внимательно смотрел, как Любомысл учит молодых готовить кабанчика. Порой Прозор одобрительно кивал: «Старик дело знает, лучше того, что сготовит Любомысл, я и не пробовал. Научусь, тоже так делать буду».

– Погоди чуток, – утирая лоб ответил Любомысл. – Дай только поросенка в печь посадим. Чего ему своей участи ждать? Пока дойдет, и я рассказ закончу. Тебе как, не страшно, княжич? – спросил старик Добромила. – Если не хочешь, говорить не стану. Ну их, такие рассказы на ночь. Да и настрадались мы сегодня. Иной за год – да что там за год! – за всю жизнь не переживет столько, сколько мы за сегодняшний вечер.

– Нет-нет, Любомысл! – воскликнул Добромил. – Совсем не страшно, наоборот, интересно. Там, на берегу гораздо страшней было, особенно когда вой начался и на Гнилой Топи что-то темное появилось. Да вы знаете? – Княжич обратился уже ко всем. – Я что-то уже и пугаться перестал, как-то незаметно страх исчез. Думаю, меня уже ничто не напугает.

– Ну и хорошо, раз не боишься. Всё равно вам надо знать про албаста. Раз уж тут южный упырь объявился. Ах, Веденя, Веденя, – вздохнул Любомысл, – и как же это тебя так угораздило?

– Рассказывай, Любомысл, – сказал Велислав. – Надо знать, с чем столкнулись.

Перед тем, как посадить обмазанного глиной поросенка в печь, Любомысл принес жертву земному огню, стряхнув несколько капель водки в пышущее жаром устье. Это чтобы огонь не сжигал кабанчика, а пропек его как следует.

– Ну так вот. На острове ближе к вечеру праздник начался. Каждый житель на себя сплетенную из цветов и трав гирлянду надел. Сначала пир был: рыбой угощались, плодами, что на этом острове растут. А как темнеть начало, то их деревенский колдун вывел из своей хижины дикую козу, тоже цветами украшенную. Она брыкается, идти не хочет, будто чуствует что-то, а он ее к лодке тащит, и не силком, а уговаривает: заклинания шепчет. Управился колдун с козой, вывел лодку на середину бухты. В лодке встал, и начал громко нараспев непонятные слова говорить, наверно свои ведовские заклинания. Сами знаете, у каждого народа есть сильные и знающие колдуны, и у каждого колдуна есть свои заклинания и тайны. Пропел он слова, и показалось нам, что вода в бухте шевелиться. Буграми пошла, только они какие-то застывшие, медленно растекаются.

– Вот, вот! – перебил Прозор. – Помнишь, Велислав, когда Веденя появился и вновь в реку ушел, то Ледава будто застыла, и по ней рябь пошла.

Велислав кивнул: непонятные бугры, вспучивающиеся то тут, то там, он видел.

– Потом колдун – раз! – перерезал козе горло, и опустил ее в воду. – Продолжил Любомысл. – А сам быстро-быстро к берегу погреб. Вышел он на берег, а мы стоим как окаменевшие и – ну никак! – ни рукой, ни ногой двинуть не можем. Это от колдовских заклятий у нас все отнялось. Я же говорю: на южных островах колдовство не чета нашему! Совсем другое, древнЕе что ли? Стоим, глазами хлопаем. И тут видим, что в том месте, где колдун козу в воду опустил, вдруг как что-то взметнется!.. Будто столб водяной. Взметнулся, и держится сам по себе, а вода с него потихоньку опадает. И видим мы, там тень человеческая стоит… Руки опущены… Велислав, Прозор? Была тень? Видели такое?

– Была, – мрачно кивнул Прозор. – Все как ты рассказываешь, только никакого водяного столба я не увидел. В другую сторону смотрел, и еще – все беззвучно произошло.

– Да, шума не было, ни журчания, когда вода стекает, ничего, – согласился Любомысл. Может, ты водяного столба не увидел, а может его не было, потому что жертвы кровавой албаст не получил, по-другому, тихо из воды вышел. А там, на острове, упыря колдун из-под воды выманивал… Слушайте дальше, стоим мы на берегу как окаменевшие, мы – это мореходы с корабля. Глаза косим, видим, что островные жители тоже замерли и, кажется, даже дышать не могут, будто изваяния. Только мелкая дрожь их бьет, нам-то ничего, мы не знаем в чем дело, а они… – Тут Любомысл махнул рукой и покачал головой. – И тут тень как заскользит к берегу. Именно заскользит. Вроде и медленно идет, с натугой, будто мешает ей что-то, а незаметно глазу – раз! – в другом месте. Только ноги ее все равно по щиколотку в воде, будто спрятаны… Вижу, вроде это мужчина, немолодой. Пока смаргивал, он уже на берегу, и меж нами ступает, да тяжело так, кажется, что земля под ним прогибается! Страх меня пробрал, не описать! У меня после этого первая седая прядь появилась, хотя моложе вас был, – Любомысл кивнул на Борко и Милована, что слушали раскрыв рты. – Ну может чуть постарше, это не суть… И вот он мимо меня скользит – албаст. Он совсем как человек, только колышется, будто под кожей не кости и мясо, а вода переливается: медленно, тяжело. И запах от него рыбий и немного затхлой тиной пахнет.

Борко закивал. Та лужица, что натекла из-под ворот, пахла именно так. Пока ручеек тек, то тиной, а когда упырь стал в Веденю обращаться, то запахло еще и рыбой.

– Зубы у албаст необычные. – Любомысл согнул пальцы, показывая какие зубы у упыря. – Они чем-то с щучьими схожи, и главное, внутрь загнуты. Он ощерился, я и увидел… Ох и страшно мне стало. Упырь будто улыбается… довольный, вон сколько жертв стоит. И глаза у албаста безжизненны, будто рыбьи и остекленевшие. И вот упырь каждого человека, что на берегу стоял, обошел и к каждому будто принюхался, выискивал. И тут – раз! – ухватил одного бедолагу за шею своими щучьими зубами, да как присосется! Мига не прошло, а от бедняги только пустая кожа на песке осталась. А албаст заколыхался, будто его ветром качает, волны по нему пошли, и вижу я – он уже не тот, что из воды выходил, не тот у него облик.

Любомысл описывал давнюю историю так красочно, что Борко задрожал. Молодец представил, что бы с ним стало, если б Веденя добрался до него. Хорошо, что в руках чеснок оказался! Борко вздохнул, ему повезло. А будет ли так в следующий раз? А если будет, то как спастись?

– А превратился упырь в того, чьи внутренности только что высосал, – продолжал Любомысл. – Повернулся албаст, и к морю пошел. Вошел в воду, до середины бухты добрел и спустился под воду, будто по какой-то невидимой лестнице сошел… плавно так. И тут же весь морок сразу исчез, ожили мы, руками и ногами шевелить можем. Отдышались, переглядываемся. А островные жители сразу веселиться стали: песни запели, в пляски пустились. А нам не до веселья, отходим от страха. Вождь этого народа нам потом поведал, что в этой морской бухте упырь-албаст с незапамятных времен живет. При его праотцах завелся. И чтобы упырь не ходил по ночам на берег, и не жрал всех подряд издавна ему человеческую жертву приносят. Каждые три месяца, во время полнолуния. И кто будет жертвой, на кого упырь свои зубы ощерит, – до последнего мига никто не знает. Оказывается, все дело в цветочных гирляндах, что нам на шею повесили. В них особую траву вплетают, она албаста отпугивает. Эта трава тоже особая, она только на Змеиных Островах растет. А вот в одну гирлянду травку эту и не вплели. Вот упырь и принюхивался, искал, где можно безопасно внутренности высосать. Как вынюхал, так и изничтожил бедолагу, кому гирлянда без этой травки досталась. А ведь могла б и мне попасться, между прочим! Или кому-нибудь с корабля. Да вот как-то обошлось. Хотя, мы пришлые, могли и нас на прокорм отдать. Что стоило в наши гирлянды траву не вплести! Колдун сказал, что албаст ненасытный. Зараз может несколько человек высосать, и все ему мало! Причем, други, заметьте! – подняв палец особо подчеркнул Любомысл. – Албаст каждый раз обращается в того, кого он только что высосал. Вот так-то! А что это за трава, которая его отпугивает, я потом узнал. Невзрачная травка, с нашей полынью схожа. И запах такой же, и горькая, что не отплюешься. А вот твоего упыря, Борко, чеснок отогнал. Он сейчас к воротам и не сунется, ему запах чесночный – как кошке водка! Она ее нюхать не будет, а если влить, то выворотит. Ведь по сути, албаст это кто? Тот же упырь, только в воде на дне живет. А против упырей первое средство это чеснок, да еще осиновый кол в могилу проклятую! А еще лучше осину упырю в грудь, да к домовине пригвоздить, чтоб подняться да из могилы не вышел.

– Да еще чесноком пересыпать, – захохотал Прозор. – У тебя Любомысл, что ни казнь, то одна другой страшнее.

– Зря смеешься, Прозорушка, – с укоризной ответил старик. – Вот если бы албаст Борко высосал, а ты ему навстречу попался, то не помогло бы тебе ни твое воинское умение, ни меч, которым ты хотел несчастному отроку башку с плеч смахнуть.

Борко снова передернулся, ну и ночка! Быстрей бы рассвет! Ему даже показалось, что Прозор с нехорошим интересом смотрит на его шею. Борко повел головой, будто проверяя, крепко ли сидит голова на плечах. Милован сочувственно смотрел на друга. А Велислав улыбнулся, заметив движение парня: молодой еще, не обвык. Хотя да, Прозор такой, с мечом в руках зарычит, любому страшно станет. Впрочем, в бою это важно.

– Не бойся, Борко. Все хорошо: голова на плечах, а ты не упырь, – утешил Велислав молодца.

– Так ответь Любомысл, как еще можно албаста изничтожить? Осиновых кольев при себе нет, – не унимался Прозор. – Если колом пригвоздить, поможет? Мудрец не говорил, чем морского упыря убить можно. Я думал, лучше меча ничего нет. Но еще он говорил, что албаста можно серебром отогнать. Верное средство… Только тот упырь, про которого он рассказывал не из южных морей – он далеко на полуночи жил. Еще мудрец говорил, что албаст не отходит от места где завелся. Так и будет торчать там, где в первый раз из воды вышел. Получается наш упырь тут, на дне Ледавы напротив Гнилой Топи кружить станет. А ведь кто–нибудь ему попадется, да-а-а, – мотнул головой Прозор. – Надо придумать, как его извести. Думай, Любомысл, вспоминай…

– Не знаю, Прозор, не знаю… – вздохнул Любомысл. – Эта нежить не наша. Она другая – древняя. Про нее, я думаю, не все наши волхвы да ведуны слышали.

Любомысл не докончил, оборвав себя на полуслове. Глаза бездумно уставились в одно место. Добромил вспомнил, что такой же вид у его наставника был на берегу, вечером, когда с древнего болота накатил непонятный морок.

– Любомысл, да ты чего! Что с тобой! Да очнись же ты, Любомысл! – встревожено крикнул княжич.

От звонкого голоса Любомысл встряхнулся, и заревел во все горло:

– Ах, я старый пень! Как такое из головы могло выскочить-то! А?! Люди?! Серебро! Серебро! – покачивая головой, громко повторял старик. – Ведь ни для кого не тайна, что серебро всякая нечисть на дух не переносит! С давних пор известно, по всем странам знают! Велислав! Прозор! Наверняка все дело в серебре! Давайте-ка быстро глянем, что на нас есть серебряное, и есть ли оно на хворых! Если нет, то вся причина в одном: в серебре! Другой быть не может! Их скрутило, а нас нет. Почему?! А?..

Причитая, старик проворно метнулся за занавесь, к лавкам, на которых в беспамятстве лежали внезапно захворавшие дружинники. Любомысл осмотрел одного, развел руками: «Все так, серебра нет». Прозор с Велиславом заинтересованно осмотрели, что нашел старик при дружиннике.

– Цепь… перстни… пряжки… – Угрюмо проговорил Прозор. – Любомысл, все золотое.

– А в кошелях что? – старик снял с дружинника поясной кошель. Тихо звякнул метал. Любомысл высыпал содержимое на лавку, тщательно, осмотрел каждую монетку.

– Так и есть, – досадливо крякнул Любомысл, – Ни единой серебряной куны! Все золото да медь. Хорошо князь Молнезар платит! Серебром брезгуют… Эх, люди! Ведь не маленькие же! Должны же знать, что хоть какую–нибудь серебряную мелочь при себе всегда надо держать! Не обязательно серебряную гривну, но хоть что-нибудь… И на теле серебро носить надо. Да впрочем, откуда это в Альтиде ведомо – в наших краях нежить до сей поры не бушевала. По миру каждый старается, хоть серебряную крупицу при себе иметь. А мы… – Махнул рукой старик. – Ведь не шутки, серебро против нежити самолучшее средство! Не мною придумано, боги так рассудили когда-то.

Борко посерел: – На мне тоже нет серебра.

– И на мне, – вторил Милован, и вдруг отер лоб и заулыбался: – Фу… Вот оно, оберег на шее. – Милован тронул многолучевой круг, символ солнца. – В суматохе забыл. Это ты Борко, меня с толку сбил.

Борко только отмахнулся, лихорадочно высыпав на стол свой кошель. И у него средь меди затесалась одна небольшая золотая монетка. Но серебра нет.

– Как это нет?– недовольно пробурчал Любомысл и неодобрительным взглядом обежал молодцев. – Непременно должно быть. Ищи лучше Борко. Это у хворых его нет, потому и лежат на лавках. А ты здоровый стоишь. Соображай молодец, где у тебя серебро?

– Любомысл, ты серьезно считаешь, что все дело в серебре? – с сомнением качая головой, спросил Велислав. – И оттого, что серебра на воинах не было, их не неведомая хворь одолела, а нечисть поразила?

– Я еще из ума не выжил, – вздыхая ответил старик. – Тут еще кое-что есть. – Любомысл постучал себя пальцем по лбу. – Вот потому и говорю вам: думать нечего, не болезнь это. Они в беспамятстве, оттого что нежить в них засела. Сам подумай: у меня серьга серебряная в ухе. Считай, у каждого морехода она есть, и недаром мы ее не снимая носим – это от морской нежити оберег. У тебя, Велислав, какое-то серебришко тоже должно быть. Поищи в кошеле. И вы ребята гляньте, что у кого серебряного есть.

Велислав достал из своего кошеля несколько серебряных кун, и разрубленную на полосы гривну. Прозор показал скромное серебряное колечко на безымянном пальце: – Беляны подарок, сказала, чтобы помнил, и еще прибавила, что оно от любой беды меня убережет. У нее отец наш деревенский знахарь, и сама сильной ведуньей стала, в силу вошла. Я это кольцо тоже не снимаю, как Любомысл свою серьгу. Да и в кошеле кой-какое серебро имеется. Я это точно знаю.

Любомысл довольно хмыкнул:

– Молодец Беляна, знала что такому молодцу как ты нужно. А у тебя Добромил что есть? – Тут Любомысл неожиданно хлопнул себя по лбу. – У тебя ж ничего серебряного нет! Ах, упустил из виду, старый пень! Да что ж это я, наставник называется!

– Вот, – Добромил бережено вытащил из-за ворота рубахи кожаный ремешок. На нем висел серебряный перстень украшенный зеленым самоцветом. – Это мне матушка Всеслава, княгиня, когда я в поход собирался, дала. Сказала что это старый перстень, и его в нашем роду все мужчины носили. Только он сейчас мне велик, и я его на шее ношу. Она еще добавила, что у моего деда сыновей не было, вот он и передал перстень ей, перед тем как навсегда уйти. Наказал, что если внук родится, ему передать.

Тут на лицо мальчика легла легкая грусть, видать вспомнил что-то тяжелое.

Борко тщательно себя обшарив, и со звоном вывернув кошель на лавку, задумался. Побогаче, чем Милован: и меди больше, и золота – аж две монеты! Но хоть тресни, никакого серебра ни в кошеле, ни на Борко не было.

– А я! – завопил молодец. – У меня точно серебра нет: ни денег, ни оберега. Я все осмотрел… Любомысл, может золото тоже помогает? Я ж теперь княжеский дружинник, человек не бедный. Чего с собой лишний раз серебро таскать, весит немало, а купишь на него ни в пример меньше, чем на золото. А без меди ни в какую корчму не пойдешь. Нет у меня серебра! – с отчаяньем крикнул Борко. – Не знаю я, что меня спасло! Может, и в меня нежить заползла?!

Милован и Добромил фыркнули, насколько потешно прозвучали слова Борко. Ну какая он нежить? Всегда веселый, бесшабашный. Наверно, плохо ищет, может, какая–нибудь монетка в сапог закатилась. Заулыбался и Прозор.

– Ну-ну! Слышал, Велислав? Нашим отрокам невместно в корчму с серебром ходить, тяжелое оно. Золотом средь кружек гремят, и медью питухов поражают… когда золотишко заканчивается. Богатые! Эх, молодо-зелено… Того не понимаете, что серебряная гривна, это то же самое оружие. – Прозор неуловимо извлек из-за пояса два увесистых длинных серебряных слитка. Хватко перекидывая их из ладони в ладонь он неожиданно гаркнул: – Бочонок!

Никто не понял, что он делает, а Прозор, ловко поведя рукой, откуда-то снизу, от пояса, метнул один из слитков в стоявший у печи бочонок с глиной, и сразу же сделал такое же движение другой рукой. В бочонке треснула, ломаясь, боковая доска, слитки со стуком упали на пол.

– Ух, ты-ы… – прошептал Добромил, а Борко и Милован завистливо крякнули и переглянулись. Такого они не видели, и даже предположить не могли, что серебряные гривны можно так ловко метать. Этого им ни Велислав, ни Прозор ни то что не показывали, но даже не говорили.

Прозор подошел к печи, поднял слитки и, обдувая невидимую пыль, так же неуловимо вернул на место, за широкий пояс. Венд остался серьезным, но глаза улыбались.

– Видели, молодцы? Вот так и вам надо уметь, в корчмах днища бочек вышибать, когда медная мелочь кончится, – Прозор захохотал.

– Прозор, чему ты их учишь? – улыбнулся Велислав. – Какая корчма, какие бочки?

– Велислав, а ты так умеешь? – возбужденно спросил Добромил. – Меня научите?

– Научим, научим, – ласково ответил Велислав. – И наших отроков научим, что оружие, это все, что под рукой находится. Надо только смекалку проявить. Вон, видели, что со слитками делать можно? И это не все.

– А что еще, Велислав? – не унимался княжич.

– А ты у Прозора спроси, я против него, как вот наши молодцы, что серебром брезгуют. Вернемся в Виннету, чтоб сразу себе такие пояса сделали, жалованье серебром возьмете… поняли, парни? – Велислав мигом снял свой пояс, показал изнанку. На ней в ряд были подшиты увесистые, длинные серебряные гривны. – Весит немало, – сказал Велислав, – но тоже оружие. – Смотрите…

Крутя пояс перед собой, и ловко перехватывая его то одной рукой, то другой, Велислав неуловимо переставляя ноги двинулся к пострадавшему бочонку. Никакого взмаха ни Борко, ни Милован, ни, тем более, Добромил, не заметили. Но у бочонка с треском отлетела переломанная верхняя часть. Торчали осколки досок. А Прозор улыбался, они с другом давно придумали эту хитрость с поясами. Чего ходить порожняком? И деньги носить удобно, и при случае – если нет иного оружия – то таким тяжелым, увешанным серебром поясом, можно не только обороняться, но и одержать победу над вооруженным противником. Главное – это ловкость. В первую очередь они обучали именно этому качеству, сила не главное.

– И руку противнику легко сломает, и ногу, – сказал Велислав, надевая пояс и защелкивая увесистую пряжку. – Меч можно вырвать, копье перибить. Много чего сделать можно, главное умение.

Борко и Милован растеряно переглядывались. До старших товарищей им еще ох, как далеко?

– Ладно, игры в сторону, – сказал Прозор, – серебра у тебя нет, Борко. А мне что-то вещует, что Любомысл прав – в нем все дело, оно от нежити оборонило. Чем же ты спасся, что сейчас не на лавке в беспамятстве лежишь, а бодрыми ногами бегаешь?

Борко растеряно развел руками: «Ну нет у меня ничего, что вы хотите, где я его возьму?»

– А ты отрок подумай немного! – с легкой ехидцей сказал Любомысл. – Что на вас, княжеских дружинниках, серебром гнушающихся надето? А?

Борко и Милован оглядывали друг-друга. Что увидел Любомысл, и что не видят они?

– Кольчуги… не снимая носим: приучаемся, чтоб потом не тяжко было. Меч у каждого. Так мечи простые: черена без затей, сам видишь. Еще красу не навели; ножи боевые. Все вроде, из оружия при нас ничего нет

– А причем тут оружие, молодцы? Я не про него речь веду. На плечах у вас что, кроме голов ваших разумных?

– Плащи дружинные.

– Вот то-то и оно, что плащи, – торжествуя молвил Любомысл. – Вы как дружинниками стали, так и не снимаете их. Ну, в холод, понятно… И ночью плащ тоже греет, а вот на солнышке, на жаре, что сегодня была? Помню, как красовались, когда вас в дружину приняли! Грудь крутая, в кольчужной броне; шлемы начищены – аж глаза слепят; ноги расставлены – в сапогах расшитых, руки за поясами, плащи колышутся! Не подходи!.. Селезни, да и только! В счастье свое поверить не могут, – фыркнул Любомысл. – Ладно, такое один раз в жизни бывает, что тут скажешь. Понимаю, вам перед красными девицами, да перед простыми мужиками погарцевать, ой как хотелось! Мол, смотрите: мы хоть еще и молодые, но уже в княжеской дружине состоим – ох, и не простые мы парни, любуйтесь на нас, почитайте и опасайтесь.

– Да хватить тебе загадками говорить… – раздраженно бросил Борко. – Туману навел, Любомысл! И так настрадались сегодня, а тут еще ты жару поддаешь! Да, плащи дорогие, покрасоваться лестно, но дороже то, что с княжеским знаком они, с рысью.

Тут Борко замолчал на полуслове, чуть приоткрыл рот и оторопело глянул на Милована. Друг ответил таким же ошарашенным взглядом. Видно – обоих молодцев разом осенила одна и та же догадка… Как все просто!

– Ты что, Любомысл, – растеряно протянул Борко, – хочешь сказать, что вот эта рысь? – Не договорив, он ткнул пальцем на дружинный символ, что был вышит на правом плече. – Вот она.

– Вот именно, рысь! Серебром она расшита, серебряной нитью! Нить хоть и тонкая, но весу в ней немало, вот она нежить и отпугнула! Да-а, – качал головой Любомысл: – Вы по молодости даже в жару в этих плащах паритесь, не снимаете. Людям на смех. А вот они, – Любомысл указал на занавесь, за которой лежали больные безмолвные воины, – плащи скинули, прежде чем на берег пойти. Пекло-то какое днем стояло, даром, что весна! Только Велислав не снял, Прозор, княжич и ты с Милованом. Ну, вы привычные… А мне плащ не полагается, я не дружинник. Так что благодари Борко праматерь-Рысь, заступницу родовую.

– И гордыню непомерную, что плащ снимать не позволила, – добавил Прозор и засмеялся.

Другого объяснения, почему Борко не тронула непонятная хворь, нет.

Положа серебряную гривну на стол, Велислав вытащил тяжелый засапожный нож.

– Думаю нарубить ее на части, и каждому хворому кусочек на шею повестить, раз так дело обернулось. Конечно, – Велислав невесело усмехнулся, никто с собой денег в лес не взял, в походе они не к чему… В любой вендской деревне нас приветят, и за обиду почтут, если серебро и золото предложим. А так… Все знают, что достаточно чуток меди, да – мало ли какой случай выпадет: пару-другую золотых монет. Место немного занимают, пусть будут. Золото купцам таскать в радость, не княжеским дружинникам. Что скажешь, Любомысл? Рубим гривну, вешаем?

Старик кивнул – мудро придумано! – что тут скажешь. Пройдя к своей суме и достав из нее длинный шнурок, и стал резать его на части.

– Руби, Велислав! Все из-за того, что люди серебром пренебрегать стали. Раньше оно дороже золота ценилось. По миру ходило, и нежити меньше бесилось. Боги велели серебро любить! Не просто так его ценили, – досадливо изрек Любомысл. – Серебро, оно и есть серебро: вода в серебряной баклажке не портится и та же водка в резной серебряной чарке совсем другой вкус и дух имеет.

– Ну это ты загнул, Любомысл! Какой там особый вкус и дух?! – перебивая друг-друга завопили Милован и Борко. – Глаза на лоб лезут, а после того, как выпьешь, так плохо, так плохо!!!

– А вы ее жбанами не хлещите. Водка не квас и не пиво. Будете умерено вкушать, тогда и вкус неповторимый учуете! – отрезал Любомысл. – Да и рано вам хлебными винами увлекаться: вон, молоко еще на губах не обсохло.

– Да не пьем мы, дед, ты же знаешь.

– Знаю, знаю… – заухмылялся Любомысл. – Слыхал про это от вас, причем не раз, хвалю! Только вот кто, когда из отроков дружинником стал, да красивый княжеский плащ одел, потом все кусты на радостях обрыгал? Я что ли?

– Ну-у… было как-то, – покраснел Борко. – Да один раз всего-то повеселились, товарищей угостили, чего теперь – до конца дней нас корить будут?

– Нет, – засмеялся Любомысл, – до конца дней вас корить никто не станет, только очень злопамятный: как я, к примеру. Перемараться грязью, ой как легко, а оттереться… Будете меня слушать, все хорошо будет. Ну что там с серебром, Велислав, готово?

Слушая нравоученья Любомысла и про себя улыбаясь, Велислав подвинул старику несколько серебряных кусочков, а остальное, оставшееся от гривны, тщательно разрубал на мелкие части. Княжич Добромил и Прозор усердно ему помогали. Прозор вертел в серебре дырки, Добромил нанизывал кусочки на шнурок.

– Вот, Любомысл. Почти все готово, только знаешь, о чем я еще подумал?

– О чем?

– Повесим мы серебро на хворых. На всякий случай на себя по кусочку добавим. Лишнее не будет, я так считаю. А вот вдруг, еще какая–нибудь иная нежить появится? Не упырь-албаст, а что-нибудь другое, и много? Сдается мне, что Гнилая Топь, вернее то, что в ней засело, еще только показывать себя начало. Ох… – вздохнул Велислав, – думаю, это еще не конец… Хотя как хорошо, если бы я ошибался! Вот и готовлюсь на всякий случай. Вылезет еще что-нибудь вроде упыря, или вылетит… или выползет? Что тогда делать? Как совладать?

– Ну, и что ты хочешь? – с интересом спросил Любомысл. – К чему говоришь?

– Я вспомнил, что мы десять лет назад с Прозором делали. Помнишь, Прозор?

Еще бы не помнить! Тогда Велислав одержал славную победу. И за ум и смекалку его наградили славным прозвищем – Старой. Прозор молча кивнул, подошел к висящему на стене оружию, собрал тулы со стрелами, и положил их на стол. Также молча стал выкладывать стрелы, разделяя их. Охотничьи, с тупым наконечником чтоб не портить шкурку мелкого зверя складывал обратно в тулы. Боевые же: длинные с узким граненым наконечником – для дальнего боя, и тяжелые, с широким плоским наконечником – для битвы вблизи, оставил на столе.

Велислав одобрительно кивнул и взял в руки стрелу с черно-белым оперением. У княжича Добромила и молодцев, Борко и Милована, загорелись глаза. Они слышали о давнем сражении, что принесло Альтиде небывалую победу. И все Велислав! Сейчас они сами увидят, как действует опытный воин.

– Вот, Любомысл, хорошо бы вместо этого ножа, – Велислав показал на свой тяжелый, с широким – чуть не в ладонь! – лезвием, засапожный нож, – такой же, только из серебра сделанный. Я ведь тоже от умных людей слышал, что серебро против нежити – это первое средство. Но серебряного оружия у нас нет, и я придумал вот что: хочу нарубить из гривен что у нас есть кусочков побольше, да расплющить их потоньше. А потом к стрелам, у наконечников, примотать.

– Вот, смотрите, надо сюда пластинку примотать. – Велислав показал на место чуть ниже наконечника. Древко-то всяка с примотанным серебром в тело нежити войдет, а то и насквозь прошьет. Но это неважно, главное – зацепит. А стрелять мы все горазды! Для надежности и на бронебойные стрелы прикрепим, и на срезни, а если останется, то и охотничьи снарядим. Пусть они тупые – это неважно. Главное, чтоб по кусочку серебра на концах было, чтобы нежить хоть краем царапнуть.

Венды с любопытством выслушали, что предложил Велислав. Среди друзей давно считалось, что выдумать лучше, чем он, вряд ли кто–нибудь сможет.

– Да-а, это ты верно придумал, Велислав! – одобрительно закачал седой головой Любомысл. – Что там в Гнилой Топи засело, никто не знает! Когда нас всех на отмели скрутило, мне показалось, что в меня что-то войти хочет, но не может. Что-то не пускает эту страсть в меня…

– И у тебя тоже? – воскликнул Прозор. – Мы с Велиславом уже говорили об этом, когда наверх выходили.

Милован тревожно переглянулся с Борко и добавил:

– Знаете, и мне показалось, будто меня кто-то нехорошо рассматривает, будто я жертва какая-то, и примеряется, как в меня получше влезть… или сожрать… Хотя точно не знаю, может и показалось. Вы сейчас об этом говорите, мне и вспомнилось.

– Не показалось, – мрачно вставил Борко, – я тоже самое чувствовал.

– И я почувствовал, – сказал Добромил.

– Вот так, – торжествующе заключил старик, – все почувствовали! Теперь понятно, что это серебро нежить отпугивало. А вот им не повезло. – Любомысл показал на отгороженный угол. – Вот я и боюсь, что наших товарищей всерьез зацепило. Не знаю, что это, не слышал… Наверно, какое-то древнее колдовство. Хорошо бы их к знающему волхву отправить, да только где его сейчас возьмешь, – вздохнул старик.

Борко округлил глаза, отвесил губу, пробормотал обеспокоено: – Ты что, Любомысл, всерьез думаешь, что в них уже кто-то сидит? А вдруг выходить начнет, что тогда?

– Не знаю, не знаю, Борко. Но все равно, надо готовиться к худшему, как люди говорят: не думал не гадал, как в беду попал. Чтоб в большую беду не попасть, надо ее опередить, – заключил Любомысл. – Вон, вишь, что с Веденей, с рыбаком нашим случилось. Жил не тужил, и вот… В обличье упыря бродит… Эх!..

Тем временем Велислав закончил рубку серебра. Получилась изрядная горка.

– Не думайте о грустном, други! Чему быть того не миновать! Все обойдется. Сейчас расплющим серебро и к стрелам примотаем. Думаю, тонкая бечева сгодится, если на пластинах зарубки сделать, чтоб не скользили. Прозор, тащи молот, плющить будем!

Великан почесал затылок: внизу башни он видел наковальню, но не тащить же ее сюда? Велислав увидел заминку друга, улыбнулся.

– Только пару молотов, один побольше – он вместо наковальни будет. Нам не кузница нужна. Видел как в городах золотых да серебряных дел мастера работают? Вот и мы так будем.

Прозор заулыбался: в самом деле, с тем инструментом, чем делают всякие безделки и ребенок управится. А серебро – оно мягкое, ни горна ни мехов не надо. Стучи в свое удовольствие.

– Сейчас… – Прозор исчез в темном проеме спуска.

– Так, – задумчиво сказал Велислав, – надо бечеву скрутить. Придется рубахой пожертвовать, и нее нитей надергаю.

– Я дам рубаху, Велислав! У меня новая есть, – с готовностью предложил Добромил. – Торба к седлу приторочена, в ней много чего. Меня матушка в поход собирала.

– Догоняй Прозора, неси рубаху! – весело воскликнул Велислав. – Если уж княгиня тебя в поход собирала, тогда да… Мудрая женщина твоя матушка – знает, что настоящему воину после похода надобно: как устанешь, так лучше нет, чем в бане попарится да чистое белье одеть

Добромил слегка зарделся от нежданной похвалы и бесшумно бросился к проходу.

– Да, неудачно мы в этот раз к морю сходили, – покачивая головой протянул Любомысл, – семь смертей у Добромила на глазах, да еще Веденя в албаста обратился… Кто ж знал… Ладно, хоть испуга в нем нет – вон как в темень за рубахой порскнул.

– Плохо, конечно, все вышло. Да ничего не поправишь, – согласился Велислав. – Рано ему смерти видеть, хоть Добромил и будущий князь: привыкать должен. Но все равно – рано.

– А ведь Добромил совсем не балованный, даром что княжич, – добро улыбнулся Борко. – У меня младший братишка на него похож. Такой же простой и обходительный.

– Это все потому, что сызмалу его воспитывали не так, как других княжат. Другие балованные. И родители у Добромила иные, сами знаете: отец – князь Молнезар, сильный воин, мать – Всеслава, дочь воеводы. Они жизнь не понаслышке знают, вот и хотят, чтобы Добромилу потом легче жить довелось. А воспитание у него наше – лесное! Леса у нас суровые, и люди такие же: суровые, но добрые и простые. Венд – есть венд. Добромил наш по духу! Сколько таких мальчишек в наших лесах живет, – согласно качнул головой Велислав. – Хороший человек из Добромила выйдет! Все твоя заслуга, Любомысл! Глядишь, потом его и в какой–нибудь вендский род примем.

– Да и твоего тоже немало вложено, Велислав! – не преминул отозваться старик. – И в княжича, и в дружину вендскую, Таких воинов как наши, еще поискать надо! Верите ли – в разных странах был, многие воинства повидал: но таких дружинников, как наши, не встречал! Иноземные воины совсем другие.

– Какие же? – полюбопытствовал Борко.

– Да другие! – досадливо махнул рукой Любомысл. – Одинаковые все, да тупые! Думать почти не умеют. Что последний копейщик, что первейший воинский начальник – все одинаковы! Мыслей у иноземных воинов никаких нет. А если и появляются, то все одинаковые, и их три: повкуснее пожрать, девку задрать, да объемистый жбан вина или пива в себя влить. И всё… Одним словом – дуболомы!

Борко и Милован смущенно фыркнули. Любомысл в нескольких нехитрых словах описал их собственные основные пожелания на ближайшие годы.

Но не их же старик имел в виду, в самом деле? Они ж не такие тупые дуболомы, раз в княжеской дружине состоят. Всем известно, что не каждый молодец сподобится в нее попасть. Один из сотни этой чести удостаивается! И отбирают туда не за красоту, а за ум, смекалку и ловкость. А в вендских лесах все такие! Но они оказались лучшие, и гордятся этим.

– Ну ты сказанул, Любомысл! – воскликнул Милован. – Это что ж по твоему выходит, что мы тоже такие иноземные неучи, раз нам девушки, да вкусная еда нравятся?

– Да нет, ребята, – усмехнулся старик. – Я ведь не вас имел ввиду. Если б я про вас речи свои вел, так я б ничего такого не говорил. Зачем людей обижать? Да вы б и не поняли, что я речь про вас веду. И не обиделись бы… Вы другие: разумные, да думающие. А в еде, да в девушках-красавицах ничего плохого нет. Можете мне поверить. Знаю, что говорю.

Велислав тихонечко улыбался, слушая витиеватые нравоучения старика. Любомысл как всегда ненавязчиво, исподволь, занимался легким воспитанием. Ничего, бывшим отрокам полезно послушать умные речи: они не глупы, и сделают из слов Любомысла нужные выводы.

В это время из прохода ведущего в нижний ярус появился Прозор сопровождаемый Добромилом. Прозор поигрывал двумя кузнечными молотами, постукивал их друг о друга. А Добромил нес чистую, пошитую из льняного полотна рубаху. Обычный румянец на щеках исчез – лицо мальчика бледно. Добромил подошел к столу и молча положил перед Велиславом рубаху.

– Вот, – сказал он, – я сейчас нитей надергаю.

– Добромил, – спросил Велислав, – а не жалко? Смотри, какая вышивка красивая по вороту! Княгиня вышивала?

– Да, – односложно ответил мальчуган.

– Что, там внизу кто-то есть? – проницательно спросил Любомысл. Бледность мальчика не ускользнула от глаз старика. – Лошади беспокойны? Почувствовал что-нибудь?

Мальчик ответил не сразу. Понапрасну высказывать свои страхи и подозрения ему совсем не хотелось. Но, а вдруг ему не показалось, и албаст, про которого только что говорили, и который совсем недавно так перепугал Борко, действительно там! Страшный упырь стоит за крепкими башенными воротами, и подстерегает когда они выйдут наружу…

– Не знаю, – с сомнением сказал Добромил, – лошади спокойны, но ушами все-таки прядут, хотя овсом хрумкают. Ведь если бы они боялись, то и есть не стали? Верно?

– Верно, – согласился Любомысл, – животина, она опасность завсегда чует! Человек так не может, хотя порой случается, что и его грызет что-то внутри, спокойно жить не дает, предостерегает. Ощущаешь, что ни к чему, допустим, каким-то делом именно сегодня заниматься. Если сомнения есть, то лучше ничего не начинать. Но верь нам, Добромил, если б тебе что-то внизу грозило, если б хоть один из нас это ощутил, в чем-то сомневался, то мы бы тебя вниз одного ни за что не пустили! Верь нам! Верно? Велислав? Прозор? Борко? Милован?

Венды, каждый по очереди, как только Любомысл называл их имена, серьезно кивали головам. Конечно, они б ни в коем разе не пустили княжича вниз, если бы что-то чувствовали! Но их всегда безошибочное, почти что звериное чутье, чутье охотников и следопытов, на этот раз молчало. Они точно знали, что внизу никакая опасность Добромилу не грозит. Ну, а мальчику полезно потихоньку вырабатывать в себе смелость. Все-таки Добромил будущий князь. Предводитель… Вождь…

Мальчик между тем ловко подпорол кончиком своего небольшого поясного ножа крепкие швы, и вытянул первую длинную нить:

– Вот, Велислав, такой длины пойдет? Как считаешь?

– Конечно пойдет, Добромил! Только надо и на серебряных пластинах, что нам сейчас Прозор накует, и на древке стрелы зарубки сделать, чтобы все крепче держалось. Давайте все этим займемся – хочется быстрей надежное оружие в руках держать. Тогда и страх исчезнет. Надеюсь, что эти серебряные стрелы нас от нежити спасут.

– Спасут, спасут, Велислав! – крякнул Любомысл. – Ты не сомневайся. Конечно, маловаты кусочки, но для мелкой нежити сгодится! Непременно должны прибить! А если здоровая тварь попадется, те если не убьет, то отпугнет точно, да еще и поранит. А раз рану нанесет, то нежить опасаться станет. Это дело известное, не мы первые, не мы последние…

Меж тем, Прозор, Милован и Борко, рьяно принялись за дело; нарубленные кусочки серебра они плющили в тонкие пластины, несильно постукивая молотками, а затем наносили ножами наносили на поверхность и по краям зарубки. Княжич со своим наставником Любомыслом занялись стрелами, делая ниже наконечников мелкие углубления.

– Знаешь, князь, мне кажется, ты чем-то опечален?.. – спросил Любомысл, беря очередную стрелу. – Иль не так?.. Иль ошибаюсь? Если ты нежити боишься, то не сомневайся, Добромил, все вместе мы ее запросто одолеем! Нечего ее бояться! Нам главное до утра спокойно дотянуть, а там, глядишь, солнышко выйдет: и не станет никакой нежити. Исчезнет до следующей ночи! А мы тем временем волхвов и ведунов искусных соберем. Пусть они кудесничают – это их дело. Мигом эту дрянь разгонят. И снова тут чистое место станет. Не надо нам в наших лесах пришлой жути! Своей хватает. Своя-то нечисть она знакомая, и опасаться ее не стоит! Издавна с ней ладим: мы ее не трогаем и она нас не касается. Наши лешие, русалки – они безобидные, а домовые – так те вообще чуть не друзья.

– А если ты печалишься, что наши дружинники погибли, – подхватил Велислав, – так они воины, Добромил! И перед Смертью-Мораной вели себя достойно. Они мужчины! Наши воины уже в Ирии. Не будет их бог Велес на своих лунных пастбищах держать, отпустит их с добром, ни к чему Велесу наши дружинники. И Чернобог с Ящером их не получат… И пойдут они по лунной дорожке к новой жизни… Нам радоваться за друзей надо, веселую тризну по ним справить. Ты же знаешь, не принято у вендов за ушедших в иной мир печалиться. Да и во всей Альтиде по ушедшим всегда веселье празднуют. Тем, кто в Нижний Мир пошел, легче: не отягощают их путь слезы близких. Хотя я слышал, что у других народов, наоборот, слезы льют… Так ведь Любомысл?

– Так, так, Велислав, – ловко делая неглубокие зарубки на древках стрел, ответил старик, – все правильно сказал. Те люди, которые иным богам поклоняются, считают, что по покойнику горевать надо и слезы лить. Только неправильно это, не по-людски…

– Нет, Велислав, я не о воинах, я о другом задумался, – тихо сказал мальчик. – Знаешь, когда я перстень, который мне матушка на шею повесила, вам показывал, ее слова вспомнил: "Этот перстень носили все мужчины в нашем роду, и передавать его должен мужчина мужчине… Но не получилось так: его мне мой отец, воевода Годослав, перед тем как навсегда уйти вручил, а теперь вот я, женщина, тебе его отдаю. Жаль, что не дед тебе его передал – радовался бы, что его род продолжился…"

– А ведь я совсем ничего не знаю о своем деде, – продолжил Добромил, – о нем все молчат – будто он никогда не жил. А этой зимой на торгу я с другими мальчишками ходил. Увидел купцов из Триграда, а они между собой спорили – чуть не ругались. И вот услышал, как один из купцов выкрикнул другому с обидой: "Ты совсем как воевода Годослав, при котором вестфолдинги чуть Триградом не овладели!" А ведь Годослав это мой дед. Ведь так, Любомысл?..

Любомысл крякнул, замялся и отвел глаза от взгляда Добромила. Потом тихо произнес: – Так княжич… Нам это ведомо…

– Тогда скажи мне, в чем его вина? Я хочу знать. Что он такого плохого сделал, что его именем до сих пор люди ругаются?..

За столом воцарилась тишина, маленький княжич задал неожиданный вопрос. Венды упорно избегали взгляда мальчика. Любомысл бросил быстрый взгляд на Велислава, тот, встретившись с ним глазами, медленно, едва заметно, мотнул головой: «Не надо!» Потом, увидя беспомощный, ищущий взор мальчика, неторопливо, с расстановкой произнес:

– Князь Добромил! Я скажу тебе вот что. Если твой дед и был виновен перед Альтидой, то эту вину он искупил более важным делом. Знай, княжич: воевода Годослав спас землю Альтиды дважды… Не так давно он помог своей родине еще раз. Об этом никто не догадывается, но это так. Годослав не захотел, чтобы о его помощи знали другие. Это его тайна, его и моя. А я не имею права ее раскрыть. Но твердо могу сказать, что только благодаря твоему деду Альтида сейчас свободна от захватчиков. Благодаря твоему деду в Альтиде никто не погиб. Я твердо обещаю тебе, что когда мы вернемся в Виннету, расскажу тайну воеводы тебе и твоей матушке – княгине Всеславе. Расскажу все, что знаю о твоем деде, и о ее отце. Верь – воевода Годослав давно и многократно искупил свой грех.

– А вы чего заслушались! – цыкнул Велислав на Борко и Милована. – Придет время, может и вам расскажу… Давайте-ка работайте – дело доделывать надо. Не мешкайте… То, что сотворил воевода Годослав много лет тому назад – исправлено…

5 начало давней истории


Давно это было, тридцать лет назад. Дед маленького княжича Добромила, воевода Годослав, жил в Триграде. И до сих пор в Альтиде не пришли к единому мнению, кем все-таки был он? Предателем, посягнувшим на главное достояние альтидцев – свободу? Или, наоборот, героем, избавившим альтидский народ от неведомого до сих пор, ужасающего рабства?!

Время, которое, как известно, многое проясняет, так и не дало ответ. Прав был воевода Годослав? Не прав? Верно ли он поступил тогда? Это до сих пор так и не решили. И дело вот в чем…


В стародавние времена вражьи набеги на Альтиду были не редки. Богатая страна в избытке имела все, что можно только пожелать. Альтида издавна привлекала алчные взоры захватчиков.

Еще бы! Им есть на что зариться! Альтидская земля казалась захватчикам цветущим раем, который каким-то чудом спустился с неба и простерся на суровой, враждебной земле. А все потому, что земли захватчиков не имели и малой доли того, чем обладала Альтида.

Под мягким лесным дерном и степным ковылем, внутри отлогих холмов, в песчаных обрывах рек скрывались бесценные богатства.

Копнешь глубже – в верном месте, и вот перед тобой мягкая железная руда. Из нее с помощью разных добавок вываривается прочнейшая, звонкая сталь. Найдешь точную примету, и вот перед рудознатцем открываются причудливые веточки самородной меди.

Остается извлечь руды на солнечный свет и с умением выварить на пламенном жаре. И вот тяжелая огненная жижа обращается, или в воинский доспех, или наоборот – идет на повседневные надобности миролюбивого люда.

Из бесчисленных речек и ручейков свободолюбивые ребятишки частенько доставали тяжелые зеленые камешки самородного золота. В последнее время золото стало цениться дороже, чем вековечное серебро.

На полянах дубрав и средь Альтидских полей стоят бесчисленные колоды-борти. В них неустанные труженики-пчелы собирают еще одну славу Альтиды: тягучий, душистый мед и воск. Всему миру известно – лучше мёда, чем альтидский, нет. Славна Альтида и легчайшем мехом лесного зверя. Он несравненен – лучше и теплее не сыскать.

Много ценного есть в необъятной державе. И главное – была еще одна, самая главная и желанная добыча – люди.

Сильные работящие мужчины, владеющие тайнами ремесел. Известно – как ни пытайся, но сделать что-либо, как в Альтиде, не получится. Будет не то. К тому же – альтидские умельцы постоянно придумывают что-нибудь новое. Альтидские девушки с ранней поры искусные рукодельницы. Они красивы, из девушек выйдут вожделенные наложницы или послушные матери–родительницы, которые нарожают новые поколения крепких рабов. Рабы до самой смерти будут трудится на завоевателей и их потомков.

В общем, есть за что рисковать животом. От столь радужного будущего у захватчиков мутился разум. Спешно собирались войска, и затевался набег.

В далекие времена с юга часто накатывали волны смуглых, опаленных иссушающим солнцем, черноволосых бородачей. В своей пустынной и бесплодной стороне они жили грабежом и разбоем.

Пустынные грабители имели обыкновение даже в неистовую жару облачаться в толстые, набитые пухом халаты. Поверх халатов надевалась броня. Все это утяжеляло движения. Как правило, они сражались пешими – лошадей у южных грабителей мало. До поля боя бородачи добирались на длинноногих горбатых зверях, называемых верблюдами. Верблюдов редко удавалось приучить к битве – своенравные и упрямые звери пугались звуков сражения. Победа над бородачами была легка.

Иногда, из бескрайних, ковыльных степей, что простирались на восходе – за великой пограничной рекой, возникали бессчетные шайки низкорослых желтолицых разбойников. Они ездили на злых мохнатых лошадках. Разбойники избегали открытого и честного боя. Желтолицые предпочитали издали выпустить тучи навесных стрел, а потом резво удрать подальше. Так они заманивали, выматывали и обескровливали противника. Но скоро выяснилось, что двуплечевые вендские луки били и дальше, и точнее. Это решало исход боя.

Ну, а неповоротливым рыцарям закатных стран, закованным с головы до пят в тяжелые гремящие доспехи, восседавшим на облаченных в такое же железо лошадях, хватило одной – всего лишь одной! – плачевной попытки. Они привыкли сражаться на турнирах и ломать длинные копья на потеху себе и восхищенной толпе.

Постоянные мелкие междоусобицы приучили их к защите собственных, единоличных интересов. О настоящей, большой войне рыцари не имели представления, хотя и считались потомками великих завоевателей. Объединившееся рыцари не смогли добиться ни согласованных действий в едином войске, ни долгожданной победы. После непродолжительных стычек, стремление к обогащению за счет Альтиды у них напрочь исчезло. И поспешили в альтидскую землю послы с богатыми дарами и клятвами в нерушимой дружбе! Предпочтение отдали вековечному замирению.

Бесславно бежав из Альтиды, рыцари вознесли хвалу богам за то, что их не стали преследовать дома. Оказалось, что боевым топором с удлиненной рукоятью и граненым клювом–противовесом взамен плоского обуха, рыцарские доспехи великолепно, как подтаявшее масло, пробивались в самых уязвимых местах – сочлениях. Была б верная рука, а остальное приложится! А руки у альтидских воинов были крепки, и глаз точен. А если и шел могучий удар не совсем точно, то все равно – рыцарские латы редко оставались целыми. Стрела же, пущенная из вендского лука летела не на одну сотню шагов дальше, чем у лучших лучников закатных земель. Ее узкий, граненый наконечник с успехом пробивал любой рыцарский доспех.

Другие же захватчики сразу бесславно заворачивали восвояси, неожиданно увидев пред собой множество воинов в вороненых доспехах. Отступали, мудро рассудив, что лучше искать счастья в другой стороне, и что победа над Альтидой, даже при сильном везении, почти невозможна.

А те, кто все же из упрямства и очертя голову бросались в битву, те попадали в полон или гибли в бесславной сече. Самоуверенные захватчики лишь в предсмертный миг осознавали, что в воинском деле решающее обстоятельство – не число воинов и грубая сила, а ум и мастерство.

Близок локоток – да не укусишь. Немало захватчиков приходило в альтидскую землю, немало их в ней же и полегло.

А ведь когда-то, в былые времена, и Альтида была разъединена на десятки независимых княжеств. И владетельные князья несли друг другу раздоры. По возможности каждый старался урвать кус и потолще, и пожирней. Вольные же города, где свободные жители решали свои вопросы на общих сборах, жили своим – обособленным миром.

Этим и пользовались иноземные захватчики. А если владения соседа объяты пламенем, то жди – огонь перекинется и на твой дом. Ведь защищаясь порознь – каждый сам за себя – глупо рассчитывать на победу.

Так оно и случалось: завоеватель, покорив и разграбив очередное княжество или вольный город, на этом не останавливался. Он шел дальше и дальше – не встречая достойного отпора и покоряя все новые и новые земли. Это длилось веками.

И наконец-то пришло долгожданное время объединения. Владетельные альтидские князья смогли договориться и о мире, и – самое главное – о дружбе и взаимной помощи. Договорились и меж собой, и с независимыми городами, и со старейшинами лесных родов. Ведь очевидно, что родичам, в жилах которых течет кровь общих предков, делить, в общем-то, нечего. Лучше помогать друг-другу. Междоусобицы остались в прошлом. Завоевателей совместными усилиями вышибли быстро и беспощадно.

Мудрый шаг принес свои плоды: мощь объединенных альтидских дружин возросла многократно. Чужеземные недруги стали не так опасны. Со временем содружество окрепло. Альтида стала единой и могучей, стала державой.

И теперь слаженные боевые действия альтидских войск стали походить на бой единого, опытного и беспощадного воина. Бывалый боец осторожен. Сначала он узнает, на что способен противник, выведает его сильные и слабые стороны. И только немного подождав и выяснив, решает, как действовать: измотать неприятеля частыми ударами и ожидать, когда он ослабнет, или внезапно покончить с врагом одним сокрушительным ударом.

Итак – выяснено, что собой представляет противник. Вывод, единственный и верный, сделан. Ноги в боевой стойке. Тело плавно изгибается, уходя от вражьего замаха. Руки: левая – отражает щитом натиск, правая – ведет неуловимое и смертельное движение мечом. А может, и не так. Без щита. Двумя мечами. Каждая рука замысловато, своим путем, ведет меч. И этими мечами неприятель крошиться в сечку. Или выбирается иное, но обязательно верное решение. Ни один бой альтидских войск не повторял предыдущего. Каждый раз враг сталкивался с чем-то новым. Предвидеть действия сплоченных альтидских дружин невозможно. Вот так, с течением времени, стали сражаться войска объединенной Альтиды.

Еще бы! Долгими зимними вечерами воеводы и опытные воины, собравшись на дружинных сходах, совместно искали ответы на возможные нападки неприятеля. Также – каждую осень, после сбора урожая, созывалось ополчение. В ополчении и земледельцы, и городские ремесленники обучались воинским навыкам. В Альтиде каждый мужчина должен уметь постоять и за свою страну, и за себя.

Так что те захватчики, кто смог унести ноги, навсегда закаялись искать легкой поживы в многочисленных и богатых городах Альтиды.

Богатства альтидских земель лишили покоя многих завоевателей, и жители Вестфолда, называвшие себя викингами, тоже оказались в их числе.

Особой дружбы меж альтидцами и вестфолдингами не было, но не было и вражды. С давних пор меж Альтидой и Вестфолдом установились крепкие торговые связи. Они и объединяли две сильные державы.

В основном викинги везли в Альтиду морскую рыбу. Они искусно, разными способами готовили ее: солили, пересыпая пахучими травами; томили в вине или уксусе; коптили в особых печах на можжевеловом или ольховом дыму; вялили на берегах фьордов, чтоб рыба впитала дыхание океанского ветра.

У каждого вестфолдинга был свой, переданный предками и хранимый в тайне способ. Приготовить и сохранить рыбу лучше, чем это делали викинги, не получалось ни у одного народа.

Еще морские охотники везли в Альтиду особую гордость Вестфолда: жир и воск огромных рыбин – кашалотов. Только викинги осмеливались выходить на бой с этими великанами. Никто больше! Ведь охота на кашалота часто несла отважным добытчикам гибель. Разъяренный великан порой в щепки разбивал драккар смелых охотников, и, когда викинги оказывались в воде, безжалостно расправлялся с ними.

Но дело того стоило! Если везло и викинги добывали исполинскую рыбину, то вытопленный из него жир, и главное – воск, обогащали удачливых смельчаков. Белоснежный воск кашалота ценился в лекарском деле и шел на вес серебра.

Привозили викинги и бочонки с хмельными напитками: с приправленным можжевельником и ягодами густым элем, со сладкими заморскими винами и столь любимым в Вестфолде вересковым грутом. Поначалу грут альтидцам не понравился, слишком горчил и пах непривычными травами, но со временем к нему привыкли и даже полюбили.

Еще вестфолдинги торговали заморскими диковинами. Альтидцы охотно покупали большие, переливающиеся серебром раковины. Если поднести ее к уху, то услышишь морского прибоя. Викинги привозили каменные, искусно вырезанные фигурки неизвестных богов и животных; богато изукрашенное оружие; парчовую ткань. И многое, многое другое…

Все это вестфолдинги добывали, промышляя разбоем по дальним морям. Порой викинги торговали тяжелыми мужским украшениями. От золотой цепи, сработанной в Вестфолде, всегда можно оторвать одно или несколько звеньев, а затем восстановить ее целостность. От браслета легко отламывалась узкая пластина. Тоже самое касалось и серебряных изделий. Такие украшения делали только в Вестфолде. Это удобно для расчета: золото – оно везде золото. Ведь викинги во время странствий по морям заходили в разные страны, и не всегда под рукой оказывалась нужные монеты. За то, что нельзя забрать силой приходилось платить.

Самих же вестфолдингов прельщало альтидское оружие, столь удобно лежащее в руке, но в первую очередь доспехи. В Альтиде они закупали длинные кольчужные рубахи. Искусно изготовленные альтидские кольчуги не стесняли движений, и прекрасно держали почти любой рубящий удар. Для викингов это важно: в морском бою, как правило, в ход идут короткие мечи и секиры – на узкой палубе драккара копьями биться несподручно.

Ценился у вестфолдингов легкий теплый мех лесного зверя: его с выгодой перепродавали в дальних странах. В особом почете у викингов плотный и прочный зуб моржа. Он шел на отделку оружия и украшения. Желтоватую кость этого большого зверя альтидские охотники добывали далеко на полуночи: на стыке бесплодной земли и ледяного океана. В Вестфолде моржи не водились.

Закупали вестфолдинги и альтидское зерно. Своего урожая не хватало: земли викингов лежали на севере, средь изрезанных холодным морем скал-фьордов. А что можно вырастить на холодных утесах? Почти ничего. Урожай на них скуден. Да, такая торговля приносила выгоду… Рыбу вестфолдинги ловили не постоянно, а только в теплое время года. Зимой рыбьи стада откочевывали в теплые моря. Да и кашалоты все реже встречались в океане. Год на год не приходится.

Поэтому викинги, под предводительством ярлов, вынуждены были вести славную жизнь предков. Они занимались морским разбоем и не гнушались разграбить береговой, как правило слабо укрепленный город. Основным уделом викингов оставалась война.

Горе тому кораблю или слабо оберегаемому каравану, что в недобрый час попадался черно-синим драккарам вестфолдингов! Трудно ускользнуть, и почти невозможно отбиться от разбойников под полосатыми парусами. Злобно щерятся чудища на носах драккаров, летят стрелы из-за красных щитов!.. Перепрыгивают на борт бородатые, не ведающие страха воины. Мелькают короткие мечи викингов, несутся хриплые вопли, стоны…

Людей, если береговое хозяйство фьорда не нуждалось в свежих рабах, выбрасывали за борт. Помимо добычи с покоренного корабля снималось все, что имело хоть какую-нибудь ценность. Викинги не брезговали и мелочами: перед тем как одарить Морского Хозяина плененным судном, с него снимались медные снасти, чтобы потом пустить на переплавку.

После налета тяжело груженные драккары исчезали в полночном направлении. Там, среди мрачных и туманных фьордов, находились родовые гнезда ярлов. Иные из них не гнушались нападать и на соседей, таких же вольных морских разбойников. Если, разумеется, у соседа и войско слабее, и драккаров поменьше. А одолев его, коварный ярл присоединял корабли побежденного к своим, и, переманив викингов, умножал дружину. Чем больше драккаров у ярла, тем богаче он считался.

Случалось и такое, что тинг – верховный совет вестфолдингов –отлучал и объявлял вне закона особо зарвавшегося ярла. Это означало, что у него отбирали фьорд и каждый викинг имел право убить изгоя, где бы он его не встретил. Что, в общем-то, нелегко. Попробуй, сыщи драккары мятежного ярла. Океан-то велик.

Морские стервятники – так звали викингов народы живущие на берегах морей. Уж они-то не понаслышке знали коварство и жестокость вестфолдингов! На береговые земли викинги наводили неописуемый ужас. Три-четыре сотни воинов без затруднений захватывали небольшой город. И в бою один викинг по своему умению воевать стоил нескольких противников. Викинги побеждали не только силой, но и веками накопленным умением.

В бой викинги шли равносторонним клином. Этот строй, который они прозвали вепрем, устрашал любого противника. Впереди шли четыре воина, за ними шесть, восемь… В конце клин вновь сужался до четырех викингов. Как вепрь клыками вонзался в тело врага, кромсал его на куски и втаптывал остатки в землю, так и викинги надвигались в слепой звериной ярости на неприятеля. Несколько таких клиньев-вепрей, повинуясь сигналам ярлов, легко громили любого, даже многократно превосходящего воинами, противника.

Но самая главная их сила заключалась в том, что смерть викинги презирали. Они знали, что их верховный бог Один ждет героев в вечнозеленой Валгалле, что он каждому воздаст по заслугам. И лучшей награда – это пировать за одним столом с великим одноглазым богом и прославленными воинами-предками. Так почему бы ни поспешить к нему? Заслуги есть у всех, ведь они бесстрашные воины.

Но напасть на Альтиду викинги не решались. До поры не решались… Даже самый безумный ярл сознавал, что силы не равны; что число ладей в Альтиде многократно превышает численность драккаров Вестфолда. И что альтидские воины устроят охоту на безумца и – найдя его хоть на краю света! – сквитаются, но перед этим превратят в пустыню побережье родового фьорда.

Альтидцы не мстительны, нет. Но считалось, что проучить врага надо раз и навсегда. Чтоб не повадно было! Как-то очень давно Альтида так наказала нескольких ярлов. Они пытались пограбить альтидское побережье. Ярлы и их потомство лишились всего, и жизней тоже.

Если же нападать на Альтиду пешими, не с моря, то путь к ней лежал через земли вендов, сквозь густые сумрачные леса. А вендские воинские и охотничьи навыки известны далеко за пределами Альтиды. Викингов здесь просто перебьют из знаменитых вендских луков, ведь все их боевые навыки годились только для битвы на открытой местности или в море.

Но… Разум не всегда преобладает над доводами. И вот, тридцать лет тому назад викинги все-таки напали на Альтиду, попытались захватить Триград.

Все началось с того, что в начале лета каждое утро в Ледаву стали входить по пять-восемь драккаров Вестфолда. На мачтах были вздеты белые щиты, знак того, что викинги идут с миром.

Смоленые борта океанских кораблей красиво пестрели соляным разводами. Ветер надувал полосатые паруса. Ему помогали викинги, размерено и неутомимо гребя длинными веслами. На палубах покоились крепко привязанные кожаные тюки. Корабли сидели низко и с трудом шли против течения. Вдобавок некоторые драккары волокли неповоротливые тупоносые баржи. Они замедляли ход. Драккары направлялись в Альтиду. Только странно: они заходили в Ледаву слишком часто. Но это никого не смущало – торг есть торг. Альтида велика, торговых городов в ней много. И сейчас конец весны – начало лета. Это время прихода первых купеческих кораблей, в том числе и из Вестфолда.

Излишки награбленного тоже надо куда-то сбывать. Многие разбойные ярлы успешно вели торговые дела и славились как ушлые купцы. Они любили торговать. В Вестфолде злые языки говорили, что эти ярлы забыли заветы предков и променяли великие сражения на ничтожную торговлю – удел слабых людишек. Но это не так, ярлы умели, и воевать, и сохранять добычу, и торговать ею. Завистники с удовольствием поменялись бы с удачливыми ярлами местами, но торговать с соседней морской страной им нечем.

Тяжелые драккары упорно шли вверх, к широкому истоку Ледавы. Другие, сильно груженые гребные корабли, потратили бы на проход по реке не меньше недели. Но только не драккары вестфолдингов. От устья до истока они шли всего три дня. Такой быстрый ход был обычным делом. Викинги славились как замечательные воины и неутомимые гребцы. Сказочники-скальды слагали саги о том, как герой в одиночку доводил драккар до родного фьорда. На борту лежали раненые и убитые товарищи, а герой-викинг, пев боевую песнь, день и ночь неутомимо греб тяжелыми веслами.

В сагах говорилась правда. Даже у самого недоверчивого улетучивались сомнения, стоило ему увидеть викингов и их бугристые жесткие ладони.

Дойдя до истока Ледавы, корабли останавливались у недавно выстроенной крепости, сложенной из серых гранитных валунов по обоим высоким, обрывистым берегам Ледавы. Из мощных береговых башен по дну реки шла сеть из толстых, перекрученных и склепанных между собой бронзовых цепей. При помощи могучих воротов, приводимых в движение водой, эти цепи поднимались и перегораживали реку. Проход в Великое Озеро закрывался. Через цепи не мог пройти ни один корабль, и – самое важное! – не проскочило бы ни одно морское чудище – саратан.

Крепость назвали Виннетой, она стояла на страже Великого Озера, а следовательно, и всей Альтиды. Виннета за короткое время приросла населением, отстроилась и стала небольшим хорошо укрепленным торговым городом.

У крепостных стен Виннеты драккары вестфолдингов задерживались: ненадолго, на день-другой. Викинги сходили на берег и в многочисленных корчмах отдыхали после нелегкого перехода. Они вели себя тихо: ни шума, ни каких-либо неприятностей жителям Виннеты не доставляли, хотя по всему миру славились своим буйным нравом.

Досмотра грузу не велось. Зачем? До сих пор у альтидцев не возникало мысли, что вестфолдинги придут в Альтиду как враги. Отношения двух соседних стран были ровными и доброжелательными. К чему ссориться с соседом?

Получив в Виннете разрешение следовать дальше, викинги снова пускались в путь. Драккары входили в Великое Озеро.

Там корабли викингов, идя вдоль берега, к вечеру второго дня входили в устье широкой, полноводной реки. По ней вестфолдинги доходили до Триграда – главного торгового города Альтиды. Триград, по альтидским меркам, выстроили недавно: каких-то двести лет назад. Юный город… Но он настолько удачно располагался – стоя на трех реках – что по праву считался сердцем Альтиды. От него шли торговые пути по всей стране. Тот, кому принадлежит Триград – тот владеет Альтидой. Викинги это хорошо знали.

Торговый люд считал первейшим делом – собрать побольше денег, наполнить трюмы кораблей лучшим товаром и отправиться в этот город. Считалось, что торг в Триграде обязательно будет удачным, а товар, закупленный в нем, умножит богатство купца многократно.

Столько всевозможных вещей и столько диковинок, собранных в одном месте – на триградском торгу – вряд ли можно было встретить в иных местах.

Чего на нем только нет!

Пестрят разноцветные пушистые ковры с ворсом аж по щиколотку! Купцы раскладывают их на каменной мостовой, чтоб по коврам ходили люди. За день ковер истопчется, потеряет блеск, но лишь промоют его в проточной воде и ковер вновь прекрасен. Это служит лучшим доводом: стоит купить такой ковер, недаром на него потрачено серебро!

Колышется от малейшего вздоха невесомая – с легкостью продергиваемая сквозь кольцо – разноцветная ткань. Она привлекает женщин. Рядом лежат плотные свертки грубой материи. Эта ткань предназначена для мужчин – нет ей сносу!

Дальше идут меховые ряды. Искусно выделаны шкурки, порой прямо с головой зверя! И зверь этот невидан, он из лесов Альтиды… Меха поражают иноземных купцов своей красой.

В небольших, золотых и серебряных сосудах, источая терпкий запах томятся мази и притирания. В прочных бочонках покоится разноцветье пряностей: красный жгучий перец, бурые палочки корицы, коричневая пахучая гвоздика, крупные горошины душистого перца и мелкие просто острого черного и белого. Этот товар издалека. Его везут купцы, чья сожженная солнцем кожа навек приобрела оттенок мореного дуба.

В золоченых клетках продаются яркие птицы с дивным изогнутым клювом, которым они ловко щелкают орехи. А в теплый день птицы верещат и плещутся в мисках с водой, что поставлены в клетках, и стряхивают капли с радужных перьев. Но эко диво – птицы купаются! Известно, что они любят чистоту, вороны тоже часто плещутся в лужах. Главное – дивные заморские птицы запоминают разные слова, а потом орут их противным голосом – клянча корм и разговаривая с людьми.

А в последние годы у альтидцев необычайной любовью стали пользоваться кошки.

И чернокожие купцы из земель Сайона, что лежит на полуденной стороне Срединного моря, не замедлили возможностью обогатится.

Спешат в Альтиду пузатые корабли. Надувает ветер белые паруса. А в трюмах кораблей стоят удобные клети с урчащими мурлыками. Каждое лето везут в Триград кошек. В жарком Сайоне кошкам поклоняются и почитают как божество. Но в Триграде котята идут по весу серебра: на одной чаше весов – котенок, на другой – тяжелый металл. Дороги котята! Так пусть воплощенное божество живет в Альтиде и преумножает свой род!

Не боятся сайонские купцы отдавать котят в чужую землю, не будет порицать их за то праматерь-Кошка, богиня Баст. Разъезжаются из Триграда рыжие и полосатые котята-подростки. Обретают они любящих хозяев. Становится им Альтида домом. И быстро окупают кошки ту ласку и доброту, что дарят им новые хозяева. Спасают кошки добро и от бурых мышей–полевок, и от страшной напасти: крыс–пасюков, что сбежали с иноземных кораблей и прижились в Альтиде.

Еще достаток Альтиды складывался от прибытка каждого жителя. Немного – десятина от дохода. В казну платили и владетельные князья, и простые ремесленники. Дело благое и нужное: доход идет на войско, на новые ладьи, на постройку крепостей и общественных зданий. все понимали, что такие расходы вернутся сторицей.

Триград вольный город, князя в нем нет. С самого основания городом управляло общее городское собрание – вече. На нем вольнолюбивые триградцы сообща решали важные вопросы. Во главе вече стоял совет из уважаемых людей. Их также избирали совместно. Одним из таких выборников был воевода Годослав – старейшина рода Росомах.

Вот уже много лет воевода стоял во главе тысячной дружины Триграда. Годослава чтили за острый ясный ум и воинские заслуги.

Не раз водил воевода свое войско в альтидское пограничье. Десятки раз отражали его воины разбойные набеги. Где только не воевал Годослав! И у великой реки, на восходе, бил шайки низкорослых узкоглазых разбойников, и на полудне – в жарких степях гнал черноволосых бородачей, и на закате, в вендских пограничных лесах, воевал против рыцарей запада. Славен воевода, и прошел он путь от молодого воина до тысячника, оберегающего Триград. Тело Годослава иссекли шрамы, голос охрип и огрубел, но душа, как и прежде, осталась юной и отзывчивой. Любили воеводу в Триграде, знали, что нет для города надежней защиты.

Но… Никто из близких к воеводе людей не ведал, что с ним, с недавних пор, творилось неладное. Воеводу постигла беда.

С некоторых пор Годослава стал наведывать ярл отдаленного фьорда Хеннигсваг. Этот фьорд затерялся на самом краю Вестфолда, на севере. Почти весь год бесплодные земли фьорда покрывал колючий лед и нестерпимо-режущий глаза снег. Дальше этого безжизненного фьорда простирался седой, продуваемый ураганными ветрами океан.

Что находилось дальше, за ледяными водами, никто в Вестфолде не знал. Набравшиеся отваги викинги, в поисках новых земель, пытались зайти в глубь океана. Но обычно смельчаки возвращались ни с чем. Если возвращались… За бесчисленными кружками эля отважные вестфолдинги рассказывали об удивительных вещах. Они говорили об исполинских, невиданных волнах – схожих с идущими холмами. Эти волны то возносили драккар на небывалую высоту, то ввергали его на дно ущелья. По этим волнам легко, как пух по реке, скользили ледяные горы. Они шли наперекор ветрам и волнам, одним им ведомыми путями. Близкая встреча с такой горой, именуемой в Вестфолде айсбергом, сулила неминуемую гибель драккару. К айсбергу нельзя приближаться! Он диковинным образом притягивал к себе корабль и, овладев им, безжалостно поглощал, перетирая крепкое смоленое дерево в мелкие щепки. Викингов, что плыли на погибшем драккаре, айсберг забирал к себе, и что с ними случалось потом, никто не знал.

Отважные викинги, заходившие еще дальше, в самую глубь океана видели безжизненные, серые скалы. Вершины этих утесов невозможно разглядеть, их всегда закрывали низкие темно-серые тучи. Забраться на такую скалу и посмотреть, что там, вестфолдинги не решились. На утесах ничего не росло: ни травинки, ни даже клочка мха. Лишь высоко, в недоступных местах гомонили бесчисленные морские птицы. Липкий птичий помет местами покрывал скалу. Его не срывал даже ураган.

Однажды в тек краях викинги встретили бесстрашно плывущего в океане огромного белого бера. Догнать его не удалось. Он нырнул и надолго исчез в воде. Лишь спустя некоторое время отважные мореплаватели увидели его вновь, перед носом драккара. Бер вынырнул и, сопя черным носом, с любопытством рассматривал вестфолдингов. Увидя среди викингов воина–берсерка, белый великан заревел, вызывая противника на бой. Но воин не принял вызов. Викингам понравилась отвага бера, в одиночку плывшего в неприветливых водах. Его не тронули.

За серыми скалами вновь простирался океан. В нем викинги не увидели ничего живого. Над темными водами лишь носился пронизывающий до костей ветер. Безумному ветру хорошо – для него не существовало преград. А вот викингов одолел холод.

Он становился все нестерпимей. Весла стали тяжелыми, обледенели… Драккар покрылся коркой льда и осел. Корабль тянуло на дно. О том, что скрывалось там, в темной океанской пучине, вестфолдинги боялись даже подумать. Иногда на поверхность неожиданно высовывалось зазубренное щупальце или зубастая пасть подводного чудища. Тогда викинги, спасая жизнь, налегали на весла, уходя от опасного места. Какие чудовища таились там, внизу, викинги не представляли. Чем ближе смельчаки подходили к полуночи, тем сильней становилась стужа. Холод был таков, что пар изо рта застывал на лету и беззвучным инеем оседал на палубе, на румах. Трещали под тяжестью льда весла. На драккар налип толстый ледяной панцирь. Лед рубили, сбрасывали в воду, но он вновь нарастал, тянул на дно. Вестфолдинги возвращались…

Иные из викингов, вернувшись от края мира, рассказывали, что дальше – на краю небосвода – в редкий погожий день им посчастливилось видеть тускло блестящую белую полоску. Приблизиться к ней не получилось, она удалялась от драккара. Рисковать никто не захотел… Вестфолдинги посчитали – дальше начинается Нижний Мир.

Мир, в который уходят те мертвецы, которых великий бог, одноглазый Один, не взял к себе в Валгаллу. И эта поблескивающая, уходящая от драккара полоска и есть начало темного царства ужасной богини Хелль – наполовину прекрасной женщины, наполовину гниющей старухи…; Хелль – всегда безумной и голодной, пытающейся утолить свой непреходящий голод пожиранием бесчисленных смрадных трупов, которые умирали в ее пасти и вновь оживали, когда Хелль, не до конца переварив пожратое, отрыгивала трупы обратно. В общем истории рассказываемые викингами о полуночных местах, были одна другой диковинней и страшней.

Так что, по мнению викингов фьорд Хеннигсваг лежал на самом краю земли. За ним шел ледяной океан и царство богини Хелль. И среди вестфолдингов все поколения хеннигсвагских ярлов носили мрачноватую славу людей живущих на краю мира. Их боялись, уважали, но никаких дел вести с ними не хотели.

Хеннигсвагского ярла, сдружившегося с триградским воеводой Годославом, называли Торрвальд Медноволосый. Это прозвище ярл получил за то, что его длинные жесткие волосы имели красновато–медный цвет. Лицо ярла покрывали крупные веснушки, да такие яркие, что их не могли закрасить даже ледяные ветра океана.

Воевода Годослав запирался с Торрвальдом Медноволосым в своих богатых палатах и там проводил с гостем долгие часы. О чем они беседовали, никто не знал. Мало ли какие дела могут быть у прославленного воеводы и рыжеволосого ярла. Из просторной горницы не доносилось ни звука. Годослав и ярл беседовали тихо. Орать, перебивая собеседника ни к чему: не на хмельном пиру и не в бою. Накричались за свою жизнь: воевода – отдавая приказы в сечах, а ярл – перекрикивая штормовые ветра. Достойные мужи без крика найдут, о чем поговорить. И поймут друг-друга лучше, если голос будет литься тихо и доходчиво. Даже пронырливые девки-прислужницы, при всей их любознательности и тяге к тайнам, не слышали, о чем беседовали воины.

А вот если бы вскрылось, что обсуждали воевода и ярл, то возможно Триград не постигла беда.

Как выяснилось позже, воевода Годослав давно и намертво пристрастился к чудесному золотисто-красному порошку. Это зелье дарило ему удивительно-чарующие, волшебные и несбыточные сны. От частого, ежевечернего употребления порошка, разум воеводы оскудел. На людях осунувшийся Годослав держался достойно, но дел не решал – всё стало безразлично. Больше молчал, дожидаясь вечера. Триградцы стали замечать, что воевода сильно изменился: и нравом стал вспыльчив, и во взгляде появилось болезненное выражение. Всем казалось, его одолевает хворь… Но болезнь пройдет и воевода вновь станет прежним приветливым и бодрым человеком. Люди заблуждались: красноватый порошок, о существовании которого не знал никто, кроме привозящего его ярла Торрвальда Медноволосого, продолжал медленно разрушать воеводу изнутри.

Однажды драккары ярла зашли далеко на юг. Викинги не любят теплые воды, но иного выхода у Торрвальд Медноволосый не видел. А все потому, что доходы от фьорда падали с каждым годом. Сильные холода выбивали скудный урожай. Кашалоты избегали северных вод Вестфолда. Викинги неделями бороздили океан, но спящие великаны так и не попадались. Ярл лишился притока серебра, что выменивал на белоснежный воск морских рыб. Откуда брать доход? Заняться разбоем? Разбой – дело хорошее, но не простое: у Торрвальда всего пять старых драккаров, а надо больше! Корабли нужны новые и боевые: быстрые, узко–хищные, чтобы ни одно судно не могло уйти! Предки ярла занимались разбоем, да и Торрвальд при малейшей возможности нещадно грабил слабых.

Но сколько раз богатая добыча спокойно и нагло проходила рядом. Сердце ярла разрывалось оттого, что она ускользает. И все же Торрвальд не рисковал нападать на купцов: силы не равны. Нужны новые драккары, необходимо увеличить дружину. Дело в том, что в богатом Срединном Море викинги разбойничали уже много столетий, и купцы, зная о такой беде, на охрану своих кораблей денег не жалели. Купеческие суда собирались в большие караваны и рядом с ними шли корабли с наемниками на борту. Порой в наемники подавались вестфолдинги, тогда к этому каравану даже не стоило приближаться. Разграбить его, благополучно унеся ноги, непросто!

Хеннигсвагский ярл это хорошо знал. Чтобы всласть разбойничать, пяти драккаров Торрвальда не хватит. Разграбить прибрежный город? Рискнуть? Но придет ли удача, вдруг бог Один отвернется от него? Сомнения одолевали Торрвальда. И недаром: ярл был умен и расчетлив. Он выжидал, но случая, который бы изменил его жизнь, пока не подворачивалось. Ни на покупку новых драккаров, ни на найм новых викингов денег не хватало. Ярл уже несколько раз спускался в тайник с богатствами, но вовсе не для того, чтоб его пополнить. Он забирал из сокровищницы золото и драгоценные камни.

И вот хеннигсвагский ярл решил отправиться в жаркие полуденные воды. В те места, куда никто из вестфолдингов не ходил.

И там ему повезло. У раскаленных низких берегов Сайона драккарам Торрвальда подвернулся небольшой, не охраняемый купеческий караван. Всего лишь дюжина пузатых, с высокими надстройками и по бортам обвешанных чудными башенками парусников. Никакой охраны, только горстка наемников на каждом корабле. Самоуверенные южные купцы даже не представляли как викинги сражаются на суше и на воде. А скорее всего, желтолицые мореходы в самом деле ничего не слышали о вестфолдингах.

Купеческий караван возник из очень плотного тумана, как будто образовался из его сгустков и завихрений. Викинги никогда не встречали такое чудо. Про такие туманы мореходы рассказывают, будто это проход в иной мир, и увидеть его суждено не каждому и не везде. Туман серым облаком клубился недалеко от берега, переливаясь радужными разводами в лучах знойного солнца. Подивившись явлению – жаркое солнце и туман? – драккары Торрвальда с опаской обошли непонятное место и направились дальше. И тут из тумана возникли эти корабли.

Вестфолдинги получили богатую добычу! На первый взгляд, забрать все не представлялось возможным. После того, как желтолицых мореходов принесли в жертву Морскому Хозяину викинги не спеша приступили к осмотру и дележу богатства.

Трюмы парусников были заполнены свертками расшитой золотом ткани; в особых гнездах стояли бочонки набитые ценным билоном – сплавом меди и серебра; в медных сосудах хранились пряности. Но основной товар желтолицых мореходов состоял из дорогих, как зуб моржа, бивней. Викинги знали, что это бивни большого дивного зверя, живущего в Сайоне. Этих зверей называли слоны, и их кость чрезвычайно ценилась в Вестфолде.

Теперь викинги стали богаты. На долю, причитающуюся каждому вестфолдингу, можно построить драккар, нанять дружину и стать свободным морским ярлом. Или даже купить фьорд.

Поразмышляв, викинги решили перегрузить все самое ценное на пять кораблей. Привязать их к драккарам и тащить – никуда не заходя – до самого Хеннигсвага. Отбиваться от своих же вестфолдингов, распаленных видом перегруженных судов, тяжело. Никто в Вестфолде не должен знать, какое богатство им досталась. Викинги понимали, что теперь они сами стали добычей: за ними будут охотиться все вестфолдинги северных морей. Окончательно поделить добычу решили на берегу родного фьорда. Остальные парусники принесли в жертву Морскому Хозяину.

И вот, при перегрузке богатств, два викинга, берсерки-побратимы Торгейр и Лодмунд, нашли в одной клети схрон – толстую дубовую дверь, замкнутую на мощные заковыристые замки. Ожидая найти там что-нибудь особо ценное, например, мешки с золотом или самоцветные камни, разгоряченные битвой берсерки снесли хитрые запоры в один миг.

В кладовке стояло всего лишь десяток бочонков. Правда необычных, дивно выгнутых из толстого медного листа и тщательно запаянных. Наверно для того, чтобы сберечь содержимое от сырости.

Прорубив один из них, берсерки не нашли никаких драгоценностей. Из трещины посыпались крупинки золотисто-красного, с терпким странным запахом, порошка.

Зажав по паре бочонков клешнистыми руками разочарованные берсерки в бешенстве выскочили на палубу. Они хрипло рычали:

– Никчемный порошок будет отдан Морскому Хозяину! Пусть он разбирается, что это за вонючая красная дрянь!

Разум берсерков не тверд. Перевоплощаться в хозяина леса – мохнатого бера – и обратно в человека тяжело. Но в бою берсерк стоит сотни. Берсерк в одиночку овладеет любым кораблем. Никто не устоит перед лесным хозяином! Против страшной пасти, против когтистых лап, или боевого молота, зажатого в них, любые воины бессильны!.. Бер презирает боль, он силен и бесхитростен. Берсерки-побратимы в бою обратившиеся в Прародителя-Бера не до конца вернулись в человеческое обличье. Их тела местами еще покрывала жесткая бурая шерсть. Но Торрвальд не берсерк – у него холодный ум, и ярл мудро рассудил, что никто не станет тщательно прятать и запаивать бесполезную вещь. Наверно, этот порошок представляет особую ценность. Громовым голосом ярл остановил берсерков.

– Торгейр! Лодмунд! Я даю за каждый из этих никчемных бочонков, по одному бивню из своей доли! Кость вы выберете сами – какую пожелаете. И вдобавок к бивням я прибавлю пять полноценных, не обрезанных цехинов!

Не мешкая, Торрвальд отсчитал и выложил на рум золото: – Вы согласны, славные воплощения Бера?!

– Да-а-а! Согласны!.. – взревели обрадованные берсерки. – Хвала тебе – щедрый Торрвальд, сын Хамунда! – Их ярл воистину мудр и любит своих викингов! Кто еще способен порадовать воинов нежданным даром?! В Вестфолде никто – только Торрвальд!

Дружина сочла это вознаграждением за безумную отвагу. Ведь в этом бою берсерки-побратимы, скинув одежду, призвали на себя милость родового предка – лесного хозяина Бера. Обратившись в него, каждый из побратимов в одиночку захватил купеческий корабль. Вид бера с молотом в лапах, и его брата орудовавшего секирой внушил охране ужас. Подобного наемники и представить не могли! Перекинуться бером тяжело – это умеют только избранные, из рода Бера. Иные не возвращаются, так и остаются в шкуре лесного хозяина. Побратимы заслужили награду…

Так хеннигсвагский ярл стал обладателем непонятного красноватого порошка.

6 дар викинга

В Хеннигсваг викинги возвращались долго, шли окружным путем, скрытно. Купеческие корабли задерживали ход драккаров. Волоча их, даже привычные к трудностям вестфолдинги выбились из сил. А в нескольких днях пути от родного фьорда Морской Хозяин вновь потребовал приношение. В разыгравшейся буре один из драккаров с размаху сел на подводный клык и затонул. Купеческое судно унесло на полуночь.

Вытащив товарищей, викинги пошли вслед, благо хеннигсвагский фьорд тоже на севере. Потеря драккара ничто в сравнении с добычей. Продав ее, можно купить не один десяток кораблей. Викингам снова повезло, купеческий корабль нашли, он тихо покачивался на волнах вблизи родового фьорда. Торрвальд уверовал что боги и Морской Хозяин благоволят к нему.

В Хеннигсваге Торрвальд за хозяйственными делами забыл о странном порошке, и вспомнил о нем лишь зимой. Подсчитывая и разбирая свою долю добычи, распределяя, что надо продать в первую очередь, а что можно отложить, он за заваленными слоновьими бивнями увидел тусклый, местами позеленевший, медный бок.

Достав из тайника вскрытый берсерками бочонок, ярл позвал родового колдуна-ньяра. Колдун, в отличие от собратьев, умел не только заклинать погоду, бороться со злыми духами и врачевать викингов. Он слыл грамотеем, что вызывало у хеннигсвагских викингов непритворный восторг.

Ну что кроме красивых картинок можно увидеть в книгах? Только непонятные, похожие на птичьи следы, значки. А колдун разбирал эти замысловатые черточки, и, водя по вязи строчек длинным ногтем, говорил необычные вещи. Книги, вместе с добычей из прибрежных городов, привозил ярл. А когда Торрвальд отправлялся по торговым делам, то и колдун всегда сопровождал его. В городах он встречался со знающими людьми-книжниками и подолгу беседовал с ними. Ярл слыл умным человеком, и ему нравилось, что его окружают разумные люди. Послушать совет мудреца нелишне.

Рассказав, как он заполучил этот странный порошок, Торрвальд спросил:

– Что это, Эрлинг? Как думаешь, почему этот порошок так тщательно прятали? И стоит ли он отданных бивней и золота?

Колдун подцепил на кончик ножа красную крупицу, с сомнением ее понюхал и, закрыв глаза, беззвучно пошевелил губами: просил милость богов. Затем бросил песчинку в пылающий очаг. Огонь заиграл, пожирая дар, и неожиданно вспыхнул голубым пламенем. Эрлинг удовлетворенно кивнул. Следующую крупицу колдун опустил в тяжелый стеклянный кубок. Налитое в него вино забурлило, вспенилось, и на миг изменило багровый цвет, став ярко-алым. Совсем как жертвенная кровь на солнечном снегу.

Возбужденно глядя на вино, колдун цокнул языком.

– Может я ошибаюсь, ярл, но… Прикажи привести негодного в твоем хозяйстве раба. Из этого кубка больше не пей, и лучше – не прикасайся к нему. Это важно, ярл!

– Почему, Эрлинг? Кубок хорош, плачено серебром. Не добыча… Впрочем, верю – не трону. Но почему?

– Если не ошибаюсь, и это то, о чем я думаю, то мой ярл сам все увидит.

Однорукий, изувеченный работой раб-старик, повинуясь жесткому взгляду Торрвальда, медленно выпил вино. Ожидая, что питье отравлено, он готовился к смерти: губы раба беззвучно шептали хвалу богам. Ярл не мучил его, милосердно отравив.

«Вино так похоже на то, что делали на моей родине. Ну что ж… Теперь жестокосердный ярл надо мной не властен: скоро я стану свободным человеком и уйду на вечнозеленый цветущий остров. Там ждут те, кому я дорог, о ком никогда не забывал: о порубленной викингами родне, о друзьях. Настал конец проклятой жизни…» – Пронеслось в голове старика.

Раб уходил гордо, не отводя глаз от Торрвальда.

Но… Скоро его глаза заблестели, на лице появилась счастливая улыбка и раб тяжело осел, что-то шепча и закрывая глаза.

Колдун Эрлинг поднес к губам раба лезвие ножа, оно не затуманилось. Раб не дышал…

– Мертв? – равнодушно спросил ярл. – Яд? И зачем ты мне это показываешь? Сказал бы, что порошок дает быструю смерть. Я тебе верю, Эрлинг.

– Нет, ярл. Невольник не мертв – это не отрава. Прикажи его унести. Завтра мы посмотрим на раба: увидим, как мертвые возвращаются к жизни. А если он и вправду умер, то не беда! Дадим порошок другому рабу. У тебя их много! – захохотал довольный колдун.

Рабы вынесли бездыханное тело, получив приказ не хоронить его, а привести невольника, когда очнется. Колдун оказался прав: наутро несчастный старик снова стоял перед ярлом. Раб еле держался на ногах, покачивался и с трудом понимал, что случилось. Старик смотрел печальными глазами – он остался жив.

– Ты вчера дерзко глядел, – хищно осклабился Торрвальд. – ты заслуживаешь наказания.

Ярл кивнул колдуну, тот молча вытащил зазубренный жертвенный нож, положил на стол. Глухо стукнуло костяное лезвие. Раб побледнел – знал, что принося жертвы богам Эрлинг долго – от зари до зари! – и мучительно сдирает с них кожу. И делает это так умело, что жертва ни на миг не теряет сознание. Боги любят кровь и крики.

– Рассказывай, что видел в своих снах, – Колдун впился в лицо раба острыми глазами.

Старик печально смотрел на вчерашний кубок. Он так и стоял на столе, на дне темнело высохшее вино. Рядом с кубком угрожающе белел нож колдуна. Эрлинг испытующе смотрел на раба.

– Хочешь еще вина? Ярл позволит. Но за это ты вспомнишь все. Все, что ты видел.

Молча раб собирался с мыслями. Как описать то, что он видел в своих снах, что он чувствовал? Колдун поощрительно улыбнулся, и внезапно крикнул:

– Говори!

Колдуна Эрлинга со вчерашнего дня грызло беспокойство. Неужели у ярла есть то, о чем колдун прочел в одной древней книге? Эрлинг долгие годы разбирал тайнописный текст, когда выведывая у заморских книжников, а порой просто догадываясь, что означает тот или иной символ. Если он прав, то ярл стал обладателем тайной, могущественной силы. И овладеть ею, выпустить на волю, поможет колдун Эрлинг! Наконец-то он приблизится к одному ему ведомой цели. Осуществит ее! И тогда…

– Говори!.. – вновь рявкнул колдун.

Старик-раб собрался с мыслями. Глухо роняя слова, сказал: – Я был там, куда мы все пойдем после смерти. Там хорошо…

Торрвальд захохотал и стукнул ладонью по столу. Раб развеселил его.

– Уж не хочешь ли сказать, что такая падаль как ты, попала в Валгаллу и пировала с великим Одином? Скорее, твое место у Хелль – среди льдов! И пусть она вечно пожирает твой смрадный труп!

– Я был на острове в цветущем вечнозеленом саду. Туда мой народ уходит после смерти. – Голова раба поникла. Чудесный остров исчез, растаял. Старик хотел туда вернуться.

– Хм… – пробурчал ярл. – Каких только заблуждений не услышишь за жизнь. Ты потешил меня рассказом, и я не буду тебя убивать… сейчас не буду. Эрлинг, дай ничтожному немного вина. Видишь, как он взглядом пожирает кубок? Посмотрим.

В этот раз старик не свалился в беспамятстве. Глаза его затуманившись, бездумно смотрели вдаль. Раб не видел ни жестокого ярла, ни ужасающего рабов колдуна Эрлинга. Старик смотрел сквозь них, вдаль. Что он видел? Кто знает… Но там, где сейчас находилась его душа, не было места ни беспощадным викингам, ни опостылевшим за долгую жизнь в плену туманным, покрытым колючим снегом скалам фьорда Хеннигсваг.

– Ну, и к чему это, Эрлинг? Что дальше? – спросил Торрвальд, когда раба увели.

– Ярл, – вкрадчиво начал колдун, – об этом снадобье мне поведала одна древняя книга. Слушай… Далеко-далеко, на восходе солнца, за горячими южными морями, в мутных водах которых кишит невиданная нечисть, есть невидимый глазу край. В нем, среди высоких, уходящих в облака гор, раскинулась небольшая долина. Там растут редкостной красоты, чудно пахнущие цветы. Неосторожно и крайне опасно вдыхать их запах. Человек засыпает, и вернуть его из царства сна уже нельзя. Эти цветы убивают чудесной, легкой смертью. Когда цветы умирают и лепестки опадают, то знающие люди надрезают плоды и стебли. Из умирающего цветка вытекает густая красная кровь. Ее собирают, и, высыхая, она превращается в это. – Эрлинг показал на кучку порошка, лежавшую посреди стола.

Помолчав, колдун налил в чистый кубок вина и подал ярлу. Тот, из которого пил раб, он отнес в дальний угол. Проделал это осторожно, обернув стекло холстиной, держа ее двумя пальцами, чтоб ненароком не коснуться кубка. Кучку порошка прикрыл перевернутой миской. Тщательно вытерев руки, колдун серьезно взглянул на ярла.

– Сам по себе порошок не опасен. Только в смеси с водой или вином он дарует сны. Но лучше его не трогать. Даже случайно.

Ярл серьезно отнесся к словам колдуна. Эрлинг знает, как надо. Торрвальд ему доверял – никому больше! Колдун ухмыльнулся.

– Мы не будем касаться этого зелья. Есть рабы… Слушай дальше, ярл. Эту долину охраняет племя людей-душителей. Они тайные убийцы. По данному обету каждый из них должен хоть раз в году задушить одного, а лучше – нескольких человек. Для этого они даже отправляются в другие страны, где о них не слышали. Они душат людей особо: ночью – красным платком. Так они отдают жертву страшной и прекрасной десятирукой богине. У богини тысяча имен, пояс ее увешан человеческими черепами, и вместо языка у нее длинная жалящая змея. Долина с красными цветами – сад этой богини. Взамен каждого удушенного в саду вырастает красный цветок. Срывать их нельзя, гнев богини ужасен. Но… за жертвы, что приносит племя душителей, богиня разрешает им собирать и высушивать кровь красных цветков. Живую кровь пить нельзя, только сушеную. Порошок, что лежит перед нами – это высушенная кровь цветков десятирукой богини. Что крупинка порошка сделала с рабом – мы видели. Душители называют это зелье апрамея.

– Как? – спросил ярл. – Апрамея? Что это значит, мудрый Эрлинг?

Колдун замялся. Объяснить, что за слово он не мог. Подумав, ответил: – На языке душителей апрамея означает то, что не имеет названия, что невозможно описать.

Ярл покачал головой. Велик мир, чего только в нем нет, чего не услышишь.

– Странное слово. То, что нельзя описать – означает ничто. Апрамея – ничто… Но к чему ты все это говоришь, Эрлинг? Я пока не вижу, куда употребить это зелье. Не невольников же им поить? Сомневаюсь, что они станут лучше работать.

– Крови цветов собирают мало, кроме сада десятирукой богини их нигде нет. И племя душителей не продает и не меняет апрамею. Ее можно только отнять: или силой, или коварством. Ее вес приравнивается не к весу золота – нет! – этого мало. Апрамея идет на вес ограненных самоцветов. Но и это не все.

– Что еще? – ярл заинтересованно склонился к колдуну. Когда речь идет о доходе, слушать надо внимательно. – Продолжай, Эрлинг!..

– Кто хоть раз вкусил апрамею, ярл, навеки ее раб. Он сделает все, лишь бы еще раз увидеть блаженный сон. Дай рабу этого зелья, а потом прикажи ему медленно изжарить себя на костре, и увидишь – он это сделает!

– А если не дать?

– Узнаем. Скорее всего он издохнет в тяжких мучениях. Один вкусивший апрамеи раб у нас уже есть. Посмотрим, что с ним станет. Теперь ты понял, почему я не позволил тебе прикоснуться к кубку? В нем была апрамея. И много у тебя этого порошка?

Да-а… После рассказа колдуна бочонки с приобрели особую ценность. От Эрлинга ярл тайн не держал. Если колдун захочет, и так узнает. А викинги давно забыли и про бочонки, и про то как ярл выменял их у берсерков.

Пусть для викингов апрамея останется тайной, для колдуна нет.

– Много… Очень много, мой верный Эрлинг. Несколько бочонков. Это, – ярл указал на прикрывшую порошок перевернутую миску, – ничтожная часть.

Впалые щеки колдуна покрыл румянец. Глаза засверкали, Эрлинг едва сдержал рвущийся крик…

– Ярл! Ты велик! Я знал – это случится! Знал!.. Бочонки можно продать, за них дадут великую цену. Но с помощью апрамеи ты станешь величайшим королем! Тинг склонит заносчивые головы. Великая слава правителей прошлого станет ничем, твое могущество затмит ее… Ты овладеешь миром людей, а мне покорится мир духов! Знай еще одну вещь, ярл! Апрамея – кровь цветов – не из нашего мира.

Волнение колдуна передалось Торрвальду. Ярл никогда не видел, чтоб всегда мрачный Эрлинг был так возбужден.

– Что значит не из нашего мира?

– Ярл, миров много. Но они все где-то каким-то образом соединяются. Об этом не подозревают даже величайшие мудрецы. Но я это знаю! В нашем мире апрамеи нет, это мне сказала древняя книга. Те корабли, что ее везли, из другого мира. Они попали к нам случайно.

Торрвальд вспомнил о радужном тумане, из которого вышли разграбленные диковинные корабли. Колдун видимо прав, иные миры существуют, и там много того, о чем он никогда не узнает. Впрочем – это неважно. Главное, он стал богат. Хотя, что такое богатство? Небывалая власть над миром – вот истинное богатство!

– Мы подумаем, как стать великими, мой мудрый Эрлинг…

Через две недели старик-раб умер в мучениях. Его посадили в яму, и несколько дней не давали апрамеи. Раб страшно кричал, из кожи сочилась кровь. Эрлинг показал несчастному наполненный вином кубок, опустил в него крупинку порошка и предложил обмен. Зрение – на вино. Старик бездумно выдавил себе глаза. Но смерть-избавительница пришла к нему прежде, чем он донес кубок до рта.

Торрвальд и Эрлинг остались довольны увиденным.

Всю зиму они проверяли на рабах порошок, подбирая нужную меру. Ошибка недопустима. Эрлинг предложил начать завоевания с Альтиды, с покорения Триграда, в котором он несколько раз побывал. По мнению колдуна, Альтида была важным шагом для завоевания мира и скрывала что-то непостижимое для человеческого ума. Торрвальд не возражал.

Летом Торрвальд повел драккары в Альтиду. С триградским воеводой Годославом его связывала если не дружба, то приятельские отношения. Ярл – воин моря, Годослав – воин суши. Два бойца всегда найдут, о чем поговорить. Торрвальд привозил в подарок занимательные диковины, повествовал о своих путешествиях по морям, о битвах. Ярл славился хорошей памятью и мог долгими часами рассказывать увлекательные саги.

Прославленный воевода, под началом которого была тысяча триградских дружинников, никогда не ходил по морю, но сушу знал хорошо. Ему тоже довелось побывать в разных странах. Им есть о чем поговорить.

Вот и в эту встречу ярл постарался удивить друга. Войдя в горницу, Торрвальд поклонился и после взаимных приветствий пода знак сопровождающему его колдуну. Одетый викингом Эрлинг, откинув широкий, подбитый мехом росомахи плащ, достал маленький сверток из золотой ткани. Развернув, поставил на стол изящную, усеянную самоцветам шкатулку и бесшумно отступил за спину Торрвальда. Воевода знал людей ярла, но этого викинга видел впервые. Он поразил воеводу бледными впалыми щеками. Будто хворь одолевает. Вестфолдинги здоровые мужчины, а этот… Впрочем, ярлу лучше знать, кого брать в сопровождающие. Наверно этот викинг великий боец.

– Это тебе подарок, родовитый муж и славный воевода! Прими в знак нашей дружбы! Пусть эта вещица скрасит твой досуг! – Торрвальд повел рукой в сторону шкатулки.

«Вестфолдинги умеют красно говорить. Даже маленькую, вроде женскую шкатулку и ту преподнес, будто славное оружие, – удивленно подумал воевода. – Ну и что, что она золотая и в самоцветах? Добрый клинок прельстил бы мое сердце больше, чем дюжина таких безделушек».

Вслух же произнес с улыбкой:

– Что это? Спасибо, ярл, но думаю эта краса более приличествует моей дочери. Если хочешь сделать приятное, то подари это Всеславе. Обрадуется она – обрадуюсь и я. Мне ж не нужно даров, достаточно того, что ты меня помнишь. Это лучший подарок. Да не стой, гость дорогой! Усаживайтесь! И ты ярл, и твой достойный спутник. – Воевода указал викингам на почетные места, на лавке в красном углу. – Сейчас кликну людей, накроют на стол – будем пировать

Торрвальд улыбнулся. Воевода радушен. Но лишние глаза ему сейчас ни к чему. Ярл предостерегающе поднял руку.

– Прежде открой шкатулку, воевода. Ты сам увидишь, что не для Всеславы мой дар! – Торрвальд протянул изящно выкованный серебряный ключик.

Воевода удивленно поднял брови. «С каких это пор ярл подносит такие диковинные дары? Раньше викинг одаривал богато украшенным заморским оружием, воинскими доспехами. Почему Торрвальд не хочет, чтоб его дар отдали Всеславе? Ну что ж…» Воевода неторопливо раскрыл шкатулку.

Ее наполнял золотисто-красный порошок. Недоуменно пожав плечами, воевода поднес изящную вещицу к лицу и понюхал. В носу защекотало от странного томного запаха. Не зная, что делать с даром викинга, Годослав осторожно, чтобы легкий как пыльца порошок не разлетелся от случайного дуновения, опустил резную крышечку и бережно поставил шкатулку на стол. Торрвальд взял ее и, лукаво улыбнувшись, проникновенно заговорил.

– Воевода, ты не раз видел берсерков. Милость прародителя, лесного хозяина, простерлась над ними. Нет страшнее воина, чем викинг воплотившийся в предка – грозного Бера! Берсерку открывается многое: в битве над ним кружат валькирии и он слышит их ратные песни. А черные вороны – любимцы Одина – ведут его к победе, направляют удар молота и отводят вражеские мечи и стрелы. Беру неведом страх и боль, он свиреп и силен. Но не каждый викинг становится берсерком. Чтобы перевоплотится, мало быть из рода Бера. Тот, кто в бою обращается в прародителя проходит долгие годы страданий. Будущий берсерк мучительно привыкает к перевоплощениям, меняя свою кожу на звериную шкуру, и вновь возвращаясь в тело человека. Викинг рода Бера вдыхает дым красных пятнистых грибов, ест их сушеными, испытывая при этом жгучую боль. Он кует свою душу до той поры, пока она не станет душой Бера. И только спустя долгие годы викинг, призвав предка, оборачивается Бером.

Годослав кивнул, о берсерках он знает. Не раз слышал, как в бою они обращаются в прародителя.

Раскрыв шкатулку, и вновь поднеся ее воеводе, Торрвальд торжественно продолжил.

– Этот чудесный порошок, эта пыльца, дает многое, воевода! У воина возрастают силы, и в бою он принимает воплощение предка. Любознательному человеку открываются дотоле неведомые знания. Досужий путешественник, странствуя по незнакомым землям, избегает подстерегающих его опасностей, ибо заранее знает, как их избежать. От этой пыльцы нет боли, она дает лишь наслаждения. Она лучше, чем грибы берсерков, ведь для того, чтобы призвать прародителя, воплотится в него, и получить душу предка не надо долгих лет страданий. Ты станешь великим воином, воевода! Достаточно нескольких мельчайших частиц этого порошка на кончике твоего ножа. Брось порошок в вино, и ты увидишь, как оно на краткий миг изменит свой цвет, вберет в себя душу этой пыльцы, и передаст тебе великое умение. Мало кто из мудрых людей слышал об этом снадобье. Великие волхвы и чародеи называют этот чудный порошок – апрамея. Это великая тайна. Я чудом узнал о ней. И не спрашивай, воевода, как мне это удалось.

Почти как любой вестфолдинг хеннигсвагский ярл с рождения умел длинно, витиевато говорить и убеждать. Будущему повелителю мира это необходимо! А колдун Эрлинг сейчас незримо усиливал дар Торрвальда искушать собеседника.

– Спасибо, Торрвальд. Твои слова не вызывают сомнения. Воистину чудесный подарок! Сейчас мы разольем вино в кубки, и не торопясь насладимся твоим даром.

Ярл с покачал головой, в глазах викинга стояло сожаление.

– Прости меня, великий воевода! Сейчас я не могу. Много торговых дел. Надо дать указания, в какие города вести баржи. Ты понимаешь, воевода… В торговле лучше не медлить: тот, кто придет первым, тот и получит лучшую прибыль. К тому же в первый раз апрамею лучше принять вечером. Но если ты сомневаешься в снадобье, то прикажи привести раба, и сделай его великим и счастливым!

Годослав испытующе посмотрел на Торрвальда.

– А-а-а! Прости воевода! Я совсем забыл, что в Альтиде нет рабов, – разочарованно протянул ярл. – Но если ты колеблешься, и тобой овладели сомнения в том, что мой дар не опасен, ты волен выбросить его. Я не обижусь, понимаю. Но посмотри! Порошок никому не причинит вреда!

Торрвальд взял на руки пушистую рыжую кошечку. Все это время она терлась у ног викинга, в надежде получить со стола лакомый кусочек. Обмакнув палец в пыльцу, ярл ловко помазал пыльцой шершавый язычок. Фыркнув, недовольная кошка вырвалась из загрубевших ладоней Торрвальда и бросилась за защитой к воеводе. Вскоре ее хвост перестал подрагивать, кошка успокоилась и, вспрыгнув на лавку, уселась рядом с хозяином. Щуря зеленые глаза на Торрвальда, кошка будто с укоризной говорила: «Что ж ты мне дал? Разве я это просила?!» Успокоившись и глядя на стол, она вновь принялась клянчить еду, мурлыча и загибая кончик хвоста крючком.

С кошкой ничего не случилось, воевода это видел. Годослав не подозревал, что хитрые ярл и колдун давно знали – апрамея для кошек безвредна. Белоснежные хеннигсвагские коты, имеющую особую стать и украшенные рыжим пятном у хвоста, только отплевывались от пахучего зелья, но никаких видений явно не испытывали. Кошка вела себя как ни в чем не бывало. Последние сомнения воеводы рассеялись.

– А сейчас воевода, воздадим должное этим чудесным яствам! – воскликнул Торрвальд. – Позови красавицу Всеславу. Для нее тоже есть богатый диковинный подарок. И если позволишь, то за трапезой я расскажу о страшной и прекрасной десятирукой богине. Она живет в далекой южной стране, в запертой горами долине…

7 уговор или предательство?

Следующим летом Торрвальд снова отправился в Альтиду. Для хеннигсвагского ярла год выдался неспокойным: он обошел много фьордов, ведя тайные переговоры с вольными ярлами; построил новый боевой драккар. Зимние хлопоты остались позади, теперь самое важное – навестить триградского воеводу.

Хмуря брови, Торрвальд вглядывался в лесистую излучину. За ней открывался Триград. Ярл не мог скрыть беспокойства, то наполовину вытаскивая, то вгоняя в ножны короткий меч. Волнение не пристало вестфольдингу, а тем более ярлу – потомку Одина, но он ничего не мог с собой поделать. В эти дни решится многое – ярл изменит свою судьбу.

Рядом стоял колдун Эрлинг. Он по своему обыкновению кутался в широкий, подбитый мехом плащ. Будто мерз. Бледное лицо колдуна спокойно – он все знал наперед. Вчера Эрлинг раскинул руны. Волшебные знаки сказали, что для него все сложится удачно, в отличие от ярла. Впрочем, и Торрвальду боги пока благоприятствуют, хотя руны не дали определенного ответа на вопрос, что с ярлом случится этим вечером. Ярла ждет или смерть, или победа. Колдуну безразлично, что станет с его повелителем, – дела людей его не интересовали. Но пока судьбы Эрлинга и ярла крепко связаны, и ему приходилось считаться с этим. Торрвальд хочет стать повелителем мира. Ну что ж, желание достойное смертного. Но Эрлингу нужно другое. Поэтому колдун этой ночью внушил ярлу, как ему себя вести и что говорить.

Драккар ярла обогнул излучину. Торрвальд положил руку на плечо колдуна. Эрлинг прищурил глаза от боли. Рука викинга тяжела, а он еще впился в кость мощными пальцами. Ну что ж – радость ярла понятна. Недалеко от триградских стен, на белоснежном жеребце гарцевал воевода Годослав, встречал старого приятеля. Его сопровождало десять конных дружинников. Они держались неподалеку. Увидев драккары Торрвальда, воевода тронул жеребца и неспешно поехал к причалу.

В глазах ярла заплескалось веселье: проросло то, что они с колдуном посеяли год назад.

– Ну, Эрлинг. что думаешь?

Колдун усмехнулся, он рассчитал точно. Один из людских пороков – любопытство. Воевода не устоял перед ним. И это его сгубило. Ну что же, руны и об этом ему сказали.

– А думаю то, властитель мира, что воевода Годослав ждет именно тебя. То, что мы умело бросили в душу Годослава, принесло урожай. С каких это пор такой знатный муж и великий воин, как триградский воевода, праздным простолюдином поджидает у причала твои драккары? Или триградские дела его уже не интересуют? Думаю – это так.

Торрвальд кивнул. Чтоб он делал без Эрлинга? Прозябал бы в богатстве и праздности? Нет – удел простых смертных не для него. Он станет властителем мира, как сказал Эрлинг.

Драккар ярла стукнулся о потертый брус причала. Спрыгнувшие викинги споро примотали его к вбитым в берег сваям и поставили сходни. Ярл неторопливо спустился на берег и, раскинув руки, быстрыми шагами пошел к воеводе. Тот, спешившись, уже шел навстречу.

– Воевода! Годослав! Мой старый добрый друг! Как я рад видеть тебя снова! – губы ярла приветливо улыбались, но глаза оставались холодными. Торрвальд обнял воеводу, похлопывая его по плечу

– Я также безмерно рад, ярл! Поджидая тебя, переживал – вдруг ты передумаешь и не придешь, как обещал, этим летом. – Воевода тихо, чтоб не услышали сопровождавшие дружинники, шепнул: – Я очень ждал тебя, Торрвальд. Отойдем…

Воевода быстро повел ярла в сторону, подальше от сурового вида конных воинов. Не к чему, чтобы они слышали его заискивающую речь. Воевода знал – голос его дрожит, но справиться с волнением не мог. За прошедший год Годослав сильно изменился. Щеки ввалились, исхудавшее лицо стало бледно-зеленым. Вокруг лихорадочно бегающих глаз темнели круги. Казалось, воеводу сжирает тайный недуг.

Но Торрвальд знал причину. Лица его невольников тоже менялись: они теряли остаток души, если она вообще есть у рабов, в чем Торрвальд сильно сомневался. И так же как воевода они суетились и заискивающе смотрели на своего повелителя. В другое время, они б и глаз не посмели на него поднять, но после того, как рабам давали попробовать апрамею, они не отрывали молящего взгляда от своего хозяина. Потом не получив красноватого, с золотым отливом порошка, умирали.

– Ярл, у тебя много дел? Отложи, я хочу, чтобы ты не мешкая поехал ко мне. Торрвальд, у меня к тебе есть важный разговор.

Положив руку на плечо ярла, Годослав кивнул одному из конников. Спешившись, дружинник подвел коня и передал повод воеводе.

– Садись! Навести Всеславу, ярл! – Годослав приглашающе хлопнул по седлу.

Подняв ладонь, будто отстраняя воеводу, Торрвальд отрицательно мотнул головой.

– Прости, воевода! На драккарах много товара. Надо проследить за разгрузкой, и проверить, чтобы его без помех отправили на торговое подворье. Ты знаешь – людям веры нет. А мои викинги не будут таскать тюки. Они меня не поймут – ведь я достаточно богат, чтобы нанять простолюдинов. Но ближе к вечеру я обязательно зайду к тебе. Для Всеславы и для тебя, Годослав, есть дивные дары. Жди вечером.

– Понимаю, ярл. Понимаю… – пробормотал воевода.

Дело, снедавшее Годослава все последнее время, отдалилось. А до вечера – ох, как далеко! Воевода заискивающе посмотрел на ярла: – Но, все-таки… Прошу, быстрей приходи ко мне. Не медли, я жду тебя Торрвальд!

– Буду к вечеру, Годослав! – твердо пообещал ярл.

По вечерней заре хеннигсвагский ярл и колдун Эрлинг вошли на каменное подворье воеводы. Сапоги вестфольдингов глухо стучали. Хозяин стоял на крыльце. Без изысканных приветствий, просто молча поклонясь, воевода протянул руку, приглашая викингов в покои.

В горнице, у богато накрытого стола стояли прислужники и ожидали, не пожелает ли воевода и его гости еще чего-нибудь. Хотя, казалось, желать уже больше нечего.

Стол украшали и жареные поросята, и запеченные в собственном жиру, обложенные мочеными яблоками гуси. В глубоких серебряных блюдах лежала рыба разных видов: и источавшая нежный запах копченая, и вареная с овощами, и жареная – пересыпанная пахучими травами. Рядом стояла искусно приготовленная, как будто живая, лесная дичь. Тут же находились бочонки с пивом и столь излюбленным вестфольдингами пахучим грутом. В серебряных и увитых золотом стеклянных кувшинах томилось вино. На обширном блюде, пересыпанные вишней, лежали редкие в эту пору яблоки. Без сомнения, такое изобилие могло бы украсить стол любого богатого властителя. Воевода коротким жестом отослал прислужников и, широко взмахнув рукой, пригласил вестфольдингов к столу.

– Усаживайтесь! Откушайте после дальнего пути, дорогие гости! Простите, за скромное угощение!

– Воевода шутит?! – воскликнул Торрвальд. – Годослав, ты скромный и учтивый муж, мы это знаем! Но тут ты ошибся, все яства, что мы видим, достойны Валгаллы! Наверно, только на пиру Одина так угощают героев! Мы приносим хвалу твоей щедрости, и немедля воздадим должное яствам.

Скинув плащи, вестфольдинги расселись. Торрвальд рядом с воеводой на широкой лавке, Эрлинг придвинул скамью.

– А где же хозяйка? Где твоя дочь, досточтимая Всеслава? – улыбнулся Торрвальд. – Зови ее скорей, воевода! Без нее пир будет не в радость.

Воевода давно овдовел. Жена умерла при родах, и хозяйство вела его дочь, юная Всеслава, два месяца назад встретившая свою семнадцатую весну. Воевода не жаловал ни сватов, ни родительского сговора, и – тоскливо ожидая неизбежного – говорил, что Всеслава сама выберет суженого. Слишком уж он ее любил и страшился, что, выйдя замуж, дочь, как принято, покинет отчий дом. Тогда остаток дней воеводе придется коротать в одиночестве.

Но на этом пиру Всеславу викинги не увидят, не для того он их зазвал!

– То дело, за которым я пригласил тебя, ярл, касается только нас. Ни к чему, чтобы о нем прознал еще кто-то. И особенно не хочу, – твердо подчеркнул воевода, – чтобы об этом знала моя ненаглядная Всеслава.

Голубые глаза хеннигсвагского ярла потемнели, как океан во время шторма; заполыхали, будто в бою. Эрлинг прав – этим вечером ярл решит свою судьбу. Древние знаки вчера сказали – Торрвальд победит в необычном бою, встанет на первую ступень лестницы, ведущей на небывалую высоту… или умрет. Смерть викинг презирает, но пусть она придет позже. И вот бой! Начался! Неужели он услышит то, к чему настойчиво шел два года. Торрвальд молча ждал.

Глядя викингу в глаза, воевода медленно произнес:

– Плохую услугу оказал ты мне, ярл. Плохую…

Воевода хотел сказать эти слова твердо, но глаза подвели – в них появилась мольба, плеснулось заискивание, да и голос подвел – слова прозвучали жалобно.

В душе ярла вспыхнула радость! «Воевода сломлен, еще не начав разговор. Прав был Эрлинг – трижды прав! – говоря, что спешить ни к чему, что этим вечером сила в молчании, а потом, когда понадобиться, колдун сам вложит слова в мои уста. Воевода жаждет апрамеи, что ж послушаем, как Годослав выскажет эту просьбу, а потом я совью из него веревку, растопчу и уничтожу! Воевода обречен…»

– Говори! Чем я причинил вред тебе, моему другу? Или ты шутишь, воевода? Это дурные слова, Годослав. Не будь ты моим давним знакомым, я… – Торрвальд встал, положил руку на черен меча, взяв плащ, накинул его. Встал и колдун.

Воевода жестом остановил викингов.

– Сядь ярл! Ни к чему тебе уходить, не для того я тебя звал… Помнишь, ярл, та красноватая пыльца с золотистым отливом? Апрамея, которую ты преподнес мне в дар прошлым летом… – воевода не договорил, склонив седеющую голову. Ярл улыбнулся, снова скинул плащ и, усаживая воеводу, сел сам

– Конечно помню, Годослав! Я не забываю подарков, что преподносил своим друзьям. Ведь ты мой друг воевода? – Торрвальд положил руку на плечо хозяина. – Ты не хотел сказать мне плохих слов? И я их не слышал.

Собираясь с мыслями, воевода молчал. Гордому воину не пристало просить, наоборот – он забирает. Но… Разум Годослава уже год как поврежден. Воевода вскинул голову и в отчаянии торопливо проговорил:

– Ярл! У меня заканчивается эта пыльца, этот порошок! Без нее я не могу жить! Я пробовал, я чуть не умер! Дай мне еще апрамеи!

Почти выкрикнув эти слова, Годослав потупил взгляд. Руки воеводы дрожали, пальцы бесцельно бегали по столу.

Торрвальд торжествовал. Воевода, в подчинении которого тысяча сильных воинов, – в его власти! Теперь оставалось осторожно довести начатое до конца: подчинить Годослава, навсегда сломив его волю.

– Воевода, мой друг, – тщательно обдумывая следующий шаг медленно сказал ярл. – Все в этом мире имеет цену. За все рано или поздно приходится платить. Ты знаешь этот закон. Апрамея дорога… весьма дорога. Ее мало и добыть порошок сложно. Скажу тебе больше, воевода. В нашем мире апрамеи нет и не будет! Но у меня она есть. И цена, которую я хочу спросить, велика! Готов ли ты заплатить эту цену, Годослав?

Воевода поднял голову и неожиданно твердо глянул ярлу в глаза.

– Торрвальд! Я знал, ты скажешь это! Я понял, что попал в паутину и мне не выпутаться. Год назад я попробовал обойтись без апрамеи. Мне стало плохо, я дрожал и мой разум мутился! Только после того, как я выпил проклятый настой, я вновь ожил! Я вновь увидел дивные сны… В них мне являлась покойная жена и заклинала больше не делать этого. Она умоляла забыть про апрамею! Говорила, что это зелье принесет великие беды! Но я слаб… Я хотел умереть, на чарующее зелье приковало меня к этому миру. Я не могу отсюда уйти. И каждую ночь все повторяется снова и снова! Я хочу ее видеть – свою жену! Я хочу вновь изведать настой апрамеи… Говори, чего ты хочешь, ярл! Я отдам все!

Торрвальд переглянулся с колдуном. Эрлинг, закрыв глаза, медленно кивнул. Пока все идет так, как они предполагали.

– Продолжай, воевода, – сочувственно сказал ярл. Но видя, что воевода молчит, заговорил сам: – Помнишь, Годослав, я рассказывал о страшной десятирукой богине? Этот порошок, эта красная пыльца есть не что иное, как высушенная кровь ее любимых цветов. За обладанье этой кровью народ, что собирает ее, приносит десятирукой богине кровавые жертвы. Принеси и ты жертву, воевода!

– Говори, что ты хочешь, ярл. Я принесу любую жертву, любой богине… – хрипло выдавил Годослав.

– Ну что ты, воевода! – ухмыльнулся Торрвальд. – Жертв не надо. Эта богиня не из нашего мира. Ей не нужны твои жертвы. Я предложу тебе другое, Годослав. Ты знаешь, в Вестфольде есть конунг, он повелевает ярлами. Но властителем он не родился, конунг в прошлом сам вольный морской ярл. Его избрали. В Альтиде нет конунга, Воевода, хочешь стать великим конунгом вендов, а потом, может, и повелителем всей Альтиды? Хочешь, чтобы в твоих руках оказалась беспредельная власть? Ты станешь равным великим владыкам прошлого. Власть! Она твоя! В Альтиде все будут повиноваться тебе, Годослав! От твоего взгляда затрепещут князья, старшины. Ты примешь под свою руку вольные альтидские города. Все будет твоим! И самое главное, когда ты возьмешь эту власть, я дам тебе столько апрамеи, что ее хватит до конца твоих дней! Ты согласен, воевода? А я помогу тебе!

В горле пересохло. Налив темного эля в стеклянный кубок, Торрвальд большими глотками осушил его. Свесив голову воевода молчал, а потом неожиданно забормотал:

– Да… Да… Власть… Власть… И пыльца, много пыльцы. На что мне власть? Главное апрамея.

Годослав поднял голову и твердо посмотрел на вестфольдинга. Воевода принял решение.

– Что надо сделать, викинг? Говори! Мне нужна апрамея!

Торрвальд перевел дыхание – воевода согласился. Осталось договорить самое трудное.

– Воевода, во всем мире правят короли, конунги, князья и иные властители, потомки древних родов, берущих свое начало от богов. Только у вас в Триграде, как и во всей Альтиде творится непотребное. В вашей стране правят простолюдины. Даже князья, сидящие в альтидских городах прислушиваются к тому, что скажет чернь. Ну, это ваше дело. Я не хочу ничего у вас менять. Как жить – решать вам. Но помоги мне, и я помогу тебе.

– Как? Что ты хочешь, ярл?

– Следующим летом в Триград придет сотня, а может больше, наших драккаров. На альтидскую землю сойдут десять тысяч викингов. Это сто отрядов, которым по силе нет равных. Викинги придут за тем, чтобы получить место на вашей благодатной земле, в Альтиде. Знай, воевода! Вестфольд вымирает. На наши фьорды с полуночи спускается холод. Небывалый мороз много лет кряду выбивает урожай. Ловлей рыбы не проживешь. Кашалотов на всех не хватает, а в бою с ними, как и в любом деле нужна удача. Вестфольдингам не прожить лишь одним морским разбоем. Он не приносит того дохода, что раньше. В этом нет вины викингов – уменье вести ратные дела на море и суше дал нам великий Один. Но купцы стали осторожны, они идут по морям большими караванами. Викингов это не останавливает, но гибнут купцы, гибнут и викинги. Вестфольдингам приходится трудно. Воевода, мы хотим поселится на ваших богатых землях. Мы сделаем лучше вашу и нашу жизнь.

Воевода Годослав смотрел горящим взглядом. Он не мог понять, что хочет викинг. Поселится на альтидских землях? Зачем? Вестфольдинг знает законы Альтиды. Пришлых не пустят.

– Альтидский народ никогда не смирится, что кто-то пришел на его земли, викинг! Со всей Альтиды стянут войска. Такое уже было.

Торрвальд усмехнулся.

– Я знаю ваш закон воевода, и скажу тебе – он мудр. Вы правильно делаете, что изгоняете пришлых. Они недостойны вашей земли! Вы правы, – стоит только какому-нибудь одному смуглокожему бородачу с полуденных земель обосноваться у вас, и через несколько лет у вас в Альтиде появится тьма таких же бородачей. Вы не будете знать, что делать, как избавиться от них! Это как тля, которая охватывает благородное плодовое дерево и высасывает из него живительные соки. Чтобы дерево выжило, рачительный хозяин безжалостно уничтожает первую же увиденную им блоху. Ваш закон мудр. Но знай, воевода, если кто-то пришлый решит поселиться у нас, то мы поступаем куда решительней, чем вы. Вы выгоняете пришлых обратно, откуда они появились, мы же просто обращаем их в рабов. Те, кто хотел бы обосноваться на наших землях, это знают. И к нам они не лезут. Поэтому земли Вестфольда чисты. И нас это устраивает. Правда у вас почему-то благоволят к беглым рабам, но это уже ваше дело.

Да, ярл прав. Все везут в Триград! Всем торгуют! Но единственное – нет в нем торга рабами. И в Альтиде рабства нет. И есть тому причина: сквозь многие поколения помнят альтидцы, что это такое – рабство. И – как величайшую ценность! – почитают свободу.

Прикованный к жесткой лоснящейся скамье раб-гребец, умудрившийся избавиться от цепей и ступивший на берег Альтиды, навек обретал свободу.

Иноземные купцы это знали, и, входя в альтидские воды, приказывали надсмотрщикам тщательнее проверять оковы. Но все равно: при каждом удобном случае рабы сбегали. Они знали – Альтида, это свобода! Ради свободы человек пожертвует многим. Бывало, раб-гребец жертвовал прикованной ногой. Он просил товарища по несчастью, или перепилить ее – если чудом завладевал ножом, или отрубить – если попадался топор. Такое бывало редко, и о таких случаях в Альтиде слагались былины.

Иногда на кораблях вспыхивал кровавое восстание. Рабы вступали в смертельную схватку с охраной. Если везло, то уцелевшие захватывали корабль и становились свободными, или, изрубленные, бросались в воду – в предсмертной надежде коснуться альтидской земли. Свобода… Свобода – она манит. Свобода – это избавление от плети надсмотрщика, избавление от постоянного голода и тяжелого весла, постоянных мук и душевных страданий.

В таких случаях альтидцы не вмешивались. Настил корабля – не земля Альтиды. Предпочтение ни одной из сторон не отдавалось. В таком бою каждый сам за себя. Каждый волен решать: как ему жить, и как умирать.

Но… Из Альтиды выдачи нет! И чужеземцы это твердо усвоили. Впрочем, чтоб они не таили зла, и приходил в Альтиду вновь, за каждого бежавшего раба давался выкуп: десяток серебряных кун. Немного… Но хоть что-то.

Некоторые, особо ушлые гости-купцы этим пользовались. Скупая по пути немощных, престарелых и увечных рабов, купцы войдя в реки Альтиды просто выбрасывали несчастных за борт. Авось выплывут.

Потом можно прийти с жалобой – рабы бежали. Альтида возместит убыток – отказа никому не было. От получаемого иноземцами выкупа Альтида не обеднеет. Это благое дело – оно угодно богам. Хитрый купец получит выкуп, он не в убытке. А живой или мертвый раб завладеет своей мечтой – свободой.

Больных и немощных рабов, если удавалось, знахари ставили на ноги. Умерших же погребали как свободных людей: в свободной земле Альтиды. Бывшим рабам давали жилье, немного денег на обзаведенье кое-каким хозяйством. Новому жителю всегда предлагали работу: воину в дружине, кузнецу в кузнице, пахарю на земле. А если раб искалечен, то что ж – страна прокормит и его. Кем они были в прошлой жизни, никто не интересовался. Захочет – расскажет. Своим мужеством он заслужил свободу. Ну, а если начнет творить непотребство, то что ж: вот оно пограничье – иди на все четыре стороны, прочь из Альтиды. Но знай, обратного пути нет. Так же поступали и со своими разбойниками. И это страшное наказание. На чужой земле, без помощи. В пограничных странах знали – просто так из Альтиды не выгоняют.

Но это не означало, что жителем Альтиды становился любой, кто только пожелает. Нет! Это надо заслужить, доказать свое право на свободу. А кто это сделал лучше, чем беглый раб? Да никто! Не купец же. И не воин. Так пусть они остаются жить в своих землях. А Альтиде их не ждут. К желающим просто так поселиться в Альтиде иное отношение: вряд ли их примет какой-нибудь город или княжество.

Конечно, они могли и трудиться, и торговать, и заниматься иным полезным делом. Но полноправными жителями в лучшем случае становились их внуки, а то и правнуки. И тому есть причина: пришлому, не родившемуся на альтидской земле, веры не было. Пришлый – мог изменить приютившей его державе. Предать… Такое случалось… Пусть пройдет срок, сменятся поколения – видно будет. И срок этот, ни много ни мало, сорок лет. Так порешили давно: сорок – число волшебное. Пусть пришлые платят в казну в несколько раз больше чем альтидцы, пришлым будет что терять.

При каждой встрече хеннигсвагский ярл говорил о рабстве. Вот и сейчас… Воевода устало сказал:

– Раба высылать некуда – у него нет родины, у хозяина его ждет смерть. Раб заслужил свободу и уважение своим мужественным побегом… Сам знаешь – сбежать с купеческого судна не так-то просто. Рабов приковывают – это ты видел не раз. Убегают сильные, мужественные люди. Не каждый на это способен.

– Я же говорю – это ваше дело. Может, вы правы. Мы тоже уважаем смелых людей. По нашим законам мы даем свободу рабу, которому посчастливилось прикоснуться к веслу драккара. Этим он заслужил милость великого Одина. Он достоин свободы. Но дело не в рабах, мы не о том говорим. Так вот, воевода, сейчас я скажу самое важное – о чем я мечтаю много лет. Мы хотим обосноваться на альтидских землях, и мы сделаем это – с твоей помощью или без! Вестфольдинги придут сюда! Не сомневайся в этом, Годослав!

Воевода удивленно приподнял бровь и расхохотался.

– И как же ты это сделаешь, викинг? Как ты обоснуешься в Альтиде – с моей помощью или без? И чем я смогу тебе помочь? Перебирайся сюда и живи, Торрвальд. Твои правнуки станут альтидцами. Все просто.

Торрвальд перевел дыхание, начиналась самая важная часть беседы.

– Ты командуешь тысячей дружинников, воевода. Твои воины ничем не уступают нашим викингам! Пусть они помогут нам! Но, погоди воевода! – Торрвальд предостерегающе поднял руку, видя, что Годослав воспринимает его слова не так, как бы ему хотелось. – Я не прошу ратной помощи. Она не понадобится. Не спеши – дай мне досказать. Послушай: ведь в твоих руках ключи от детинца, который занимают воины. Детинец – это сердце Триграда. Помоги нам овладеть сердцем, а значит и самим Триградом, воевода!

– Ты с ума сошел, викинг! Я не предам ни свой город, ни свой народ, ни свою землю! Даже ради всей апрамеи, что есть в подлунном мире! Ты меня плохо знаешь, викинг! Я лучше умру в мучениях, чем стану изменником! В память о нашей прошлой дружбе, ярл, ты выйдешь с моего подворья живым. Никто не узнает, какие речи ты вел! Но запомни – отныне тебе заказан путь и в Триград, и в Альтиду! А теперь уходи! Мне больше не понадобится твое зелье! Уходи, пока я не кликнул людей! Ты же не хочешь, чтобы тебя выставили с позором, ярл?!

Торрвальд помотал головой.

– О чем ты говоришь? Ты меня не так понял. Ведь я еще не досказал, что я хочу, и что сделаешь ты! Тебе не придется предавать Альтду, воевода! Это не надо! Дай мне договорить!

– Говори! – хрипло выкрикнул Годослав. – Говори! А затем уходи! Не надо испытывать мое терпение.

– Вышли свою дружину из города! Хотя бы на краткое время! Дай нам овладеть детинцем! Когда он будет в наших руках, мы завладеем городом, а значит и сердцем Альтиды! Пусть сюда стягиваются войска! Пусть! Мы не боимся битвы, мы же викинги! Битва наша жизнь! Но знай, воевода, – мы не будем воевать! Как только альтидские дружины стянутся к городу, мы сложим оружие! Ты знаешь викингов: сложить оружие – бесчестье! Но бесчестья не будет! Мы понадеемся на вашу милость! Мы придем с миром, и только на какое-то, пусть и краткое время овладеем Триградом. А потом вернем его Альтиде. Альтидцы поймут, что войны не будет. Ведь мы сдадимся, не приняв бой, хотя не биться невозможно для викингов! Я сделаю так – я сумею убедить их заранее. Вестфольдинги поймут меня и согласятся, что это не поражение, а победа! Я пользуюсь уважением в Вестфольде, ты знаешь это, Годослав. Наше условие для жизни в Альтиде будет одно – выделите добрые тучные земли! Земли по берегам рек, чтобы выходить в моря на наших драккарах! Повторяю, воевода, – битвы не будет! В Альтиде поймут, что мы не принесли зла, а наоборот – викинги пришли с добром. Когда обоснуемся здесь, мы увеличим ваши войска на десять тысяч опытных и сильных воинов, равных которым невозможно где-либо сыскать! Кроме, разумеется, ваших – альтидских дружинников! Альтида прирастет могуществом, а мы, северные вестфольдинги, обретем новую родину! Вот так-то воевода! Ты поможешь нам в этом – ты, и твоя дружина! Это несложно – ведь вам, славным воинам, не придется делать того, что принесет вред вашей земле! Клянусь Одином!

Надо ли говорить, что Торрвальд врал. Самое главное для будущих завоеваний – это овладеть Триградом! И овладеть без пролития крови. Это важно. Конечно, из города вестфольдинги никуда не уйдут. И сдаваться просто так не станут. Может быть и придется биться, ну что ж – к грому боя викингам не привыкать. В самом деле, не соберутся же под стены города все альтидские войска? Это слишком! Такого не будет. Ха! В других странах – каждый сам за себя: соседи спокойно взирали на захват близлежащего города. Главное, что беда не коснулась их. В Альтиде будет тоже самое.

С незначительными отрядами, которые попытаются повернуть все вспять и отбить Триград, расправиться вестфольдингам не составит особого труда. А там глядишь – со временем князья смирятся с тем, что одним из главных городов Альтиды овладели чужеземцы, и придут на поклон. Земле Альтиды совсем ни к чему иметь незажившую язву в самом уязвимом своем месте – в сердце, в Триграде. Это поймут все! А там глядишь, дружины викингов умножаться за счет дружин альтидских князей. Ведь золото любят во всем мире, и тогда отсюда, из Триграда, начнется великий поход Торрвальда, великого конунга Вестфольда, к покорению остального мира. Золота у Торрвальда будет много, его хватит на оплату наемных воинов.

– Дружина за мной не пойдет, воины разорвут и меня, и твоих викингов! – расхохотался воевода. – Ты напрасно надеешься, Торрвальд. У тебя ничего не выйдет! Я тебе сочувствую! Хотя должен признать – десять тысяч славных воинов для Альтиды – это неплохо! Очень неплохо! Жаль, но я не могу тебе ни чем помочь. Поверь, мне искренне жаль! Прощай, викинг! Это наша последняя встреча! Пусть я умру без проклятого зелья, но помогать я тебе не буду! Ступай с миром!

Воевода встал. Прошел через горницу и распахнул дверь. Вестфольдингам в его доме делать больше нечего.

Торрвальд и колдун не пошевелились. Эрлинг неспешно потягивал вино. Ярл вновь налил в кубок эль и, выпив его, спокойно сказал:

– Воевода, я не договорил. Ты рано нас выпроваживаешь. Прикрой дверь и дослушай. Все решено за тебя, мой знатный друг, – спокойно сказал ярл. – Ты ничего не сможешь изменить. А если мы сейчас уйдем, то знай – Альтиду ждет великая беда!

– Ярл, ты хотел уйти, и вновь начинаешь изъясняться загадками. Разговор завершен. Больше мы ничего обсуждать не будем.

Но воевода все-таки вернулся за стол и сел уже поодаль от вестфольдингов. Что они еще удумали? Годослав так и не получил вожделенной апрамеи. Ту, что поднес в шкатулке ярл, почти иссякла. Ну что ж, пусть он умрет, но Альтиду не предаст. Все решено.

– Воевода, дело идет к полуночи, и я думаю, твои дружинники уже выпили немного того вина и тот грут, который я отправил им днем. Грута немного – дюжина бочонков, а вина всего один. Но этого достаточно, на службе воинам пить много хмельного ни к чему. Я сказал, что это мой дар в знак уважения к ним, славным воинам, и к тебе досточтимый воевода. Как думаешь, Годослав, что подмешано в этом груте и вине? Или ты уже не интересуешься, как живут твои дружинники?

Едва Торрвальд произнес эти слова, как воевода бросился к увешанной оружием стене и схватил свой простой привычный меч. Воевода не спеша пошел к столу, вид его был страшен…

– Будь ты проклят, викинг! Ты отравил их!

Ярл спокойно остался сидеть, не хватаясь за оружие. Лишь предостерегающе поднял руку.

– Дай мне досказать, воевода, а потом можешь убить меня, если захочешь. Но прошу: повремени пока. Ты же не хочешь, чтоб твои дружинники пострадали.

– Говори! – воевода еле сдерживал себя. Сжатый в руке меч подрагивал, сказывался еженощный прием красноватого порошка.

– Много дружинников уже выпили напитки, в который подмешана апрамея. Но знай, воевода, подмешано немного. Но даже этой малости достаточно, чтобы дружинники пристрастились к крови цветов – апрамее. Вино и грут выпиты, и больше такого напитка они не получат. Видений у воинов не будет. И они никогда не узнают, что за хворь овладела ими. Это случится скоро – через несколько дней. Сначала дружинники тяжело заболеют, а вслед за тем умрут в мучениях. Ты помнишь, воевода, что чувствуешь, когда лишаешься апрамеи? Помнишь, ты это испытал! Умрут не только твои воины. Знай, еще прошлым летом я разослал в города Альтиды бочонки с таким же вином, элем и грутом! Этих бочонков немало, и они только ждут, когда вышибут пробки. Ты любишь свою страну, воевода? Ты понял, что произошло?

Воевода подавлено опустил меч. Коварный вестфолдинг!.. Вымрут многие, и в Альтиду беспрепятственно придут викинги. Может есть возможность еще что-то поправить? Меж тем колдун впервые за все время, что находился в горнице, улыбнулся. Воевода содрогнулся, в улыбке Эрлинга он увидел смерть… А Торрвальд продолжал говорить.

– Вспомни, Годослав, сколько барж я привел в Альтиду прошлым летом? На них находилось вино, эль и грут. В напитки подмешана апрамея. Бочонки разошлись по всей Альтиде и находятся у верных людей, каждому дан строгий наказ – ни в коем случае их не трогать. Но если со мной что-нибудь случится, воевода, – эти бочонки откроют. Апрамея увидит свет! Это произойдет сразу, как только будет дан сигнал. Эти люди верны мне, хотя они не вестфольдинги, и родились в Альтиде. Про них никто кроме меня не знает. Золото имеет могучую силу, воевода! Ему поклоняются все! А у меня его много, очень много! Даже страшно представить, что будет, когда апрамея выйдет на волю! Сколько мужчин погибнут в страшных мучениях! И этому способствуешь ты, Годослав! Твое упрямство, и то, что ты не хочешь понять то благо, что я принес Альтиде, погубит все! Выбирай: или десять тысяч сильных опытных воинов для Альтиды, пришедших на своих драккарах, или смерть неисчислимого количества людей. Альтида обезлюдеет, и вашей державой овладеет любой! Придут и бородачи с полудня, и низкорослые разбойники с восхода, и облаченные в броню закатные рыцари. Альтиду растерзают. Выбирай!

Годослав безвольно сел. Проклятый вестфольдинг сломал его, викинг победил.

– Ты лжешь, ярл! – воевода сделал последнюю попытку убедить себя, что все происходящее не сон, что все изменится. – Мои дружинники не будут пить непроверенное вино и грут. И ты не рассылал отравленные бочонки в прошлом году.

– А кто сказал, что оно не проверено, воевода? – Торрвальд изумленно поднял кустистые брови. – Это мой дар, и чтобы никто не усомнился в нем, из нескольких бочонков я сам отпил по чаре грута. Он не хуже того, что стоит на этом столе, верь мне. Я сделал это прилюдно. Видели все!

– Ты что, ярл? Хочешь сказать, что тоже подвержен проклятому зелью? Не верю! Ты слишком умен!

– Я не подвержен, воевода. Просто у меня есть средство которое убивает апрамею. Противоядие… Но стоит оно неизмеримо больше, чем сама апрамея. Ты должен это понимать, воевода. У меня есть противоядие, но его мало.

Триградский воевода сломался окончательно. Острый ум отказал ему и он уже не мог допустить даже мысли о том, что Торрвальд не развозил по альтидским городам бочонки с отравой? Несколько бочонков действительно было, но всего лишь несколько. И все они хранились в надежном месте. И верных людей у Торрвальда тоже не было. Викинг врал. Но ложь выглядела настолько правдоподобной и чудовищной, что воевода без труда в нее поверил. Колдун помогал ярлу убедить воеводу, внушая, что все это правда. Эрлинг это умел.

Годослав не сомневался, что его воины уже отравлены проклятым зельем. Кто ж из них откажется отведать того же напитка, что опробовал хеннигсвагский ярл – прославленный воитель и друг воеводы? Торрвальд сказал – у него есть противоядие. Пусть оно дорого, его мало, но все-таки оно есть! Значит можно вылечить и дружинников, и, может быть, себя. Теперь воевода понимал, что отказ ничего не изменит. Сначала умрут дружинники… А если пожертвовать ими и собой, – вскрыть замысел ярла, то отрава все равно увидит свет. Неизвестно кому коварный вестфольдинг передал бочонки с отравой и кому поручил исполнить задуманное. Лучше уж пусть северные вестфольдинги мирно обоснуются в Альтиде. Земли, хвала богам, предостаточно.

– Что надо сделать, ярл? – обреченно спросил воевода. К сожалению, он всю жизнь бился в честном бою. А с хитростью и коварством воевать не умел.

Торрвальд перевел дыхание: удалось! Самая важная и опасная часть беседы позади. Впрочем, Эрлинг заранее уверил его, что все пройдет как надо. Колдун умен и знает людей.

– Ничего особенного, мой друг, – вкрадчиво ответил ярл. Видя, что воевода поморщился при слове «друг», добавил: – Мы ведь останемся добрыми друзьями, не так ли? Ты сам потом поймешь, что напрасно противился моим замыслам. Поверь, то, что мы сделаем, не принесет ничего кроме выгоды и процветания. И Альтида и вестфольдинги будут благодарить тебя, воевода. Так оно и будет, хочу тебя уверить

– Ярл… Ярл… не будь велеречив, говори задуманное, а потом уходи. Я хочу остаться один.

Торрвальд переглянулся с колдуном. Им удалось склонить воеводу на свою сторону. Осталось немного.

– У твоих воинов не будет видений, воевода. Но они уже привыкли к апрамее, вкусив ее сегодня. Без нее дружинники заболеют, ты это знаешь. А причину болезни не знает ни один лекарь. Ни волхвам, ни колдунам она тоже неведома. Пусть попробуют вылечить воинов. А когда у них ничего не получится, Эрлинг, – тут ярл кивнул колдуну, – объявит, что их поразила страшная болезнь, занесенная темнокожими заморскими купцами. И от небывалой болезни нет спасения: те, кого она поразила, умрут. Но Эрлинг знает, как можно излечиться. Он даст хворым снадобье. Надо ли говорить, что это будет настой апрамеи, только очень слабый. Эрлинг знает, сколько надо дать, чтоб человек не ощущал болезни и не испытывал видения. Пускай некоторые все же умрут, ничего… Сядь, воевода! – резко выкрикнул ярл. – Ты не ослышался! Я сказал – умрут! Тогда остальных не придется убеждать, что жизнь в руках этого знахаря. Потом Эрлинг скажет, что как приготовить нужное для лечения снадобье знает только он. Ну еще ты, воевода, – улыбнулся ярл. – Ты знаешь, в чем причина. Эрлинг станет твоим гостем воевода, и останется у тебя на зиму. Он будет ежевечернее готовить снадобье для дружинников. Сколько для него надо апрамеи – знает только он.

Побежденный воевода, свесив голову, молча слушал слова ярл. Викинг хитер, но воины останутся живы.

– Дружинники пойдут за тобой хоть на край света, – прибавил ярл. – Ведь без апрамеи они умрут от тяжелого недуга. Согласен? Я убедил тебя, воевода?

– Убедил, – чуть слышно сказал Годослав. – Но никто не умрет. – Воевода возвысил голос. – Ты понял, ярл? Никто! Они и без этого выполнят то, что я прикажу!

Торрвальд перевел дыхание:

– Рад, что ты согласился. Хорошо, воевода, – никто не умрет. Следующим летом я скажу, что делать дальше. Не грусти, Годослав! Замысел хорош, и потом ты сам будешь рад, что он удался. А теперь позови Всеславу. Грустная беседа позади, начнем пировать. У меня есть чудные заморские жемчужины. Одна из них необыкновенного черного цвета.

Ярл полез за пазуху и достал завернутое в шелковое полотно ожерелье.

На следующую ночь колдун и ярл внесли в горницу воеводы полбочонка золотисто-красного порошка апрамеи.

8 нашествие викингов

Все вышло так, как сказал Торрвальд. Через год у пристаней Триграда и на реке близ города, стояло около сотни драккаров. Мест на городских причалах не хватало. Казалось – сюда пришли все викинги Вестфолда.

Хитрый Торрвальд легко убедил ярлов, что разбойный набег на Триград принесет удачу. Покорив зажиточный город, викинги разом разбогатеют. Еще Торрвальд намекнул, что, захватив Триград, вестфолдинги со временем овладеют и всей Альтидой. Главное укрепится в Триграде. И разрушать его вовсе не нужно. Город богатый, расположен удобно – водные пути идут во все стороны. Если Триградом будут владеть викинги, земли вокруг него станут землями Вестфолда. Это будет их город. Новый город вестфолдингов в богатых землях, на восходе солнца.

Но на этом они не остановятся и со временем овладеют всей Альтидой. Для сынов ветра это не составит труда. Альтидские воины сильны, но викингам нет равных. Богатая страна покорится… И самое главное – ни с кем не придется делится. Ведь викинги станут единовластными хозяевами вольных земель.

Средь раскрашенных: красногрудых, черно-синих, просто черных с белыми полосами драккаров и черных, смоленых барж выделялись новые боевые корабли хеннигсвагского ярла. Его узкие, хищные драккары имели необычный для Вестфолда золотистый, с черными узорами цвет. Борта драккаров блестели на солнце и раскраской походили на змеиную шкуру.

Торрвальд потратил немало времени на обдумывание и постройку новых, непривычных кораблей. Как-то в океане ярл увидел морского змея. Торрвальд обратил внимание как стремительно-чарующе плыл змей и хорошо запомнил поразительный золотисто-черный рисунок его шкуры. Сначала над волнами появилась увенчанная двумя рогами голова чудовища, затем длинное, неохватное как вековой дуб, извивающееся тело. Викинги бросили грести, и затаили дыхание: о морских змеях они слышали только сказки и каждый в глубине души считал, что это всего лишь красивая устрашающая легенда. И вот чудовище из бездны показалось во всем великолепии. Змей стремительно обогнул драккары Торрвальда, и видимо, не найдя для себя ничего интересного вновь ушел в бездну.

Желто-черное чудище запало в душу ярла. Торрвальд решил – свои новые драккары он сделает тоже узким и обязательно распишет под морского змея. Но раскрашивать их не пришлось. Драккары такими родились. Их борта обшили темиром – бесценным деревом, растущим в полуденных странах. Темир обладает крепостью железа, но легкий и не тонет в воде. И еще благодаря его особому свойству – темир не горит – обшитым этим чудным деревом драккарам не угрожал пожар. Для замыслов ярла лучше всего подходил темир.

Торрвальд терпеливо сносил безмолвное недоумение и перешептывание викингов. Они не понимали, зачем их предводитель изменил обычаям. Драккары много столетий строят на один – раз и навсегда установленный – лад. Но хеннигсвагский ярл упрям и привык доводить задуманное до конца. Он нанял лучших корабельных мастеров, пообещал неслыханную плату, если все будет сделано так, как он задумал. В хеннигсвагском фьорде закипела работа.

День и ночь на побережье Хеннигсвага рабы вбивали клинья в стволы темира, расщепляя их на доски, и затем отесывали. Изнурительная работа продвигалась медленно: топоры быстро тупились или ломались о твердое дерево.

Узор темировых досок походил на тот, что украшал увиденного ярлом морского змея. Когда ими обшили ясеневые остовы, драккары приобрели удивительное сходство с чудовищем. Узкие корабли с мелкой осадкой могли беспрепятственно преодолеть и маленькую речную протоку, и сжатое скалами горло фьорда. Чтоб драккары не переворачивались во время сильной морской качки, их утяжелили, положив в трюм мешки с песком. Потом их сбрасывали за борт, чтобы верткие быстроходные суда могли беспрепятственно входить в реки и грабить прибрежные города и укрепленные замки в узких фьордах. Хеннигсвагский ярл был умен и для выхода в море додумался сцеплять драккары попарно, тогда они приобретали необыкновенную устойчивость на высокой волне и во время шторма.

Когда спустили на воду первый новый драккар, то с удивлением обнаружили, что ход корабля, обшитого темировым деревом, намного легче. Скорость драккара возросла. Бронебойные стрелы отскакивали от бортов, оставляя на темировой чешуе лишь легкие щербины. На берег драккар легко вытащили всего несколько викингов, силы всей дружины не понадобилось. Темир маслянист на ощупь, он скользил по прибрежной гальке как сани по насту. После того, как викинги опробовали новые драккары и убедились в их преимуществах перед прежними кораблями, безмолвное недоумение исчезло. Ярл, как всегда, оказался дальновидным предводителем.

И вот вестфолдинги шатались по Триграду, нехотя продавали привезенный товар, ничего не покупая взамен, но в основном целыми днями и ночами просиживали в многочисленных корчмах. Викинги пустили слух, что на подходах к северным морям скопилось много чудовищ из бездны – саратанов. Триградцы верили их словам, ведь о том, кто такие саратаны они знали не понаслышке.

Через неделю после того, как в Триград пришел последний драккар, громко заговорил вечевой колокол, но вскоре смолк… Викинги захватили город. Пару дней назад воевода Годослав вывел большую часть дружины из города, под предлогом укрепления походных навыков – чтоб войско не засиживалось на одном месте. Воины стали лагерем недалеко от городских стен. Обычно так делали осенью, после сбора урожая, но и лето тоже хорошая пора для оттачивания воинских навыков. Сам же воевода вернулся в город, будто за спешным делом. Он должен стать посредником между вестфолдингами и Альтидой. Но все пошло не так, как обещал хеннигсвагский ярл.

Войдя в главную башню – детинец, викинги стремительно перебили немногочисленных стражников, а затем, вместо того, чтоб засесть в мощных стенах хлынули на городские улицы. Привычка грабить взяла вверх.

Так славно полыхают разграбленные дома! Так упоительно визжат женщины и дети! Так чудесно поют валькирии, кружа над непобедимыми воинами Одина! Мужчины, хватая первое, что попадалось под руку, безуспешно пытались противостоять врагу. Раз! И короткий меч вестфолдинга вспарывает грудь. Два! Поворотом меча вырезается сердце, викинг хватает его, показывая товарищам, подбрасывает; кровь брызжет на хохочущее бородатое лицо, стекает по тусклым броневым пластинам. Три! И викинг надкусывает еще трепещущее сердце. Бросает на землю, враги еще будут, надо успеть от каждого забрать чуток силы. Его соратник увлечен своим делом. Он обшаривает трупы. Ему нужно серебро и золото. На триградцах его много, есть чем поживиться.

Средь вестфолдингов изредка мелькают бурые мохнатые шкуры. Это берсерки, призвав на себя благословение прародителя, приняли его облик. В лапах беры сжимают секиры и боевые молоты, которыми крушат всё, что попадается на пути: стены укреплений, дома, запертые дубовые двери, кованые ворота. Им все равно, куда попадет удар оружия, каждый взмах беры сопровождают радостным ревом. Через пробитые ими проходы вестфолдинги врываются в укрепленные дома и вырезают обезумевших от страха, ничего не понимающих жителей.

Викинги вышли из подчинения! Сызмалу привыкшие к бойням воины не могли остановиться, хватали все, что попадалось под руку. Когда еще придется разграбить столь богатый город!

Ни Торрвальд, ни другие здравомыслящие ярлы не могли остановить лавину вестфолдингов. За городские стены, спасаясь от чудовищного набега, бросая нажитое богатство, хлынули уцелевшие жители. Хоть налет викингов был стремителен, многим удалось остаться в живых и схорониться в ближних лесах. Город обезлюдел, словно вымер.

По Альтиде разнеслась тягостная весть: Триград захватили викинги. Об их жестокостях местные жители знали не только понаслышке. Викингам безразлично кого убивать: несмышленых младенцев или немощных стариков. Для вестфолдингов главное – принести своим богам побольше жертв.

Хеннигсвагский ярл понял – хитроумный замысел провалился. Он посулил воеводе, что викинги запрутся в детинце, не чиня насилия жителям, а все вышло наоборот… Из мирного захвата Триграда и превращения его в главный город Альтиды, под правлением морских ярлов, во главе которых станет он, ничего не получилось. Пролилось много крови, в Альтиде этого не простят.

Раздосадованный ярл шел по улицам Триграда, воспаленным взглядом ища, кого еще убить. Но убивать уже некого… Кругом бродили одни ошалевшие от резни вестфолдинги. А они еще нужны, ссориться с ними Торрвальду не следовало.

Тщательно подготовленный завоевательный поход, вдруг в одночасье превратился в заурядный разбойничий набег. В один из многих, которые и до Торрвальда, и после того, как он уйдет к Одину, будут совершать викинги на прибрежные города. Первая и самая важная ступень длинной лестницы, ведущей Торрвальда на вершину земного Астгарда, дала трещину и сломалась. Оказалось, он не достаточно хорошо знал вестфолдингов.

Жители Альтиды не простят бессмысленных убийств и захвата своего великого города. Впрочем, в равной мере, они не оставили бы в беде и любой другой город. Торрвальд это понимал.

Но дело сделано. Начатое надо доводить до конца. Каким бы он ни был – этот конец. Не в натуре викингов отступать перед опасностью, чтоб она из себя не представляла.

Возмездие пришло через пару недель. Ясным утром Торрвальд и колдун Эрлинг поднялись на крышу главной башни, с которой открывался превосходный обзор и на городские окрестности, и на синеющие вдали леса.

По пути к викингам присоединился Годослав. Воевода выглядел безумным. Ему казалось, что он сорвался с обрыва и летит вниз. Ежечасно воевода ожидал смерти. Но она все не шла… Годослав пил апрамею в неумеренном количестве – уже днем. Говоря с Торрвальдом, воевода затуманенными, в черных кругах глазами, смотрел сквозь викинга, в неведомую даль. Казалось, жить Годославу осталось немного. Взгляд воеводы пугал даже привыкшего ко всему Торрвальда. Да, воевода не раб, а что апрамея делает с воинами, ярл еще не знал.

Произошедшие за триградскими стенами перемены поразили Торрвальда. Как за ночь альтидские войска умудрилось так близко подойти к городу? Еще вечером пустынные поля казались вымершими. Даже птицы редко щебетали, а сейчас… Вдали, у края, леса ярл разглядел несколько десятков камнеметных устройств. Город окружили сотни повозок, со стоящими на них тяжелыми осадными самострелами, которые такими толстыми копьями, что порой пробивают сложенные из валунов стены. Впереди самострелов стояли еще повозки, с какими-то невиданными ярлом устройствами. Но их оказалось немного – всего лишь несколько десятков. А перед повозками, на расстоянии пяти полетов стрелы от городских стен, стояли воинские дружины. Перечесть, сколько отрядов, Торрвальду не удалось. Казалось, у стен города стоят все альтидские войска. А ведь вчера вечером он внимательно осмотрел темнеющую даль, и ни дымка, ни отблеска костра не наблюдал.

– Как скоро… – хмыкнул ярл, скривясь в жесткой улыбке. Облизнул пересохшие губы. – Откуда? Не предполагал. Это сила… Ах, какая сила! Она покорит любую страну, да что там – весь мир! Что ж, воевода. Я потерпел поражение, пытаясь мирно завоевать Альтиду. – Все так же странно улыбаясь, Торрвальд повернулся к Годославу. Воевода безумно смотрел вглубь глаз викинга. Торрвальду вновь стало страшно. Ярл совладал с улыбкой. Горько усмехнулся: – Тут нет твоей вины, мой друг. Ярлу, владетелю фьорда и предводителю дружины, – знающему викингов, теперь представился случай узнать альтидцев! После того, что мы учинили в Триграде, ни о какой сдаче мирной речь не пойдет.

Воевода пожал плечами, об этом он предупреждал еще год назад. О чем думал Торрвальд? Глупец…

– Да, это так. У викингов всегда так, ярл. Вам лишь бы убивать, пограбить, набить мошну золотом, да всласть понасиловать женщин. Других радостей вы не знаете.

– Не возражаю! – захохотал Торрвальд. – Ты прав воевода! Ты всегда был прав! Особенно тогда, когда отказывался мне помочь.

– Что станет с людьми в альтидских городах, ярл? – Воевода поднял голову, нахмурился. – В тех, куда ты разослал отравленные напитки? Их ждет смерть?

Усмехнувшись, ярл положил руку на плечо воеводы. Переглянулся с Эрлингом. Колдун все это время стоял безмолвно, подставляя утреннему солнцу бледное лицо. Грелся… Услышав вопрос воеводы, закрыл глаза и медленно склонил голову. И тут воевода понял: причина всех бед, не ярл, а этот истощенный, бледный, будто недавно вышел из могилы колдун! А Торвальд лишь послушный слуга. Всё! Всё что произошло с Альтидой, с ним и с ярлом, всего лишь козни Эрлинга! Но зачем? Зачем ему Альтида? Неужели он добивается власти, богатства?.. Он так и не сменил свой прожженный в нескольких местах плащ. Меховой подбой росомахи на нем вытерся, проглядывают залысины. Ни золота, ни серебра колдун не носит, только диковинные костяные обереги. Воевода открыл рот, намереваясь крикнуть ярлу, что он тоже всего лишь орудие в руках колдуна, но не успел. Губы Эрлинга едва заметно шевельнулись, и воевода забыл, что хотел сказать.

– Не печалься об альтидцах, воевода. Я все-таки воин и ярл, а не убийца безвинных людей. Ведь они свободные жители, а не жалкие рабы. Только рабов и пленников хорошо приносить богам в жертву. Сам знаешь: такой дар угоден и будет принят благосклонно. Кто не смог сохранить свободу и умереть с мечом в руке, тот обречен. Рано или поздно его ждет позорная смерть. Сам посуди, воевода! Как еще я мог склонить тебя на свою сторону. Как еще можно было тебя убедить? Думаю, свою смерть ты принял бы как избавление. Я хорошо знаю, что творит апрамея с рабами. Я прав воевода? А без твоей помощи из моего замысла ничего бы не вышло. Но когда ты узнал, что такая же участь ждет альтидцев, ты испугался… испугался и согласился. Ты подумал о невинных жителях, не о себе. Это иное… Вот видишь – я прав! За долгие годы я хорошо узнал тебя, Годослав! Тебя… и других альтидцев. Не ты один помогал мне, воевода. Нашлись и другие… Но скажу тебе без лукавства: альтидцы несхожи с другими народами. И об этом мне следовало подумать в первую очередь. Они недостойны жалкой участи… Ну, а апрамея? – задумчиво добавил ярл. – Не беспокойся ни о ней, ни о тех местах, куда я ее развез. Зелье не увидит свет, а почему – не спрашивай. Все предусмотрено. Это я твердо обещаю. Также не тревожься о тех дружинниках, которых в прошлом году я угостил вином и грутом. Помнишь, я сказал, что в напитки подмешана апрамея? Ее там не было! Вот так, воевода! Ты удивлен? На самом деле их недуг легко излечим. Эрлинг знает, что надо подмешивать. В те напитки, коими я угощал твоих дружинников, я просто добавил яду, схожий с ядом мухоморов. Когда его мало, он не смертелен. Эта отрава не опасна, я обманул тебя воевода. Твои дружинники не умрут, если лишить их противоядия, поверь мне. Эрлинг знает, чем лечить опоенных ядом мухомора. И ваши волхвы разберутся, что для этого нужно. Ну а если не сумеют, то колдун тебе скажет, корень какого растения поможет их излечить. Может, этим ты немного искупишь свою вину… Если останешься жив. Апрамеи у меня не так уж много. Я не стал бы тратить ее там, где можно обойтись без этого. Сам посуди, зачем мне лишаться нескольких сотен могучих воинов? Я ведь действительно хотел единства меж Альтидой и вольным ярлами. Ах, воевода! Какой бы могучей стала объединенная страна! Никто не смог бы противостоять нам. Мы покорили бы мир. Я не предполагал, что все кончится вот так, мой друг. – Торрвальд кивнул на стоящие вдалеке альтидские дружины.

Годослав промолчал. Какой он ему теперь друг? Когда-то викинг действительно был ему хорошим другом. А сейчас? Впрочем, Торрвальд прав: если бы не опасения за своих дружинников, и за тех – безвестных альтидцев в иных городах, то он не вывел бы свою дружину за ворота. Триград остался бы под защитой. А теперь получилось так, что он – прославленный воевода! – оказался хуже последнего татя, стал предателем.

Годослава утешало лишь одна мысль: больше Торрвальд никого не опоит страшным зельем. Но можно ли верить вестфолдингу? Он весь соткан из лжи, снова обманет. Впрочем, иного выхода все равно нет. Приходится полагаться на слово хеннигсвагского ярла.

Торрвальд хмуро смотрел на стоящие вдалеке альтидские дружины. Лоб прорезали две поперечные морщины. Это будет великое, небывалое сражение. О Торрвальде-завоевателе сложат саги.

Снизу донесся звук боевого рога, его подхватил второй, затем третий. Несколько ярлов самонадеянно готовили свои дружины к вылазке. Не сидеть же в городе, когда враг – вот он! – стоит в нескольких полетах стрелы. Распахнулись створки главных ворот. Под гулкий бой барабана, гремя оружием и доспехами, вестфолдинги потекли за городские стены. Викинги споро разбегались по сторонам, составляя боевой порядок из четырех клиньев-вепрей.

Прикрывшись щитами от стрел, волчьим шагом вестфолдинга – почти бегом – викинги ринулись на альтидские дружины. Главное – быстро врезаться в гущу противника. Устоять против нескольких клиньев-вепрей до сих пор не мог ни один враг. Тяжелые, окованные железом копья, вылетая из-за щитов, не давали возможности приблизиться к клину вплотную, достать мечом или булавой. А надежно укрытые викинги, вгрызались в тело противника, безжалостно рвали, кромсали на куски своего врага.

Глаза Торрвальда засверкали. Он подумал, что сейчас сверху на эту силу взирает великий бог Один. Слетаются валькирии. Начинается великая битва. Хотя какая там великая? Это просто вылазка, викинги еще никогда не сражались с альтидскими дружинами. Настоящей войны меж странами до этого дня не было. И она началась благодаря ему – хеннигсвагскому ярлу, из далекого северного фьорда. Торрвальд вцепился в каменную кладку обеими руками и повернул возбужденное, почти счастливое лицо к Годославу.

– Смотри, воевода! – воскликнул ярл. – Смотри, как бьются сыны ветра! Эта схватка покажет, что станет с вашими дружинами, когда в боевом построении выйдут все викинги, что пришли в Триград. Смотри!..

Но альтидцы не стали дожидаться, когда до них вплотную доберется бряцающая оружием составленная из щитов стена. Подпустив викингов чуть ближе, отряды лучников враз выпустили тучу навесных стрел.

Потемневшее небо заволок гудящий, смертоносный рой. Лучники выстрелили еще раз, еще… Клинья-вепри замерли: викинги прикрывались от отвесно падающих стрел щитами. Знали – узкий бронебойный наконечник легко пробьет любой доспех, и тяжелая стрела просто пришпилит человека к земле. Одна надежда на щит. Но ничего, с этим вестфолдинги сталкивались не раз. Все равно, когда-нибудь это прекратиться, потому что у противника кончаться стрелы.

Меж тем альтидские дружины расступились, и воины выкатили два десятка повозок, со стоящими на них непонятными для Торрвальда устройствами. И тут от увиденного у ярла сжалось сердце. Чем стреляло незнакомое оружие, он не понял. По передовому клину викингов будто коса прошлась! Разом полег весь отряд! Причем, не просто полег, а был измолот в кровавое месиво!

С высоты башни Торрвальд увидел, что невдалеке от клина валяются отрубленные части, и даже расчлененные тела вестфолдингов! Спустя мгновения до ушей ярла долетел тоскливый визг, а затем тягостный единый стон и хруст ломающихся то ли доспехов, то ли костей.

Увидя, что стало с передовым клином, викинги заорали и яростно бросились вперед. И снова они остановили натиск, замерли и прикрылись от летящей с неба смерти – туч навесных стрел.

А альтидские дружинники тем временем выкатили еще такие же повозки, поставили рядом с первыми. И вновь – уже по другому клину – прошла смертоносная коса!

Оставшиеся в живых викинги бросились бежать под защиту крепостных стен. Но спастись удалось не многим. Снова послышался гудящий вой, и большинство вестфолдингов уже перед самыми воротами накрыла темная каменная туча. Альтидцы разом ударили по викингам из стоящих вдали камнеметных устройств. Израненные, ошарашенные небывалым разгромом викинги давились у входа в город, спеша избежать неминуемой смерти, валились за городские стены. Гулко хлопнули тяжелые брусья, ворота заперли.

Потрясенный Торрвальд повернулся к воеводе и какое-то время не мог вымолвить ни слова. Такого разгрома ярл не ожидал… Наконец он справился с собой, и хрипло спросил: – Что это за оружие, Годослав?

Воевода пожал плечами.

– Думаю, ярл, что это предназначалось против саратанов. Несколько лет назад я видел в Виннете такое устройство. Оно бьет длинной крутящейся цепью. На концах цепи два тяжелых железных шара, а вся она унизана крючьями и зазубренными шипами. Морское чудовище убить нелегко, камни и стрелы почти не причиняют вреда. А такая цепь вырвет из него куски и отсечет щупальца. Как она вращается, глаз не в состоянии увидеть. Для саратанов это, ярл. – Тут воевода усмехнулся. – Как видишь, сгодилось и для викингов. Они достойно пошли в Валгаллу, с мечами в руках. Даже не поняли, что их убило.

Ярл бешено глядел на воеводу.

– Ты хочешь сказать, что сынов ветра перебили будто вышедших из моря чудовищ, Годослав?!

– Саратаны из моря, и вы оттуда же… Лучше б викинги не связывались с Альтидой, ярл. Видишь, кто-то додумался, как можно применить эти крутящиеся цепи. Думаю, больше вы сюда не вернетесь.

Торрвальд успокоился и принял решение.

– Годослав, мы уходим. Это сражение нам не выиграть. Нас просто перебьют. Глупо бороться с бурным потоком. Только безумец бросается навстречу волнам и погибает. Безумец, или берсерк… Я не берсерк. Жаль, что ничего не вышло. Я думал – все будет иначе. Воевода, ты не виноват. Виновата апрамея… Мне тебя жаль. Если хочешь, то на моем драккаре найдется еще одно место. Годослав, ты еще можешь найти новую родину.

Викингам чужда жалость. Странно. Тут что-то не так. А может, Торрвальд хотел от воеводы еще чего-то? Но чего?.. Кто знает, что за мысли бродили в голове хитроумного вестфолдинга. Впрочем, от себя не убежишь, да и жить-то осталось…

– Нет, – обреченно вздохнув, сказал Годослав, – держать ответ я буду здесь. Тут я умру. Альтида моя родина. На чужбине делать нечего.

Через неделю, глубокой безлунной ночью альтидские войска пошли на приступ Триграда. И сделали это, как всегда необычным образом… Сначала, надрываясь, тревожно загудел рог… По темным улицам, гулко топая и что-то злобно крича метались вестфолдинги. Но доносившийся шум не похож на звук боя. Викинги бежали прочь от крепостных стен – вглубь города, к реке.

У Торрвальда стремглав взбежавшего на крышу башни, от происходящего бешено заколотилось сердце. Ярл увидел, что на реке, выше по течению, полыхало большое зарево. Оно приближалось, и вскоре из-за излучины неторопливо, влекомые лишь течением, выплыли десятки сцепленных меж собой, объятых жарким пламенем расшив.

Торрвальд разглядел, что все они, как репейник, густо унизаны острыми длинным крючьями. Расшивы неминуемо сцепятся с драккарами. И тогда… Что станет тогда – лучше не думать! Нельзя даже вообразить викинга без боевого корабля! Драккар – самое ценное, что есть у дружины викингов. Но его долю всегда выделяют большую часть добычи. Драккару нужно заменять изношенные паруса, весла, прогнившие доски. Все это требует золота. Викинги, бросив охранять стены и городские ворота, бежали к пристани. Может, еще можно спасти, выведя их на чистую воду, подальше от стен проклятого города?!

Но вестфолдинги не видели, что за горящими расшивами расплывалось большое огненное пятно. Да что там пятно. Казалось, что шипя и разбрызгивая искры жгучего пламени горит сама река! Как альтидцы подожгли воду, Торрвальд понять не мог. Ведь вода наоборот – гасит огонь! С высоты башни, ярл видел, что увести драккары викинги не успеют. Горящая вода настигнет корабли прежде, чем вестфолдинги освободят их борта от впившихся крючьями, полыхающих расшив. Торрвальд понял – набег на Альтиду провалился окончательно, и даже отступить будет не на чем. Вместо обещанной богатой добычи – полное разорение.

Ярл проворно, прыгая через несколько ступенек, бросился бежать вниз. У выхода он столкнулся с Годославом. Воевода смотрел на речное зарево безумными впавшими глазами и чему-то тихо улыбался.

– Вот и все, Годослав! – прохрипел Торрвальд. – Вы победили: ни один викинг не бросит в беде свой драккар! Для него, он больше чем родной фьорд. Вы все рассчитали верно: мы побежим спасать драккары, и альтидские войска войдут в неохраняемый город! Отбивать нападение некому, да и не получиться: вы сильны, у вас есть то, о чем в Вестфолде не слышали. Прощай, воевода! У меня еще есть время, я успею уйти. Кто знает, Годослав, может мы еще свидимся. Да, я обещал, воевода, что альтидцы не пострадают! Вот, сохрани это… – Торрвальд вложил в руку воеводы небольшой кусок светлой кожи. – Этим знаком помечены бочонки, в которые подмешана апрамея.

Воевода молча взял кожаный кусок и, не разворачивая, сунул в поясную суму.

Тут колдун Эрлинг, державшийся позади ярла, вперил тяжелый взгляд в спину Торрвальда, и беззвучно пошевелил губами. Ярл запнулся, и неожиданно заговорил странным и чужим голосом:

– Я вернусь, Годослав! В том, или ином обличье я с тобой встречусь. Ты не умрешь, ты мне еще нужен, потому что в Альтиде я еще ничего не сделал. До встречи, воевода!

Что хотел этим сказать Торрвальд, или тот, кто говорил его устами, воевода не понял. Сказывалось длительное употребление апрамеи. Ярл собирается с ним когда-нибудь встретится? В ином обличье? Но как? И зачем? Может, ярл не в себе, или он придет во снах? Воевода даже усмехнулся этой мысли. Хеннигсвагский ярл холоден и расчетлив, говорит загадками и никто не знает, что еще замыслил Торрвальд. Как бы там ни было, Годослав остается один.

А колдун еще раз пошевелил губами и воевода забыл, что сказал ему Торрвальд о знаке, поставленном на бочонках с апрамеей…

– Прощай и ты, ярл… – Годослав слабо поднял руку вслед удалявшемуся ярлу. – Я тебя ненавижу и одновременно благодарю за чудные виденья, что ты мне даровал. Благодарю за апрамею. Чуть ли не каждую ночь я видел свою жену, встречался с теми, кого я когда-то знал, и кто мне дорог. Скоро я пойду к ним, в радостный и безвременный Ирий. Может, пойду… Если только за скверные дела мои не окажусь у Чернобога в пекле, для расплаты за то, что я сотворил на родной земле. Впрочем, не мне судить о грядущем. Но я хотел спасти свой народ. Прощай, ярл…

Вестфолдинги безуспешно боролись с охватившим драккары огнем. Опаляя лица и обжигая руки, они пытались оттолкнуть горящие расшивы от драккаров. Но все тщетно, драккары вспыхивали один за другим.

Расшивы не просто полыхали жарким огнем, что дает сухое дерево, они изливали пламя прямо в воду, и оно не гасло. Происходило это потому, что их под завязку забили бочками с диковинной, неприятно пахнущей смолой. Ее недавно обнаружили на севере Альтиды. Поначалу черные, затянутые радужной пленкой лужицы не вызвали особого интереса. Потом неожиданно открылось, что эта черная смола хорошо горит на воде. Применение ей до поры не находили. Выяснилось, что ее можно безопасно разогревать в плотно прикрытом крышкой котле. Но вот на воздухе разогретая смола вспыхивала бешеным пляшущим пламенем. Она с треском далеко выбрасывала трещащие щупальца, и била огненными шарами. Горящая смола очень опасна.

Но пламя удалось обуздать, заправив смолу в светильники, и лишив свободы. За стеклом черная жидкость горела ровным ярким светом. Что еще можно сделать со смолой, пока не придумали. Но тем, что она замечательно горит на воде, сейчас и воспользовались альтидские дружинники.

Огненное пятно обволакивало и жадно пожирало драккары, один за другим. Вскоре полыхала большая часть кораблей. С огненной напастью уже бесполезно бороться, и викинги отступили.

Торрвальд и его пять сотен викингов спешно бежали к причалам. Ярл знал, что как раз его драккарам огонь не страшен. Бесценное темировое дерево поджечь невозможно. Торрвальд пробовал разжечь костер из оставшегося после постройки темира. Усилия не увенчались успехом. Чудесный темир не горел ни в горящем масле, ни даже в жаркой кузнечной печи. А кроме того по приходе в Триград предусмотрительный ярл приказал убрать с палубы все, что только могло гореть.

По пути к причалам Торрвальду попадались разрозненные отряды викингов и просто одинокие воины. Они шли к главной башне – к детинцу – откуда все это время доносился рев боевого рога.

Их драккары сгорели, пожранные родичем бури – безжалостным огнем. Теперь вестфолдингам осталось только одно: умереть с мечом в руке. Викинги начинали путь в Валгаллу. Черные вороны Одина уже кружились над ними.

– Торрвальд! – кто-то окрикнул хеннигсвагского ярла.

Всмотревшись в покрытое волдырями обожженное лицо, он узнал ярла Сиградда из Нордкина. Их фьорды находились недалеко друг от друга. Хеннигсвагский ярл и Сиградд друзья и не раз совместно разбойничали в морях.

– Мы напрасно пришли в эти земли! – продолжил ярл Сиградд. – Мои драккары пожрал Гарм углей, и моим викингам теперь не на чем вернуться в родной фьорд. Скоро мы будем в Валгалле – на пиру у Одина. Расскажи в Вестфолде, как мы шли умирать, как Валькирии пели над нами свои сладостные песни. Пусть о нас сложат саги… И еще, Торрвальд! Я боюсь мести альтидцев. Мне страшно за свою семью. Месть будет безжалостна. Я прошу, чтобы ты взял в свою дружину моего сына: маленького Халли. Время быстротечно – он подрастет. Будь ему отцом. Я знаю, ты сумеешь уйти из этой проклятой страны. Ты знаешь как: ты всегда славился расчетом, и всегда выходил невредимым из самых тяжких битв и бурь. Возьми моего Халли, – он станет славным викингом!

Сиградд жалко улыбнулся. Не пристало просить кого-либо, даже равного себе по положению ярла. Единственное, что могло себе позволить гордое любящее сердце, это в последний раз побеспокоится о судьбе подрастающего сына.

Каждый сам властитель свой судьбы. Каждый волен – или погибнуть в безжалостной сече, или скрыться в бескрайних морях. Но… Сиградду уйти не на чем, и ярл слишком любил маленького Халли, будущего владетеля фьорда Нордкин. Если бы его драккары не пожрал огонь, он конечно ушел бы с Торрвальдом. Сиградд не сомневался, что поражение вестфолдингов неизбежно: слишком неравны силы, и у альтидцев наверняка в запасе есть еще какое-нибудь невиданное оружие. Сиградд знал, что впоследствии альтидские ладьи придут в его фьорд, и дружинники из этой проклятой страны каленым железом пройдутся по побережью, после чего там много лет будут властвовать мрак и тлен… А Торрвальд сможет помочь ему в этой малость: забрать с собой маленького сына, воспитать сироту достойным храбрым воином, который будет предан ему всю оставшуюся жизнь.

– Хорошо Сиградд, я выполню твою просьбу, – медленно кивнул Торрвальд. – Халли станет славным воином. А Эрлинг, – тут ярл кивнул на державшегося невдалеке колдуна, – научит его всему, что знает сам. Ярлу нужны знания и ум. Обещаю тебе, что сделаю все, как ты хочешь. Прощай, ярл Сиградд! – Торрвальд поднял руку в прощальном приветствии.

У причалов, на немногочисленные, не пострадавшие от огня драккары спешно прыгали вестфолдинги. Те викинги, которым не хватало места на уцелевших кораблях своего ярла, или по иной причине, небольшими отрядами отправлялись в детинец, где на последнюю битву глухо сзывал детей Одина клинок турий – боевой рог… Места в Валлгале должно хватить всем.

Перед рассветом, безмолвный прозрачный воздух наполнился низким свистящим гулом. Затем тяжело вздрогнула земля: в городские ворота ударил первый камень, пущенный из стенобитного орудия.

Вдали от Триграда, где брали свое начало бескрайние вендские леса, викингов, убегавших дюжине уцелевших драккаров, поджидал последний удар. Альтидцы утыкали дно реки заостренными бревнами, а их обожженные для крепости концы смотрели против течения, поджидая под водой свою жертву.

Драккары вестфолдингов один за другим налетали на подводную ловушку. Бревна пробивали их насквозь, вздымая над водой зеленые, поросшие водорослями днища. И тут же с обоих берегов с визгом полетели тучи стрел с зазубренными наконечниками и обмотанными паклей. Она оказалась пропитана все той же ненавистной черной смолой и жарко горела. Все повторялось! Снова несущий смерть огонь! Огонь и вода! И так же, как в Триграде, бороться с огнем бесполезно. Пламя объяло израненные драккары. Викинги, спасаясь от невыносимого жара, прыгали в воду, но не могли выплыть в тяжелых доспехах и шли ко дну, кормить речных раков и рыб. А тех, кто чудом добрался до берега, не мешкая добивали вендские охотники.

Уцелела лишь дружина Торрвальда Медноволосого. На узких, стремительных драккарах, прочным темировым днищам которых не страшен и подводный каменный клык, а не только топляк, викинги как рыбы на нересте преодолевали подводные ловушки. Золотисто-черные драккары змеями струились по песчаным отмелям. Огненные стрелы не впивались в темировые борта драккаров и не причиняли им вреда.

Торрвальд ушел. И даже мощные подводные цепи виннетской крепости не смогли задержать драккары хитроумного ярла. Они лишь беспомощно скользили по обшивке из чудесного дерева. А снаряженные вдогон ладьи скоро отстали: такого быстрого хода драккаров видеть еще никому не доводилось.

Да-а-а! Хеннигсвагский ярл Торрвальд Медноволосый совсем не спешил встретиться со своими прародителями: Аске и Эмбле. Пусть достославные предки еще немного подождут своего достойного потомка. Успеется… В Валгаллу он рано или поздно попадет в любом случае.

Вот когда с лихвой окупились немыслимые затраты, вложенные в постройку замечательных драккаров. Торрвальд ускользнул…

На обратном пути, зайдя во фьорд Нордкин, Торрвальд, исполняя данное им обещание, забрал с собой маленького Халли, сына ярла Сиградда и затем, не мешкая отправился на полуночь – в свое родовое гнездо.

Когда альтидским дружинникам удалось добраться в Хеннигсваг на многочисленных ладьях за головой ярла, они обнаружили на берегах фьорда лишь пепел сгоревших строений. А средь отогревшихся за лето скал струился тяжкий смрад, который исходил от сотен трупов бывших рабов. Торрвальд и колдун Эрлинг принесли своим богам великую жертву, сожгли родовое гнездо и навсегда растворились в седом океане.

Хеннигсвагский ярл знал, что прощенья не будет и возмездие за содеянное неотвратимо.

Средь вестфолдингов бродили слухи, будто Торрвальд несколько лет разбойничал на покрытых плотным туманом Оловянных Островах. Что хеннигсвагский ярл взял там в жены дочь одного из местных правителей, и что вскоре красавица-жена подарила ему сына.

Еще говорили, что хеннигсвагский ярл Торрвальд Медноволосый совсем выжил из ума и отправился со своей дружиной вверх по проклятой богами и людьми мутной реке, берущей начало в Земле Мрака. И что в этих жутких землях он сгинул без следа.

Хеннигсвагский ярл исчез из мира людей…

9 кто ты, воевода?

Собравшееся после освобождения Триграда вече, никак не могло решить судьбу Годослава. Горожане разделились на два лагеря: большинство требовало для воеводы смерти. Им возражали дружинники. Они не понаслышке знали о ратных заслугах Годослава и что он хорошего сделал для Альтиды. «Да, – говорили они, – наказание должно быть суровым. Но не смерть… Если бы не подвиги воеводы Годослава, то мы не стояли бы здесь и не решали его судьбу». Те, кто желал смерти воеводы, смолкали. Возразить нечего.

Ведь выпестованная Годославом дружина не раз отражала вражеский набег и выбивала супостата с альтидских земель. И пусть все это в прошлом! Но тем и сильна Альтида, что чтит подвиги ушедших предков и ныне живущих героев. А то, что воевода Годослав бился не щадя себя, никто не сомневался. Но… Герой – оказался предатель!

Воевода не ушел с вестфолдингами, хотя знал, что на родине его ждет смерть. Наоборот, когда альтидское войско вошли в город, то Годослав на короткое время принял свою дружину и с безумной отвагой шел впереди воинов, будто искал смерти, которая его не брала. А когда добили последнего викинга, воевода сложил меч, призвав осудить себя скоро и беспощадно.

Что же произошло с Годославом? В чем причина? Что за морок на него нашел? Воевода жил в достатке: большое подворье; в каменных хоромах много изысканных и дорогих вещей; за городом пасся его большой табун. От казны воеводе, как тысячнику, шло немалое содержание. Власть? Ее у воеводы и так предостаточно. Не у каждого альтидского князя столько сил и возможностей. Так что мысль о возможном подкупе Годослава вестфолдингами отпадала.

Почему же воевода предал Триград, изменил Альтиде? Никто не понимал, что толкнуло его на это.

Воеводу заточили в темницу под надежную охрану. Рубить с плеча не в обычаях триградцев. Пусть время рассудит: Годослав серьезно болен, и может умереть своей смертью. Казнить воеводу не решились. И даже, помня былые заслуги, оставили ему как воину нож. Так прошло несколько дней.

Сидя в каменных стенах и ожидая решения, воевода готовился к смерти. Она его не страшила: «За содеянное надо держать ответ!» Воевода не думал о жизни, ему давно стало безразлично, когда и как умереть. Годослав жаждал уйти в Нижний Мир, но наложить на себя руки не давала коварная апрамея.

На пятую ночь заточения у Годослава кончились те крупинки порошка, что хранились в перстне с тайником.

Лишенному апрамеи воеводе стало плохо: он бился в ознобе, кутаясь в подбитый мехом плащ, изо рта шла пена. Тело стремительно обметало лиловыми струпьям. Под утро дикий крик всполошил охрану.

– Тебе плохо, воевода?! – ужаснулся вбежавший стражник. – Может, позвать знахаря? Волхва?

– Нет, знахарь не поможет, – стучал зубами воевода. – Прошу, кликните Всеславу. Может, придет… Проклятый порошок! – кусая потрескавшиеся губы, простонал Годослав, – проклятая апрамея!

Стражник не понял последних слов, сочтя их горячечным бредом, но просьбу исполнил. Виновен или нет воевода – это еще неясно, но воля уходящего в Нижний Мир священна. А то, что Годослав умирает, стражник не сомневался.

Вскоре пришла Всеслава. Неприступная, суровая… Но при виде воеводы вся ее надменность исчезла, и на глаза навернулись слезы. Она не отреклась от отца. Всеслава не верила, что он способен на измену. То, что с ним случилось – тайна. Ее беспокоили произошедшие с отцом перемены. Еще два года назад воевода был совсем другим. Когда Всеслава пыталась выяснить о причине недуга, он только мрачнел и пресекал разговор. Но дочь хорошо знает отца! Всеслава не понимала, что могло сломать такого сильного человека, как воевода Годослав.

– Что с тобой, батюшка? Тебе плохо? Ты умираешь?!

– Еще нет, – простонал воевода. – Но недолго осталось. День, может меньше. Я ухожу в Нижний Мир. Я хочу сказать тебе, Всеслава…

Не слыша, что говорит отец, Всеслава твердила: – Что надо сделать, батюшка? Крикнуть знахаря? Ведуна? Волхва?

– Нет, Всеслава… От этой болезни лекарства нет. – Пальцы воеводы бегали, стягивали на груди плащ. – Если только… – Годослав замолчал в нерешительности, но затем продолжил: – Слушай! Сделай вот что: в спальне, над изголовьем моей лавки, увидишь темный сучок, он приметный. Надави на него. Откроется потайная дверца. За ней стоит золотая, в самоцветах, шкатулка и резная склянка с темным вином… Принеси их. Только не раскрывай шкатулку, не вздумай… И узнай, как мои дружинники? Должно быть тоже хворые. Я скажу, что делать, если успею…

Неожиданно к воеводе вернулась отнятая колдуном Эрлингом память. Годослав вспомнил, что сказал на прощание Торрвальд и что он ему дал.

Воевода, сжав голову руками, простонал: – Проклятый ярл! Проклятый колдун! Что я наделал!

Собрав силы Годослав приподнялся и проговорил таким значимым и твердым голосом, что Всеславу пробрала дрожь.

– Не медли, Всеслава! Беги! Надо спасать невинных людей!

Всеслава обернулась быстро. Молча смотрела, как воевода отмерил – даже не отмерил – а лишь опустил в золотисто-красный порошок кончик ножа и затем обмакнул его в вино; как оно на миг изменило свой цвет, став ярко-алым; как трясущейся рукой воевода поднес склянку ко рту и с усилием выпил.

Всеслава вскрикнула от изумления, когда увидела, что перед ней сидит ее прежний, здоровый отец. Исчезли лиловые струпья, глаза сияли прежним блеском, ушла дрожь… Всеслава хотела броситься ему на шею, но воевода отстранился, и достав из поясной сумы кусок светлой кожи сунул его в руку дочери:

– Очень мало времени, Всеслава, я скоро умру! Слушай внимательно и запоминай…

Ранним утром по Триграду разнесся призывный звон. Сбежавшиеся на главную площадь люди увидели, что на совет их собрала Всеслава. Бледная и осунувшаяся, она исступленно била в вечевой колокол. Когда площадь заполнилась, девушка, с трудом оторвав онемевшие, впившиеся в веревку пальцы, громко заговорила:

– Честной народ! Для того я собрала вас, чтобы узнали все, почему воевода Годослав спознался с викингами!

Всеслава выдернула из сумы маленькую, усеянную самоцветами шкатулку, и вздела ее над головой.

– Вот что сгубило его! В этом ларце дурман, красивое золотистое зелье! Злобный хеннигсвагский ярл и его приспешник, колдун Эрлинг, хитростью искусили моего отца отведать этот порошок. Он называется апрамея, и нет во всем мире коварней отравы, чем этот яд! Хорошо, что его нет в нашем мире, и плохо, что о нем мало кто знает. Как он попал в руки Торрвальда нам неизвестно, но на что ярл его употребил, принесло беду всей Альтиде! После того, как мой отец попробовал апрамеи, он уже не принадлежал себе. Знайте, триградцы! Кто хоть раз вкусит это зелье, уже никогда не сможет жить без него! Коварная апрамея дарует человеку дивные сны, и он, не в силах отказаться от них, будет безвольно делать все, лишь бы снова ее испробовать! Несчастный становится рабом апрамеи и сделает все, что прикажет тот, кто владеет зельем! Отца отравили! На него навели морок! Вот почему он пустил викингов в Триград!

При этих словах народ на площади загудел. Вот в чем причина! Викинги завладели душой Годослава, и он перестал принадлежать себе. Что ж, это похоже на правду. Не мог такой славный воин по доброй воле предать родную землю! Не мог! Но вины с воеводы это не снимает! А меж тем, Всеслава переждав, когда люди успокоятся, продолжила:

Но это не все! Слушайте дальше, честной народ! Отец рассказал мне, что во многие города Альтиды коварный вестфолдинг разослал бочонки с отравленными напитками. В вино, эль и грут хеннигсвагского ярла подмешана страшная апрамея. Торрвальд пообещал отцу, что если он не будет способствовать замыслам викингов и не поможет захватить им Триград, напитки из этих бочонков увидят свет! Тогда, он, овладев душами людей, овладеет и Альтидой. Тот, кто не будет повиноваться приказаниям ярла, умрет! Отец спасал Альтиду от всеобщего рабства! Я не знаю, почему Торрвальд Медноволосый перед своим бегством сказал отцу, где искать эти бочонки и каким знаком они помечены! Это – тайна! Это не похоже на викингов: жалость им неведома! Но это так! Смотрите, вот знак, которым помечены бочонки с отравой!

Всеслава выдернула из все той же сумы небольшой клочок тонкой выделанной кожи. На нем четко и жирно была выжжена одна единственная рунира: перевернутый знак «Т» – молот Тора, громового бога вестфолдингов, который означает возмездие.

– Надо не мешкая найти отмеченные этим знаком бочонки и уничтожить их! Всё, честной народ, я рассказало всё, что узнала от отца! Простите его, если сможете!.. Вина воеводы велика, но он спасал невинных! Он спасал Альтиду! В душе воеводы Годослава не было корысти. Когда подтвердится сказанное мною, и проклятые бочонки с отравой найдутся, прошу вас люди, решите какого наказания он достоин. Но знайте, жить ему осталось недолго. Пусть приговор будет справедлив, и он с чистой душой предстанет перед богами.

Всеслава сошла с помоста и через расступающихся в молчании, пораженных неожиданной вестью людей, направилась в темницу, где доживал свои дни воевода Годослав.

Голубиная почта разносила по городам Альтиды срочные указания. Вслед птицам денно и нощно скакали гонцы. По рекам заспешили быстрые боевые ладьи. Надо успеть, апрамея не должна выйти на свет.

Вскоре слова Всеславы подтвердились: то тут, то там, обычно на складах иноземных, а порой и своих купцов обнаруживались бочонки помеченные знаком «Т» – руной тюр. Найти эту примету оказалось несложно, как правило, громовой знак стоял рядом с пробкой. Но до тех пор, пока не проверили все запасы напитков, находившихся у купцов, ни вино, ни эль, ни грут в Альтиде не продавали. Слишком велика опасность… Найденные бочонки с апрамеей выкупали вдвойне, а то и втройне против стоимости напитков. Затем бережно вывозили: за городские ворота, подальше от людей. Что находилось в них известно, но вот насколько сильна апрамея, никто не представлял.

Потом собравшиеся волхвы, ведуны и сильные в лекарском деле люди, принеся богам жертвы, стали осторожно – по одному – изучать, что за напиток плещется в том или ином бочонке, и что в него подмешано. Оказалось, что во многих бочонках, отмеченных громовым знаком, вино, грут или эль отравлены медленным ядом. Лишь через несколько дней становилось ясно, что смерть неизбежна и помочь уже никто не в силах. Такое зелье оказалось подмешано во многие напитки. Волхвы быстро распознали отраву. От нее существовало противоядие.

А вот в некоторых бочонках…

Казалось, что напитки в них чисты, нет ничего опасного. Но это только на первый взгляд. Как только бочонок вскрывали, у всех, даже самых искушенных волхвов возникало неодолимое желание отведать напиток, хоть чуть-чуть прикоснуться к нему краешком губ, смочить рот. Напитки содержали незнакомую, чужую волшбу. Даже сильные и искушенные колдуны с трудом противились ей.

Тогда – не мешкая! – решили уничтожить жуткое зелье. Но не выливать же его, оскорбляя Мать сыру землю или обижая духов воды: русалок и водяных – оскверняя их жилье. А отдать отраву всеочищающему Святому Огню. Он справится с любой нечистью. Это известно с незапамятных времен.

Вскоре на разных концах альтидской земли заполыхали кострища. Это не жертва богам, нет! Богам такое не приносят! В огне сгорала отрава хеннигсвагского ярла. И вот… Там, где в очищающем пламени лопались от жара бочонки со знакомой волхвам отравой не происходило ничего необычного. А вот в тех кострах, где шипя испарялись напитки с чужеродной волшбой, происходило нечто странное. Казалось, огненные боги, часть которых живет в любом пламени, ведут небывалую борьбу. Бешено-пляшущий огонь то пригибался к Матери–Земле, то вздымался вверх, будто угрожая солнечным богам. Пламя резко меняло цвет: из привычного багрового, до темно-зеленого, затем серого. О таком мудрецы не слышали.

Постепенно огонь приобретал неясные, но пугающие очертания. Пораженные кудесники пали ниц перед возникшей в пламени многорукой устрашающей женщиной. Походившая на огромного паука-мизгиря, она руками отмахивалась от тянущихся к ней языков пламени. Шла борьба и огненные боги побеждали. Они жгли чешуйчатое тело чудовища, которое чернело, сжималось и покрывалось сверкающими угольками. Вой и сухой треск, от которых леденела кровь, неслись над местом битвы. Это стучали друг о друга, подвывая в бессильной злобе, связки черепов подвешенные на ее поясе. Они чернели и лопались от нестерпимого жара.

На помощь огненным богам подоспел громовержец Перун. Небо над кострами потемнело, налилось тяжелыми тучами, загрохотал гром и в жуткое пламя беспрерывно полетели разящие молнии.

Впервые люди увидели битву богов, такие сражения скрыты от их глаз. Они идут в иных местах, в иных мирах. Еще нескоро, после того как, задымясь, угас последний уголек и в лазурной синеве рассеялась последняя струйка дыма, свидетели небывалого боя осмелели и приблизились к огневищам. Теперь на их местах из-под земли били светлые громовые ключи.

Когда со смертоносным зельем в Триграде покончили, вину с воеводы Годослава сняли, не дожидаясь вестей из других городов Альтиды. Все жители видели, что происходило вдалеке от городских стен. Там, за речной излучиной, полыхало такое же всеочищающее пламя, и громовержец Перун метал в него синие стрелы.

«…Не нам судить о сотворенном. Вина воеводы велика, но более велико избавление от Зла, что могло постигнуть страну. И воевода Годослав делал все, чтоб отвести это Зло. Делал по своему разумению и как вещало его сердце. Для спасения Альтиды он пожертвовал самым дорогим, что у него есть: честным именем воина. Так пусть воевода живет – как ведает сам…»

Жить воеводе осталось недолго. Коварное зелье засосало его. И выбраться из этой трясины сильный воин не мог. Только остатки апрамеи поддерживали уходящие силы. Но золотисто-красный порошок заканчивался, и с каждой щепоткой сокращалась жизнь. Единственно, что немного облегчало его страдания, это особым образом приготовленный отвар чудной лесной травы – зверобоя. Больше волхвы ничем не могли ему помочь.

Вскоре после того, как вече сняло с него вину, воевода Годослав рано утром вышел из городских ворот. Он шел немощным шагом, тяжело опираясь на высокий посох. Его он вытесал из растущей у дома бузины. Воеводу провожала только дочь. Годослав не хотел, чтоб люди знали, как он закончил свои дни.

На плече воеводы висела сума. В ней находилось скудное съестное: хлеб, несколько луковиц, соль. Взамен богатого наряда воевода надел простую и удобную холщовую одёжу. Оружия, с которым он никогда не расставался, Годослав не взял. Путь воеводы лежал в сторону голубеющей вдали лесной кромки. Там на полуночи начинались вендские леса. Воевода Годослав шел умирать…

Всеславу же, красавицу дочь триградского воеводы, как это принято – по осени – сосватал молодой властитель крепости Виннета, князь Молнезар…

часть вторая
1 что можно сделать из подручных средств

Нет, совсем не стоило рассказывать Добромилу о его деде, триградском воеводе Годославе. «Сейчас ни к чему, – подумал Велислав, – слишком уж нехороший – страшный вечер – выдался. Да и начало ночи пока ничего хорошего не сулит: неведомый упырь объявился. А что дальше будет? Нет, пусть у Добромила не будет худых дум, пусть не гнетет его мысль о деде. Придет время – все узнает. Я обязательно расскажу, что мне о нем известно, и княгиню Всеславу попрошу, чтоб ничего от сына не скрыла. Дед Добромила достойный человек, но это потом. Сейчас надо ночь пережить…»

А ведь поначалу, когда выехали из Виннеты, никто и предположить не мог, что ожидает их отряд у Древней Башни, напротив древнего болота – Гнилой Топи.

«…Думали-то за пару-тройку недель обернуться, да без особых хлопот и передряг. Попросил князь Молнезар, чтоб сыну его край Варяжского моря показали, да вендские деревни, что в альтидском пограничье, в великом лесу скрыты, навестили. Чтоб увидели славные охотники, каков он – будущий виннетский князь Добромил… Уже осмотрели, что намечено, возвращались: через два-три дня дома уже пировали бы, в Виннете… Да вот угораздило! Семь смертей, а что дальше будет – то неведомо…»

Велислав отогнал грустные мысли, встряхнулся. Жизнь продолжается, боги решат, какая судьба выпадет на долю его отряда, главное – это сберечь Добромила.

Потихоньку время близилось к полуночи. К этому часу Добромил уже успел надергать из подола своей красивой, щедро расшитой по вороту знаками-оберегами рубахи толстый пучок ниток. Мальчик так увлекся, что не замечал, что того, что уже натаскано с избытком хватит для того, чтоб прикрепить серебряные пластинки не на один десяток стрел… Добромила остановил Велислав.

– Да хватит уже, княжич, – улыбнулся дружинник. – Буде тебе… Спасибо, мальчик, у нас и стрел-то столько не наберется, сколько ты нитей надергал… Оставь немного на разживу, а то носить скоро нечего будет. Давай их сюда – вязки делать будем.

– Да я как лучше хотел, Велислав, – весело ответил Добромил. – Зато смотри, какая теперь рубаха по низу стала: бахрома длинная, на нее оберегов навесить можно, не у всякой девки такая рубаха есть! Знаешь, Велислав, когда все закончится – ну, эта ночь – когда все пройдет, это будет моя любимая рубаха. Она как память дорогая! Я прямо сейчас ее надену.

– Конечно, Добромил, накинь, раз хочешь. Для воина нет лучше защиты, чем любимая одежда, она и дух укрепляет, и силу придает. А твоя рубаха красивая: вон по вороту какие обереги вышиты – лебеди Дажьбога. Уж солнечный бог всегда поможет, обережет и темные силы отведет… Погодите-ка серебро привязывать, – сказал Велислав видя что венды, разобрав нити, начали сноровисто приматывать серебряные пластинки под наконечники стрел. – Я сейчас…

Велислав поднялся и бесшумно скрылся в ведущем вниз проходе. Прозор переглянулся с Любомыслом и пожал плечами: «Что еще удумал наш предводитель?» Старик пожав плечами, чуть улыбнулся: «Мол не знаю, но худа не будет, это точно».

Вскоре в проходе возник Велислав. Дружинник был увешан набитыми стрелами тулами.

– Вот, внизу все собрал, – весело сказал он. – Сейчас посмотрим, какие в них стрелы. Велислав споро выудил все стрелы с черно-белым оперением: венды оснащают их бронебойными наконечниками.

– Думаю, серебра на всё хватит. Я вот о чем подумал, ведь нежить-то и чешуйчатая бывает, ее броню тупой охотничьей стрелой или срезнем не возьмешь. А тут наверняка, такие наконечники любую кожу, любую чешую пробьют и в тело вопьются. А нам больше ничего и не надо! Пусть серебро в нежити сидит! Любомысл, Прозор, как думаете: если серебро еще тоньше нарезать, да надвое распластать, чтоб больше стрел наделать, толк будет? – Будет, будет, – обрадовался Прозор. – Режем…

Но Любомысл с сомнением покачал головой: – Вот уж чего не знаю, того не знаю, други. Хотя, может, твоя правда, Велислав: стоит попробовать. Нам же не бой держать. Главное, если нежить заявится, ее отогнать. Хотя, конечно, хотелось бы сразу к Чернобогу ее отправить, пусть своих слуг в пекле держит, и на этот свет не пускает… Ладно, чего тут думать: нарежем потоньше. Серебро есть серебро.

Венды принялись за дело: стали нарезать серебро еще тоньше. Толщиной делали с лучину, а потом ополовинивали надвое. Велислав, взяв готовую серебряную полоску, тщательно сделал на ней несколько глубоких щербин, затем ловко примотал серебро чуть ниже граненого бронебойного жала. С сомнением покачал головой, осмотрев сработанное: вес стрелы нарушен. Потом, снарядив лук, неторопливо прицелился. Сухо щелкнула тетива. Стрела вонзилась туда, куда и хотел Велислав: в приметный сучок на дубовой ставне, что прикрывала бойницу в дальнем углу.

– Тут, как она вдаль бьет, не проверишь, – прогудел Прозор. – И как такая стрела в полете себя поведет, неведомо: противовес-то нарушен. Вот, смотрите… – Прозор в свою очередь снарядил стрелу серебряной пластинкой и положил ее на палец. Да, гладкое прямослойное древко качнулось, и серебро оказалось внизу. – Ну да ладно, деваться некуда, ничего лучше не придумаешь, не наконечники же из серебра ковать, в самом-то деле! Нам же не муху в глаз бить. Делаем… Может, еще и не понадобятся.

В голосе Прозора звучало беспокойство. Одно дело выйти на хищного зверя – его привычки известны – а другое, это биться с неведомой нежитью.

Вскоре работу закончили: приматывать серебряные пластины не составило особого труда. Добромил сосчитал, сколько всего получилось бронебойных стрел: около двухсот штук. Почти на десять тулов.

– Итого, хватает всем, – заключил Велислав. – Даже с избытком. Это хорошо, может быть кто-нибудь из хворых очнется. И ему будет чем отбиваться. Серебро еще есть, давайте срезни снарядим, толстые стрелы для ближнего боя, и что останется, то к охотничьим прикрепим. Используем все, что есть. Неси сюда свой тул, Добромил. Тебе особые стрелы сделаем.

– Велислав, – обижено протянул княжич, – я уже могу большой лук натягивать, у меня даже бить из него получается… правда не очень хорошо

Велислав улыбнулся, слишком уж рано мальчуган хотел повзрослеть.

– А бить из лука всегда надо хорошо. Надо уверенность в себе иметь. Не то говоришь, не возражай, Добромил. Одно дело, когда ты несколько раз натянул большой лук, а совсем другое – без устали бить из него. Надо держать в руках то оружие, которым хорошо владеешь. Кусок железа или дерева в бою против опытного противника мало чем помогут. Обязательно должна быть уверенность, что твое оружие и твое тело тебя не подведут. Ошибка или промах на охоте или в бою недопустимы, княжич! Особенно в бою – это твоя жизнь! Оружие должно слиться с тобой, стать частью твоей души и тела. Всегда должно быть так: ты, и твое оружие – это одно целое. Запомни это на всю жизнь! Впрочем, проверь себя.

Велислав достал свой лук, снял с него тетиву и протянул Добромилу: – Вот, возьми и натяни снова. Только не просто натягивай: знаю, что сможешь. Ты представь, что тебя ранили в руку. Например, в правую. И сейчас ты ей не владеешь. Если получится – будешь из большого стрелять.

Как ни старался Добромил, у него ничего не получилось: натянуть тетиву на большой взрослый лук, да еще одной рукой требовало столько ловкости и сил, что запарившийся мальчишка вскоре вернул лук Велиславу. Впрочем, особого разочарования не было: Добромил понял, что с большим луком, предназначавшимся для взрослых, сильных воинов ему – как бы этого не хотелось! – не совладать. Пока не совладать… Княжич снял со стены свое налучье с луком – не таким длинным как взрослых, и тул с короткими стрелами.

– Вот, Велислав. На нем я тетиву и без рук легко натяну! И стреляю я неплохо. Меня Прозор учит на слух бить. А еще… Я бы хотел видеть в темноте как он… Прозор, – повернулся Добромил к богатырю, – а как ты можешь так хорошо в темноте видеть? Можешь меня научить?

Борко и Милован завистливо вздохнули. Сколько они не просили Прозора растолковать, сколько он не объяснял молодцам, как надо, ну ничего у парней не получалось! Темнота – это темнота. В ней на слух они хорошо били из лука, но положить стрелу точно – да еще в неподвижную но безмолвную цель – у молодых дружинников никак не получалось.

– Ох, не знаю княжич, как это у меня получается, – покачивая головой, серьезно сказал Прозор. Впрочем, на губах дружинника появилась счастливая улыбка: опять вспомнили о его необычайной способности одинаково видеть и ясным днем, и в кромешной тьме. – Ты, главное, ни на что не обращай внимания. Не надо ни на что отвлекаться. Представь, что у нас сейчас тут темнота: светильники погашены… а ты считай, что тут светло, будто день яркий. Вот вообрази, что ни светильников этих тусклых нет, ни ставней… Будто в бойницы щас солнце бьет, и ты паутинки в дальнем углу различаешь. Во-он там, – указал Прозор на темный угол, – там паук сеть сплел.– Я просто вижу в темноте, и все. Представь все это и со временем привыкнешь.

Добромил, Борко и Милован пытались это представить. Милован даже зажмурил глаза, но… как и всегда ничего не получилось. Да, дар Прозора – особый дар. Его заслужить надо, или родиться с ним.

– Кстати, Прозор, не мешало бы еще разок наверх выбраться, да на Гнилую Топь глянуть, – сказал Велислав. – Хорошо, что вы о тьме заговорили. Вот только дело докончим, и глянем. Или, может, не откладывать, прямо сейчас сходить?

– Можно я с вами? – спросил Добромил. – А вдруг, и я что-нибудь замечу? Бывает же такое.

– Конечно, бывает, – улыбнулся Прозор. – Пойдем, Добромил. Лук свой прихвати, оружие. Я тоже хочу проверить, как новые стрелы вдаль бьют. Вдруг кто подвернется? Душа успокоится.

Венды направились к выходу на крышу. Пока они поднимались, Борко и Милован доделали свою часть работы – из конской уздечки нарезали тонких ремешков и привязали на них серебряные куны, что нашлись у Велислава и в кошеле княжича.

– Вот, каждому по такому серебряному оберегу. – Милован поднял и повертел перед лицом Борко привязанную монету. Надевай серебро друг, и никогда не снимай. А лучше сразу два оберега носи – денег хватает. Рысь на плаще – рысью, это дело хорошее, а вот деньга на голом теле – это как-то надежнее. Если Любомыслу верить. Верно Борко?

– О чем говоришь, Милован? – Борко бережно заправил за ворот протянутый оберег. – Тут, после этаких страхов, вообще на себя все что угодно нацепишь! Видел бы ты этого албаста! Жаль, на мне тогда серебра не было, я б ему показал! Но кто же знал, что серебро так хорошо от нежити помогает? Эх… – досадливо махнул рукой Борко.

– Раз Любомысл говорит, значит помогает. Наш дед все на свете знает? Верно, Любомысл? Только вот ты Борко говоришь, что албаста видел… А ты его видел? Нет, не видел! Врать-то зачем?

– Я его наполовину видел, разговаривал и ощущал, как от него тиной несет. Ну оговорился немного, бывает… Будет о чем потом вспоминать. Дадно, давай-ка на хворых обереги навесим. Да-а, – обрадовано вспомнил Борко: – Наверно уже пора кабанчика из печи доставать? Любомысл, ты у нас кухарь, как думаешь, он уже созрел? Запаха-то нет, а мы есть хотим!

– Созрел, созрел, – пробурчал Любомысл. – Запаха и не будет, он в глине. Ох, Борко, ты иной раз ляпнешь не подумавши: вы ж его сами обмазывали, а я над душой стоял, смотрел, чтоб все с тщанием делали, чтоб ни одной щелочки не осталось. Это важно, тогда и в своем жиру запечется, и духом напитается. На костре так не получится, парни. Да, как обереги повесим, пусть кто-нибудь из вас вниз сбегает, да посмотрит, что там кроме хлебного вина и воды есть. Может квасок найдется, или пиво. Не водку же, на ночь глядя, пить!

– Сейчас-сейчас, Любомысл! Быстренько слетаю, я уже так есть хочу, будто неделю крошки во рту не держал. А чем тебе водка, на ночь глядя, не нравится? – расплылся в добродушно-луковой улыбке Борко. – Достойный напиток по-моему, и спишь ты от него хорошо, как младенец.

Любомысл искоса глянул на парня, так и есть – зубоскалит! Молодцам лишь бы посмеяться над стариком. Что Борко, что Милован только и рады что-нибудь, по их мнению, смешное ляпнуть. Ладно, потом он это припомнит,

– Отчего же, нравится мне водка, не выдумывай. Только не здесь, и не этой ночью, будь она неладна! Я не про водку, юноши. Каждому делу – свое время. До дому бы быстрей добраться, да хорошо бы целыми и здоровыми. Вот тогда я водки выпью… в меру. Спать буду, а вы меня караулить. Ладно, хватит лясы точить, не на посиделках. Давайте хворых обиходим, а уж потом о себе подумаем.

Любомысл взял необычные обереги и, сопровождаемый Борко и Милованом, пошел в угол к хворым дружинникам. Как и прежде, они лежали безмолвно, да и дыхания не слышно. Создавалось впечатление, что воины мертвы. Старик отогнал эту скорбную мысль, благо тела у дружинников не то что теплые, а горячие. Плохо это, или хорошо, Любомысл не знал. Как и прежде, старик, захватив с собой кружку и кувшинчик водки пользовал недужных. Борко поднимал им головы, Милован разжимал зубы, а старик вливал в меж обметанных губ немного крепкого пойла. Затем он вешал оберег, стараясь, чтобы серебро ложилось ближе к сердцу. Когда все сделали как надо, Любомысл довольно крякнул:

– Ну вот, от этого точно худа не будет. Что водка первое средство от хворостей, что серебро от нежити. Авось, отойдут наши друзья. А не поправятся, так мы завтра при солнышке в ближайшую деревню заглянем, да по лесам весть пошлем… Пусть знающего волхва разыщут, а пока он идет, мы деревенского знахаря пригласим, пусть как знает лечит. Нам главное – сберечь их, хотя бы в эту ночку. Поняли теперь отроки, что значит серебряный оберег? А? Какую он силу имеет!

– Конечно поняли! – хохотнул Борко. – Только не серчай, мы пока особого толку не видим, извини… – Тут молодец стал серьезным: – Товарищи наши как лежали колодами, так и лежат. Будто ничего мы им не сделали. Не знаю, Любомысл, поможет ли твое средство.

Милован, видя, что от слов Борко старик начал серчать, примирительно улыбнувшись сказал: – Да ладно тебе, не обижайся на него. Борко молодой еще, сам не знает что городит, а мы тебе верим; знаем, что помогут твои мудрые чары.

– А ну вас, – ухмыльнулся Любомысл, – всё сразу хотите… Давайте-ка, молодцы, сгоняйте вниз за пищей, да пошустрей Я и сам есть хочу незнамо как, Думаю, одного порося нам на всех мало будет, тащите все съестное, на что глаз ляжет.

Парни, в животах которых давно уже урчало от голода, с готовностью, опережая друг-друга бросились на нижний ярус, к съестным припасам.

Вернулись Велислав и княжич. Сняли с себя налучья, тулы. Положив оружие на скамейку, молча уселись за стол. Мальчик снова бледен: не иначе наверху что-то случилось.

Любомысл внимательно смотрел на них. Так и есть – дело нечисто.

– Прозор наверху?

Велислав кивнул. Чего спрашивать? Выходили трое, вернулось два человека.

– Сейчас придет…

Бесшумно спустился Прозор. Так же молча уселся. На него всегда жизнерадостного, это не похоже. Он даже говорить тихо не умел, всегда зычен и громогласен, а сейчас тоскливо смотрел перед собой.

– Что опять такие смурные? Снова наверху не так?

– Наверху-то все так, да вот на том берегу что-то не то, – ответил Прозор. Ох, не нравится мне, как на болоте спокойно… слишком спокойно.

– Да, Любомысл, – добавил Велислав, – не знаю, что будет, но наверх лучше не соваться. Охотничье чутье подсказывает, что все только начинается. Я ночной лес хорошо знаю, да ты и сам понимаешь, что там такая же жизнь, как и днем идет. То мышь пискнет, то лиса прошуршит – эту мышь вылавливая. Порой филин или сова ухнет…. В общем звуков, для тех кто слышит, предостаточно. А слушать мы умеем. А сейчас… Веришь ли, Любомысл, у нас аж мороз по коже прошел от тишины. Будто вымерло все: ни писка, ни стона. Только ветер в вершинах гуляет. Как это на затишье перед бурей похоже. Только бури не будет, – небо звездное и ясное. Ох, как мне не по нраву эта тишина, – угрюмо пробормотал Велислав, – как бы я хотел, чтобы Добромил сейчас в Виннете оказался.

При этих словах мрачное лицо Прозора стало еще мрачнее. Княжича надо оберегать, а иначе что они за дружинники! А вот от чего оберегать, этого он не знал. Одна надежда, что как–нибудь все обойдется, хотя, куда там! Прозор скосоротился и хрипло сказал:

– Еще Добромил, Веденю, то есть албаста увидел. Никуда этот упырь от башни не ушел: за конюшней притаился, выжидает. Мы-то с Велиславом все на тот берег смотрели, на гнилую Топь, а княжич по сторонам… молодец. Только как увидел, перепугался сильно.

– Нет, Прозор, – торопливо перебил Добромил. – Я не то что испугался, я опешил от неожиданности. Как я мог ожидать? В темноте-то не очень видно, ну и я, как Прозор говорил, постарался представить, что ее нет, будто день сейчас. И знаешь, Любомысл, у меня вроде получается… Кора сосен видна стала, хвоинки на ветвях… Здорово! – воскликнул мальчик. – Я стал оглядывать, что вокруг башни делается. Гляжу, а за конюшней что-то отблескивает, будто бы лужа. А откуда она тут, ведь дождь несколько дней не шел. Стал я присматриваться – глядь! – а лужа-то потихоньку в человека вырастает! Я сразу Прозора и Велислава за рукава тронул, и показываю им на то место. И сам вижу: точно – это упырь. А потом он стонать начал, да страшно так, глухо! И вдруг снова растаял и в лужу обратился. Он теперь тут до утра будет, Любомысл?

Любомысл, о чем то размышляя, мрачно кивнул.

– Да Добромил, до утра. Никуда не уйдет, будет нас поджидать. Упырю кровь нужна, да где ее взять-то? Он бы хотел к нам в башню войти, да запечатаны ходы-то. Через чеснок ему не прорваться… Будет ждать, а на рассвете уйдет. Упыри при солнечном свете не живут, с первыми лучами гибнут. Сжигает их Дажьбог. Но вот что я скажу, не вся нежить солнца боится, есть и такая, которой солнце не помеха. Хорошо, что албаст вроде бы не из такой нежити. Как только солнышко взойдет, надо отсюда сразу ноги уносить. И чем быстрей – тем лучше.

– А ты точно уверен, что он солнца боится? – спросил Прозор, – а вдруг этот упырь из тех, кому солнце не помеха? Эх, как я не догадался серебряную стрелу в него пустить? Так ведь одно дело в упыря бить, а другое дело на лужу стрелу тратить! Рука не поднялась, стрелы беречь надо.

– Тот, которого я на Змеиных Островах видел, со дна бухты вечером вылез, когда солнце уже зашло. Да и колдун островной говорил, что албаст только по ночам может из воды выходить. Днем он на дне лежит, в глубине, куда солнечный свет не достает: в ямах, под камнями, в подводных пещерах таится.

– И я хотел в него стрелу пустить – посмотреть, как серебро на нежить действует, да стрелы жалко стало, – сказал Велислав. – Кто знает, может еще пригодятся, жалеть буду, что именно ее не хватило. Хотя конечно оборони нас великий Хорс от такой напасти, чтоб мы такими стрелами отбивались! Любомысл прав: если б он в башню мог зайти – давно бы уже зашел.

– И знаешь ведь, что что-то жуткое на Гнилой Топи происходит, а костра на крыше не зажжешь, знака не подашь. Не знают в Виннете, как на такой случай тревогу подавать. Не было еще такой беды, – добавил Прозор.

– Ладно, авось обойдется – буркнул Любомысл. – Только вот что: вы спустились, а чеснок на проход не повесили, лазейку оставили. Мало ли другая нежить сверху нагрянет.

Добромил, схватив со стола вязку чеснока и несколько неиспользованных нитей, бросился к проходу наверх.

– Я мигом.

– То-то, что мигом, – пробурчал старик. Надо бы еще серебро туда повесить… И вот еще, знаете что, охотники вы мои?

– Что?.. – в один голос спросили Велислав и Прозор, чувствуя, что Любомысл как всегда скажет что-нибудь малоприятное, но верное.

– Не ходите так часто на крышу, как вы ходите! Раз сомненья есть, что это затишье, и буря вот-вот грянет, не надо! Не тешьте свое любопытство, ни к чему! Беда там ждет, даже я чую. Закроемся тут, еще серебром все запечатаем, и будем утра ждать. Нежить, ведь она всякая бывает… У нее и крылья имеются, и по стенам, она тоже ох как горазда лазать. Не ходите больше, прошу! Давайте-ка лучше поужинаем сейчас, да тризну по товарищам нашим погибшим справим.

Добромил споро увешав створки прохода чесночными головками, спускаясь, спросил:

– Вот, все сделал, теперь не влезут. Дядька Любомысл, а что за нежить с крыльями, какая она? Как летает?

– Да много всякой есть, княжич: у Столбов Мелькарта, что на самом заходе солнца лежат, водятся ведьмы Бруксы. Они не совсем как наши ведьмы, но, как и положено колдовать тоже могут. Ночью Бруксы, оборачиваясь темной птицей, вылетают из дома. А днем они обыкновенные девы. Только очень красивые: поглядишь на такую, так влюбишься сразу! – При этих словах Глаза Любомысла заблестели и даже голос дрогнул. – Только по ночам они не просто так летают, а ищут утомленных путешественников, что под открытым небом заночевали. И еще Бруксы очень любят детей. Они их поедают.

При последних словах Любомысла, произнесенных обыденным, даже скучноватым голосом, Добромил вздрогнул.

– Б-р-р! Ну тебя, дядька! Ох, ты пугать горазд! Куда там до тебя нашим сказочникам! Они только про жар-птицу, да кота-котофеича могут сказывать.

– Да не пугаю я тебя, княжич – Любомысл помолчал, что-то обдумывая. – Просто разные разности говорю. А ты послушаешь, а там, гляди, и осмелеешь: душа сильнее станет. Тогда тебе любой страх нипочем будет! Сам знаешь: чтобы плавать научиться, надо сначала в холодную воду сигануть, и не в испуге в ней барахтаться, а с умением руками и ногами грести, как учили. Вот ты сейчас и входишь в эту воду – воду страха. Только не сразу сигаешь, как Борко, что упыря увидел и потом слова вымолвить не мог, а постепенно. Так лучше… И я тебе в этом помогаю. Обвыкнешься, исчезнут страх и ужас. Так-то, Добромил.

Улыбаясь, Любомысл подмигнул княжичу. Глаза Добромила недоверчиво глядели на старика, потом повеселели, и мальчик махнул рукой, будто говоря: «Чего уж там! Давай, дядька, рассказывай: верно придумал – я боятся не хочу!..»

– Так вот, – продолжил Любомысл, – еще есть Стриги, они в ворон превращаются, а потом, превратившись, эти вороны людскую кровь пьют. На восходе Сайона, на островах, что за ним лежат, я слыхивал про Пенангаламов. О-о-о! – протянул старик. – Это страшные упыри! Они сначала погребальный саван в своей могиле пожирают, а потом, когда им есть больше нечего, по ночам из могил выходят и летают в поиске какой-нибудь жертвы… причем летит только голова и шея, а само тело упыря ниже висит. Опять же, на Золотом Побережье, в Арьеварте, я слышал, что есть такой дух Адзе. Так он вообще летает в виде огненного шара. Много в миру всякой нежити, Добромил, очень много. Почитай в каждой земле своя есть, и всем она досаждает, и все от нее маются.

– Слушай, Любомысл, хватит тебе нас пугать, и так впереди ночь незнамо какая будет, – недовольно буркнул Прозор. – И вообще, где это видано, чтобы нежить как огненный шар по небу летала? Огонь – он же священен! Как огненные боги такое допустить могут? Сварог… или Перун–громовержец, или Агуня, чья частица, вон, в каждой печи горит?

Любомысл почесал за ухом:

– Ничего я не пугаю, а не хочешь – не слушай. Пугаться не будешь. Только я весь мир видел, и знаю, что в нем водится. В иных землях такая нежить существует, что наши упыри – просто как дети малые в сравнении с ней! Это я вам только про упырей сказал, потому что албаст, что сейчас под стенами бродит, тоже упырь. А сколько всякого другого… – махнул рукой старик. – Ладно, давайте за стол усаживаться, вон, молодые уже какое-то съестное тащат, да много! Ишь как пыхтят, не надорвались бы.

Из затемненного прохода послышались тяжелые шаги и появились тяжело груженные Милован и Борко. Милован в самом деле пыхтел, таща на одном плече большой дубовый бочонок, а другой, свободной от тяжести рукой подцепил на каждый палец по глиняному узкогорлому кувшину. А Борко, тот вообще сгорбился под вязками копченой рыбы, и парой странного вида, бугристых, набитых неведомо чем мешков. В зубах он держал связку баранок. Вид у парней довольный и чуть ли не счастливый: наконец-то, после всех передряг, они поедят.

– Уф… – Милован с облегчением опустил бочонок на стол, осторожно освободил пальцы от узких ручек кувшинов и тяжело плюхнулся на скамью: – Тут кажется квас, как ты просил, Любомысл. А может и пиво: не проверяли… а в кувшинах – я не знаю что. Откроем, разберемся… Думаю, в них не просто вода. В таких посудинах воду не держат: видел, что в корчмах из них люди пьют. – Фу! – Милован утер взмокший лоб. – Вот только отдышусь маленько, да станем на стол собирать. А то в животе уже невесть что творится!

Меж тем Борко, положа на стол связки рыбы и освободив зубы от баранок, доставал из объемистых мешков небольшие кадки, пузатые бочонки и разнообразные плетеные туески.

– Чем несколько раз спускаться, лучше уж сразу отмучится. Тут соленья всякие, грибы, моченые ягоды, меда… ну не знаю, что еще – посмотрим.

– Лень вперед тебя родилась, – упрекнул парня Любомысл, весело поглядывая на выставленную снедь, – разве можно так себя утруждать? По одному бочоночку, не торопясь бы перенес. И не дышал бы сейчас, как обожравшийся боров. Всему вас, молодежь, учить надо.

– Ну тебя, Любомысл, – хмыкнув махнул рукой Милован, – тебе бы только поговорить… ни о чем! Помоги лучше на стол накрыть. Да поросенка там – не пора ли уж из печи доставать? А то ведь сгорит чего доброго, так и не отведаем твоей знатной стряпни.

– Не пора, не пора… Не спеши, ничего с кабанчиком не случится: глина, она воздуху путь заграждает – он еще смачнее будет, когда в своем-то жиру потомится и вкусу наберет. Топленое молоко-то уважаешь? Вот то-то же, – упивался словами Любомысл, – и кабанчик вроде как сродни ему станет.

Меж тем Добромил споро доставал с полок нехитрую, предназначенную для еды утварь: деревянные тарелки, миски, ложки. Ему помогал Прозор, снимая сверху то, что мальчик не мог достать. Дело шло быстро – все оголодали.

Тут Прозор хитро прищурясь подмигнул Добромилу, указав взглядом на привольно развалившихся молодых дружинников.

– А что, отроки, – начал он, – никого там внизу не встретили?

– Это кого? – скривившись в пренебрежительной усмешке лениво отозвался Милован. – Заперто все, зачесночено, кому там быть?

– Да мало ли кого, – с тревогой в голосе сказал Прозор. – Тут Любомысл нам кое-что нам порассказал, пока вы пищу внизу добывали. Вас-то, вроде бы долго не было, вот я и подумал…

– Чего это ты подумал, Прозор? – чувствуя какой-то подвох, с сомнением, но заинтересовано спросил Борко. Впрочем, можно и не спрашивать: Прозор, когда веселится, ничего толкового, по мнению Борко не скажет. Но после того, как парня до полусмерти напугал албаст, ум Борко обострился, молодец стал любопытен, и сам того не сознавая, решил не упускать ни единой возможности узнать что-либо новое о том, что скрыто от людских глаз. – Кого еще мы должны были внизу встретить?

– Да так, никого, – пожал плечами Прозор. – Просто Любомысл про крылатую нежить говорил, которой, кстати, и чеснок нипочем: они его головками едят и не морщатся. Брукстами зовутся… Они совсем как молодые красивые девы, к которым вы на посиделки шастаете. Так Бруксты, Любомысл говорит, очень любят питаться – вот такими как вы – молодыми уставшими красавцами, и в придачу детьми.

– Нет, Прозор, не Бруксты, а Бруксы. Слова не путай. Бруксы, они на воле нападают: средь леса, допустим, или на полянке у дороги, – встрял в разговор Любомысл. – Бруксы не очень-то любят по избам, хоромам, и вообще среди стен жертвы себе выискивать. А вот, к примеру, Лугара, что меж Аласунским Царством и Арьевартой водится, тот совсем другое дело. На вольный дух его не выманишь, он вечно голодный и подстерегает там, где человек обычно пищу берет. Ну, например, в погребах, или в кладовых. И опять же, обычно он живет в старых, давно заброшенных домах. Ну, вот как эта башня, например. Как только стемнеет, Лугара выходит из своего убежища, и летит к черному дереву. Это такое дерево, – пояснил Любомысл, – которое в темноте светится. Под ним светло как в сумерках и оно нечистым считается, черным. Ну и правильно, по-моему. Так вот, он обращается в пламенный язык – слышишь, Прозор: опять же в пламя, в огонь! – и летит к этому черному дереву. Они редко где растут, деревья эти, попадаются нечасто. Там Лугара снимает с себя кожу, вешает на дерево, и возвращается обратно в свой погреб или кладовую. Если только этот упырь кого ухватит, кто по неосторожности или незнанию рядом оказался, то все… Лугара с человека кожу сдирает, а потом обматывается его внутренностями и после этого шкурку, которую бедолаги снял, к черному дереву относит и вешает. А свою обратно одевает.

– Великий Род! – воскликнул Прозор, – да что ты такое рассказываешь, Любомысл!? Да разве может такое быть?! Не мог Род, когда создавал все сущее, такую тварь сделать! Не мог! И вообще – дай хоть поесть спокойно!

– А Род и не делал, – ответил Любомысл, – это потом само завелось. Боги, которых он создал, тоже разные. Возьми, например, Чернобога, думаешь в его владениях мало всякого такого поганого? Думаю, с преизбытком – да с великим! – хватает. А на земле, сколько нежити и нечисти? Даже у нас, в Альтиде, в чистой вроде бы земле и то всякие водяные, болотники, лешие водятся… да банники, наконец! Сами знаете, кто в бане обитает. Мы хоть с ними и не враждуем, но и особого мира промеж нас нет. Они сами по себе, а мы сами. Да ты не бойся, – добавил старик, – Лугара, я ж говорил, тот в Арьеварте, на полудне обитает. Это далеко отсюда, там ты вряд ли когда-нибудь будешь.

Любомысл немного помолчал, а потом печально прибавил:

– А я ведь, черное дерево видел, на которое Лугара кожу развешивает.

Борко и Милован чуть ли не в один голос завопили:

– Ну и!

– Как оно?!

– Расскажи Любомысл!

В голосах дружинников слышалось изумление и испуг. Еще бы, Любомысл просто неиссякаемый источник всяческих рассказов, и слушать побасенки старика всегда в удовольствие. А уж всякого рода страшилок Любомысл знал в преизбытке. Кажется, нет того, чего бы он не знал, и на что не нашел бы ответ. Но раньше, все повествования Любомысла не звучали столь устрашающе… Может быть потому, что больно уж тяжелая выдалась ночь.

Любомысл посмотрел на Велислава, на напряженно слушавшего Добромила, который даже перестал ставить на стол тарелки, на округлившиеся глаза Милована, Борко. На раскрывшего в немом изумлении рот Прозора. И ответил просто и серьезно:

– Страшно! А больше ничего не скажу.

Наступило молчание. Среди вендов чувствовалось глубокое разочарование: только что старик так интересно и жутко рассказывал, и тут на тебе… Молчание прервал опять же Любомысл. Старик встал и, подойдя к больным воинам, потрогал их лбы.

– Жар вроде спал, но почему без сознания? Странно все это… Ну да ладно, потом посмотрим, может, серебро только начало действовать?

– К ведунам и знахарям их бы побыстрей, – озабочено сказал Велислав. – Что мы можем? Водку? На нее надежда слабая. Хорошо, если куны серебряные помогут от их хвори, а если нет?! Я бы прямо сейчас отправился за лекарем. Хоть бы какого ни на есть привел! Так ведь вас же тоже одних тут не оставишь: раз уж попали в такую переделку, так и выбираться надо всем вместе.

Последние слова Велислав произнес с каким-то надрывом: душевная боль, воспоминание о погибших воинах не оставляли его весь вечер.

– Ты, Любомысл, ужасные вещи знаешь. И это хорошо. Как думаешь, то, с чем ты в иных странах сталкивался, может придти в нашу землю? Сам знаешь: Гнилая Топь по нашим лесам издавна гремит как гиблое место. Даже не так: не гиблое, а чужое, злобное. Инородное оно в Альтиде. Я часто думал, откуда на наших землях нежить берется? Может и в других странах такие места есть, как наша Гнилая Топь? Может и там нежить из подобных болот выползает? Как считаешь, Любомысл?

– Конечно, Велислав, – в раздумье ответил старик, – нежить откуда-то берется. И места на земле есть во ста крат страшнее нашего болота. Да только я думаю, что каждой нежити свое место на земле предназначено: в одних странах, допустим жарких, – одна нежить водится, а на полуночи, средь холода, – другая обитает. Всякой твари на земле свое место предназначено. Думаю, в наших лесах инородной нежити не завестись. Своя не даст, выживет… – улыбнулся старик. – А если у нашей получаться не будет, так мы подсобим.

– А албаст? Он-то как сюда попал? – не скрывая озабоченности спросил Прозор. – Ты же говорил, что эти упыри на Змеиных Островах водятся. А?

– Ну-у, Прозор! – протянул Любомысл. – Тот албаст, которого я на островах видел, как раз в жарком месте обитает. А тот, про которого твой мудрец рассказывал, в холодах водится – ты ж сам говорил. Думаю, что водяной упырь может жить в любой воде: хоть на полуночи, хоть на полудне. Вода есть вода. А может упыри разных мест и различаются чем-то, не знаю. Но нашего чеснок точно отпугнул, и это хорошо, значит есть против него средство. Почти все упыри не любят горечь, и те что в земле лежат, и те что в воде водятся. Ладно, хватит об этом. – Любомысл повернулся к печи: – Давайте-ка, молодцы, кабанчика из огня высаживать будем. Что меня старого слушать? Хотя иногда не помешает: уж очень много я за свои годы пережил. Никто вам ничего такого не расскажет, потому что не знает, и не бывал там, где мне довелось побывать.

Вскоре широкий дубовый стол уставили мисками с солеными грибами, мочеными яблоками, распластованной копченой и вяленой рыбой. Любомысл и Милован с прибаутками вытащили кабанчика из широкого устья печи, и сейчас, обжигая руки, отколупывали спекшуюся глину. По ярусу пошел сытный, ни с чем не сравнимый запах. Для поросенка посреди стола поставили отдельное большое блюдо.

Тут же Борко выбивал пробки из бочонков, плескал чуток в высокую деревянную кружку и пробовал на вкус:

– Это клюквенный квас. А это эль вестфолдингов. Это, опять же, их грут… ну и гадость! Как такое не то что пить, а даже нюхать можно?! А вот что это за напиток такой, я не знаю.

Прозор взял у него из рук кружку, понюхал, и чуть-чуть отхлебнул. Закатив кверху глаза, немного подумал, а потом, вернув кружку, сказал:

– Не знаю, как точно называется, но такое питье привозят фризонские купцы. Кажется, они его из винограда делают, но это не вино. Так что можешь пить спокойно – тошнить точно не будет.

Борко обиделся:

– Прозор, да хватит тебе уже! Все старое поминаешь! Было-то всего один раз, да и то случай-то такой: воинами стали!.. Да, а от вина меня не тошнит.

– Да разве я что плохое тебе сказал? – искренне удивился Прозор. – Я же о вас молодых забочусь – чтобы вы не болели. Верно, Любомысл? Велислав? Кто ж вас уму-разуму научит, как не мы? У нас-то за плечами жизнь. Многое чего познали на своей шкуре: такое знаем, о чем вам лучше вообще на ночь не слышать.

– Верно, верно Прозор, – отозвался Любомысл, перекладывая на блюдо кабанчика, источавшего невыразимый запах горячего копченого мяса. – Поучиться у тебя есть чему… особенно мне, – добавил старик с ехидцей.

– Ну ладно, хватит уж лясы точить, – встрял Велислав, – давайте-ка усаживайтесь. Только сначала надо почтить богов и хозяев этого жилища.

Перед тем как усесться за стол, Велислав налил в кружку немного вина, смочил в нем пальцы, а потом стряхнул капли в устье печи. Туда же он бросил, предварительно мелко раскрошив их, несколько хлебных кусков.

Вслед за ним то же самое проделали и остальные. Так люди отдали честь и хвалу богу огня Агуне, который сейчас дал им пищу и обогрел. Ну, а домовому, который, как известно, есть в каждом жилье, и живет под печкой, Добромил налил в маленькое блюдо сладкого квасу и положил рядом моченое яблоко.

– Это тебе, батюшка домовой. Прости, что нет молока и каши. Не гневись, пожалуйста. Не готовили.

Первые кружки выпили молча, в память о погибших товарищах, затем Борко, на правах добывшего кабанчика охотника, достал широкий охотничий нож и разделал поросенка на большие части.

– Вот, берите, какой кусок на кого смотрит. – Парень сглотнул слюну: – А мне уж что останется…

– Останется, останется, Борко, – захохотал Прозор, – на всех хватит, не переживай!

Любомысл молчал. Потягивая квас, старик смотрел на друзей. Румяный, широконосый Борко, с лукаво–веселыми глазами, ловко и неприметно прибрал к своим рукам лучшие куски кабанчика; весело похрустывал хрящиками. Серьезный, подбористый Милован, чем-то неуловимо схожий с Борко, чуть хмурил разлетистые брови, был молчаливо-строг, ел не выбирая. Добромил быстро освоился: улыбался, поглядывая на вендов, не забывая жевать сочное мясо. Прозор и Велислав ели молча: по давней привычке всегда настороже. Покой – покоем, но даже во время еды надо держать ухо востро: ночь еще не кончилась. И они не дома, не в Виннете, а все еще в Древней Башне. А на другом берегу Ледавы Гнилая Топь. И пока на ней тихо. Но это только сейчас: неизвестно, что еще скрывается в древнем болоте, упырь южных морей не просто так появился в далекой северной реке.

Кабанчика съели в полной тишине. Только раздавался треск ломаемых костей и слышалось легкое урчание Прозора.

Когда венды убрали всего поросенка, сделали небольшой передых.

– Любомысл, – взяв в руки узкогорлый кувшин и наполняя кружку фризонским напитком, молвил Прозор, – расскажи, что-нибудь интересное. Знаешь, я и не знал, что ты так много видел. Только прошу, не надо ничего страшного говорить. Мне так кажется, что на сегодня вполне достаточно всякого такого, – дружинник пошевелил в воздухе пальцами.

– Да, Любомысл, – поддержали Прозора Борко и Милован. – Если можно, то без страхов, пожалуйста… Ты же Добромилу страшных сказок не рассказываешь.

– Конечно, не рассказываю, – весело откликнулся Любомысл. – Я вообще-то его разным разностям учу, ну и попутно, когда придется, всякие занятные случаи из своей жизни вспоминаю. А уж страшны эти истории, иль нет – не мне судить. Говорю только то, в чем сам твердо уверен.

– А вообще ты много стран видел? – спросил Прозор. – Вот знаешь, я иногда в корчму захожу, которую не так давно рядом с пристанью построили. Так вот, там разные корабельщики собираются, но знаешь, Любомысл, никто, так как ты, не может ничего интересного поведать. Корабельщики и купцы все про барыш, да про ураганы которые пережили. Скучно… А может, они не видели ничего, вот им и сказать нечего.

– Нет, Прозор, – возразил Любомысл, – каждый мореход может тебе много чего занятного порассказать! Все дело в том, как его разговорить, для этого особое умение нужно. Хочешь научу? Вот когда ты с ними беседу заводил, угощал чем–нибудь?

– Да вроде как нет, просто подсаживался. У каждого свое угощение есть, они же вроде люди не бедные, а что?..

– Ну вот, тут ты и ошибся в самом главном… Человек, после того, как его море побьет, как опасностей избежит – отдохнуть должен. Вот мореход и идет в корчму. Там вино, водка, прочее хмельное. Да и народ там такой же собирается – отчаянный… Только вот принято, понимаешь ли, со своим угощением подсаживаться, да беседу заводить… Если, конечно, хочешь чего-нибудь интересного послушать и узнать, а так… – Любомысл пренебрежительно махнул рукой. – Без угощения сочтут, что ты просто скупердяй знатный, и дел с тобой иметь после этого не захотят. Тут ведь не подношение важно – а внимание. Моряки народ не жадный, спускают все одним махом, – ведь неизвестно, что завтра в морских далях их поджидает. Вот тебе и весь ответ: подсаживайся с угощением, да не скупись. Много чего узнаешь. Так, предводитель? – обратился Любомысл к задумчиво слушавшему Велиславу. – Я прав?

– Прав, Любомысл. Мореходы – они вообще народ особый…

– Слушай, Любомысл, – неожиданно спросил Прозор, – а ты сам-то, сколько лет по морям скитался? Сколько годков мы с тобой уже знакомы, а ведь ты ни разу про свою жизнь толком не рассказывал.

Старый мореход прищурил глаза:

– Много, очень много лет скитался, Прозор. Так уж выпало… Хотя будь моя воля – я конечно никогда в жизни не пошел бы ни в какое море. Но вот, повезло… или не повезло. Может потом, как-нибудь, все вам расскажу. Не сейчас…

2 древняя рукопись

Борко цокнул языком, почмокал губами и, подмигивая Миловану, задрал бровь. В общем, повел себя как ушлый заморский купчина, вожделеющий сбыть неразумному, случайно проходившему по торгу зеваке что-нибудь нужное.

– Ты чего? – насупился Милован.

Вместо ответа Борко полез в выпростанный мешок, с которым ходил за едой. Хитро ухмыльнувшись, парень выудил оттуда чудного вида, весь в паутине, позеленевший кувшин, имевший непривычные вендскому глазу очертания.

– Вот! – обдув пузатые бока и взметя облачко пыли, торжественно изрек Борко. – Я когда внизу в запасах питья шуровал, случайно заприметил этот чудный кувшинчик. Не сразу его и увидишь: в темном углу, паутиной затянутый валялся. Вроде – как бы спрятался. Но разве от моих глаз что-нибудь скроется? Но, вот что занятно, мне показалось, что манит что-то к себе, прям под руку толкает: «Посмотри, не ленись!» Ну, я и не поленился поближе подойти, да глянуть, что это там такое объявиться хочет! Вот его и выудил. Измарался правда, когда доставал. Ну да ладно: и так весь в грязи. Какая интересная посудина! – Борко повертел кувшин. – Что скажешь, Милован? Ты из такого когда–нибудь напитки пивал? А вы, люди, что думаете? Верно, он древний? И в пыли немало лет скрывался. И постарше нашего Любомысла будет, я так думаю. А? Что скажешь, Любомысл? Видел такую посуду? – И Борко с торжеством водрузил кувшин на середину стола.

Да-а, кувшин действительно выглядел занятно: пузатый с узким и высоким как тростинка горлышком. Сквозь зелень на выпуклых боках проступали какие-то бороздки: то ли письмена, то ли рисунки. Само горлышко залито бурой, окаменевшей от времени смолой. А на ней выдавлено что-то шестиугольное, вроде печати.

– Я чего радуюсь-то, – не унимался Борко. – Слышал как-то, что во фризонских странах заведено так: чем старее вино, тем оно лучше. На манер наших столетник медов. И стоит такое вино немало. Да вы сами знаете, чего говорить? Они, тамошние бражники, нарочно вино на долгие годы в землю зарывают и квасят. Не знаю, каково оно на вкус – пробовать не доводилось. Но мне кажется, что древнее того, что в этот кувшин налито, вряд ли кто–нибудь из вас даже нюхал. Если только наш всезнай, Любомысл, пробовал… – Борко достал нож намереваясь сколупнуть печать.

– Постой-ка! – Любомысл протянул руку к кувшину. – Дай сначала глянуть, отковырять всегда успеешь. Действительно, – сдув остатки пыли, и протирая бока рукавом сказал Любомысл, – занятный, даже чересчур! Я похожие кувшины только в одном месте встречал. Фризоны отродясь таких не делали – тут ты ошибаешься, парень. У них обычно кувшины глиняные, а этот медный. Видишь, как позеленел от старости? Никто тебе, Борко, не будет вино в медных кувшинах хранить: вкус не тот; горчить начинает, а потом ядовитым делается.

Любомысл ощупывал выпуклые бока кувшина, с любопытством рассматривал его. Потом, плюнув на печать, стал ее оттирать, пытаясь разглядеть, что на ней выдавлено. После непродолжительного изучения старик хмыкнул: видимо пришел к какому-то выводу.

– Так и есть – это аласунские письмена. Только какие-то необычные: вытянутые. У них эти знаки немного по-другому выписывают. Но о-очень похоже! Да я сразу, как на него глянул, то понял, что кувшин из Непаты или Аласунского Царства. Только там посуду с такими узкими и длинными горлышками, в которые только древко от стрелы пролезет, делают. Жарко, вишь, там: вот и заужено, чтоб влага подольше в нем держалась – не испарялась… Там же пески кругом. Так, а что на нем написано?

Любомысл вертел перед глазами кувшин, беззвучно шевеля губами. Венды с интересом смотрели на него: хоть нынешний вечер и без этого древнего кувшина щедр на события и истории, но узнать еще что-нибудь занятное от мудрого Любомысла были не прочь.

– Аласунские алафины, я слышал, очень жестоки, – сказал Прозор. – Они своим богам великие и кровавые жертвы приносят.

– Да, верно, – согласился Любомысл. – Народ тамошние владыки не жалеют. Праздники у них кровавые. Даже сидонские купцы, уж на что весь мир исходили, торговлю везде завели, и то без особой надобности в Аласунское Царство не заходят. Жестокие там порядки. Да и вообще – царство магов и колдунов.

– А маги – это кто такие? Дядька Любомысл, я про них не слышал… – спросил Добромил. – Ты мне не рассказывал.

– Маги, мой мальчик, – это те же колдуны. Только знаний колдовских и темных у них поболее, чем, скажем, у простых колдунов и волшебников. Хотя, – хмыкнул Любомысл, – я простого колдуна еще ни разу не видел. Да-а… – протянул Любомысл, видать что-то вспомнив. – Маги – они такие страшные вещи могут творить! Этих магов аласунские алафины очень привечают – при его дворе не один темный маг найдется. Вот по их-то наущению, жертвы и приносятся. Каждому магу для его колдовства много крови потребно. На том и стоит Аласунское Царство.

– Каких только порядков на свете нет, – вздохнул Милован, – то ли дело у нас, в Альтиде.

– Да, нашу жизнь не сравнить, – согласился Прозор, – у нас почитай, каждый человек ценен. Если он, конечно, не какой–нибудь тать. И жертв никаких нет, – кровавых я имею ввиду… – прибавил он. – И в лесах наших не в пример легче будет: не тронешь, к слову, какого–нибудь волхва, ну и он тебя тоже не тронет – иди себе с миром.

При последних словах Прозора молодые дружинники по очереди захрюкали, зажимая рты. Ну, Прозор! Ну, сказанул! Волхва, какого–нибудь тронуть! Он тебя так тронет! Век будешь прощенье вымаливать! А если не простит, то так и останешься с каким-нибудь уродством. Или того хуже, не в людском обличье свои дни закончишь, а в шкуре зверя, или того хуже – гада.

– У них, у аласунских колдунов, есть такое древнее поверье: они считают, что когда-то, в незапамятные времена, землю населяли злые и добрые духи, по-ихнему – джинны, – продолжил рассказ Любомысл. – Эти духи или джинны властвовали над всем миром и над стихиями. Над огнем там, воздухом или, к примеру, водой. И не было от них спасения никому – творили что хотели! Так вот, потом, когда еще и царства-то этого не было, родился могучий маг – сын их страшного бога Сета и простой женщины. Он потом стал первым алафином и образовал Аласунское Царство. Этот маг-то и стал воевать с джиннами. Борьба оказалась длинной и тяжелой, но сын бога сильнее джиннов, и мало-помалу их побеждал. Но убить джина у него никак не получалось, и тогда маг стал заточать их вот в такие медные кувшины, и выбрасывать в море – чтоб они навек скрылись в морской пучине. Говорят, что если найти такой кувшин, и выпустить томящегося там джинна, то он будет исполнять все желания и прихоти того, кто дал ему свободу.

– Здорово! – восторженно завопил Борко, – значит, если в этом кувшине джин сидит, и его отсюда выпустить, то он все наши желания выполнит?!

– А еще говорят, – охладил пыл парня Любомысл, – что джины бывают злобные, и могут убить освободившего его. Или пуще того – заточить на свое место. Тебе охота в таком кувшине сидеть?

– Ты, что Любомысл, всерьез считаешь, что в кувшине дух заточен? –

спросил Велислав.

– Да нет, непохоже. Это я просто про аласунские медные кувшины рассказал. Ну и про джинов заодно вспомнил. Знаешь, еще говорят, что тот маг, заточая джинов, запечатывал кувшины своей печатью, на которой выбивал имя своего отца – бога Сета, и его грозный лик. Вот почему они не могут выйти: Сета боятся. А тут, на этой печати, написано совсем другое, и смола без рисунка. Пока еще точно не знаю что: надо вспомнить их письмена, но имени бога Сета тут точно нет, и его лика тоже… Ага! Вот! Тут имя А–а.. – пошевелил губами Любомысл, – или Э–э.. Нет, не разобрать, дальше незнакомые знаки идут. Так что, Борко успокойся, не будет тебе: ни исполнения желаний; ни чего–нибудь другого – я имею в виду, что ты не будешь в этом кувшине сидеть.

– А этот бог Сет, он какой? – поинтересовался Прозор.

– Ящер, – коротко ответил Любомысл, продолжая разбирать письмена.

– Уф! – выдохнул Прозор. – Лик ящера! Надо же.

Борко обескуражил рассказ Любомысла. Но окончание, про заточение в кувшин, ему понравилась.

– А что же тут тогда, Любомысл? – спросил он. – Может лучше его тогда вообще не раскрывать? Ну его!.. Давай на место отнесу – спокойнее будет.

– Погоди, успеешь. Тут на стенках вот что написано… – Любомысл стал медленно читать: «…Древние были, есть и будут. До рождения человека пришли Они с темных звезд, незримые и внушающие отвращение, спустились они на первозданную землю. Сила древних заключена в этом сосуде…»

– И вот, под этой надписью – подпись, такая же, как и на печати на горлышке – маг А… или Э… Ну, что скажите, люди? Будем печать снимать? Какой-то маг неведомый этот кувшинчик в руках держал. И маг этот, скорее всего аласунский. Значит, темный.

Велислав взял в руки кувшин и потряс его. В нем что-то лежало: послышалось тихое шуршание. Но точно не жидкость: что-то невесомое и легкое билось об тонкие стенки, да и сам кувшин легок.

– Не знаю, Любомысл. Как-то все необычно. Но, в общем-то, сегодня все не так как всегда: вой из Гнилой Топи, волна эта страшная. Наши друзья погибли… Веденя – в упыря-албаста превратившийся. Одна беда этой ночью! Ты сам-то как считаешь: особого худа не прибавится, если мы посмотрим, что в нем?

– Думаю, не прибавится, Велислав. Мне кажется, что сила древних, про которую на стенке написано – обозначает просто древнее знание. Ведь аласунские маги сильны знаниями. Наверное, какой–нибудь маг сюда свои заклинания спрятал. Открываем? Если честно, мне интересно, что там. И сердце вещует, что особой опасности в кувшине нет.

Велислав махнул рукой – мол, давай. Остальные чуть отодвинулись от стола, когда Любомысл поддел кончиком ножа смолу и сковырнул печать. Лица у вендов стали напряженными, на них читалось сильнейшее любопытство.

Любомысл вытащил просмоленную пробку, и опрокинул кувшин горлышком вниз. Ничего не произошло. Тогда он с силой потряс его. На стол с легким шуршанием, тихонько стукнув по дереву, упало несколько туго скатанных в трубку листов черного пергамента.

– Ну вот, так я и думал, – разочарованно протянул Борко, – ничего интересного.

– Ничего интересного, потому, что ты грамоте не обучен, – возразил Любомысл, – а я так думаю, что за эти письмена любой мало-мальски знающий ведьмак или колдун много чего отдаст… А ну-ка давайте глянем!

Листы осторожно развернули, и разложили на столе. Всего шесть листов пергамента с истершимеся краями. Листы покрыты малопонятными значками и рисунками.

– Нехорошие тут знания и сила древних, должно быть, – высказал свое соображение Прозор. – Никогда не видел черные листы с белыми письменами. Диковинные листы.

– Тут ты прав, Прозор, – согласился Любомысл, – цвет действительно наотличку. Добрый человек не станет на таких мрачных листах что-то хорошее записывать. Но ведь это аласунский маг писал, а у них добро не в по-чё-ёте, – протянул старик. – Дай-ка я вот на этот взгляну – самый верхний… Да, так и есть – это аласунские письмена, только какие-то не такие, – но разобрать, что тут написано, можно. Сейчас попробую прочесть.

Листы пергамента пошли по рукам. Они оказались мягкими и прохладными на ощупь.

– Странно, – заметил Милован, – какие-то они холодные, будто изо льда. Рисунки непонятные…

И Милован, вместе с Борко, стал разглядывать рисунки, что покрывали несколько листов: какие-то странные линии со стрелами; причудливо выписанные значки; нарисованные человеческие руки – с разнообразно изогнутыми пальцами – как бы делающими какие-то знаки.

Меж тем Любомысл склонился над своим листом, и стал медленно, немного запинаясь читать: «О пришедших со звезд».

– Так, – сказал старик, – это заглавие. Даже не знаю, стоит ли читать, может, лучше пусть какой-нибудь знающий волхв займется?

– Хорошо, допустим, отдадим это волхвам, – сказал Прозор. – А аласунский язык они знают? Ты как думаешь? Все равно, что тут написано, кроме тебя, никто не разберет. Читай уж, мудрый старец.

Любомысл опустив глаза на черный лист, повел пальцем по мелким рядам непонятных значков, похожих на запутанную вязь.

– Стой, – остановил его Велислав, и положил руку на пергамент, прикрывая значки. – Знаешь что, Любомысл, ты читай, но смотри: если увидишь, что перед тобой какое-то заклинание колдовское написано, то лучше остановись. Сам знаешь – слова великую силу имеют.

– Хорошо, – согласился Любомысл, – я сначала про себя прочту, а потом уже вам. Никаких заклинаний произносить не буду.

Затем медленно, осторожно разбирая вязь, – чтобы ненароком не сказать что-нибудь не то, он продолжал: «Много столетий назад сошли повелители огненных единорогов со звезд, и было их множество, и не стало спасения ни на земле, ни на островах в океане. И тьма воцарилась над землей.

Воздвигли они города и крепости, возвели храмы, и денно и нощно приносили там кровавые жертвы своим богам. И порождения их наводнили всю землю, и жили они долгие века. Пирамиды – творения их, ибо заставляли они огромные камни возноситься в вышину по желанию их. Стерегли их покой Дикие Псы Смерти».

– Стой-стой, Любомысл… – перебил старика Прозор. – Дай осознать: ничего не понятно! Как это – заставляли камни возноситься? Можешь разъяснить?

– Знаю не больше твоего, – ответил Любомысл, – первый раз слышу, вернее читаю. Про пирамиды слышал, только сам ничего не пойму. Как тут написано, так и говорю. Заклинаний не читаю. Не отвлекай…

«Жестокая их власть над людьми была велика, и все склонились пред их могуществом. Нечестивые жертвы несли они на алтарь своей злобы, и смерть воссела рядом с тронами их.

И тогда боги увидели всю мерзость тех, кто свирепствовал на земле, вняли они мольбам слабых людей. Но и слабость должна быть наказана. В гневе своем наслали боги огонь и бурю на землю. Волны омывали вершины гор. И за один день и одну ночь исчезло царство пришедших со звезд. Вырвали они землю, где поселились пришельцы, и ныне она – за гранью мира. И никто той черты запретной не осмелится пересечь.

Отныне пришедшие со звезд обитают там, и забыли о них люди, оставшиеся после бури. Но не все позабыли знания пришельцев, коим тьмы веков. Говорят, что пришедшие смогут вернуться на землю, когда придет урочный час».

– Хватит уж, Любомысл! – взмолился Прозор. – Ты читаешь, а нам непонятно. Ну их – эти письмена. Давай, ты их какому-нибудь грамотею наедине честь будешь. Пусть он голову ломает, про что тут речь ведется: пришельцы какие-то, опять же – боги. У нас свои боги есть. Верно, Велислав?

Но предводитель на сей раз не поддержал дружинника, он смотрел мимо него, куда-то вдаль. Казалось, Велислав что-то понял из прочитанного Любомыслом, и сейчас в своем уме пытался перевести услышанное на более простой язык.

– Не мешай, Прозор, – досадливо ответил он. – Тут хоть многое и непонятно, но общее-то разобрать можно! Что там дальше, Любомысл?

«Когда дни человека пройдут, – продолжил чтение Любомысл, – ослабнет воля сковавших их богов, и пришедшие со звезд снова воцарятся в былых чертогах. И проклятие их обрушится на землю…»

– Стойте, – вдруг испуганно воскликнул Добромил, – смотрите, что там!?

И он указал рукой в дальний конец яруса – на лавки с безмолвными хворыми дружинниками. Там, над ними, неторопливо сгущалась зловещая тьма. И эта тьма медленно расползаясь в стороны вязкими языками стекала на каменный пол.

Воздух стал густым и мутным, в нем ощущалось какое-то зловещее шевеление. Язычки пламени в масляных светильниках заколебалось, будто от дуновения легкого ветра. Казалось, какие-то невидимые, бесформенные тени мечутся в сгущающейся тьме, что-то выискивая и не находя.

Ощущалось, как что-то медлительное, и злобное заполняет собой ярус – неторопливо вползая в него из иного, совсем не людского мира. На мгновение, в наползающем сумраке, мелькнула далекая гора, на вершине которой, озаряемый вспышками синих молний, стоял величественный замок. Вокруг него клубились темные облака, а на стенах мерцал свет древних звезд…

Из тьмы доносился отвратительный клекот и далекие завывания неведомых чудовищ. Вендов обдало пронизывающим ветром ледяной пустыни.

Оцепеневшие люди безвольно глядели, как тьма неотвратимо ползет на них.

И вдруг, все исчезло. Будто и не было никакой тьмы, никакого наваждения и морока. Наступила тишина. Сколько она длилась – никто бы сказать не мог.

Любомысл дрожащими руками собрал листы пергамента и стал свертывать их в трубку. Велислав не отрываясь, смотрел на то место, где мгновения назад возникла тьма, и в ней появилось видение древнего замка… У остальных дергались губы и слегка постукивали зубы.

– Ну их к Чернобогу – эти письмена, – переводя дыхание, вымолвил Любомысл. – Ты прав Велислав… не стоит это читать. Пусть волхвы разбираются. Да вообще: надо их выбросить, а еще лучше – сжечь! Чтоб никто больше их не видел, и прочесть не смел! Что же это такое я чуть не призвал? А? Тьма, замок какой-то… холод. Не людское это дело. Старый пень! – выругал себя старик. – Ведь говорил же ты мне, – скорбел Любомысл, – говорил! И чего я тебе не послушал, старый дурачина?!

Милован сглотнул застрявший в горле комок и жалобно просипел:

– Любомысл, это не ты вызвал – это я виноват… Меня ругай. А лучше – стукни чем-нибудь. Мечом, например. Плашмя – по башке… Как ты каждое утро по нам стучишь…

Велислав, приподняв бровь, искоса глянул на него. Причем тут Милован? Уж не заболел ли парень внезапно – от пережитой-то страсти? Может, в разуме что-то сдвинулось? Такое бывает. И не у таких как он голова перестает соображать. Даже люди, известные спокойствием и неустрашимостью, и те порой полностью не могли совладать с собой, – особенно после внезапного испуга. Тоже начинали заговариваться, как вот сейчас Милован, но это быстро проходило. Такое случалось, но правда редко: и сильные люди в этом сами признавались, ведь до конца безумно смелых и отчаянных людей нет. А тут… Милован – он еще зелен, хоть и княжеский дружинник. Отрок он еще – по сути и в переделках не бывал. Он, да Борко.

– Ну, и как же ты этот морок вызвал, Милован? – поинтересовался Прозор, наверное тоже решивший, что с Милованом не все в порядке. – Заклинаний ты никаких вроде не знаешь, да и вообще: все слушали, что Любомысл читает с этих свитков. Выпей-ка лучше чуток хлебного вина. Сейчас оно никому не повредит. Я и сам немного отопью – авось полегчает.

С этими словами он плеснул в свою чарку чуть-чуть водки и махом опрокинул ее. Потом налил Милославу:

– На-ка, выпей парень, сейчас тебе это надо – как и всем нам.

Но Милослав отстранил подношение, судорожно вздохнул и сказал:

– Нет, спасибо, Прозор. Сейчас не буду, пока ни к чему. А эту тьму я вызвал так: пока Любомысл читал и переводил первый лист, я на другом рисунки рассматривал. Ты вот, Любомысл, не сворачивай пока эти листы: дай – я покажу как все произошло. Только делать то, что я делал, я в жизни больше не буду. Вы не бойтесь – я словами объясню.

Милован взял из рук Любомысла уже скрученные листы, развернул, перелистал, и вытащил один – нужный. На нем как раз и были нарисованы переплетения прямых линий со стрелами, непонятные знаки и человеческие руки, причудливо изгибавшие пальцы.

– Я ничего делать не буду, – предупредил молодец еще раз, глядя на напрягшиеся лица своих товарищей, – я просто расскажу.

– Да ты уж постарайся! – буркнул Прозор. – Только не хватало чтоб ты еще кудесником-неумехой стал! Постарайся без этаких страстей обойтись. Ты уж лучше с нами оставайся: придет время станешь справным воином. Я это тебе обещаю. А так – ни то ни сё: и там и тут недоучка.

Милован только отмахнулся. Прозор нес какую-то околесицу. Иногда на него такое находило.

– Вот! На этом самом листе, я этот рисунок разглядывал, – начал парень осторожно скосив глаза на необычное переплетение линий. – А потом, я невзначай стал по нему пальцем водить: что тут начертано повторять. Ну вот, гляньте – тут как бы самое начало. Ну, раз провел, другой… ничего… я ведь Любомысла слушал, как и вы. Да я и не ждал ничего. Просто вслушивался, что он там читает. А потом, я взял и пальцы сложил, как вот тут нарисовано. Видите четыре руки нарисованы, и у всех пальцы хитро и по-разному изогнуты. Так вот, как вторая рука нарисована, так я и сложил.

Он кивнул на рисунок руки с выпрямленной ладонью – на этой руке, которая казалось исхудавшей и болезненной, большой и средний палец были прямыми и отставленными, а остальные согнуты в верхнем суставе.

– Как только я их скрючил, – точно, как тут нарисовано, все и началось.

– А как началось? – спросил Велислав, – ты почувствовал что-то? Или, как еще иначе? Тоже самое, что мы ощутил? Или как?

– То-то и оно, что или как… Прежде чем Добромил успел крикнуть, что тьма нависает, передо мной вдруг тень людская возникла. Она, ну совсем как человек, только почему-то этот человек прозрачный. А потом вдруг стал весь красный, а на голове у него железная корона надета. Он вроде бы что-то начал говорить, только я ничего не понял. Слова какие-то булькающие. И ко мне направляется – и руку тянет. Я испугался – жуть! Стал вроде бы как от него отстранятся: рукой отводить. А сам чувствую – меня рука не слушается. Пальцы на ней будто окаменели, и с них в ту сторону, где тьма возникла, какие-то искры, или даже будто молнии летят! Но почему-то невидимые. Но я это чувствовал! А этот – с железной короной совсем рядом уже! А остальное вы видели: тьма, замок какой-то древний появился… Холод, завывания…

– А чего ж ты руку-то обрат не разложил? Чего пальцы не распрямил? – досадливо спросил Любомысл. – Раз видел, что такая жуть началась! Не сообразил, что ли?

– Все я сообразил, Любомысл! – воскликнул Милован. – Говорю же вам: рука как каменная стала, и меня перестала слушаться! Знаете, такое во сне иногда бывает: бежишь, бежишь – а все на одном месте топчешься, и поделать ничего не можешь! Да все и было как во сне.

Любомысл взял лист, который по уверению Милована вызвал наваждение, разгладил и молча углубился в изучение. Смотрел он на него довольно долго, и видать что-то про себя соображал. Венды терпеливо ожидали, когда старик закончит. Попутно тишком озирались – не начнется ли опять какое-нибудь наваждение? Вроде все обошлось: Любомысл крякнув, присоединил лист к остальным, туго скатал, встал, снял с крюка свою наплечную суму, достал оттуда кусок беленого холста, и завернул в нее рукопись. После чего, с тщанием упрятал сверток на самое дно.

– Так спокойнее для всех будет, – разъяснил он. – Пусть пока ЭТО у меня лежит.

– Может, лучше их сразу сжечь? – спросил Милован. И пояснил: – А то попадет невзначай кому-нибудь в руки, тот как я пальцы сложит, и… Или вдруг, не допусти этого Род, к злому ведьмаку попадет. Борко, ты не против, если мы твою находку спалим?

Борко пожал плечами, про себя подумал: «А мне-то что? Жги! Самому виденье не понравилось. Лучше от этого подальше держаться. И безо всяких чудес неплохо живется…»

– Любомысл, я находку в печь пихаю. Ты как?

– Хорошо, – вдруг неожиданно согласился Любомысл, – жги…

Старик вытащил сверток, развернул и протянул черные листы Миловану.

– Жги, – повторил он, – печь вон там. Не промахнись!

Дважды повторять не пришлось. Милован схватил рукопись, вскочил, и бросился к печи. Отворив заслонку, он засунул в пылающее жаром устье рукопись, и для верности кочергой пропихнул ее подальше. Потом, подумав, подбросил пару поленьев. Туда же последовал и узкогорлый кувшин.

– Все, – торжественно сказал Милован, – больше никакой красный человек, с железной короной, никому не явится. Мне-то уж точно!

Неожиданно печь загудела, будто Милован к сжигаемому свитку плеснул того горючего масла, которое заливают в светильники.

Любомысл грустно усмехнулся. Если бы так просто можно победить все зло на земле, как это сделал Милован. Но… Умудренный жизнью мореход уже кое-что сообразил.

Вскоре огонь перестал гудеть, утих: вроде бы все прогорело. Довольный собой Милован направился к столу.

– Только ты знаешь что, Милован? – неожиданно сказал Любомысл. – Ты пока не очень-то надейся, что ты эти листы спалил. Не так уж легко все это делается! Думаю, и без тебя охотников такое сотворить находилось. Хотя, вряд ли: кувшин запечатан был.

– А что? – непонимающе спросил Милован. – Все! Готово! Небось один пепел в печи остался. И вообще, хватит загадками говорить, Любомысл!

Потом парень вдруг сообразил, что старик неспроста сразу отдал ему черный пергамент: наверное решил, что лучше уж сразу показать всем, что из этого выйдет, чем объяснять.

– Ты хочешь сказать, Любомысл… – начал он, и осекся.

– Да, Милован, не горит это, – невесело сказал Любомысл, – Не должно гореть. Слышал, как печь сразу загудела, будто там дров под завязку? Думаю, бог Огня уже имел с этим дело. Поди проверь. Там листы, ничего с ними не стало! Хотя, как бы мне хотелось ошибаться.

Милован подошел к печи, пошуровал средь угасающего пламени кочергой, и выдернул из устья целые и невредимые листы. С легким стуком пергамент упал на каменный пол. На листах даже не было ни единой подпалины. Милован, присев на корточки и послюнив палец, осторожно прикоснулся к свитку.

– Они даже не нагрелись, Любомысл, – изумленно сказал он. – Холодные!.. – Потом заглянул в печное устье: – А кувшина-то и в помине нет, выгорел весь.

– Как ты это понял, Любомысл, – тихо спросил Велислав. – Знал?

– Нет, не знал. Сначала предположил: знаете, бывает такое – как озарение на тебя находит. А потом кое-что из прочитанного начал понимать. Это даже уже не аласунская магия, это гораздо страшнее и старее. Это Вход в Мир Древних. Уничтожить его невозможно – этот вход… Вот я эти листы и решил к себе в суму спрятать. Пусть уж они у меня пока побудут, так спокойнее. А потом пусть более знающие чем я решат, что с ЭТИМ делать. Только, думаю, таких не найдется. Это не людское дело. Тут кто-то посильнее наших волхвов нужен. Это дело тех, кого мы чтим и кому поклоняемся.

Что сказал старик, дошло не сразу. Потом поняли – это дело богов, пусть они решают, как поступить с черным пергаментом. Только как Любомысл собрался передать им эти листы? Богов-то никто не видел. Это волхвы могут с ними беседовать, да советы у них спрашивать. А что простой человек может? Да ничего! Только если принести жертву. Что люди и делали. Или дать что-нибудь особо ценное наиболее почитаемому…

Прозор прокашлялся:

– Любомысл, ты конечно человек знающий и в грамоте весьма силен. Знаешь что, если сможешь – проясни нам все, до чего ты додумался. Мы тоже понять хотим. Кое-что до меня дошло, но не все. Поясни – если сможешь.

– Хорошо, – кивнул старик. – Постарайтесь понять. Хотя я и сам вроде бы все как через пень в колоду понимаю! Ну так вот: – Милован, когда пальцы складывал, сделал знак Киш: там аласунскими письменами так написано. Он разрушает все преграды и открывает врата Предельных Сфер. А призвал он Элигора – это красный человек с железной короной на голове. Хорошо, что заклинания произнесены не были. Там на пергаменте еще колдовские слова начертаны. Заклинания… Элигору подчиняются войны и раздоры.

– Слушай, Любомысл, – перебил Велислав, – а как же наши боги? Ведь то, с чем мы сейчас столкнулись… Ведь про это никто не слышал: про этих древних!

– Думаю, что наши боги – это как раз и есть Старшие Владыки, которые заперли Древних вне миров. В этой рукописи про них написано – про Старших Владык, в самом начале. Мы же не можем знать всего – не дано этого людям. Думаю, что маг при помощи этой рукописи призывал к себе Древних. А может, что и еще похуже хотел сотворить. Конечно, никто не знает, кто этот маг, что с ним стало, и откуда вообще он эти листы взял. Думаю, добром он не кончил. Но, то, что мы пока живем и даже вроде бы здравствуем – я имею в виду вообще всех живущих людей – говорит о том, что ворота в Другой Мир пока закрыты. До поры до времени. Ну и хорошо, – скупо улыбнулся Любомысл. – Я хочу спрятать этот пергамент так, чтобы его никто никогда не нашел. Думаю, уничтожить его невозможно и ни у кого это не получится. И попались они Борко не просто так. Он же сам сказал, его притягивал к себе кувшин, в котором листы лежали. Не Борко, так кто-нибудь другой все равно бы их нашел: и тогда вообще неизвестно, что бы началось. Остается только гадать. Вот – смотрите!

Любомысл достал нож и попытался разрезать свиток на две части. Ничего не вышло: нож прошел сквозь черные листы как сквозь воздух и даже не оставил на них никаких следов. Совсем никаких… Нож просто разрезал пергамент будто воду, – которую, как известно, резать и бесполезно, и невозможно: она сразу затягивается и место разреза никогда не увидишь. То же самое воздух. Вода есть вода, воздух есть воздух. И тут получилось так же: клинок просто беззвучно проходил сквозь черные листы, как ни кромсал их Любомысл.

– Видели? Вот так-то! Все бесполезно! Что-либо сделать с этим пергаментом нельзя. И вообще, я думаю это не пергамент. – После этих слов Любомысл опять завернул листы в холстину и уложил на дно сумы. – Потом придумаем – как с ними лучше поступить. Давайте-ка лучше продолжим ужин.

С этими словами старик положил в миску чуток соленых груздей. Дружинники последовали его примеру: надо доедать то, что стояло на столе – а то когда еще придется поесть? Слишком уж много чудес выпало в последние часы. Какое-то время стояла тишина – венды размышляли над увиденным и услышанным.

– Дядька Любомысл, а что такое – предельные сферы, – спросил Добромил. – Я никогда не слышал такого слова: сфера. Что это такое?

– Это означает как бы небо, или иной воздушный мир. Он называется сфера. Допустим, мы же говорим на небесах, или, к примеру, седьмое небо, – последовал незамедлительный ответ. – Сфера это по-румийски.

– А кто такие дикие псы? – спросил Прозор. – Ну, дикие – это понятно, а кто такие псы?

– Не знаю, Прозор, – честно признался Любомысл. – Но попробую ответить: у вестфолдингов, в их Пекле, хотя там у них совсем не жарко, а даже скорее наоборот – вечный лед и небывалый холод, обитают страшные чудовища. Их называют Гармы. Вот эти Гармы вроде бы еще именуются адские псы. Ад – это такое место у разных народов – вроде нашего пекла. Там грешники наказание отбывают. В общем, вестфолдинги иногда ругаются так: чтоб тебя Гарм – адский пес пожрал. Так что Дикие Псы, про которых речь ведется в этих листах – наверное, какие–нибудь страшные звери. Что еще может быть? – пожал плечами старик.

– А вот в нашем роду, у рысей, есть такая сказка. Прозор, ты из другого рода знать не можешь, и поэтому спрашиваешь, – сказал Велислав – Мне ее моя бабушка рассказывала. Слушайте: «Говорят, что когда-то, очень-очень давно, мир был единым, пока не случилась битва между добрыми и злыми богами. И когда злых богов повергли на землю, то земля раскололась на несколько миров или земель. На каждой земле осталось что-то от прежнего, общего мира, но не всё: многое просто исчезло и сейчас живет где-то в ином мире. То что ушло, то забылось, исчезло из памяти людей. Вот и псы после битвы остались в какой-то другой земле. Пес, – говорила бабушка, – он очень похож на волка, но только больше, добрее, и очень предан людям. Пес всегда незаменимый помощник человеку в охоте и в иных делах. И еще он очень большой друг… И когда-то, когда земля была едина, у каждого человека был свой пес, или собака – иначе их еще называли собаками. И вроде когда-то жил такой Огненный Бог: Крылатый Пес. Его звали Семаргл. Он тоже после этой битвы ушел в другую землю и за ним ушли все псы. Ведь они его слуги и не бросили своего владыку…» Вот какую сказку я слышал в детстве. Интересная, да?

– Очень! – с восторгом отозвался Добромил. – Вот бы мне пса увидеть, или еще лучше – заиметь! Знаешь, сколько я не пытался приучить кошку меня слушать, не хочет и все! Тяжело с ней. Только и умеет, что лапкой трогать, когда ей что-то надо, да мяукает. А так, здорово – большой волк! У нас же что волк, что лиса – почти одно и то же, только волк чуть больше. Интересно насколько пес больше волка?

– У нас тоже похожие сказки, есть, – отозвался Прозор, – действительно говорят, что земля раньше была всего лишь одна… Хотя кто знает? Ведь других-то земель никто не видел, про них ничего не известно. Если только из преданий. Но про псов я точно ничего не слышал. А интересно их посмотреть, – тут Добромил прав. Говоришь, Велислав, как большие волки? А окрас у них такой же?

– Не знаю, Прозор, не знаю, – вздохнул Велислав, – люди, они много чего говорят. А вот, к примеру, что именно сегодня на Гнилой Топи произошло? А? Знаете, что по преданию, именно тут когда-то упал с небес предводитель недобрых богов. Вы про это слышали?

– Слышали, слышали, – в один голос отозвались Борко и Милован. – Про это все венды с детства знают.

Прозор дополнил:

– Именно на этом месте он под землю ушел. Ты прав, Велислав. С небес упало пылающее облако, когда злое божество проиграло битву и прошло сквозь землю. А потом и появилось это болото. Говорят, что еще где-то есть такие же недобрые топи. Но не знаю, чего не видел – того не видел. А на наше болото я как-то сдуру зашел один раз… еле выбрался.

– А что так? – ехидно спросил Любомысл. – Охотник ты известный, что для тебя какое-то болото? Иль тебя не предупреждал никто, что нечего туда шастать? Заказано это.

– Да конечно предупреждали! У нас, в роду, это место всегда запретно. Тут ты прав. С детства всех вендов учат, чтоб никто никогда туда не совался. Да вот вишь, интересно мне стало, ну я и забрел не подумавши.

– А что там, Прозор? – полюбопытствовал Борко. – Что там такого, что туда никому хода нет? Ну, по доброй воле не пойти – это понятно. Но ведь всякое бывает, можно и невольно там оказаться. А то я как-то тоже собрался глянуть, что это за местечко такое – мерзостное. Да как-то не получилось – то одно, то другое.

– Вот именно, что мерзостное! Это ты верно подметил, – кивнул Прозор. – Мало того, что там дух болотный сильней, чем на других топях, где я ходил. Так он просто с ног сшибает если вздохнешь поглубже! Он не такой. Не наш что ли…. А еще, чтоб вы знали, там мертвяки ходят…

* * *

Прозор никому не рассказывал, что как-то в раннем детстве он, на спор с другими деревенскими мальчишками, провел ночь на жутковатом болоте – Гнилой Топи. Не на самом, конечно, болоте. У края. Но сути это не меняло.

Сделал Прозор это отчасти из любопытства и озорства, а отчасти – из глупого мальчишеского тщеславия. Хотелось доказать другой ребятне, что все-таки самый-самый – это ОН! Он самый смелый, и самый отчаянный! С ним никто не сравнится!

Но основной причиной, в которой Прозор боялся признаться даже себе – было другое… Его толкнул на смелый поступок взгляд голубых глаз рыжей, конопатой девчушки Беляны, младшей дочери деревенского ведуна, доброй и маленькой: аж на пять лет младше его. Как тут не показать свою удаль! Вот в основном из-за этих необычайно ясных глаз мальчишка и отправился на зловещее болото. Ему надо это сделать – во что бы то ни стало! Надо сорвать цвет папоротника, расцветающий, как известно, в самую короткую летнюю ночь…

Прозор частенько заходил в избу к знахарю. И там, они с Беляной, слушали нескончаемые рассказы о чародейских наговорах, о целебных лесных корешках, о чудных колдовских травах. Оказалось, что просто так их собирать нельзя! Травы добывались с великим бережением и наговорами. И брать их следовало в обусловленное время: или утром – по росе, или даже глухой ночью – в грозу. Еще отец Беляны умел толковать сны и знал несчетное число примет на любой случай жизни.

Прозору особенно нравился рассказ о чудной траве кочедыжнике, или, как его звали сведущие люди, – папоротнике.

«…Кочедыжник, или папоротник, – нараспев говорил знахарь, – просто так рвать нельзя. Цвет папоротника добывают в ночь летнего солнцестояния и берут с особыми обрядами и наговорами… Он появляется только в эту ночь и охраняется нечистой силой. Сила чародейская да великая заключена в дивном цветке. В злую, глухую темень из куста папоротника показывается огонек, – это и есть его цветок. Он, то движется взад–вперед, то как бы замрет и потухнет, то снова вспыхнет жаром, то угаснет как уголек. Все это потому, что хочет нечистая сила скрыть от людского взора драгоценный цветок. Скоро настанет самая короткая ночь, боги спустятся на землю для борьбы с темной силой, и ведуны и знахари пойдут в лес рвать цвет папоротника. Только мало кому он достанется – тяжело его взять. Тяжело и опасно…»

Потом Прозор с Беляной долго обсуждали услышанное:

– Вот бы нам такой цветок заполучить! Мы бы с тобой невидимками становились, клады отыскивали… Нечистым духам приказы б отдавали!.. Я его сорву, Беляна!

– Ой, как страшно, Прозор! – доверчиво обратив к нему мордашку, шептала Беляна. – Не надо злых духов! Ты слышал – батюшка говорил, что только чародей или сильный ведун могут рвать этот цвет! А другому злые духи голову открутят… И еще слова знать надо…

– Обойдемся без слов! – хмыкнул Прозор. – Главное – не бояться. Подумаешь – нечистая сила! Вот пойду на Гнилую Топь и нарву там цветков. В короткую ночь пойду, в солнцеворот, когда боги спускаются на землю. Уж в этом болоте точно нечисти полно! Значит, и цветы будут!..

Такие разговоры не кончались. Слух о том, что Прозор собрался идти на запретное болото, да не просто днем, а в самую что ни на есть нечистую ночь, быстро разлетелся среди деревенских ребятишек. Прозор вырос в их глаз. Стал сказочным героем…

…Когда к вечеру Прозор добрался до Гнилой Топи, он уже жалел о своем опрометчивом поступке. Но отступать поздно и нельзя – тогда он перестанет себя уважать. И сразу же потеряет уважение сверстников, если вскроется, что на болоте Прозор не был, а просто-напросто переночевал в лесу. Этого мальчишка допустить не мог. И самое главное: ему так хотелось поднести цвет папоротника Беляне, а потом вместе становиться невидимками, творить разные чудеса и отыскивать клады…

Болото встретило мальчишку мертвящей тишиной. Недаром это место считалось гиблым: в нем даже лягушки не жили. Подойдя к краю, дальше начинались зыбучие кочки мха, Прозор остановился.

«Вот ты какая, Гнилая Топь…– подумал он. – И что ж в тебе такого страшного-то люди нашли? Болото – как болото. Только огромное. Тихое… Ну и как дальше быть?»

На многие версты простерлась мутная гладь великого болота. Вдали виднелись редкие, поросшие осинками и низкорослыми елями, островки. Кое-где из воды вылезали облепленные мхом валуны. Тишина… Ни звука… Даже комаров нет.

У вендов болото считалось непроходимым и нечистым. С топью издавна связывалось предание, что на это место, проломив землю сокрушительным ударом, рухнуло древнее злое божество. Оно проиграло битву светлым богам. За злобным божеством в этот провал ушли все его нечистые порождения и слуги. Со временем провал затянулся, зарос. На его месте выросло болото. Так говорили… Это было давно…

Никаких продуманных действий у Прозора не было. Главное – добраться до болота. А там видно будет! Кривая – куда–нибудь, да вывезет. Прозор забрался на верхушку мшистого валуна. Исполинский округлый камень врос в край топи. Повсюду, на сколько хватало глаз, тянулась гряда подобных валунов. Будто топь лежала в невиданном обрамление–ожерелье.

Грезилось: чья-то исполинская рука щедро сыпала камни. Где ни попадя! Все равно куда – лишь бы в топь легли. Необычно, что болото их не затягивало. Они, вроде как плавали в бурой ряске. Но это какой-то непонятный обман: валуны должны тонуть. Так происходит везде. Место валунов на дне…

«Нет, в глубь даже не сунусь – там сгинуть проще простого. Только пузыри пойдут, мои – прозоровские. Да и все равно – никто в глубь не ходил. И дороги туда нет. Скоротаю ночку у края. Посмотрю, что и как. Да и обратно! Главное – куст волшебный найти. Да круг очертить, чтоб куст мой, да и я сам нечисти не достался…»

Развесистый папоротник найден. Благо – любит тень, сырость и укромное место. А этого – окрест болота – в достатке.

Прозор очертил круг. Подумав – очертил вокруг папоротника и добавил еще один – общий и большой. Теперь нечисти он не по зубам!.. Стал дожидаться короткой летней ночи. Незаметно для себя уснул…

…Пробуждение оказалось неприятным. Несмотря на дневную жару с болота натянуло сырость и холод. Можно подумать, что сейчас не разгар лета, а промозглая осень. Прозор плотней укутался в нехитрую одежку. Понемногу одолевал страх: вдали ухает филин, во тьме леса сверкают бродячие огни… Кто знает – кто там? Лесного зверья Прозор не боится, а вот неведомые духи и нечисть – это другое…

Неожиданно, резкий булькающий звук заставил его вздрогнуть. Звук несся с середины Гнилой Топи. Начинается!.. Какой-то нечистый болотный дух первым решил овладеть волшебным цветком! Не выйдет! Прозор не за этим сюда шел и ночь коротал! Он никому – никакой нечисти – его не отдаст!

Прозор, не моргая, впился взглядом в темный широколистный куст.

– Ну, кто тут может быть? – утешал себя Прозор. – Злой болотник или болотница? Они, конечно, могут придти. Это их место… Леший? Он в лесу живет – сырость не любит. Русалки-лобасты в болоте не живут. Их удел – грязные лужи и канавы… Жердяи?.. Русалки-берегини? Они добры, иной раз… Да и живут далеко отсюда. Берегини в чистой воде резвятся. Ладно – нечего страх наводить…

Но страх пришел помимо воли… Вдали вновь послышалось хлюпанье. Прозору померещилось, что там неторопливо лопаются тяжелые вязкие пузыри. Будто в огромном котле закипает-забулькивает густое варево.

Пробил озноб. Прозор и не предполагал, что станет так жутко. Неожиданность и неведомость – страшные вещи для взрослого охотника, что уж говорить о маленьком мальчишке. Загудело… Порыв ветра с глубины топи донес до носа Прозора мерзкий сладковатый и неистребимый запах. Да что там запах! Вонь! Несло падалью….

Да какое там падалью! Этого мало! Казалось, что там, в середине болота, разом всплыли десятки… сотни трупов и туш павших животных! Прозора замутило, закружилась голова, к горлу подкатилась тошнота. Такого он не ожидал! Все что угодно, только не эта невыразимая вонь… Мальчишка чуть было не дал деру, да вот вспомнил, что из круга выходить нельзя. Ни при каких условиях! Подошло время нечисти. Прозор это знал….

Неожиданно в кустах папоротника засверкала искорка слабенького, чуть видного огонька.

«Цвет! Вот он! – ожгла мысль. – Щас я его!..»

Заткнув нос подолом, чтоб хоть как-то ослабить невыносимый дух, Прозор застыл в ожидании – когда цвет войдет в силу, заиграет. Главное – не прозевать!

Со стороны Гнилой Топи неслось мерное хлюпанье: будто множество ног месило непролазную грязь. Скосив глаз, Прозор увидел, что к берегам движутся колышущиеся зыбкие тени. Мальчишку пробрало, он окаменел…

«Не боятся! Главное – не боятся! Я в кругу! Ничего со мной не будет! – мелькали обрывки мыслей. – Не смотреть! Круг-оберег спасет!»

Но против воли Прозор исподтишка косил глаза, стараясь оставить голову недвижной.

Тени приближались, и вскоре Прозор смог различить, что это люди. Да, это были люди… Но какие! Страшные, обезображенные тлением мужские и женские трупы. Дети… На них надета необычно-диковинная, у иных сгнившая и свисающая лохмами одежда. Прозор мог поклясться, что он никогда не видел столь странных одеяний. В его мире так не одеваются. И заморские купцы такое не носят, и мореходы…

В головах иных мертвецов Прозор заметил почерневшие дыры. На них черными сгустками застыла кровь. У других же, маленькие страшные дырочки шли по синюшной плоти ровными рядами. Это видно сквозь истлевшую рухлядь. Трупы тяжело шли из глубин болота, бредя по затянутым ряской омутам. Они медленно приближались к береговым валунам. Мертвецы не тонули. Наверно, не могли…

А меж тем, цвет папоротника зашевелился, заиграл. Все, как рассказывал отец Беляны. Вот-вот его надо рвать, он распускается! Будет поздно! Уйдет! Нельзя пропустить этот миг!

Прозор протянул руку к цветку. Немного задержал, и… И не совладал – сорвал набухшую почку… Раздался треск, из почки посыпались золотистые искорки. Заветный цвет оказался в руке Прозора.

Рано… Рано… Поспешил…Но как бы там не было – цвет у него в руке. А это уже что-то… И сделанного не воротишь.

Все так же зажав нос плотнейшей холстиной и стараясь дышать ртом, Прозор с торжеством взглянул на болото. Но… Людским останкам безразлично, что он сделал. Они подошли почти к краю – дальше шло сухое место – и застыли. Казалось, их держит невидимая черта. Лица покойников исказились. Прозору показалось, что в их глазах сквозит отчаяние и наворачиваются слезы. Мертвые в бессилии протягивали к берегу руки. Будто пытались отодвинуть неведомую грань. Но преграда, держащая их, была слишком сильна. Вскоре весь край болота заполнился покойниками. У Прозора лязгали зубы. Оторваться от жуткого зрелища не хватало сил. Ближние трупы смотрели сквозь него немигающими глазами. Они его не видели – он им не нужен. Им нужно другое, но что?.. Прозор этого не знал…

Тем временем из глубины топи до берега донеслись непонятные, странные звуки. Раздались обрывки незнакомых слов, крики – перемежаемые стонами и воплями. Послышались сухие редкие щелчки – будто по сухостою стучат палкой. Такие же щелчки – только частые: будто быстро-быстро барабанит дятел. К смердящему запаху падали примешался еще один – дымный и вонючий. С непонятной кислотой. Над болотом поплыли сизые пласты неведомой вони… Светало… Лес за спиной Прозора пробудился. Пропела ранняя птица…

Мертвые развернулись и, склонив головы, тихонько побрели назад – в топь, из которой вышли. В ее сердце, в середину… Почти у каждого на спине Прозор увидел страшную рану. Будто кто-то выгрыз из плоти кусок мяса. В такую дыру поместился бы кулак взрослого мужчины.

Рассвело. Мертвяки ушли. Исчез смрад и сизые обрывки кислого дыма. Затихли стоны. Начался день.

Прозор лихорадочно собрался. Бережливо завернул папоротников цвет в холстину. Внимательно огляделся. Опасности нет – можно уходить… Прозор припустил так, что только сверкали пятки! Ему всё казалось, что не все мертвяки ушли в болото, и кто-то из них нарочно остался, чтоб догнать его и утащить с собой, чтобы он тоже потом стоял у края топи и отчаянно смотрел на берег, не в силах выйти. С той поры Прозору иногда снились страшные сны. В них он шел по болоту, проваливался в него по колено, по пояс, и тогда его хватали холодные костистые руки и тянули к себе, на дно… Прозор с криком просыпался, гулко стучало сердце и боль ломила голову. Не один ведун не мог избавить Прозора от страшных снов…

– Никогда так больше не поступай, мой храбрый мальчик, – попенял ему отец Беляны. Вернувшись Прозор рассказал ему все. Только ему… Что от ведуна скроешь? Да и тайн от него у Прозора не было, только доверие. – Чтоб стать настоящим кудесником и знахарем – нужны годы обучения и терпения. Одной смелости мало… То, что ты видел и необычно, и страшно. Я не знаю, что сказать, не знаю… Не надо чтоб это вышло. Молчи. Тебе повезло – это болото настолько страшно, что даже нечисть избегает селиться рядом. Там иной мир. А то, что сорвал не распустившийся цветок – не беда! Ты ж видел его расцвет. Вот за это и получил нешуточную награду. Выйди ночью и оглянись. Увидишь, что и во тьме ты можешь видеть, как и днем. Отныне мрак тебе не помеха.

С той поры у Прозора и появился этот чудный дар – видеть в ночи, как днем. А нераспустившийся цветок папоротника он подарил Беляне. У нее тоже дар есть…

3 нежить улетает

– Какие мертвяки, Прозор? – удивленно поднял брови Велислав. – О покойниках на Гнилой Топи слухов нет.

– Маленький я тогда был, вот и сходил сдуру – мертвых посмотреть, – буркнул Прозор. – Потом как-нибудь расскажу, сейчас не буду: и так бед сегодня много выдалось. Только есть там мертвые – в Гнилой Топи, знайте. Но они не такие как наши – там мертвяки из другого мира. Видел…

Венды сгорали от любопытства, но Прозор молчал. Как только ему доводилось вспоминать, что пришлось пережить в детстве на древнем болоте, он сразу становился угрюмым и замкнутым. В остальном же редко можно было сыскать человека жизнерадостней бесхитростней чем Прозор. Вот и сейчас – раз решил, что не надо рассказывать о мертвецах, значит, ничего говорить не будет.

Добромил зевнул:

– Я уже спать хочу, сам не знаю как. Может, начнем укладываться?

– А почему бы и нет? После этаких страстей – сон самое милое дело! – радостно подхватил Любомысл. Старик тоже давно клевал носом и хотел предложить отдохнуть. – Сейчас со стола приберем, ляжем да храпака зададим. Так Велислав?

– Так-то оно так… – задумчиво отозвался предводитель. – Да я вот думаю, что надо бы этой ночью караул выставить. Хоть мы и за стенами, хоть и заложили щели чесноком, но… Вот что! – решил Велислав. – Сторожить будем по-двое. Нас пятеро, значит кто-то без напарника. Он под утро, когда рассветет, нас стеречь будет. Тебя, Любомысл утром поставлю, готовься, – улыбнулся Велислав, зная, что старый мореход из всего времени суток больше всего не любил – как он его называл – час быка: глухое, предрассветное время.

– Как пятеро? – обиделся Добромил. – А я что, не в счет?! Велислав, почему не хочешь меня в охрану поставить? Чем я хуже? Нет, я сейчас немного полежу, посплю. А потом растолкайте меня. Я тоже дежурить буду – как все. Чай не в палатах отдыхаем, щас почти как на войне. Будите!

– Хорошо, хорошо, – улыбнулся Велислав, – разбудим тебя под утро – будешь с Любомыслом караулить. А там, как только рассветет, ноги унесем. И чем быстрее – тем лучше. Вы до ближайшей деревни: там меня ждать будете. А я в другое место поеду. Потом встретимся.

– А куда, если не секрет, собрался, Велислав? – полюбопытствовал Прозор. – Может и мне с тобой? А Добромила – Борко, Милован и Любомысл до Виннеты доведут. Разделимся: они из города помощь приведут, а мы по деревенькам ведунов поищем.

Велислав задумался: предложение Прозора выглядело заманчиво. Но у него есть план лучше. «Ладно, скажу, к кому я надумал за помощью обратится, худа от этого не будет!» – подумал Велислав.

– Тут, недалеко, рядом с лесным озером, живет мудрый волхв. Его зовут Хранибор. Волхв Хранибор. Хранитель леса. Слышали о нем?

Венды переглянулись: нет, это имя им незнакомо. Хотя все вендские волхвы, живущие по лесам напересчёт. их не так уж много. Ну что ж, если Велислав надумал обратиться именно к Хранибору, значит так надо. Велислав знает, что делает.

– До других волхвов далеко, пока доберешься да пока разыщешь – время уйдет, – пояснил Велислав. – А оно дорого. Товарищи больны, нежить окрест башни объявилась. Я Хранибора давно знаю, он поможет.

– А почему мы о нем раньше не слышали? – спросил Любомысл. – Ведь мудрые знающие люди – а уж тем более волхвы – в почете, их все привечают, считают за честь с ними знакомство иметь…

– Не хочет волхв людской славы, – улыбнулся Велислав. – Ни к чему она ему. Хранибор ей хорошо цену знает. – И, помолчав, прибавил непонятные слова: – Ведь это его заслуга, что десять лет назад, когда дикари-бруктеры на Альтиду напали, наша кровь не пролилась. Прозвище Старой, что после той битвы мне люди дали, по праву волхву Хранибору должно принадлежать, не мне.

– Ой! Здорово! Расскажешь? – воскликнул Добромил. – Я о нашествие бруктеров только слышал, мал был. Такие истории знать надо

Велислав и Прозор переглянулись. Дружинники вспомнили первое в их жизни сражение. Да и сражением, как таковым, это тяжело назвать: тогда над грубой силой победил разум. И все благодаря Хранибору. Тайна волхва – не тайна Велислава. Но княжича она касается напрямую…

– Обязательно расскажу, Добромил, но не сейчас. Вернемся в Виннету и там все узнаешь. Обещаю тебе. А теперь, давайте думать, как ночь поделим? Да, отроки, гляньте-ка, что там, в тех дальних сундуках? На моей памяти – в них зимняя одежа хранится.

Вскоре Борко и Милован выгребали из сундука теплые овчинные полушубки.

Порешили так: первую половину ночи на страже стоят Прозор и Милован, оставшуюся Велислав и Борко. Любомыслу и княжичу – начать сторожить, как только засветлеет.

– Кто на страже стоит, тому луки под рукой держать! – распорядился Велислав. – Если мало ли какое-нибудь сомненье появится, то сразу – серебром…

Стали располагаться: набросали на лавки найденные в сундуках овчинные полушубки. Этими же тулупами укрыли больных. В изголовье положили оружие.

Милован загасил половину светильников, чтоб понапрасну не жечь масло. Один светильник снял и поставил на стол. Помещение погрузилось в полумрак. Парень уселся напротив Прозора и подпер щеки руками, старательно тараща глаза и вслушиваясь в ночные шорохи. Но зря он таращился. Как задремал – Милован не заметил…

Смачно похрапывал Любомысл, у стены на лавке приглушенно стонал Борко. Наверно снилось плохое: давешний упырь и во сне преследовал молодого дружинника. Прозору не спалось. Воин в охране, охотник в засаде. Нельзя…

– Милован! – кто-то тряс парня за плечо, безжалостно прерывая блаженный сон. – Проснись! Да тихо ты!

Широкая ладонь плотно придавила губы, прерывая готовый вырваться возглас. Очумелый Милован с усилием разлепил веки, пытаясь отбиться от навалившейся напасти, но все тщетно… Одной рукой Прозор намертво зажал парню рот, другая же, тяжелым мельничным жерновом, придавливала к скамье. Милован чувствовал себя немощным старцем.

– Тихо! – снова прошипел Прозор. – Тихо! Вслушайся! – И чувствуя, что Милован пришел в себя: проснулся и перестал дергаться, освободил губы парня от жесткой как доска ладони и повел глазами на лавки с больными дружинниками. – Ты ничего не чуешь? Там что-то есть? Иль мне мерещиться?

Сонный, не прочухавшийся Милован вытаращил глаза и прислушался. Да, в самом деле там твориться нечто непонятное: слышиться легкий шелест; побрякивание то ли височных женских колец, то ли монист…

«Опять волшба, или как её назвал Любомысл – магия. Тьфу – будь она неладна! – напрягся Милован. – И зачем только эти письмена смотрели?»

Раздалось хихиканье. Смеялась женщина или ребенок. Совсем, как вечером, на отмели, когда злая сила опорожнила котел с ухой. Потом раздался клёкот и шелест кожистых крыльев.

– Что там? – шепнул Милован. – Что-нибудь видишь? Хихикает кто-то.

– Нет, только воздух колышется. Как марево в жару. Значит, не почудилось.

Крылья прошелестели над самой головой. Даже вроде бы теплом обдало. Незнакомый тонкий приторный запах защекотал ноздри. Потом раздался легкий стук от одной из заложенных дубовыми ставнями бойниц. Затем тихий испуганный возглас… Почти человеческий. Будто летучая невидимка неожиданно укололась или обожглась. Серебряная куна, висевшая над бойницей качнулась. Еще раз… Еще… Словно кто-то невидимый обжегся об неё и теперь дул, пытаясь остудить…

Милован подтянул лук. Стрела бесшумно легла на тетиву. Прозор придержал парня, положив на оружие ладонь, почти не разжимая губ, выдохнул: – Обожди! Кажись, я знаю, что там. Может, ошибаюсь… Надо ставни отворить – им выхода нет…

Кому надо отворить ставни – Милован не понял. Поднявшись, Прозор бесшумно, ступая как только он один и умел, прокрался к бойнице.

Так же тихонько сняв с нее качающуюся серебряную куну, он легко вынул тяжелую дубовую ставню, и будто хрупкую драгоценность опустил ее на пол. Потом, словно тень, отодвинулся и вжался в стену. Все это Прозор проделал быстро: будто вел привычную охоту. В проем потянуло прохладой.

Теперь шелест крыльев слышался в разных концах помещения: тихий, неприятный и загадочный. Казалось, в воздухе мечутся невидимые летучие мыши или сильный ветер треплет мокрые холсты. Язычки пламени в светильниках заколебались: над ними шелестели невидимые крылья…

Снова послышалось детское хихиканье, но уже вдали от людей, у открытой бойницы. Последовал неразборчивый женский возглас и снова зашелестели крылья. Милован чувствовал, как на его голове шевелятся волосы.

Из прочной кладки сыпались песчинки и мелкие камешки. Казалось, что в сводчатый проем протискивается что-то невидимое и грузное – нещадно обдирая о камни свое туловище. Потом приглушенное хлопанье крыльев донеслось снаружи. За бойницей послышался взвизг и хриплое карканье – вроде как зов.

Опять из кладки посыпались песчинки: за невидимой первой тварью наружу последовала вторая, потом третья… Неожиданно крыло коснулось головы Милована, разметав волосы. Потом парень замер, у него появилось ощущение, что кто-то неведомый и страшный его разглядывает: будто он маленькая птичка, а этот взгляд холодный и безжизненный – змеиный. Замерший Милован насчитал семь выползов, или выходов, или вылетов – происходящему просто не было названия – неведомых тварей… Ровно по числу занемогших дружинников.

– Что это, Прозор? Что ж это такое-то такое, а?! – Очумевший Милован смог разлепить ссохшиеся губы. Парень тяжело выдохнул, видя, что Прозор вновь водружает на места тяжелую ставни и завешивает ее серебряной куной. – Откуда это? Что за жуть? Ведь все заперто было! Везде серебро, чеснок висит!

Милован затряс головой, похоже, молодой дружинник сейчас зарыдает. Прозор положил на его плечо руку и сумрачно изрек:

– Это дочери Мораны: лихоманки-лихорадки. Другого объяснения я не знаю и у меня его нет. Да вставай ты – все закончилось. Не сиди сиднем – считай, что мы в засаде и враг мимо нас прошел. И был этот враг грозен и могуч, и биться с ним не следовало: потому что пока не знаем чем его можно одолеть. А вот узнаем – тогда другое дело. Давай лучше глянем, что там с нашими – живы ль еще? Оттуда все началось. – И великан направился к больным.

Прозор тронул каждому шею: щупал пальцами яремную жилу – бьется ли в ней кроветворный живчик. Потом, хмурясь, достал нож. По очереди, приложил каждому холодное лезвие к губам. Качнул головой: трое не дышит. Затем пощупал им грудь и серебряные обереги. Склонил голову…

Милован сразу все понял.

– Что будем делать, Прозор? – тоскливо спросил он.– Еще трое. Сколько нас к утру останется? Будим Велислава и Любомысла?

– Не надо, – невесело отозвался Прозор. – Не надо никого будить. Ничем уже не поможешь. Эти лихоманки в них еще на берегу вселились. Наши бедолаги их с собой принесли. Может, ты сейчас чувствовал: в тебя что-то влезть хотело да не вышло? Было?

– Было. Мерзко. Рассматривали меня. Я думал, чудится.

– Ничего не чудится. То же самое я на берегу чувствовал. То же самое, – повторил Прозор. – Верно Любомысл молвил – серебро нас спасло. Слышал, как на бойнице одна тварь на серебро наткнулась и заверещала? Боятся они его. Для них оно – гибель. И то серебро, что мы хворым подвесили, этих тварей и повыгоняло из тел. Я куны потрогал: они горячие, жар от них идет – будто их только отлили. Да вот только жаль – не сразу наши обереги помогли – успели лихоманки у троих душу высосать. Будить никого не будем – пусть отдохнут. Проснутся – все увидят. Я заметил, лихоманки над ними не кружились. На всех серебряные обереги есть.

– Почему ты думаешь, что это лихоманки ?

– Почему, почему! – усмехнулся Прозор. – Ты вот меня послушай: думаю, теперь тебе все равно не уснуть, ну и чтоб не скучно было, расскажу, что я в детстве про это слышал.

Теперь уж Милован точно не мог сомкнуть глаз, держа в руках снаряженный лук и зачарованно слушая Прозора. Тот вполголоса рассказывал ему о дочерях Мораны-Смерти все, что когда-то ему довелось слышать от деревенского знахаря – отца Беляны.

Добромилу снился Пес… Он был большой – гораздо больше самого крупного волка, которого мальчик видел этой зимой. И шерсть на дивном звере совсем не серая – как на волках, а цвета пожухлой осенней травы с легкими буровато–серыми подпалинами.

Сначала Добромил увидел маленькое бурое пятнышко на небосводе, усыпанном необычно чистыми и яркими звездами. Пятнышко стремительно близилась, росло и приобретало очертания. Пес несся к нему огромными прыжками, прямо сквозь звезды! И вот, к мальчику, умерив бег, а потом вообще перейдя на неспешный осторожный шаг, степенно подходил чудный зверь… На его шее зверя темноватым багровым огнем горели большие самоцветные камни.

Пес несколько раз вильнул изогнутым пушистым хвостом, и уселся перед Добромилом. Глядя на мальчика, чуть склонил голову набок – рассматривая его. Потом Пес заулыбался всей пастью: его черные губы бережно прикрывали огромные белые клыки – ведь всем известно, что если скалишь зубы – то задумал недоброе…

«Ты хотел знать, кто такие Псы? – услышал Добромил. – Так вот, смотри – я один из них…

– Можно я тебя потрогаю? – спросил Добромил. – Не бойся – я не сделаю тебе неприятно…»

Пес упал на спину и, в восторге заболтав в воздухе всеми лапами, хохотал:

«Мне?! Неприятно?! Добромил! Маленький! Знай, что псы и люди самые–самые стародавние друзья! Лошади, и те пришли к вам позже нас. А уж про кошек я вообще не говорю! Жаль, что когда-то нам пришлось уйти… Мы любим людей, особенно детей, а они любят нас…

– Ты не уйдешь? – спросил Добромил. – Мне бы хотелось, чтобы мы стали друзьями…».

Вместо ответа Пес вильнул хвостом, опять уселся и протянул Добромилу мощную, толщиной с руку взрослого мужчины, переднюю лапу. Он улыбался…

4 нападение нежити

Так и не удалось замкнувшимся в башне дружинникам безмятежно и без препон дождаться утра. Жуть, ударившая вечером по маленькому отряду, и играючи, походя, забравшая несколько жизней, была лишь началом, всполохом чего-то темного и зловещего: принадлежащего иному миру. В ночь весеннего равноденствия дремавшее под покровом древнего болота неведомое зло вздохнуло и пробудилось. А толстые стены башни оказались ненадежной защитой.

Тяжелые ставни, что наглухо запирали бойницы со стороны реки, вдруг враз вышиб страшный, гулкий удар извне. Казалось, по башне одновременно ударило множество камнеметных устройств и мощных таранов, предназначенных для лома крепостных ворот. Впрочем, саженные, сложенные из крепкого серого гранита стены устояли и даже не пошли трещинами. А вот прочее…

Первыми пострадали бойницы. Тяжелые крепкие ставни, сделанные из дубовых брусьев, прогудев над спящими людьми, с грохотом ударились о противоположенную стену и разлетелись в щепу.

Вбитые в щели длинные кованые крюки, на которых крепились запоры ставен, оказались вырваны с корнем. Теперь на их месте зияли глубокие выбоины. Из краев бойниц кое-где вылетели камни.

В ослепшие бойницы с гулом и закладывающим уши непонятным свистом в помещение ворвался стылый воздух. Кружащим вихрем пройдясь по ярусу он, на своем пути смёл и расшвырял лавки с лежащими на них людьми. Ударившись о кладку печи, вихрь затих, будто впитался в нее.

В давным-давно протопленной печи неожиданно вспыхнул огонь, хотя гореть в ней просто-напросто нечему. В печи осталась лишь горстка теплого пепла. Но сквозь заслонку прорывались жаркие гудящие языки пламени. Наверно бог Земного Огня, обитающий в каждом очаге, боролся с подступающей тьмой. Светильники на стенах ослепительно вспыхнули и разом погасли.

Спросонья люди не соображали: что надо делать, куда хорониться. Никто из дружинников ни с чем подобным еще не сталкивался… Да и бежать, в общем-то, некуда, и оставаться на ногах не стоит: снаружи слышится непонятный звук – далекий гул перемежаемый суховатым треском. Он походил на шум катящихся в прибое камней.

А затем в бойницы с тяжким воем влетело несколько замшелых валунов. Ударившись о стены, они раскололись на множество осколков. По помещению заскакали обломки камней. Людям оставалось только сжаться, прилипнуть к полу. Ведь любой из этих камней запросто покалечит или убьет.

Пока Милован беззвучно разевал рот, тараща ошалевшие глаза на выставленные бойницы, Прозор, схватив молодого увальня за пояс, как пушинку отшвырнул его к стене, к бойницам, по которым пришелся удар.

Стукнувшись о камни, Милован зашипел и тихо ругнулся. Но парень сообразил, что надо вжаться и застыть у стены. Там вряд ли его зацепят валуны.

Прозор огромным прыжком махнул к Добромилу. Резко схватил мальчика и метнулся под выбитые бойницы к Миловану. Прыжок вышел славный – дальний, вровень с полом. Оба тела стремительно летели над каменными плитами, чудом не касаясь их. Как это вышло, Прозор даже потом не понял – просто иногда ему удавалось делать небывалые вещи. Возможно, помогало то, что когда-то он видел, как расцветает папоротник. А может и другое: в лесу выживает тот, кто сильней и ловчей. Ведь в любом поединке помимо отваги требуется проворство. А венды, сызмалу живущие в необъятном лесу и сроднившиеся с ним, много переняли от лесного зверя.

Со стороны казалось, будто к мальчику метнулась большая тень, накрыла его, и Добромил исчез.

Снова раздался гул и сухой треск. В бойницы влетело несколько валунов. По помещению снова заплясали обломки.

Прозор, телом прикрывая Добромила, лежал у стены, сцепив на затылке руки. Осколок очередного булыжника ударил его в спину. Прозор только прошипел что-то сквозь зубы – скорее от неожиданности, чем от боли.

Остальные, со сна не такие проворные, как Прозор, застыли прикрывая головы руками.

Последовал очередной удар. По всему помещению с грохотом разлетались булыжники. Дробясь на части, камни крушили и превращали в решето все, что попадалась по пути. Рухнул на пол крепко сработанный стол – один из осколков перебил ему дубовую ногу. Другой валун, размером с голову бычка, вломился в печной дымоход, обрушив его верхнюю часть. Ярус наполнился пластами серого дыма.

Осколки скакали по помещению, долго подпрыгивали. Не иначе в них вселилась злая сила.

Но скоро град камней прекратился и наступило затишье.

Прозор приподнял голову:

– Все целы? Башку никому не снесло?

Оглядевшись, ткнул в бок скорчившегося Милована:

– Парень, ты жив?

Милован, приподнял голову, глухо простонал:

– Жив я! Жив! Ну и хватка у тебя! Сжал меня так, что я думал будто в жернова попал! Да потом еще об стену швырнул! Бедные мои ребрышки. Цел…

Парень недовольно бурчал, но Прозор не слушал, оглядывал последствия погрома.

Кряхтел Любомысл. Старик мудро спрятался под лавкой, решив, что широкая доска тоже защита.

– Спасибо ему скажи, увалень. Подумаешь ребра. Эка невидаль. Мне вот в главу камешек угодил. Чуть пониже, да чуть точнее, и все – справляли бы по старику-баюну развеселую тризну.

Любомысл ощупывал голову – кожа повыше виска рассечена. Под пальцами мокро, но кость цела.

Лежавший Велислав огляделся, прислушался. Осторожно поднялся: неясно, закончился ли этот каменный град, или это всего лишь временная передышка.

Но пока за бойницами стояла тишина, непонятного шума и треска не слышно. Велислав поискал взглядом княжича. Увидев, облегченно вздохнул – Добромил притулился у широкой груди Прозора.

– Ты как, Добромил? Цел? – крикнул Велислав. – Все в порядке?

Из-под бока Прозора откликнулся маленький князь. Добромил так и не понял – что с ними стряслось.

– Я жив, Велислав! Только не понятно – что случилось? Спали себе спокойно, и вдруг… Раз!.. Я на полу, а потом тут оказался – у стены, а Прозор меня закрывает. А над головой камни бьются.

– Чего уж тут непонятного, – с горечью откликнулся Велислав. – Не добраться нежити до нас – серебро да чеснок не пускают, так она просто взяла и бойницы камнями выставила. Видать – очень мы лакомый кус для нее. А может – нежити еще что-нибудь надо… в башне в этой.

Любомысл подхватил:

– Да, сильно эта дрянь к нам прицепилась. Как репей какой-то. Может, не хочет, чтобы люди знали, что она тут появилась? Опасается? Так ведь так думать глупо. Чтобы нежить, да хоть чего-то опасалась? Хотя всякое бывает… Уф, чего это я горожу? Не слушайте меня, люди, – это все от разбитой башки. Надо же, как гудит…

Бережно растирая битое место, старик подтянул пояс, достал из одного из поясных карманов небольшой отрез холстины. Поднявшись, оглядываясь на бойницы, Любомысл пошел в угол, к бочке с водой. Смочив платок, старик осторожно приложил его к голове.

– Уф! Вот так-то лучше… – облегченно вздохнул Любомысл. – Мне сначала почудилось будто румийская баллиста по башне лупит. Видел их как-то: десяток таких баллист, и лежали бы мы сейчас под грудой осколков… тех что башни остались.

Прозор недоверчиво хмыкнул: – Чем же они от наших камнеметов отличаются?

– Да ничем, просто большими камнями бьют и не так подвижны. Их в разобранном виде до места довозят и собирают. Если наши устройства россыпью могут бить, то румийские только большими валунами. Вот и вся разница. Впрочем, по башне россыпью били, раз камни в бойницы летели.

Дружинники пока так и лежали на полу. Но вот Велислав поднялся. Мягко, как кот, подошел к ближней бойнице и осторожно выглянул Предводитель молчал.

– Ну, что там, Велислав? Говори же, не томи! – не выдержал Прозор. – Видишь что-нибудь?

Отойдя от бойницы, Велислав хмуро бросил: – Нет там никаких баллист, все спокойно. Только на Гнилой Топи сероватое марево набухает… Оно чуть светится. Пойду наверх, гляну.

Велислав, задумчиво почесав затылок, направился к лежащим у прохода торокам. В них лежали упрятанные до поры доспехи.

Велислав решил, что сейчас самое время облачится в броню.

– Други! Наденьте брони, и с оружием не расставайтесь. Какая ни есть, а защита. Не от нежити спасет, так хоть…

От чего защита – не договорил. И так ясно: осколки валунов валялись по всему ярусу. Велислав надел пудовую, с высоким воротом кольчугу. Препоясался турьим поясом, закрепил на нем длинный меч, боевой нож; накинув на броню плащ, повесил на плечо налучье, а за спину тул со снаряженными серебром стрелами. На голову Велислав надел золоченый, украшенный серебряными узорами шлем.

Все, кроме Борко, облачились в доспехи. Сделав знак Прозору следовать за ним, Велислав идя к ведущему на крышу проходу, увидел, что парень так и сидит на полу.

– А ты чего рассиживаешь? Досталось?

Борко не ответил, за все это время парень не издал ни звука. Сидя на корточках, он поддерживал правую руку левой и осторожно пытался ею пошевелить. Не получалось: даже во мраке видно, что лицо его бледно и покрыто испариной. Борко тяжело и прерывисто дышал.

– С рукой неладно? Что так дышишь тяжело?

Борко кивнул – да, неладно. Велислав присел около парня и осторожно тронул руку парня. Борко зашипел от боли.

– Тише ты, Велислав! – глотнув воздуха, Борко одернул руку и тут же застонал. – Осторожней! Перебита она… Сначала по животу камнем садануло. Пока воздух глотал и в себя приходил – не чувствовал, что рука задета. Только сейчас задергало. И брюхо сводит – дышать нечем…

Подоспел Прозор. Без всякой жалости – эка невидаль, это ж обычное дело! – и не обращая внимания на тихую ругань молодого дружинника, закатал рукав его рубахи. Потом сильными пальцами стал щупать руку.

– Где? Тут больно? А здесь?..

Борко только бледнел, молча кивая. Рука как ватная – не поднять – и дергает так, что… Парень сцепил зубы, когда в очередной раз Прозор схватив за запястье, выяснил, что перебито именно оно: кость можно подвигать и согнуть. Хорошо, что осколки наружу не полезли, мышцы не порвали, хотя кто знает – рука распухла. Ну а утроба? Дело серьезное, но раз кровью не плюется, значит пройдет. Ругается – жить будет. До знахарей доберутся, они мигом молодца на ноги поставят. Дело знакомое.

– Потерпи, молодец, сейчас уладим твою беду, – одобряюще сказал Прозор и повернулся к Миловану: –

– Помогай другу, парень. Ищи-ка две недлинные дощечки, вот такие примерно, – Прозор развел руками, показывая какой длины они должны быть. – Да холстину покрепче найди: руку в ложе укладывать будем. Я от отца Беляны научился – знахарь кости здорово правил. Пока ищешь, да пока затишье, мы с Велиславом глянем – что снаружи творится. Пошли, Велислав.

– Я с вами! Можно? – дернулся Добромил.

– Да ты что, княжич! – встрепенулся Любомысл. – Тут-то опасно, за стенами! Вон что твориться! А уж там – вообще незнамо какая жуть!

– Пусть идет, – обронил Велислав, – все равно будем отсюда уходить. Вряд ли на крыше хуже, чем здесь. Если снова камни полетят, то не выстоим. Мы здесь как в охотничьей яме заперты: бей сверху кто хошь, и чем хошь. Вы уйдете, я останусь – добавил он.

– А ты? – спросил Любомысл.

– Я их не брошу, – Велислав кивнул в сторону хворых дружинников. – Надо бы сразу к волхву Хранибору идти. Совсем тут плохо становится, и время уходит. И что дальше будет – неясно.

– Чего уж тут неясного! Еще трое опочило, Велислав. Мы уж тебя будить не стали, – тронул друга за плечо Прозор. – Дочери богини Мораны, лихоманки–лихорадки, в них вселились… забрали их души… Мы лихоманок с Милованом не видели, но чувствовали. Слышали, как они по ярусу летали. Сейчас тут их нет: через бойницу убрались. Поначалу этих тварей серебро не пускало – я снял одну куну, дорогу им дал. А вскоре после этого все и началось, – он обвел рукой, показывая на усыпанный каменными осколками пол.

Велислав помрачнел еще больше. Крепко сжал губы. Вопросительно глянул на Прозора, на Милована. В голубых глазах застыл вопрос: «Как?»

– Прозор им лезвие к губам прикладывал, – сказал Милован, – не дышат… И серебро, что на груди у них висело, раскалилось, будто его только что отлили.

Добромил тихонько охнул – сколько смертей за раз. Какая тяжелая и жуткая ночь! О том ли думал молодой княжич, когда собрался проехаться по вендским лесам: посмотреть, какие живут в лесных деревеньках охотники и воины. Да и собой втихую похвалиться: вот он каков, будущий властитель крепости Виннета. Не хуже вендских ребятишек – то же, что и они знает и умеет. И из лука высокую птицу вмах бьет, и мечом владеет как заправский воин. И отряд у него, у молодого князя, – из одних вендов. Большинство дружинников из славного рода Рыси. Ведь благодаря людям этого рода – рода Снежной Рыси, уже твердо прижилось новое название вендских лесов – Рысь, или Русь. Все иноземцы так теперь их называют. Да и свои, в Альтиде, тоже стали именовать закатные земли своей страны этим словом. И вот…

– Я гляну, что с ними, – встрепенулся Любомысл. – Да, Велислав, верно говоришь – надо отсюда ноги уносить. И чем быстрей – тем лучше. А лучше всего – немедля! Хоть сейчас и ноченька над землей властвует, но хуже чем в этой мышеловке уже не будет. Вишь – как все получилось. Камень-то какой ненадежной защитой оказался. Может – в лесу, на воле, спокойней будет.

Старик хмурился. Лес для вендов дом родной. Но и там невесть что может поджидать. Особенно окрест башни. Вон, голодный упырь-албаст под стенами бродит, ждет, когда люди наружу выйдут. Ладно – с упырем они совладают. Хорошее средство против него есть. Главное, от Древней Башни подальше убраться. Уж тут-то точно ничего хорошего их не ждет.

– Кто же это по нам так вдарил? – качнул головой старик. – Колдовство зловещее? Магия темная? Не иначе как она проклятая! Другого ответа нет… И откуда это? Лес-то чистый! Ладно, потом разберемся. Добромил – осторожней там наверху! Пожалей сердце стариковское.

– Ничего, ничего, дядька! Я ж с Велиславом и Прозором! Чего мне с ними станется?

«Молодец Добромил – совладал со страхом! – про себя усмехнулся Велислав. – Настоящим воителем будет. Впрочем, молодость не задумывается над тем, что кроме жизни есть еще и смерть.

Да, молодость есть молодость: страха смерти не знает. Вся жизнь впереди – чего ее боятся? Готова очертя голову бросаться в самые рисковые дела. Милован и Борко такие же.

– Милован! Ты, когда другу поможешь, глянь, что внизу. Лошадей запряги, – распорядился Велислав. – Только осторожней у ворот. Серебра прихвати. Хотя, внизу тихо до сих пор: валуны только в этот ярус летели, и в две бойницы, я примечал. Любомысл поможешь ему.

Милован кивнул, подмигнув Борко: «Мол, терпи, друг! Скоро выберемся отсюда, а там знахари вмиг твою руку вылечат, и будешь мечом махать лучше прежнего!»

Прозор кивнул на дальнюю стену и прогудел: – Все так, Велислав. Верно! Вон, бойницы со стороны леса, до сих пор закрыты. Уцелели. И ворота тоже на лес выходят. Значит, с той стороны не били. Камни с реки летели.

Велислав, Прозор и Добромил вышли на крышу. Милован занялся поисками необходимых для лубка вещей, а Любомысл занялся больными.

– Ну, что? – сказал Велислав, глядя на окрестности. – Какие думы, други? Прозор, что скажешь? Тишина везде – как и давеча. Если б не эта мгла над топью.

– Леший его знает, что это за марево над болотом, – отозвался Прозор. – Не знаю… не знаю… Это для волхвов забава! Вон гляньте – вроде бы как шевеление там идет. Примечаете?

Да, над Гнилой Топью вспучивалось серое марево. Клубящееся, едва заметно колыхавшееся. Будто тесто в квашне, когда его встряхивают, чтоб осело. Только это болотное тесто не плотное, а призрачно-серое. Оно вспучивалось и меняло цвет на ярок-алый. Задрожав, вновь опадало, серело… И вновь вспыхивало.

В глубине жутковатого марева шло мельтешение. Что там такое? Явно недоброе! Ох, действительно – пусть ведуны да волхвы разбираются, богов и разные силы на подмогу зовут. Они с иным миром общаются, – это их дело… А сейчас главное – поскорей убраться отсюда!

Прозор вспомнил о мертвецах, виденных им в детстве, и досадливо поморщился: «А вдруг выйдут? Их же там видимо-невидимо, на всех стрел не хватит!» Мотнул головой – отгоняя страшные мысли. Сейчас важнее разобраться, что по ним вдарило. Будут из башни уходить, как бы вновь каменный град не накрыл, там точно все полягут, и деревья не укроют.

– М-да! Откуда ж эти камушки летели? Под башней-то никаких булдыганов не валяется! Не один валунок у нежити не пропал! Лупили по бойницам, и с умением, а не просто так – лишь бы в башню попасть. Бережливые… Меткие какие… – досадливо бурчал Прозор. – Вот уж никогда б не подумал, что какая-то нежить на такую осаду способна. Все рассчитали! Но кто? Что? Откуда?

Велислав пожал плечами. Что он мог ответить? Как и Прозор с таким он не сталкивался. Будут знать – когда разберутся. Прозор продолжал размышлять:

– И как же уходить будем? Вдруг там под стенами что-то есть… Хотя, лошадки наши себя спокойно ведут, я слышу. Молчат. Даже когда камни летели – и то тихонечко стояли. Уж я-то примечал. Кони, когда нечистое чуют, – так и по ним сразу видно и слышно. Это самая верная примета…

– А может, обойдется? А, Велислав? – напряженно спросил Добромил. – И чего оно к нам прицепились? Вкусные мы, что ли?

Неожиданно мальчик фыркнул. Мысль о том, что он может быть кому-то желанен в виде еды, показалась Добромилу забавной. Потом, неожиданно рассмеялся. Все страхи сразу улетучились. Так вот и взрослеют будущие воины. Это как в воду прыгнуть, не умея плавать. Или потонешь или выплывешь. И тогда вода не будет страшна всю оставшуюся жизнь.

– Может, сможем до утра в башне переждать? Вдруг – да уладится?

– Хорошо бы так, княжич. Хорошо бы, чтоб уладилось, – ответил Велислав. – Хотелось бы этого. Да вот я считаю, что надеяться надо на худшее. Лучше вам уйти. Сначала глянем, чтобы под стенами никто не ждал. И ходу! Только, как я говорил: сразу к волхву езжайте. Лесное озеро… Из него небольшая речка вытекает, в десяти верстах отсюда. Речка в Ледаву впадает. Вверх по ней и доберетесь до озера. Речка по лесу петляет, да уж лучше по берегам добирайтесь – надежней. Я-то прямой путь знаю – места знакомые. Там у озера еще Древняя Дорога лежит. Ладно, дойдете, дело немудреное. Понял Прозор, как до волхва Хранибора ехать?

– Велислав, ты чего? Я с тобой останусь! – укоризненно буркнул Прозор. – Мы ж с тобой в разных передрягах всегда вместе бывали. И ничего! Как видишь – живы–целы до сих пор.

– Не прекословь, друг. Ты всех поведешь! Милован и Борко молоды, Любомысл хоть и весь мир повидал, но наши леса не знает. А кто будет княжича охранять? Ты его лучший защитник, с твоим-то проворством и силушкой! Как ты его сейчас от камней увел, да телом прикрыл! Так что не возражай, Прозор. Ты их поведешь! А я пока тут за хворыми присмотрю, да буду глядеть, что еще Гнилая Топь выкинет. А вы сразу же к волхву, Прозор! Сразу же! Чем быстрей сюда Хранибор придет, да другие волхвы узнают, что на Гнилой Топи этой ночью творилось, тем для Альтиды лучше.

Возражать Велиславу бесполезно и Прозор это знал. Раз его друг так решил – значит так надо.

– Да, вот еще, – прибавил Велислав. – Слушайте: там невдалеке, выше по речке, что к озеру ведет, есть охотничье зимовье. В нем до рассвета переждете – там безопасно. Нечего вам по ночному лесу зазря разгуливать. До речки доберетесь или по дороге, или берегом. Сами решите. У нее, у речки этой– ты слышишь Прозор? – особый признак есть. Там, где она в Ледаву впадает, два больших каменных столба стоят. Речка промеж них течет. Так что по ним и узнаете, что это именно она. А то сами знаете – в Ледаву речек и ручейков в избытке впадает. Ночной порой ошибиться легко.

– Не ошибусь, – буркнул Прозор. – Знаю я это зимовье и речку. Бывал там в молодости. Спущусь-ка я, Борко лубок наложу, и будем коней седлать. Я для тебя тоже вороного приготовлю. Мало ли, решишь с нами езхать. Хотя, – вздохнул он, – я тебя знаю.

– Приготовь. Только хворых я одних тут не брошу. Сам ведаешь – не в наших это обычаях. Знаю, и ты б остался, но сейчас важней другое. Волхв Хранибор! Он должен сюда придти, Прозор! Хоть силой, но приведи, слышишь?!

Прозор, сомневаясь, покачал головой: – Велислав, ну как я волхва силой приведу? Что ты говоришь? Эти ж лесные кудесники такие суровые, прям не подступись. А вдруг, обижу чем? Вдруг он нам не рад будет?

– Не переживай, Прозор, – улыбнулся Велислав, положив ему на плечо руку. – Он вам будет рад, а особенно, – тут дружинник кивнул на маленького княжича, – особенно он будет рад Добромилу. Вот увидишь!

Прозор в ответ сжал его руку, повернулся и бесшумно исчез в темном проходе.

– Велислав! – вдруг радостно воскликнул Добромил. – А если мы хворых с собой возьмем? Положим поперек седел, и поедем все вместе потихоньку. А?

Велислав положил руку на голову мальчика. Ему самому нелегко принять такое решение – остаться в башне. Но, так будет лучше. Велислав уже все обдумал, недаром он носил славное прозвище Старой…

– Ничего не получится, Добромил. Ты правильно сказал – поедем потихоньку. А если потихоньку не выйдет? А вдруг придется скакать? Неизвестно – как дело обернется. А дружинники хворые, им этого пути не выдержать. В ночном лесу больным не место. Лес – это лес. Было бы светло – одно дело. А так… Ничего, Добромил. я уверен – все обойдется. Праматерь–Рысь мне вещует. Ночь пошла на убыль и если ничего не случится, то рассвет в башне встретим. Ну, а если нет… – вздохнул Велислав. – Знаешь, волхв Хранибор тебе обрадуется. Потом расскажешь, как он тебя встретил, о чем говорили.

– Почему обрадуется? – не понял княжич. – Ведь я про него ничего не слышал. Только сейчас от тебя узнал.

– Сам увидишь, – улыбнулся Велислав, – поклон от меня передавай.

Они немного постояли, глядя на противоположенный берег. Там, над древним болотом, все так же клубилось серое марево и ничего страшного не происходило.

– Спускаемся? – спросил Велислав. – Все спокойно.

Когда они почти подошли к сходу, раздался жуткий, тоскливый вой. Разнесся и замер. Но не исчез. Как и вечером, вой несся от Гнилой Топи. Но сейчас он звучал не так. Вечером он раскатывался, переливался. Затихал гулким эхом. А сейчас…

От неожиданности Добромил присел. Мороз пробежал по коже. Звук пробирал до самых костей, до кончиков волос! Но, самое странное, и непонятное, что завывания вроде бы как и не слышно! Во всяком случае ушами. Оно раздавалось внутри головы. Но от этого не легче. Наоборот все гораздо страшнее, чем вечером! Вой сверлил и бил изнутри: по глазам, по ушам. Содрогал тело, судорогами сводил руки и ноги…

Добромил схватился за голову и прижал руки к ушам. Но это не помогло. Переходящий в хриплый рев вой распирал голову, разламывал ее. Крутил. Режущий тело рев был нигде и, одновременно, везде. Одно ясно – он несется от проклятого болота. От марева. Внизу хрипели и ржали лошади. Им тоже доставалось. Велислав, пересилив себя, пригнулся и вытянул лук. Рука потянулась к тулу, висевшему за спиной, расчехлила… Дружинник быстор достал бронебойную стрелу. Какой-то миг, и она уже лежит на тетиве. Обернувшись, Велислав направил лук в сторону Гнилой Топи.

В то же миг Добромил пересилил себя, пересилил боль в голове, и страх в сердце. В руке мальчика блеснул меч с серебряным перекрестьем.

Серое марево над Гнилой Топью вырастало и клубилось, внутри него сверкали синие искры, схожие со сполохами зарниц. Так же как и недавно – во время каменного града – от люка метнулась темная тень. Это Прозор. Только он умел так передвигаться – неуловимо глазу. Встал рядом с Велиславом. В руках Прозор держал снаряженный лук. За ним выскочили Милован и Любомысл. Любомысл морщился. Его побитой голове при доводилось туго. А тут еще этот рев. Дружинники замерли.

– Что это?.. – хрипло шепнул Милован. – Явь? Навь? Помогите нам, боги!

Но… Головы перестало давить и распирать. Перестало крутить руки и ноги. Перестало ломать тело. Сердца перестало сжимать ледяная рука. Страшный звук таял. Исчезал. Отпускал. Боль отступала. Отступал страх.

Но вот мгла над болотом стала расти. Увеличиваться… Набухать… Люди стояли завороженные пробуждающийся неведомой силой. Марево затягивало в себя, вызывало желание приблизится, войти в него, и там… там раствориться навсегда. Кто-то сделал шаг к зубчатой стене. Кажется, Милован. И вдруг… Наваждение сгинуло… И марево опало. Опять превратилось в призрачную сероватоватую мглу.

Через мгновение все затихло. Но, казалось, что чудовищное наваждение не исчезло – затаилось где-то рядом. Люди успокаивались. Переводили дух. Дыхание становилось ровным. Лишь еще где-то в глубине все ещё сидели отголоски саднящего звука. Велислав не снимал с тетивы стрелу. Хотя стрелять – в общем-то – не во что и не в кого.

– Лошади готовы, Велислав, – сказал Прозор, утирая лоб. – Фу! Ну и ну! Ладно, едем. Нечего тут делать!

– Езжайте, – не отрывая глаз от противоположенного берега, ответил Велислав, – я остаюсь. Борко как?

«Вот упрямый венд! – восхищенно подумал Прозор. – Хотя, ладно, – ему видней, как поступить. Раз надо – пусть остается. Больше уговаривать не буду. Велислав всегда наперед знает – что лучше делать…» Вслух же сказал:

– Борко? Борко невесел… Брюхо сводит, руку ломит… Бедолага! Но жить будет: уже и в кольчугу облачился, и при оружии. Я его вниз отправил. С лошадьми побыть. Все им полегче… Оп-па! – воскликнул Прозор. – Лошадки опять тревожатся! Чуешь? А эт-то еще что за напасть?! – Прозор тронул Велислава за руку. Указал в сторону устья: – Глянь туда! Видишь?

Там, вдали, по темной воде гуляли пенные буруны. Меж ними крутилось несколько невысоких крутящихся вихрей. Вихри сходились друг к другу – будто советовались. Какое-то время они шли рядом, потом снова разбегались к берегам. Растущие смерчи приближались к Древней Башне.

– Кажись опять к нам! – воскликнул Прозор. – Это они по нам били! Видите – вон валуны какие крутят!

В ярком свете луны и отблеске звезд можно разобрать, что в каждом из водяных смерчей быстро кружатся каменные глыбы.

– Добромил! Любомысл! Быстро вниз! – закричал Велислав. – К лошадям бегите! Там укройтесь! Да скорей же!

Ни старик, ни мальчик не шелохнулись. Стояли как зачарованные – глядя на приближающиеся водяные столбы. Не раздумывая, Прозор подскочил к ним и, так же как и давеча, пользуясь своей недюжинной силой, подвинул их вперед – к зубчатой стене. Вынудил пригнуться. Бережно, но твердо уложил на пол.

– Головы прикройте!

В его руках неуловимо оказался лук. Прозор быстро снарядил его длинной – для дальнего боя – стрелой и навел на ближайший смерч. Чуть отвлекся на старика и мальчика – а вихри уже пляшут напротив башни! Скоры! Слишком скоры! Милован изготовился к бою. А Велислав и так держал лук снаряженным. Но – вот куда бить? Не в воду же кружащую, не по камням же, что в ней мотаются! Велислав досадливо кусал губы. Ладно, видно будет. Пусть первые начнут.

– Погодьте-ка, други! – рявкнул Прозор. – Крылья видите?

Ни Велислав, ни Милован не поняли, что им крикнул Прозор. Какие крылья? А вот он видел, что над каждым из вихрей трепетали призрачные перепончатые крылья, а сами крылья несли такие же призрачные тела. На краткий миг Прозору помстилось, что это какие-то исполинские летучие мыши.

У них тоже кожистые перепончатые крылья, с костяными крюками посередине… Только вот станы этих мышей человеческие, женские. С нежными руками. Эти нежные белые руки делали волнообразные движения вверх – как бы поддерживая вершины смерчей – вытягивая их из воды и подкручивая.

Призраки несли кружащие вихри к башне. Метались длинные волосы. Иногда раздавался переливчатый смех переходивший в хриплое карканье. Уже слышался тот странный сухой треск, что предшествовал каменному граду. Это сталкивались друг с другом камни в смерчах. Призраки скучились в плотное кольцо. Ведомые ими смерчи объединялись. Из двух превращались в один – больший. Из этого большего – в еще больший. Все происходило очень быстро.

И вот перед башней плясал и кружился один большой смерч. Он хищно изгибался – готовился к налету, к удару! Над смерчем полукругом реяло семь женских призраков. Камни внутри пенного столба ускорили движение – слились, превратились в сплошные темные линии. Повеяло холодом – дружинников обдало стылым морозным воздухом. Люди поняли – сейчас начнется.

Прозор не мешкал – знал, куда надо садить серебром. Твердо навел лук, изготовился. Велислав и Милован, держа снаряженные луки, растеряно глядели на близящуюся погибель.

– Выше бейте! Выше смерча на пару аршин! – рявкнул Прозор.

Тенькнула тетива. Прозор наложил следующую стрелу… Выпустил… Еще… Еще!.. Все происходило мгновенно. Велислав и Милован, еще толком не понимая зачем, били в то же место, куда одну за другой пускал стрелы Прозор. А он… Он-то видел, что эти твари слишком проворны. Они с легкостью уклонялись от серебряных стрел. Уже по пять-шесть раз саданули чуть выше смерча, а ни одну из нежитей пока не зацепили. Но… Движение смерча замедлилось. У этих призрачных тварей не получалось уклоняться и нападать одновременно. Прозор закусил губу, – так все стрелы истратишь, пока хоть одну зацепишь. Если конечно зацепишь. Очень, очень скоры. Надо как-то по другому. Как всегда бывает в битве – решение пришло сразу.

– Не так! Милован – чуть левее смерча! Велислав, ты правее! Чуть поверху! Разом! Ну!

Получилось. Когда Велислав с Милованом выстрелили, Прозор на какие-то доли мгновения помедлил и выпустил свою, решающую, стрелу! Раздался заполошный визг, перешедший в продравший до мозга костей угасающий девичий стон… И вслед за тем… Медленно, очень медленно чудовищный смерч стал оседать, обваливаться… В Ледаву рушилась пропасть воды, песка, грязи, донного ила. И, самое главное – падали валуны, принесенных нежитью с побережья. Рушилась и издыхала погибель.

А выше… Это видел только Прозор… Выше всего этого водопада тихо спадали в реку изломанные, тающие как туман на заре, призраки с обвисшими мертвыми крыльями. Серебряная стрела Прозора поразила всех сразу. Кого-то пронзила, а кого-то только слегка коснулась. Но и простого касания оказалось достаточно! Нежить, отвиливая от стрел Велислава и Милована, выстроилась по прямой – в ряд. Уклониться или увернуться от стрелы Прозора, летевшей посередке и чуть позже, призраки не смогли. Хотя одна из тварей умудрилась перед смертью послать рой булдыганов, и кажется, кого-то ими зацепила. Прозор слышал глухой стук. Правда, стона не слышно. Может, булыжник в деревянный навес угодил?

– Вот так-то! – крякнул Прозор. – Ишь, чего удумали – с нами биться! Поднимайтесь, люди, закончилось всё.

– С кем дрались, Прозор? Чего ты там видел? С кем бились-то? – Любомысл поднял голову, поднялся. За стариком встал Добромил. Всё произошло столь быстро, что они не понимали, про какую битву говорит Прозор. Приближающиеся вихри видели, а потом Прозор уложил их под зубчатую стену. И пролежали они там, съежившись, вроде бы всего ничего.

– Не знаю, кого я видел, други мои. Не знаю… Но от камнепада, что по нам недавно бил, мы кажись мы навсегда избавились. Не будет больше твоих румийских баллист, Любомысл. Вот так то! Семь их было – тварей этих… Семь… По числу хворых. Отомстили нежити клятой!

– Да кому отомстили-то, Прозор? Чего ты загадками-то говоришь! Что это за смерчи шли? Про каких тварей твердишь? – не мог успокоится Любомысл.

– Погоди, – перебил Прозор, бросившись к Велиславу. Тот лежал, держась за бок, беспомощно привалившись к стене. Рядом лежал большой мокрый камень. – Велислав! Что с тобой?!

Велислав слабо улыбнулся, махнул рукой.

– Все в порядке, камень в бок ударил. Вздохнуть тяжело – кажись, ребро сломано. Велислав, опершись о стену, тяжело поднялся. Его лицо побледнело: видно, что каждое движение причиняет боль. Поднявшись, Велислав попробовал сделать вздох, вроде бы получилось. Он мотнул головой и морщась, сказал: – Ерунда, жить буду. Прозор, как ты? Вроде бы и в тебя камень летел.

Ответить Прозор не успел.

Марево над Гнилой Топью налилось серым свечением. Стало разбухать, быстро приближаться к воде, и… И лопнуло – разбрызгивая клочья тумана!

Казалось, все происходит беззвучно, но в головах людей будто пудовой кувалдой бабахнуло. Вдарило так, что даже у Прозора лязгнули зубы. И только он один смог устоять на ногах. Остальные просто опустились на каменные плиты, сжимая руками разламывающиеся от боли виски. Стало невыносимо плохо. Но все равно, тянуло взглянуть на то, что творится на противоположенном берегу! И люди, несмотря на жуткую боль, вглядывались слезящимися дергающимися глазами в сторону марева.

А оно исчезло. На месте где оно разорвалось, открылся рваный черный провал. Провал в иной, неведомый мир. Наступила тишина. Лишь во мгле рваной дыры что-то легонько колыхалось. То ли это поток воздуха, то ли нечто иное. Кто знает…

Тишину прервал странный заунывный звук. Вроде бы как тихий вой, или шелест. Страшный… тоскливый… неживой… Его ни с чем нельзя сравнить, нет на земле таких звуков. Звучание росло, набирало силу.

Людей била дрожь. Добромил с трудом поднялся и, пошатнувшись вцепился в Прозора. Воин ободряюще похлопал его по плечу. Но ему самому приходилось тяжко. Что-то необъяснимое, ужасное, зачаровывало, подчиняя себе волю людей. Наверное, так чувствует себя жертва под пристальным мертвящим взором змея.

Венды застыли, не в силах шевельнуться. Они слабы и беспомощны перед выходящей из провала тьмой.

В однообразное завывание вплетались другие чудные звуки. Дружинникам слышалась несущаяся высоко с небес то ли грустная песня, то ли просто плач. Разобрать, что звучало – невозможно… Иногда раздавались обрывки речи.

Слова, принадлежавшие неведомому существу, раздавались высоко в небе, над серединой реки переходя в тяжелый хриплый шепот и, так же как песня, резко обрывались. Неожиданно они повторялись снова и снова – с самого первого звука, с самого начала… Нечто древнее, неживое, плело словесную клокочущую вязь, пробуждая своих слуг. Оно отворяло им выход из небытия.

Никто из трясущихся от страха людей не мог запомнить ни единого слова. Они исчезали, ускользали из памяти. Но люди в глубине души понимали – звучание, что несется сейчас над рекой, не пропадет бесследно. Им доведется еще раз его услышать. Только вот когда это будет, и где? Пока же бормотание и песнь бесследно таяли. Уши сверлил звон, людей подташнивало, в глазах темнело…

Из темного провала вылетало тусклое густое марево. Распадалось на рваные языки, поднималось над болотом и над рекой почти до самого звездного неба, вспыхивало и медленно гасло. Его остатки разгоняли обрывки речного тумана.

В мерцающих призрачных всполохах проглядывались беспорядочно мечущиеся тени: причудливо изломанные, с изорванными – то ли лапами, то ли крыльями. Невозможно разобрать, что там летает…

Из провала в Гнилой Топи лезла в ночь жуть. Большие, с добрую избу улитки стремительно скакали на мохнатых паучьих ножках, лавиной стекая в Ледаву. Слышался непрерывный треск и хлюпанье: это лопались их раковины; отлетали суставчатые лапы. Оторванные члены искали хозяина, бежали в реку сами по себе.

Высоко подпрыгивали, стремясь к воде и отталкивая друг-друга большие змееголовые жабы. Бородавки на их уродливых спинах лопались и с них текла густая слизь.

Из провала выползали толстые, размером с хорошее бревно, белесые кольчатые черви… Растекаясь нескончаемым потоком невиданные твари затаптывали друг друга.

А призрачные тени продолжали взмывать на высоту птичьего полета и камнем падать вниз, исчезая в рваном провале. Затем снова вылетали. Падали и пропадали в ночной реке… Некоторые уходили к звездному небу. Разлетались по сторонам… Взмывали снова и снова. Иные издавали пронзительный визг. Казалось – все это никогда не кончится.

Над всем эти возвышалась огромная – до небес! – укутанная в длинную призрачную хламиду человеческая тень. Как она появилась, венды не заметили. Из-под накидки на месте лица проступал бледный сгусток, а вместо глаз чернели провалы.

Людям казалось, что огромный череп смотрит на них пустыми глазницами. В руках призрак держал большую истрепанную книгу. Он беззвучно хохотал, беспорядочно ее листая, видимо выискивал что-то важное. Вдруг призрак замер, остановившись на нужной странице. И в это же мгновение из черноты провала вырвалось туманное облако, отделилось от марева и плавно изгибаясь полетело над рекой прямо к Древней Башне. Колеблясь, оно остановилось у стен.

Из студенистого сгустка появилась увенчанная рогами змеиная голова. Мертвые щели зрачков смотрели сквозь людей. Вроде бы это змей, покрытый чешуей и зубчатым гребнем по спине. Только откуда у змея лапы? Множество искривленных лап. Они беспрестанно шевелились выпуская зазубренные когти.

Никто не понимал, что, или кого он видит.

Все-таки змей: из-за изогнутых острых зубов быстро высунулся длинный раздвоенный язык. Он стремительными движениями ощупал зубцы крыши и площадку. Скользнул над вжавшимися в камень людям, но никого не коснулся. Казалось, вот-вот… Еще чуть-чуть, и…

«Ох! – только и мелькнуло в голове Прозора. – Конец!..»

Тело не слушалось, даже пальцем не шевельнуть. Остальные чувствовали себя сковано, ничего нельзя сделать для своей защиты.

Но, все это наваждение. Похоже, что огромный змей состоял лишь из густого тумана. Сквозь него легко различались деревья. А змей обвил Древнюю Башню кольцами и покачивал над вендами зубастой головой. С аршинных зубов стекали призрачные желтые капли. Там, где они касались камня, шипела густая пена. Змеиная голова опустилась вниз, послышалось легкое шуршанье…

Люди чувствовали слабость и один за другим опускались на каменные плиты. Но они странным образом видели то, что происходит на другом берегу. Морок не кончался, видения надвигались вновь и вновь, и вдруг рваный провал над Гнилой Топью стал съеживаться, уменьшаться.

Исчезли изломанные сгустки марева. А когда пропал листающий книгу призрак, никто не заметил. Провал бесшумно захлопнулся. Куда-то исчезли неописуемые твари и многоногий змей. Все стихло… Перестали дергаться глаза. Исчезла боль. Снова можно не только шевельнуться, но даже передвигаться, как и прежде. Сковывающая тела людей тяжесть исчезла…

Прозор встал. К его удивлению оказалось, что стоять не так уж и трудно. Онемение прошло. Только в разных местах покалывало тело. Прозор растолкал остальных, поняв, им это все привиделось, это морок.

Ночная прохлада вернула вендов к жизни. В вершинах сосен шуршал ветер, в темных волнах Ледавы прыгала лунная дорожка…

Вроде бы все целы. Только у Милована шла носом кровь. Хлюпнув – утерся… Встал. Кажется жив.

– Уф… – прошептал Прозор утирая лоб, – про такое даже подумать не мог…

Он подошел к краю. Глянул вниз и отпрянул. Тихонько шепнул: – Тихо! Змей там… Не исчез.

Осторожно подкравшиеся к краю Любомысл и Милован увидели обвившегося вокруг башни исполинского змея-сороконожку. Он раскачивал голову, уставив безжизненный взгляд на луну.

– В морях водится морской змей, – шепнул Любомысл, – про него моряки много всяких историй рассказывают: кто-то что-то видел, кто-то что-то слышал… Но, похоже, что не врут… Хотя… он же не из океана выполз… И ног у него полно, а где вы видели змею с ногами? Мне кажется, что это всего лишь призрак – какой-то он неплотный. Хотя призраки не шуршат.

– Что будем делать, Велислав? Эта тварь многоногая обвилась вокруг… и головой раскачивает. Да сами гляньте. Он вроде бы не чует нас. Верно говорят, что они глухие. Я в него стрельну? – шепнул Прозор, трогая тетиву. – А? Любомысл, что скажешь? Давай серебром попробуем. Может что и выйдет…

– Если это призрак, то ничего не выйдет! А если из плоти, то тогда худо – враз ты его не убьешь. А что потом? – отозвался Любомысл. – В бойницы он не пролезет, велик, но обидчика искать начнет. Тогда куда деваться? Из ворот уже не выйдешь.

– И так и так уже не выйдешь. Слишком плотно обвился, – ответил, морщась Велислав. – Что ж, стоит попробовать.

Прозор достал стрелу с широким, с ладонь, наконечником-срезнем. Наложил стрелу на тетиву.

– Знаете, мне тоже кажется, что это не настоящая змея, а призрак… вернее почти что призрак.

– Что значит почти что? – спросил Милован

– А то… Я-то во тьме лучше вас вижу. Так вот, примечаете – узор на нем местами непрозрачный? То сквозь него траву различаешь, то он плотнеет. Как бы переливается. Эта сороконожка похоже из тумана состоит, а туман этот местами уплотняется. Так что давайте, в башню идите. Я попробую срезнем ниже башки ударить, чтоб позвонок, если он есть, перебить. Не знаю, как для этой, а для других змеюк это верная смерть. Идите вниз, а я за вами шмыгну.

– Я с тобой, – сказал Велислав, в свою очередь доставая стрелу. – Одновременно стрельнем. Если твой срезень не возьмет, так может моя поможет.

– Что ж, если можешь стрелять, то давай, – согласился Прозор. – Остальные вниз!

– Я тоже… – Милован стал рядом. – Три стрелы надежней будет.

– Ну, как знаешь, парень, –кивнул Прозор. – Давай! Только если что – в люк должен как твоя стрела влететь! И даже быстрей! Времени может не быть.

– Понимаю, – согласился Милован. – Не переживай – не оплошаю. Куда бить будем?

Когда Любомысл и Добромил сошли вниз, Прозор зажмурил глаза, будто прислушиваясь к чему-то. Сосчитал удары сердца. Резко выдохнул, и подняв руку шепнул: – Ну…

Три тетивы враз щелкнули по оберегающим руки щиткам. Стрелы одновременно вошли в одну точку, чуть ниже головы. Там у любой змеи самое уязвимое место: перешиби его и все – для любого гада это верная гибель. Но… В тело этого диковинного змея стрелы не воткнулись, а пролетели дальше. Один из наконечников звякнул, ударившись о камень. Это услышали все… Да, это в самом деле змеиный призрак. Но видимо что-то почуяв, змей дернул головой, повел ею, как бы озираясь и ища, что же его побеспокоило. Не найдя видимой причины, он снова затих, вперив мертвящий взгляд в полную луну… А потом змей стремительно развернул кольца, бесшумно скользнул к реке и юркнул в темную воду. Вскоре на середине Ледавы показалась плоская рогатая голова. Змей поплыл к морю.

– Фу… – Прозор, переведя дух, утер лоб: – Пронесло… Правы мы с Любомыслом – призрак это. Ну и страсти! Видели, когда он плыл, за ним волны не расходились? И полз почти бесшумно. Ну что, други? Бежим отсюда? Если из Гнилой Топи такие гадюки выползают, то что же там еще скрыто? А ведь снова тихо, гляньте!

Дружинники посмотрели на другой берег. А там… Сейчас над Гнилой Топью лишь слоился ночной туман и в редких его просветах бегали болотные огоньки. Будто и не было ничего: ни лопнувшего брызгами серого марева, ни черного провала из которого валил сонм невиданных чудищ, ни безумно и беззвучно хохочущего огромного призрака, что беспорядочно листал большую черную книгу. Над болотом все стихло. Да… Что еще скрыто в древней топи – неизвестно. Да и узнавать желания нет.

Не дожидаясь ответа, Прозор повернулся и направился было к сходу. Потом, будто что-то вспомнив, взял бронебойную стрелу, и резко обернувшись, с лету, не целясь, выстрелил вдаль, промеж росших над обрывом сосен. Ни Велислав, ни Милован не успели сообразить, куда – а, главное – зачем? – стреляет Прозор. С того места, куда улетела стрела, послышался рев, переходящий в глухой вой. Послышался топот и треск ломающихся ветвей.

Вглядевшись в то место, куда он пустил стрелу, Прозор удовлетворенно крякнул:

– Так и есть! Прямо в глаз засадил! Эк, как вертится, стрелу вырвать хочет!

– Албаст? – догадался Милован. – И как ты его углядел, в этакой-то суматохе? Не до него ведь! Я как на эту змеюку глянул, так про упыря сразу забыл. Ну Прозор! – Милован от восторга не мог подобрать слова, лишь сильно хлопнул друга по плечу.

Прозор в ответ только ухмыльнулся. Что он мог сказать? Приобретенный в детстве дар видеть в кромешной тьме не впервые сослужил ему хорошую службу. А рыбака Веденю, превратившегося с упыря-албаста, он разглядел сразу. Тем более Прозор уже знал, что упырь может выглядеть как простая безвредная лужица. Только вот водица в этой луже весьма опасна. Спасибо Добромилу – подметил мальчишка, как албаст в воду превращается… Наблюдательный парень растет.

Албаста Прозор приметил еще до того, как они обстреляли змея. Упырь неподвижно стоял меж сосен, вперив взгляд на вершину башни. Явно видя там людей, он, возможно, обмозговывал – если, конечно упыри на это способны – как ему поступить, чтоб желанная добыча не ускользнула.

Прозор решил поступить внезапно, ни с кем не советуясь и не предупреждая. Не надо, чтобы албаст знал, что его видят. Неизвестно, какой у него слух и зрение. Может во тьме упырь видит стократ лучше самого Прозора? Или слышит все шорохи, как хищный зверь? Кто знает…

Прозор заранее стал расчищать путь к отступлению, и это уже принесло плоды. Теперь, как увидел Прозор, албаст вертясь, и безнадежно пытаясь вырвать засевшую в глазнице стрелу, убегал куда-то за башню. Сейчас ему не до добычи, и на какое-то время упырь перестал представлять опасность. Снаряженная серебром стрела если и не убила его сразу, то весьма ощутимо ранила. Воткнувшись в глазницу, она намертво застряла в голове, а из-под древка вместо крови вытекала дымящаяся жидкость. Вполне возможно, что серебро будет убивать его медленно, и все-таки убьет. Но об этом Прозор не знал, мог просто предполагать.

Надо этим воспользоваться и как можно скорее покинуть башню, которая, как уже стало ясно всем, превратилась в смертельную западню. Только взамен зверей в этой ловушке оказались они сами.

– Уходим, – твердо сказал Прозор. – Если бежать отсюда, то только сейчас, пока на болоте тихо и упырю не до нас.

Они быстро спустились. Прозор еще не оставлял надежды забрать с собой Велислава, тем более его друг ранен. Вон, все время руку к боку прижимает. Надо его потуже перетянуть, сломанное ребро вещь неприятная, но через две недели заживет.

– Велислав, может с нами?

Тот отрицательно мотнул головой. Зачем спрашивать? Все решено заранее. Велислав знал, что Прозор спросил это на всякий случай: ответ ему известен…

– Я вас выведу, с луком посторожу, да и ворота запереть надо.

Внизу их в нетерпении поджидали. Любомысл уже закончил в последний раз осматривать больных, Добромил стоял у прохода, а Борко сидел на скамье. На парне уже надета длинная кольчуга, а на плечи накинут дружинный плащ. Из-под плаща виднелась затянутая в лубки рука.

– Что ж, пока все спокойно уезжайте друзья, – сказал Велислав. – Наш Прозор умудрился упырю стрелу в глаз вогнать. Он сейчас по кустам мечется. Но когда в себя придет – если придет – неизвестно. Пока путь свободен.

Велислав озабоченно посмотрел на хворых дружинников и перевел взгляд на Любомысла, который собрав вещи Добромила, сейчас неспешно и основательно занимался своим хозяйством: забыть какую–нибудь мелкую но важную вещицу легко, а вот где ее в дороге взять?

– Что скажешь, мудрый старик.

– Они все живы, Велислав, – спокойно ответил Любомысл. – Только трое не дышат. Но я уловил – сердце у них бьется. Потрогай сам, они не коченеют. Это не смерть – это иное.

Любомысл закончил со сборами. Накинул плащ, перебросил через плечо свою неизменную суму. Указал Миловану на мешок, в который собрал остатки вечерней трапезы. Парень, взвалив его на плечо, пошел вниз, к лошадям. Следом спустились Борко, Прозор и Добромил.

– Давай с нами. А, Велислав? – чуть отстав, сказал Любомысл. – Сейчас ты им ничем не поможешь, а привезем твоего волхва, он и разберется.

В ответ Велислав крепко сжал плечо старика: – Нет, уезжайте быстрее, я справлюсь.

Внизу их ждали оседланные лошади. Они пофыркивали, тыкались людям в лица, пряли ушами. Особого беспокойства они не проявляли. Видимо призрачный змей лошадей не напугал.

– Мы на всякий случай еще пятерых запрягли. Поедем двуконь, – сказал Милован. – Так надежней.

– Что ж, парни, молодцы, – ответил Прозор, – так действительно лучше. Хоть мы и не в походе, но все же как на войне…

Милован и Прозор сняли запирающий ворота брус. Вскочили в седла. По молчаливому сговору все кроме Борко приготовил луки. Парень здоровой рукой держал меч. Велислав подошел к воротам.

– Отворяю…

Ворота медленно распахнулись. Пахнуло лесной ночной сыростью. Первыми осторожно выехали Прозор и Милован. Окрест башни стояла странная ватная тишина. Быстро оглядев росшие перед башней кусты, и не видя ничего опасного, Прозор махнул рукой – путь свободен!..

5 лесное озеро и его обитательницы

Этим же вечером, незадолго до того, как по вендским дружинникам ударил морок, на теплом песчаном берегу лесного озера вольготно расположились те, кто всегда скрыты от людского глаза. Или почти всегда: если эти девушки порой и показываются, то не всем, а избранным, тем, кто владеет ведовством, и только тогда, когда на то есть их своенравная прихоть. Простой же человек может увидеть загадочных чаровниц только случайно, и о таких встречах в народе ходят страшные или не совсем добрые сказки. На далеко выступающей в озеро песчаной косе нежились четыре русалки. Берегини – так их еще называют в Альтиде.

Последнюю неделю стояли погожие дни. После весенних дождей травы пошли в рост, а деревья осыпало робкой зеленью. И сегодня боги подарили миру чудесный день: теплый и радостный. Впервые после долгой холодной весны русалки грелись на солнышке весь день и большую часть вечера.

Постепенно зеркальная гладь озера стала тускнеть. Солнце на закатной стороне почти скрылось за мохнатыми вершинами сосен. Изумруд весенней листвы потихоньку гас. Быстро смеркалось. Наступала ночь. Над озером стояла необычная – не нарушаемая ни одним звуком – тишина. Только изредка легкий ветерок чуть шевелил вершины разлапистых елей и теребил первые нежные листочки деревьев.

– Ну, сестрички! Посидели, погрелись… Что дальше делать будем? К дому поплывем, или тут, на бережку, ноченьку скоротаем? – благодушно жмурясь, спросила одна из русалок. – Что скажете, подруженьки? Я бы домой поплыла – что-то больно уж спать хочется. Уста-а-ла! – потягиваясь, протянула она. – Да и проснулась рано, как никогда.

Отозвалась белокурая русалка по имени Велла, которая, печально глядя вдаль, медленно перебирала пальцами жемчужное ожерелье.

– Давайте тут утра дождемся, Русава. Ночь только начинается. Вы же знаете, что это за ночь, какая она! Сегодня – равноденствие, а еще этой ночью полнолуние будет, помните? Нет, давайте тут останемся. Тут спокойней и безопасней. Мало ли что… Да вы вслушайтесь: тихо-то как над озером! Когда такая тишина была? Я и не припомню. Тишина… – помолчав, повторила Велла. – Странная тишина.

Она накрутила ожерелье на руку дрожащими пальцами. Русалка отчего-то волновалась.

– Да, Велла, это ты верно заметила. Странная тишина… нехорошая, – отозвалась третья русалка – Ярина. Она чем-то походила на мудрого лесного зверя, хитрую лисичку, – наверное, из-за темно-рыжих с бронзовым отливом волос.

Глядя на то, как Велла перебирает крупные розовые жемчужины, Ярина потянулась было снять свое ожерелье из необычных, радужно-переливающихся камней. Потом передумала и стала просто набирать золотистый теплый песок и сыпать, смотря, как он тонкими струйками стекает средь хрупких пальцев. Руки берегини украшены перстнями с такими же переливающимися камнями, как и в ожерелье.

– Она к вечеру началась, я заметила, – продолжала Ярина. – Как-то сразу тихо стало. Будто все лесные жители затаились: птицы – по гнездам, звери – по норам. Или ушли куда-то. Сначала непонятно, что не так. А потом догадалась: даже тур нигде не заревел хвастливо. А ведь у них сейчас любовь – весенний гон! И бер нигде в кустах не затрещал, а ведь беры из берлоги вот уж несколько недель, как вышли. Голодные, после зимы-то. Кусты обламывают – еду ищут. Корешки копают. Берам сейчас не до лени, им насытиться надо. А вот нет их! Даже филин ни разу не ухнул! И его время началось: вон, луна уже давно вышла – ночь настает. Будто вымерло все…

– И леший ни разу не крикнул. Он любит пугнуть кого-нибудь! Ему в радость, – добавила Велла. – Как будто напуганы все. Только чем? Как-то скучно сегодня в лесу. В иной день гораздо веселее.

– Да, напугаешь ты лешего чем-нибудь! – фыркнула Русава, а затем, не удержавшись, расхохоталась. – Будто не знаете: он кого угодно своими глупыми шутками до обморока доведет! Да чего там – до обморока! В домовину уложит, крышкой прихлопнет, да спляшет на ней! Нет, лешего ничем не испугаешь. А филин, что на том берегу живет, видно мышат по весне объелся и спит еще, лентяй! Хотя вы верно подметили: затишье странное, как перед бурей.

Синие бездонные глаза Русавы озорно засияли, в них проскочили едва заметные золотистые искорки. Напоминание о лешем доставило русалке удовольствие. Нечасто, но пути русалки и хозяина леса пересекались. При таких встречах они обменивались колкими шутками, стараясь похитрей уязвить друг друга, и расходились весьма довольные: каждый считал, что в словесной перепалке именно он одержал победу.

Потом вновь веселье прошло. Лишь взгляд берегини остался смешливым. Он всегда странным образом лучился – даже в беде. Русалку одолевало необъяснимое беспокойство. Тряхнув собранными в хвост иссиня черными волосами, она твердо добавила:

– Но в эту ночь мразь морская точно в Ледаву не войдет. Я про саратанов говорю, – уточнила она. – Если бы они в реку шли, то чувствовалось бы даже здесь. Да что там в Ледаве! И в море их нет! Я это знаю. Хотя слышала как-то, что саратаны могут и весной придти. Говорят, такое бывало до моего появления. Я-то их всего один раз видела: давно, летом. Ох!.. Навсегда запомнила! Уханье – мерзкое! Щупальца! Клювы, а из них желтая пена капает! Фу! Столько лет прошло, а все не забыть.

Дрогнувшими руками берегиня поправила кожаный ремешок, стягивающий волосы. Блеснули сапфиры, которыми он был расшит. Камни удивительно совпадали с синевой ее глаз, казалось, даже искорки в самоцветах пляшут так же, как в глазах русалки. Но сейчас взгляд Русавы затуманился. Как только она вспоминала о чудовищах-саратанах, веселое настроение пропадало. Наверное, страх и отвращение от той встречи никогда не исчезнут.

– Знаете что? – озабоченно сказала Русава. – Я, пожалуй, проплыву в Ледаву и дальше до моря. Посмотрю – как там. Что-то тянет меня в ту сторону. Неспокойно на душе. Хочу одна побыть… Мне последние ночи один и тот же сон снится – будто я кого-то спасаю. А кого, и как – понять не могу, сон ускользает. Все дымкой заволакивается, не разобрать, забывается сон. Но вроде бы это человек, волосы у него черные. А может, и нет… Не помню. Кажется, мы полюбим друг друга.

– Человек?! – тряхнула головой Ярина. – Странный сон! Где ж это видано, чтоб русалка человека любила? Парни, когда в девичьем облике в город выбираешься, глаз не сводят. Только моргни, и любой у твоих ног. А мы? Не представляю, как это можно – смертного полюбить?! – Пожимая плечами, берегиня фыркнула: – Вы когда-нибудь слышали о таком?

Велла укоризненно покачала головой.

– Ох, Яринка, не зарекайся. В жизни всякое бывает, а у нас она немереная! – и улыбнувшись Русаве, добавила:

– Конечно, плыви! Спасай. Только внимательна будь! Поосторожней! Сама знаешь: ночь равноденствия – чудная! Случаются всякие неожиданности. А тут еще и полнолуние вдобавок! Такое совпадение раз в сто лет бывает, а то и реже! Плыви!..

И про себя Велла тихонечко прибавила: «Ты ведь у нас одна такая осталась…»

– Ну, вперед! – Неуловимо глазу сменив хвост на длинные стройные ноги, обратившаяся в девушку русалка прошла к воде, а затем, снова став берегиней, изящным бесшумным движением скользнула в воду и нырнула.

Русалки-берегини легко принимали девичье обличье. Для них это не являлось чем-то необычным. Достаточно подумать, пожелать – и нижняя, схожая с дельфиньей, часть исчезает. Хвост как будто разъединяется на ноги. Перевоплощение происходило быстро, неуловимо для человеческого глаза. Больше времени тратилось на то, чтобы просто сделать вздох. И в той, и в другой ипостаси русалки чувствовали себя одинаково удобно. Они с удовольствием плавали под водой и ходили по суше. Иногда берегини жалели, что так же легко – по простому желанию – не вырастают крылья, что не умеют они летать. Хотя, кто знает? Может, когда-нибудь придет и этот дар. Ведь есть же горные русалки – Вилы. Эти летать умеют, столь же неуловимо глазу выращивая крылья. А русалки-берегини – это не простые духи, а как-никак, младшие богини. Им доступно многое.

– Скоро вернусь!.. – донесся звонкий голос уже с середины озера.

– Отчаянная она, Русава… Смелая… – задумчиво теребя височное кольцо, сказала Ярина. Под пальцами русалки тонкая, витая, закрученная улиткой проволока, незримо меняло цвет: от голубого – как небо в полдень, до грозового – темно-синего, почти серого. – Я два раза видела саратанов – чуть со страху не умерла! Если, конечно, для нас возможна такая смерть: от испуга умереть. Какие они все-таки мерзкие! И откуда взялась такая пакость? – русалка отняла руку от височного кольца и стряхнула с пальцев несколько искорок. Голубые огоньки, кружась мотыльками, упали на песок и исчезли.

– А где ты их видела, Ярина? – подала голос молчавшая до этого четвертая русалочка по имени Белана. Она не вслушивалась в разговор подруг, занимаясь важным делом: гоняла травинкой маленькую иссиня-золотую букашку. Букашка убежала. Русалка, вздохнув, решила поговорить, в надежде услышать что-нибудь интересное и поучительное… – Я о чудовищах только по рассказам знаю. А ведь мы с тобой почти ровесницы. Расскажи…

– В самом деле, Ярина?! – удивилась Велла. – Ты-то где их могла увидеть? В Ледаву они давно не заходили. Ну-ка, ну-ка! Рассказывай девица-красавица, как это ты сподобилась? Где? Ты ж молодая – пятнадцать весен как русалкой стала? Верно? Давай-ка рассказывай!

Ярина прекратила теребить кольцо. Задумчиво вздохнула и сказала:

– Хорошо, Велла. Ты только не волнуйся так. Все равно, когда-нибудь узнаешь: раньше или позже – какая в том разница? Ты только, пожалуйста, не злись на меня. Вот, видите ожерелье на мне надето, серьги, браслеты, кольца, – она вновь поводила по кольцу и стряхнула на песок голубые искорки-мотыльки. – Видите?

– Видим… – Велла осторожно тронула одно из височных колец Ярины. Поводила по нему пальцами, так же, как и подруга, стряхнула искорки. С любопытством смотрела, как они, кружась мотыльками, упали и погасли на песке. – Похоже, они будто бы из кораллов сделаны? Может – другое? Нет, точно из кораллов! Необычные: искры дают, тепло от них идет. Пальцы покалывает… А ведь таких кораллов не бывает! Белые есть, рыжие, черные. Это когда они живые, а тут… – Велла потрогала браслет Ярины. Тряхнула пальцами, но искорок не получилось… – Тоже теплый и будто живой.

Белана легонько вздохнула. Глубокомысленно заметила:

– Кстати, очень необычные и красивые, кораллы эти. Давно хотела тебя спросить: где взяла? Да все забывала – ты ведь их почти не надеваешь. Никогда таких кораллов не видела! Бывают разноцветные – не такая уж и диковина, в море много разных. А у тебя – то изумрудные, то сапфировые, и какой только цвет не дают! Переливаются – ну точь-в-точь, как радуга! И в каких морях такие кораллы встречаются? В наших таких точно нет. Расскажи, Ярина! – чуть не умоляюще протянула Белана.

– Такие кораллы редко встречаются. В северных морях их точно нет, – ответила ее подруга. – Это кораллы полуденных морей. Там они разноцветные. Но все равно, когда их добудешь, они так и останутся такого же цвета, как под водой. Знающий кудесник может заговорить украшения. Из дерева, из камня заговаривают, из золота, серебра. Значит, из кораллов тоже можно. Но вот, чтобы они, даже наговоренные, переливались, об этом я не слышала. Мои кораллы – волшебные, я в том уверена. Они цвет меняют, силой чародейной обладают. Да только они не из наших морей, не из нашего мира! Не знаю я, откуда! Волшебные – вот и весь сказ!

– Волшебные? – засомневалась Велла. – Хотя есть и кольца, и браслеты заговоренные. Мне попадались. Каждое украшение свою силу имеет, знающему владельцу оно мно-о-го чем поможет! Порой и беду отведет! Только знать надо, как пользоваться. Твои кораллы похожи на заговоренные, хотя…

– Есть в них сила, есть! – торопливо, боясь, что перебьют, ответила Ярина. – Я это точно знаю! Мне бы еще узнать, в чем она заключена! Я пока только о височных кольцах знаю: если их потереть, то на пальцах искры скапливаются. Их сбросить можно. А вот браслет, ожерелье… Я и так терла, и сяк – ничего не получается. По-другому как-то надо. Они тоже теплые, вот потрогайте! Чувствуете?

Велла и Белана тщательно ощупали каждое украшение: браслеты, ожерелье, перстни. Да, теплые. И пальцы, когда прикоснешься, покалывает. А вот искры отдают только височные кольца. Ярина права – эти предметы обладают непонятной силой.

– И где ты их взяла, эти чародейные кораллы? – Велле, как и Белане, стало любопытно. – Мореход красивую русалку одарил? Иль нашла где?

– Нет, Велла, не нашла. Вернее – сначала нашла, а потом отдала, а затем меня ими мореход одарил. И было за что! Я ему жизнь спасла! А когда они у меня появились, я к Янтарному Берегу сплавала. Сама знаешь, там в лесных чащобах и по берегам всякие колдуны живут. И лесные, и морские, и озерные, и… – Ярина запнулась – перечислять всех колдунов, обитающих на Янтарном Берегу, глупо. Русалки и без нее знают, кто там обитает. – Ну вот, я слышала, что там, те умельцы, что янтарем занимаются – великие знатоки всяких наговоров. Ведь янтарь тоже из моря, как и кораллы. Так кому о морских делах лучше знать, как не этим умельцам? И вот – никто ничего не сказал! Не знают! Говорят, что в этих кораллах сила великая есть! Чувствуется! А что за сила – ответить не берутся. Говорят не из нашего мира эти украшения. Но я не о том. Ты, Вела, спрашивала, где это я саратанов видела, так вот…

Ярина помедлила, собираясь с духом – ох, и влетит ей сейчас! – и одним махом выпалила:

– А на обратном пути, когда до Ледавы совсем немного осталось, я саратанам и попалась! Они меня учуяли и погнались! Ну и припустила я! Думала, хвост отвалится – так им молотила! К берегу плыла! А он там каменный, изрезанный. Подводных пещер много. А если б и не было где укрыться, так на сушу бы выскочила, да в лес припустила. Плыву, и глядь – пещера. Я в нее юркнула и затаилась. Пещера хорошая, глубокая и ходов в ней много. Иные даже на сушу выводят. Вот в ней я весь день и просидела. Саратаны все меня достать хотели, да куда там! Что они против камня могут! Так воду взбаламутили, у-у-у! Ох, и страху я натерпелась! Ты уж прости меня, Велла!

Ярина напустила на себя жалобный и просящий вид. Но глаза улыбались, а губы подрагивали.

– Да-а… – притворно-грозно протянула Велла. Затем рассмеялась, обняла Ярину. – Вот и отпускай вас одних! Хорошо – жива осталась… любительница волшебных украшений! Как бы мы без тебя?! Повезло с пещерой, что уж тут скажешь. А что, в Альтиде своих умельцев, что с самоцветами работают, не нашлось?

– Так ведь они с морскими камнями редко знаются, Велла! У них другие… Я ж сказала, что янтарь – он морской. Его морские колдуны и заговаривают. А морские колдуны на Янтарном Берегу, ближе не найти. Вот потому и поплыла туда.

– Ну, в этом ты права. Умельцы и кудесники на Янтарном Берегу знающие. Обращалась к ним. Но все равно, в такой путь пуститься, да не посоветовавшись? Да еще не научившись саратанов чувствовать?! Глупо, Ярина! Глупо!..

– Ну и что, – надула губы Ярина, – зато теперь я чудищ за десятки верст чую. Сама знаешь – если вблизи саратана побываешь, так до конца дней знаешь, где он и как далеко! Я теперь о них много чего знаю! Знаю, где тварь, куда направляется. Научилась! Вот и сейчас – я точно знаю, что в Ледаве их нет, и в море около устья тоже. Не будет их сегодня! Вот так! – Ярина показала кончик языка и фыркнула.

Велла улыбалась. Ну что с ней сделаешь? Ведь по всем меркам, Ярина еще дитя неразумное. Ругать глупо, да и бесполезно. Не понимает – что хорошо, а что плохо. Надо разъяснять, учить. Да и Белану тоже… А то распустились, страху не чуют. А хуже нет, чем самоуверенность без опыта.

«Ладно, – решила Велла. – С годами опыта наберутся. Поумнеют. Но приглядывать за ними надо всерьез! А то что-нибудь выкинут – потом расхлебывай. Ну, Яринка! Смотри у меня, спуску не будет!»

6 страшные рассказы в ночи

Ночное лес величественно и безмолвно встретил дружинников. Как и прежде, окрест башни стояла гнетущая тишина. Лишь ветер, тихо гудя, покачивал вершины сосен. Легкий туман пластами окутывал кусты, стелясь у самой земли.

Перед выездом копыта лошадей предусмотрительно обмотали тряпками: у нежити тоже есть слух. Венды неторопливо, опустив поводья коней, озираясь и стараясь не делать лишнего шума, пересекли поляну перед башней и кони погрузились в мокрый кустарник.

Конечно, можно отправиться и по удобной тропе, выводящей на проторенную лесную дорогу, но, посовещавшись, решили не рисковать и выбираться лесом.

Любомысл с Прозором здраво рассудили, что у албаста имеется какой-никакой, но разум. Значит, упырь будет поджидать людей в наиболее удобном для нападения месте: у тропы, выводящий на дорогу.

Впереди, держа лук наготове, ехал Прозор, следом – Борко и Добромил с Любомыслом. Замыкал отряд Милован. Парень оглянулся на стоявшего в воротах, зорко осматривающего края поляны Велислава. Он по возможности старался обеспечить безопасный отход маленького отряда, медленно водя по сторонам снаряженным луком: не блеснет ли в кустах водянистая тень…

Увидев, что Милован оглянулся, Велислав поднял руку в прощальном приветствии и легонько махнул вперед: «Спокойно! Отправляйтесь без опаски!»

Кивнув в ответ, Милован скрылся в кустах. Послышался легкий скрип затворяемых створок и глухой стук заложившего ворота бруса. Велислав остался наедине с неизвестностью.

Вскоре, проехав сквозь глухой сырой кустарник, отряд выбрался на торную дорогу. Ее в отдельных местах, особенно по сырым низинам, еще в давние времена замостили камнем, что для леса являлось несомненной роскошью.

Дело в том, что хотя дорога и петляла причудливо, то убегая от Ледавы, то возвращаясь к ней вновь, и путь по ней длиннее, чем прямиком через лес или по берегу, но она верно доводила до крепости у самого моря.

Даже впервые оказавшийся в этих краях путник вряд ли заплутал бы в густом лесу, идя по этой дороге. И найти ее несложно: иди от Ледавы или к ней – и непременно выйдешь.

Так уж издавна повелось, что на морском берегу раз в месяц устраивали небольшую ярмарку. Для вендов она служила своеобразным местом встреч. Ведь там постоянно живущий в лесу человек, не желающий тратить время на поход в город, мог предложить что-нибудь из излишков своего добра, или наоборот – разжиться какой-нибудь мелкой, но позарез необходимой вещью, которую делали только в городе.

А городские жители, в свою очередь, приобретали на ней чудные лесные диковины. Например, ручного бера или маленькую куницу для охраны добра. Ведь совсем еще недавно, когда в Альтиде не было кошек, ручные куницы прекрасно справлялись с мышами.

Поэтому лесная дорога не пустовала ни зимой, ни летом.

Когда обмотанные тряпками копыта глухо застучали по камню, Милован облегченно вздохнул:

– Ну, друзья! Кажись, выбрались из западни! Теперь-то я понимаю, что чувствует обложенный зверь. Нас нежить как бера в логове в этой башне заперла! А выход-то всего один. Бери голыми руками!

– Не болтай, – хмуро бросил Прозор. – Еще не отъехали. И не забывай: нам сюда еще возвращаться придется.

– Так-то оно так! – весело отозвался Милован. – Верно говоришь! Только когда это еще будет? А дорога – вот она! Езжай на все четыре стороны! А вернемся мы не одни. С подмогой и волхвами не страшно – совладаем с нежитью!

Милован не унимался, разглагольствовал, радовался и, как свойственно молодости, предпочитал жить настоящим: «Смерть – ко-о-о-гда еще придет?!»

Но парень умолк на полуслове. Прядая ушами, резко всхрапнули лошади. Кобыла Любомысла пошла боком, часто перебирая ногами и всхрапывая, затем, поднявшись на дыбы, едва не сбросила старика на землю. Привязанная к седлу заводная лошадь отпрянула в сторону. Возник переполох.

– Что за леший! – борясь с испуганной лошадкой воскликнул Любомысл. – Да стой ты! Что с тобой, ты всегда смирная была! Для того тебя и выбрал, чтоб стариковские косточки сберегала! Иль учуяла чего? Тп-р-р-у!

Совладав с лошадью, Любомысл крикнул:

– Прозор, ну-ка глянь – отчего переполох? Что лошади учуяли? А то мы впотьмах, как слепые!

Впрочем, и без глаз Прозора было ясно – дело нечисто: сзади раздавался частый глухой топот и шуршание отбрасываемых камешков. За отрядом кто-то бежал.

– Упырь… – спокойно расчехляя тул и доставая снаряженный серебром срезень, молвил Прозор. – Кому ж как не ему за нами гнаться! Прав ты, Любомысл! Зря я тебе возражал: он нас на узкой тропке поджидал. А как учуял, что добыча ускользает, вдогон пустился. Все равно, лошадей ему не догнать. Ну что ж, давайте еще по паре стрел в него всадим, а то одной, что я его угостил, видать маловато. Видите упыря? Во-он, у поворота мельтешит.

Теперь все видели, что позади, где-то в половине полета стрелы, у изгиба дороги, в лунном свете колыхалась тень. Судя по топоту, албаст сильно спешил за ускользающей добычей, но все равно его бег уступал неторопливой лошадиной рыси. Уйти от упыря не составляло труда.

– Все-таки моя стрела его хорошо подбила. Зря грешил, что серебро без толку. Вон, как его шатает. И полбашки уже развалилось – видать, разъело, – заметил Прозор, наложив на тетиву стрелу. – Эх, Веденя, Веденя! И как же тебя так угораздило? Чем же ты богов прогневал? Ладно… – Вздохнув, Прозор поднял лук, навел на упыря. – Может, от мук тебя избавим. Ну, как? Готовы, други? – Он серьезно глянул на Любомысла, Милована, маленького княжича.

Можно и не спрашивать. Ночь в Древней Башне не прошла просто так: от малейшего шороха руки вендов сами тянулись к оружию. Особенно – у Добромила.

Никакого страха мальчик уже не испытывал: все осталось в далеком детстве, а сейчас он воин! Добромил чувствовал лишь легкое возбуждение. Еще бы! Это ведь не лесные звери, в которых княжич, кстати сказать, стрелять не любил: охота не вызывала у него никакого восторга. Тут другое! Тут настоящий упырь! Да не какой-нибудь, что из могил по ночам вылезает, чтоб свежей кровушки попить, а заморский – невиданный! – вышедший из реки. «Это не человек, это нежить – колдовской сгусток воды», – шептал себе Добромил. Хотя, в глубине души у маленького княжича таилось какое-то неприятие. Ведь еще прошлым вечером он разговаривал с обратившимся в упыря человеком. Но Любомысл сказал, что убить албаста – значит, избавить того, кто в него обратился, от мук. Что ж, значит так надо. Будет что потом рассказать про эту ночь.

Один лишь Борко, сожалея, что ничем не может пособить, тяжело вздыхал. Сломанная рука весьма ощутимо напоминала о себе: ею не то что лук натягивать, а просто шевелить – и то больно!

Дважды тенькнула тетива – это Прозор выпустив стрелу, успел наложить вторую и выстрелить, прежде чем первая достигла цели. Сразу же за Прозором выстрелили Милован, Добромил и старик Любомысл. В ясном лунном свете промахнуться невозможно: с небольшим промежутком восемь стрел вонзились в упыря. Зашатавшись, он – издавая даже не рев, а глухой стон – ковыляя, бросился в кусты. Послышался треск ломаемых ветвей и вроде бы всплеск. Видимо, смертельно раненый упырь упал в протекавший неподалеку речной ручеек. Потом все стихло.

– Ну вот, – пряча лук, удовлетворенно пробурчал Прозор. – Не будет больше нежить людей донимать! Думаю – он от серебра к утру на куски развалится. Одну стрелу, как обещал, в оставшийся глаз вогнал. Другую – в сердце. Если, конечно, у упырей сердце есть. Хотя, может и есть, – рассуждал дружинник, – ведь в них осиновые колья вгоняют, а каждый упырь это бывший человек. Так вроде? А, Любомысл?

– Почти что так, Прозорушка, – тронув повод, ласково отозвался старик. – Я же рассказывал, что упыри всякие есть: и огненные, и летучие, и вот как этот – водяные. Всех не упомнить. И люди тоже всякие бывают: иной при жизни в упыря оборачивается. Есть и такие, – улыбнулся Любомысл, заметив недоуменный взгляд Прозора. – Если пожелаешь, я потом как-нибудь это тебе разъясню. А могу и про что-нибудь другое растолковать: иль про веселое, иль про страшное. Мне все равно.

– Ладно, растолкуешь… – Прозор выехал вперед отряда, оглянулся. – А пока – вот что, други. Вон там, чуть подальше, Ледава изгиб делает. В том месте берег пологим становится, с него башню как на ладони видно. Давайте, спустимся к реке и глянем, что там творится? Тревога на сердце лежит за Велислава. Как он там один, упрямец?

Прозор пустил лошадь вскачь и вскоре отряд спустился на большую песчаную косу. И над башней и над древним болотом мерцали ясные звезды. Ярко светила полная луна. Все тихо, будто и не бил дружинников треклятый морок.

– Что ж, там затишье… – глубоко вздохнул Любомысл. – Хорошо, если оно навсегда. Веди дальше, Прозор. Сначала к волхву, а от него мы с Добромилом и Борко в Виннету направимся. Пусть там тоже кудесников скликают. Они люди мудрые, знающие, нечета нам. Может и решат, что с этим болотом делать. Борко, ты как? Путь осилишь?

Парень махнул здоровой рукой – осилю, чего, мол, спрашиваешь? Насмешливо подумал: «И так ясно. Подумаешь, руку саднит – эка невидаль. Я ж дружинник, воин. А что по брюху валун приложил, так кровью не харкаю, значит, нутро не отбито. Молчу, вам не докучаю. Что еще надо?»

– Я не поеду в Виннету, – твердо сказал Добромил. – Мне там нечего делать. Я вместе с волхвом вернусь обратно, к Велиславу. Пусть я не венд, но он мой друг, а вы сами говорили, что венды друзей не бросают. Я будущий князь, не пристало мне чего-либо бояться, даже той нежити, что выползла из Гнилой Топи! Это и моя земля. Так что, дядька Любомысл, извини. Вы с Борко возвращайтесь домой, а я останусь с Прозором, Милованом и волхвом.

Одобрительно хмыкнув, Прозор подумал: «Взрослеет княжич! И немудрено – пора. Эта ночь ему на пользу пошла. Что тут думать: если Любомысл возражать будет, я мальчика поддержу – из него толк будет…»

А Любомысл в изумлении поперхнулся: будущий князь показал коготки. Конечно, Добромил прав. И прав настолько, что обычно говорливый, имеющий ответ на все случаи жизни старик ничего не мог возразить.

Добромил действительно будущий властитель этой земли. Он должен знать, что на ней происходит. И если честно, то и сам Любомысл вернулся бы в Виннету скрепя сердце, а возможно, потом всю оставшуюся жизнь корил бы себя за это и не находил покоя. Ведь там, у проклятого болота остался и его друг. Что ж, княжич принял решение, и хотя мальчишка никогда не был своенравным и всегда прислушивался к совету старших, сейчас пререкаться и переубеждать его не стоило. К добру это не приведет, а Добромил все равно сделает, как решил. Вон глаза-то сверкают! И немудрено – все предки княжича были упрямыми суровыми воителями.

– Хорошо, княжич. Как скажешь, – спокойно кивнул Любомысл. – Но есть одна мудрая поговорка: «Утро вечера мудренее». Ты ее знаешь. Вот и поступим, как она советует. Доживем до утра, а там…

Старик беспомощно махнул рукой, думая: «Все без толку. Какое там утро – все равно все по своему сделает!»

– Давайте копыта коням размотаем, – сказал Прозор. – Вроде бы тряпки уже ни к чему.

Лошади шли неспешным шагом. Венды молчали, каждый думал о своем. Разум, взбудораженный страшной ночью, успокаивался. Наступило время осмысления и холодного расчета: что делать дальше.

Прозор мысленно представил себе, где может обитать волхв Хранибор. Подумал, как можно спрямить путь, чтобы скорее добраться. Поразмыслив, решил не рисковать: поедут так, как рассказал Велислав. Главное – это нужную реку не пропустить. Ладно, вдоль Ледавы места знакомые, исхожены, да и верная примета есть: около дороги большой валун лежит, идя от него, точно не заплутаешь и доберешься до нужного места.

Вендские леса изобиловали озерами. А уж сколько в них рек, речушек, ручейков – больших и малых, глубоких и мелких, бурных и тихих, – этого никто не знал. Особенно много их в закатной части, меж Виннетой и морем. Кто не знал, что куда впадает и что откуда вытекает; куда ведет тот или иной проток, тот проблуждал бы по этой хитросплетенной водной паутине не один день.

Вот и сейчас, хотя отряд отъехал от башни недалеко, дорога уже вывела к тихой неглубокой речке. Пересекли ее вброд: моста через речушку нет, она весенняя – таких в Ледаву впадает немало. Это простой разлив, широкий и мелкий. Уже сейчас воды в ней – коням чуть выше копыт. Лужа… Снег сошел, речка пересыхает, скоро одно песчаное русло останется.

Вода в нем появится только после того, как пройдут дожди, а потом она снова пересохнет. Чтоб сносную переправу не наводить, понапрасну не трудились, уходящую в русло дорогу замостили камнем.

Когда выбрались на противоположенный берег, Милован спросил: – Любомысл! А скажи мне, мудрый друг, – может, допустим, бер упыря-албаста задрать? Или еще неизвестно, кто кого одолеет?

– Типун тебе на язык, парень! – сердясь, воскликнул старик. – Надо же такое придумать! Я же ясно сказал, что албаст превращается в того, чью кровь отведает и нутро высосет. Ты представь себе бера-упыря, который начнет других зверей драть! Допустим, завалит он кабана, – тогда тот станет упырем! Нападет кабан на тура, – тогда и тур в нежить перекинется. Упырь же неуловимым станет! Ты ж по лесу пройти не сможешь! Любой зайчик, который нежитью стал, из-под куста на тебя бросится и твоей кровушки отведает! Или что там у тебя еще есть – мясо, кости? В общем, сожрет он тебя, выплюнет твою шкурку, и в твоем образе дальше по лесу пойдет, от честного люда серебряных стрел и чеснока дожидаясь! Ладно, думаю, наше серебро его все-таки угробит. Людей, кого сможем, предупредим: мол, нечего в этих местах понапрасну ходить! Неизвестно еще, сможет ли волхв, про которого Велислав речь вел, один со всем этим управится? Один змей многоногий чего стоит! Я аж окаменел, когда этакую жуть над собой увидел! И в тяжком сне такое чудище не привидится. Хорошо, что это призрак. Но вот что-то мне вещует – в океанах он немало мореходам седых волос прибавит, даже если призраком останется! А если, чего доброго, змей плоть обретет? Что тогда? У-у-у… Даже подумать страшно. А твари изломанные, что из провала разлетались? Куда они направились? Что это такое вообще было?! Ох, люди… Чую, в Гнилой Топи такое водится, что ой-ей-ей! – Любомысл не мог выразить, что же водится в древнем болоте, и только беспомощно махнув рукой, продолжал:

– Много чего я видел и слышал! Но о таком и подумать не мог! Оказалось – не все я знаю! Что за призрак над болотом висел, книгу листал и хохотал? Кто это? Слепым котенком себя чувствую!

Старик разгорячился. Потом вдруг замолчал, и видимо что-то вспомнив, с силой хлопнул себя по лбу:

– Вот оно что! Ну конечно!!! – голос его обрел уверенность. – На наших воинов не дочери Мораны напали, как ты, Прозор, решил, а иные твари.

– Ну-ка, ну-ка! Отчего же с ними такая хворь случалась? Выкладывай, что знаешь! – воскликнул дружинник. – Я за сегодняшнюю ночь от тебя столько про разную нежить узнал, да попутно столько настоящей жути насмотрелся, что до конца дней не забуду и нынешнюю страсть, и твои россказни!

Любомысл усмехнулся. Никого пугать страшными рассказами он, конечно, не хотел. Но как-то вышло, что все ночные события странным образом перекликались с тем, что старик успел узнать за свою насыщенную приключениями жизнь. Для него события этой ночи хоть и не были в порядке вещей, но и не стали чем-то из ряда вон выходящим. Всякое он слышал и повидал. На земле зла и нежити предостаточно. Живы, здоровы, – ну и хорошо. Плохо лишь одно – это задело душу и разум Добромила. Мальчику, пожалуй, рановато со всем этим знаться.

Но ежели рассудить, то Любомысл был гораздо младше княжича, когда на его долю выпало и неслыханное горе и невиданный ужас. Хоть он и лишился детства, но ничего, не пропал и рассудком не повредился. Только сразу возмужал.

«Так что, – посчитал Любомысл, – то, что княжичу довелось столкнуться с нежитью – хоть и не очень хорошо, но не так уж и плохо. А то, что теперь Добромил знает, какая она есть на самом деле, а не в рассказах и сказках, ему только на пользу пойдет. Пусть растет бесстрашным. Вон как повернул – не поеду домой, и все, обратно возвращаюсь, Велислава и дружинников выручать! Хотя и жутко ему, да еще как! Я-то видел! Ох, пусть не допустят боги еще раз этакое пережить…»

– Ладно, послушайте старика. Тяжело сразу сказать, что за твари в наших друзей вселились, но только это точно не дочери Марены. Видишь ли, Прозор, когда человеком лихорадка овладевает, то его то в жар, то в холод бросает, и он почти всегда сознание теряет – бредит, мечется, страшные вещи ему видятся. Сам должен знать. Так вот, – дружинники хоть без сознания лежали, но ведь и жара у них не было, это точно. Я ведь не раз к ним подходил, смотрел, что да как. Думаю, видений у них тоже не было. Они просто как мертвые лежали. И тут я и вспомнил одну историю, которую как-то довелось услышать в одной из стран Сайона. Как только вы сказали, что вроде бы как крылья зашелестели, и женский смех раздался, то я сразу об одной нежити вспомнил! Только вот потом не до воспоминаний стало. Сами знаете, какой каменный град на нас обрушился. Ну и прочая жуть, что на крыше…

Прозор печально усмехнулся, Борко поморщился, саднила рука, Добромил и Милован погрустнели. Такое не забудешь. Помирать будешь – и то вспомнишь.

– Знаете, – продолжил Любомысл, – там, на берегах Сайона, на жаркой душной земле, есть одна древняя страна. За ней начинается бескрайняя песчаная пустыня. Когда-то в древности там стояли города. А сейчас – нет. В пустыне все время бушуют песчаные бури. Спастись от них тяжело. Песок там движется, как вода, то обнажая древние постройки, то засыпая их снова. И с каждым разом он продвигается все дальше и дальше вглубь страны. Наверное, скоро песок поглотит ее. Но не в этом суть… На самой границе той страны, там, где начинается песок, обитают странные злобные существа. Тамошний народ нарек их ламиями. Но их мало кто видел – все больше слухи…

Порой ночной ламии подстерегают одинокого путешественника и овладевают его душой. Они забирают ее и относят магу или колдуну, которому служат. Я слышал, что некоторые искусные чернокнижные колдуны могут повелевать ламиями. Иные наоборот, становятся их жертвами. Ну, оно и к лучшему. Так вот, твари, повинуясь своему хозяину, исполняют те его злобные приказы, которые в состоянии выполнить. А делать они умеют многое, очень многое. Страшен удел человека, вернее того, что от него останется, после того как у него похищена душа. Он навек становится рабом колдуна. Он мертв, но вроде как и жив. Это возвращенец с того света, восставший из своей могилы. И нигде нет ему покоя. Колдун, у которого находится душа несчастного, вызывает его из небытия, когда пожелает. Чтобы добиться повиновения от усопшего, он обращается с ним жестоко, сечет кнутом.

А у мертвеца нет ни сил, ни желания сопротивляться. Этот раб выполняет всю самую тяжелую и грязную работу, которую только может придумать колдун. Но оживших мертвецов все-таки надо кормить. Питаются они жидкой похлебкой или объедками. Этого раба ни в коем случае нельзя называть тем именем, что он носил при жизни, нельзя давать ему мяса. Иначе покойник придет в гнев и станет страшен. Вот тогда-то, самым разумным будет убить его еще раз, размозжив или отрубив голову.

Тогда живой покойник умрет второй раз, и на этот раз навсегда. В той стране считают, что когда человек умирает, то его душа вылетает через рот. И вот, чтобы ламии не похитили душу, покойника хоронят лицом вниз, забивая землей рот. А самое главное – зашивают ему рот. Так вот, мне кажется, что тот шорох крыльев и смех, что вы слышали с Милованом, принадлежал именно ламиям. Они похитили души у трех дружинников, а у остальных не смогли – помешало серебро. Ведь ламии, как и другая нежить, не выносят серебра. Для них оно – смерть. Еще ламии вызывают песчаные крутящиеся вихри и обрушивают их куда пожелают. А ведь пустыня – не один песок, там и камней предостаточно. Говорят, эти твари камнями забивают небольшие купеческие караваны. Если могут песок крутить, значит, и с водой совладают. Вот вам и ответ на то, кто нас камнями засыпал! Ламии, больше некому! Их лап дело. Сами посудите: ведь нежити безразлично, как у человека душу забрать. Они могут не только у спящего, но и у умирающего душой овладеть, так даже проще. Но сначала у них ничего не вышло: на нас серебро висело. Вот им в нас и не получилось войти! Раз не получилось, значит надо нас убить.

Вот ламии и удумали: силой своего могущества подняли прибрежные камни, и сначала ставни повыбивали, и валуны в бойницы направили! Не удалось сразу нас убить – снова начали! Да, они это запросто могут, если верно то, что я о них слышал.

– Как они выглядят? – спросил Прозор, вспомнив крутящих смерчи призраков.

Любомысл пожал плечами. Он же не колдун. Домыслы и слухи разные ходят. Хотя большинство рассказов сходится в одном…

– Говорят, что ламии – красивые женщины с крыльями летучей мыши.

– Вот оно что… – протянул дружинник. – Ну, тогда это точно они! Девы с крыльями! Крылья страшенные, кожистые и как у летучей мыши. Все недосуг было вам рассказать: это они водяные смерчи сотворили, к башне их несли. Я видел, как ламии над вершинами вихрей летели, поддерживали их. В них-то, в тварей этих, мы и били. Значит, я ламий видел. Ну и ну…

И откуда тут, в северных лесах, могла взяться пустынная нежить? А упырь-албаст южных морей, о котором отродясь никто не слышал? Конечно, все это каким-то образом связано с Гнилой Топью. Но каким? Пока это оставалось загадкой, как и все, что творилось на болоте. А Прозор, оказывается, мог не только замечательно видеть в кромешной тьме. В нем обнаружился еще один необыкновенный дар – наблюдать нежить. Во всяком случае, он видел ламий. Может, ему доступно и иное. Но пока это неведомо – время покажет.

Какое-то время ехали молча. Поразительный рассказ Любомысла вызвал тревогу. Нежить забрала души их товарищей, и то же самое хотела проделать и с ними. К словам старика стоило прислушаться. Он многое знал и предвидел.

Борко на время забыл про саднящую руку. Когда со стороны моря шли гибельные смерчи, он внизу возился с лошадьми и все пропустил.

– Значит, ламии охотились за душами? Но откуда эта нежить вообще тут взялась? Может, их Гнилая Топь из себя извергает? – раздумчиво сказал он. – Так ведь что же тогда еще там может быть?

– Не знаю, парень, не знаю, – вздохнул Любомысл. – Мир духов мне неведом.

– Ничего себе – неведом! – покачал головой Милован. – Да, по-моему, ты в нем живешь! Столько, сколько ты знаешь, – не всякому волхву или колдуну известно. Да они у тебя учиться должны!

– Зря так считаешь, Милован, – мрачновато ответил Прозор. – Любомыслу ведомо одно, а чародеям – другое. Каждый в своем деле силен. Но вот есть, допустим, возможность как-нибудь души наших друзей обратно вернуть? Если их, в самом деле, ламии забрали. Есть способ? Твари-то мертвы! Сам видел, как они в реку падали! Значит, душами они уже не владеют. Выходит, что други наши уже где-то на свободе летают.

– А вот этого я не знаю, – печально покачал головой старик. – Вот доберемся до волхва, расскажем ему, что и как было, посоветуемся – тогда и посмотрим. Ведь ум хорошо, а два – лучше. Может быть, я еще чего-нибудь вспомню. А пока ничего сказать не могу. И то хорошо, что про чеснок и серебро вспомнил. Помогло ведь. Только вот надолго ли? Нежить – она хитра и на выдумки горазда. Опять же – сколько ее из болота повылезло? И куда она вся делась? И то повезло, что от каменного града особо не пострадали: Велислав, да вот он, бедолага… – Любомысл кивнул на баюкающего руку Борко. – Сам понять не могу, как нам так повезло?

Замолчав, старик тронул рассеченную камнем голову. Его рана не в счет. Просто кожу посекло, голова даже не болит. А вот придись удар чуть ниже – и все… Не ехал бы он сейчас по ночному лесу, а лежал бы рядом с умершими дружинниками. Кому повезло больше всех, – так это ему.

За разговорами пересекли еще одну речку – и пошире, и поглубже, чем первая. Потому через нее была наведена постоянная переправа – добротный мост на сваях. Копыта гулко застучали по настилу. Видимо, от этого звука в ближних кустах сонно вскрикнула какая-то птица.

– О!.. Слышали?! – обрадовано воскликнул Прозор. – Есть все-таки живая душа в этом месте! Меня еще одно беспокоило: пока ехали, кругом тишина стояла – будто все зверье окрест башни куда-то запропало! Будто все вымерло – как на пожарище. А ведь лес, даже ночной, всегда своей жизнью живет. Выходит – выехали.

– Да, – согласился Милован, – верно подмечено. Мне тоже бросилось, какая тишина вокруг башни стояла. Она сразу началась, после того как нас волной чуть не смыло. Как на обрыв выскочили да отдышались, так сразу приметил: ни одна птаха не щебетнет, ни один зверек голоса не подаст. Я-то это всегда примечаю: сызмалу по лесам брожу. Наверное, раньше всех одногодков начал, – прихвастнул парень.

– Можно подумать, ты один лес знаешь, – хмыкнул Борко. – Мы все-таки венды! А лес – наш дом. Все тишь да гладь заметили, даже я. Только вот недосуг об этом думать было.

От того, как он это сказал, Прозор и Милован невольно приосанились, а Добромил украдкой вздохнул. Он не венд по рождению.

Правота Борко неоспорима – лес воистину являлся для вендов почти родным домом.

Мальчишки любого вендского рода потому взрослели быстро, что в суровых лесах слабый, немощный, а главное, не обученный самым нехитрым вещам человек обречен на скорую и неминуемую гибель.

Поэтому сразу же, как только ребенок делал первые самостоятельные шаги, начиналось нешуточное обучение. Дите должно было усвоить и законы леса, и как в нем выжить. И обучение длилось долго – вплоть до того весеннего дня, пока на груди мальчишки, над сердцем, не появлялся родовой знак: изображение премудрого лесного зверя, от которого брал свое начало его род.

Только тогда, пройдя все серьезные испытания, и доказав: чтобы выжить в лесу, им не нужна поддержка старших, молодые парни становились мужчинами и полноправными членами своего рода. А этому знаменательному дню предшествовали долгие нелегкие годы учебы. Бесценный опыт давался нелегко.

Почти для всех вендских ребятишек обучение начиналось примерно так: «Вот тебе наточенный нож, малыш. Владей! Когда-то и мне дали такой, я его сберегаю до сих пор. У тебя будут и еще ножи, ведь ты сам научишься их делать. Но пока это твое первое и главное оружие. Попробуй сделать этим ножом лук, и к нему выстругать ровные стрелы. Если что непонятно – спрашивай у старших. Любой с радостью тебе все объяснит. Запомни главный закон леса: прежде чем взять жизнь у зверя или дерева, попроси у них прощения за то, что причиняешь им боль. Если забираешь жизнь – то забирай только по необходимости. Никогда не убивай просто так – из прихоти и удовольствия. Знай, радости это тебе не принесет, а зверь не сможет родиться вновь, и вырубленные деревья тоже просто так не народятся. И когда настанет твой черед предстать перед светлыми богами, и они будут решать твою судьбу, ты не получишь от напрасно убитых зверей оправданья. И тогда путь твой в Нижнем Мире станет незавиден. Ты не сможешь пройти по лунной дорожке и навсегда останешься на велесовых пастбищах, будешь пасти его скот. Радостной жизни в Ирии ты никогда не узнаешь. Пока это все. Учись. Если придумаешь что-нибудь свое – это пойдет только на пользу роду и тебе…»

Неудивительно, что при таком воспитании дети быстро взрослели. Для десятилетнего мальчишки не составляло особого труда в одиночку отправиться на охоту, провести в лесу несколько ночей и как ни в чем не бывало возвратиться домой. Причем, как правило, юный охотник приносил неплохую добычу, всерьез полагая, что от его удачи и охотничьего мастерства зависит важная вещь: лягут ли спать его родичи на голодный желудок – или нет.

Попутно шло обучение воинскому мастерству. Меч, кистень, топор, боевой нож, копье – все оружие осваивалось легко, быстро и играючи. Ведь умение постоять за свои охотничьи угодья потомки лесных зверей впитали с молоком матери.

И опять же, боевое оружие вендские мальчишки брали в руки с самого раннего возраста, чем отличались от других народов, считающих, что воинов надо готовить намеренно – только с той поры, когда мальчику исполнится определенное число лет и он повзрослеет.

Навыки обращения с любым подручным предметом, который мог послужить в качестве оружия, были выпестованы богатым опытом предков – воинов и охотников. А если же не находилось ничего под рукой, то у любого венда при себе всегда оставался таинственный ручной бой, овладеть которым был бы рад любой иноземный воин. Человек, владевший им, легко мог устоять перед одним, а то и нескольким вооруженными противниками.

Но бой этот великая тайна. Пришлых, не родившихся в лесах людей ему никогда не учили. Да и не получилось бы обучить чужого: не станешь же объяснять ему – чтобы узнать основы этого боя, надо родиться и жить в лесу. Ведь его законам учили и бескрайний лес, и ловкие сильные звери, что жили в нем. Ведь чтобы выйти один на один на лесного хозяина – Бера, чтобы оседлать великана-тура и немного проехать на нем, требовалась не только немалая отвага, но и недоступная другим людям ловкость…

7 тайны русалок

Догорала заря, серые сумерки сливались с темным лесом. Вскоре стемнело, в небе загорелись звезды, русалочье озеро разрезала широкая лунная дорожка. А окрест озера по-прежнему стояла гнетущая тишь: ни стрекота сверчков, ни шороха мыши, ни возни зверя в дальних кустах. Даже сумеречные охотники, филины и ушастые совы, и те молчали – не ухали, по своему обыкновению. А ведь настала их пора: ночь – время охоты. В озере затаились лягушки. Лишь изредка в водной глади разбегались небольшие круги, тогда дорожка подергивалась легкой рябью. Это плескалась озерная рыба.

Белана вкрадчиво спросила:

– Ну, и как тебе эти волшебные украшения достались, Ярина? Расскажи, мне интересно. Говорила – нашла, а потом тебя одарили найденным. Как это получилось?

Губы Ярины тронула загадочная улыбка. Вот и похвасталась своими дивными украшениями. Впрочем, все кончилось хорошо: она опасалась, что Велла осерчает, что снова начнутся нравоучения. Но обошлось! Обычно старшая не упускала возможности поучить и попенять молодым русалкам, если, по ее мнению, они делали что-нибудь идущее вразрез с принятыми в их мире обычаями. И не важно, что все молоды и выглядят, как юные девушки – на то они и берегини, богини, живущие в воде и около нее. Просто в этом мире Велла появилась раньше, и знает больше Ярины и Беланы. Хотя они равны. Чтобы превратится в русалку, надо в другой, предыдущей, жизни познать, что такое ужас, боль и смерть. Все прошли через это.

Ярина покачала головой.

– Помните, прошлой весной в Ледаву корабль зашел? Дошел до Виннеты, и там якоря бросил. Чужеземный корабль – большой, красивый.

– Кораблей много приходит, разве все упомнишь! И что? – улыбнулась Велла.

– А то, что в Альтиду никогда такой корабль не приходил. Он – наотличку от других парусников. Я как раз рядом вертелась, рассматривала его. Диво! Корабль воинский: борта у него из особых досок сделаны – толстых и широких. Наверно, на одну такую доску целое дерево пошло! Мачты, мне показалось, небо подпирают: они – чуть ли не выше этих сосен! – Ярина указала рукой на исполинские сосны, росшие окрест озера. – Только жаль, что он на веслах к Виннете подходил. Ах, думаю, наверно красиво, когда такое чудо в море под парусами идет! Посмотреть бы! Так вот, подошел он к Виннете на веслах. Штук по сто с каждого борта, наверно! А вот как глянула, что на нем творится, так тоскливо мне стало. Мореходы на нем странные, не как обычные люди. Хотя, может, там, откуда они пришли, все такие.

– А что тебя удивило? – усмехнулась Белана. – Мореходы – они и есть мореходы. Люди как люди, из какой бы страны они не пришли.

– Разные люди бывают! Вот и на этом корабле два разных народа в Альтиду пришло. Отвела я глаза, чтоб никто меня с корабля не увидел. Стала смотреть, что там творится, что за люди. Разные они. Одни разодеты роскошно, драгоценностей на них без меры – женщины так не наряжаются! Важные, Повелевают… И воины у них такие же: чуть попроще наряжены, но все равно – украшений на каждом – у-у-у! Не носят мужи столько золота, тем более воины. Так вот, разодетые предводители и воины – все светловолосые и светлокожие; высокие, надменные. Причем, каждый с хлыстом. Видно – повелители! И пускали они его в ход по всякому поводу. Я про хлыст говорю. Ох, не люблю я такого! – воскликнула Ярина. – И махали они хлыстами без всякой меры – били других, простых мореходов. А вот те, другие… Они и ростом поменьше, и пощуплее, и цвет кожи у них другой – как бронза, чуть светлее. А одежды на них – рубаха широкая, да порты холстинные. Наряд легкий – ветром насквозь продувает. А на иных и рубах нет. А весной холодно, так бронзовые мореходы аж трясутся, бедные! И у каждого на шее заклепанный железный ошейник.

– Это знак рабства, – нахмурилась Велла. – Невольники, рабы…

– Да, рабы, – с горечью сказала Ярина. – А ведь раб не может быть хорошим моряком, сами знаете! Невольник – он о свободе мечтает! А порой свобода – это смерть. На том корабле все рабы скованы были. Если он потонет, то и люди вместе с ним. И спасать его невольники не станут, я так думаю. Кто же будет свою темницу сберегать? Да и жизнь такая проклятая кому нужна? Нет таких. Но, видать, светловолосых повелителей не волновало это. Так вот, интересно, у некоторых невольников на коже одинаковый рисунок был: черные полоски, не ровные, разной ширины. И похожи эти полоски на раскраску какого-то зверька, только вот какого? В нашем лесу таких полосатых нет. А потом я догадалась – рисунок чем-то с кошачьей шкуркой схож. Кошки ведь полосатые. Подошел корабль к Виннете, стал на якорь. Предводитель светловолосых собрался на берег. Видно, что владыка, потому как одежда на нем богатая, а на шее висит большой золотой круг, весь каменьями самоцветными усыпан, на солнце переливается. Только у него одного такой, у других нет. Вокруг воины, его охраняют. Предводитель в лодку сошел, один из невольников подал ему ларец. Маленький, но видно тяжелый. Пошатнулся невольник ненароком, и случайно коснулся богатого одеяния. И тут воин, что рядом стоял, ударил раба. Сильно, Со злобой! А за что? Подумаешь – одежды коснулся! Чего только в море не бывает. Качка, ураган налетает, бури. На корабле все вместе держаться должны. Так что ж рукам-то волю давать? Раб и упал вместе с ларцом. Ларец о палубу ударился и раскрылся. Наверное, он под самую крышку был золотом и драгоценностями набит. Что по палубе раскатилось, а что и в воду упало. А предводитель – вот зверь!.. Да какое там зверь – звери этого не делают! Предводитель хлыст выхватил и ну раба избивать! А ведь невольник не виноват – его воин толкнул.

Ярина сняла свое коралловое ожерелье, протянула Белане.

– Вот это ожерелье, серьги, кольца, что на мне одеты, в воде и оказались. Много чего попадало…

– Себе взяла? – спросила Белана. – А еще что-нибудь интересное есть? Покажешь?

– Нет, я себе ничего не взяла. Все собранное отдала невольнику, что ларец подавал.

– А как же это получилось? – недоверчиво хмыкнула Белана. – Ну, то, что со дна собрала – это понятно. А как рабу передала? Зачем? Показалась ему?

– Да, пришлось объявиться, девоньки. Раба в воду бросили. Там я и оказалась. Думаю, он забыл, что меня видел. Я постаралась, чтобы он ничего не вспомнил. Сначала разодетый предводитель его хлыстом охаживал – разъярился, себя не помнил! А потом, как увидел, что драгоценности в воду попадали, так окаменел. Красный стоял – и вдруг как заорет шипящим голосом! Я помню, что он вопил и шипел. Вы же знаете, у людей много язЫков есть, да только мы-то можем все разобрать – было бы хотение.

Ярина попыталась изобразить змеиное шипенье. Не получилось, вышел, скорее, хриплый шепот.

– «Грязный немху! Ты жив, пока лучезарный Мелькарт не закончил свой небесный путь и не отошел в океан. Как только он скроется, я сам займусь тобой! Я вырежу из твоей спины часть мерзких черных полос и щедро украшу раны солью. Ночь и весь день ты будешь привязан к мачте. А вечером я продолжу пытку. И так будет, пока ты не издохнешь в страшных муках! Но иногда я бываю милостив, даже к таким грязным рабам, как ты. Если достанешь до темноты все, что по твоей вине упало в реку, я, может, и сохраню тебе жизнь».

Ярина поперхнулась, закашлялась. Изображать шипенье не получалось. Чуть осипшим голосом берегиня продолжила рассказ.

– А солнце уже садилось. Темнело. До ночи раб ничего бы не собрал.

– Ужасная смерть. Кто ж они такие? Мелькарт… Никогда не слышала о таком боге, – в раздумье сказала Велла. – И что дальше?

– Потом к ошейнику раба привязали просмоленную веревку. Такую, которая все вынесет, выдержит все передряги и ничего с ней не будет – крепка, как железо! Затем невольника бросили в Ледаву. На том месте, где стоял корабль, много омутов, у дна водовороты. Для человека глубоко. Куда там все собрать?! Надо найти несколько украшений, поднять их наверх и снова нырнуть! Он был обречен… Бедняга и до дна-то в первый раз еле спустился! Что б он там нашел? Утонул бы! Я его пожалела. Горемыка – он поднимался, а в руке держал всего лишь одно украшение. Его бросили снова, потом еще раз… На пятый или шестой раз у него из носа пошла кровь. Людям ведь на глубине не выжить, вода для них – смерть. Я поняла, что он ничего не сделает, захлебнется, и наверх вытащат покойника. Зачем такая жестокость?

Ярина полезла в поясную суму и достала небольшие изящные ножны. Вытащив из них нож, она показала его русалкам. Клинок был необычный. На первый взгляд казалось, что немного изогнутое лезвие сделано из золотистого стекла. В лунном свете он выглядел хрупким и ненадежным, словно игрушка. Но первое впечатление обманчиво. Берегиня выбрала небольшой камень и с силой ударила по нему ножом. В ночной тишине тоненько пропело лезвие, но с клинком ничего не случилось. А на камне осталась глубокая щербина.

– Видели? – спросила Ярина, и передала нож подругам. – Я по всякому пробовала. Что только не делала: будь у меня сил побольше – камни и железо рубила бы! Из чего он – не знаю.

Ножик внимательно изучили. Щелкали по лезвию ногтями, рассматривали сквозь золотистое стекло луну. Белана завладев ножом, попробовала потихоньку покромсать камень. Не получилось – сил маловато, только осколки отлетали.

– А где нож добыла? – спросила Белана. – Такой маленький, в руке удобно лежит…

– А он тоже на дне был. Недалеко от украшений и золота лежал. Может, из ларца выпал, а может, и нет. Он в стороне валялся, чуть песком присыпан. Если б не знала, что там, на дне, сокровища насыпаны, то и внимания не обратила бы! Но вот приметила. Я хотела веревку оборвать, да куда там! Ничего не получилось, эти просмоленные волокна ничем не взять, хоть зубами рви! Тогда я к этому ножику бросилась, и…

– Им раба освободила? – перебила Велла.

– Конечно, им… Если б не этот нож, утонул бы горемыка. Когда я к рабу подплыла, он, бедолага, испугался, заметался. Но только я ему дергаться не дала! По веревке этим ножом – раз! Ее как паутинку перехватила! Ну и нож! Выходит – судьба была его найти. Потом раба за руку взяла и показываю – за мной плыви! Он молодец, сообразил, что я его спасаю. Проплыли мы к другому борту корабля, под днищем, конечно. В воду-то его с иного места бросали. Вынырнули, невольник воздуха глотнул, снова под воду ушли, поплыли к берегу. Я ему помогаю – за руку тащу. Быстрей получается. Пока на корабле сообразили, что веревка перерезана, и раба на ней нет – время прошло. А мы – уже у берега! Правда, пришлось еще раз вынырнуть: ему воздуха не хватало. Повезло невольнику – с корабля нас так и не увидели. Раб совсем ослаб, еле шевелился. Еще бы: столько раз в глубину нырять! Пока тащила его – из последних сил выбилась! Почти у самого берега он сознание потерял. Я его под ивы затащила и спрятала. Тело в воде оставила, а под голову камень положила, чтобы больше воды не нахлебался. Иначе пришлось бы туго – откачивать утопленников я не умею. Невольник просто устал. Я вижу, что никто его тут, на берегу, под ивами, искать не будет. С корабля это место не видно. Значит, беглец в безопасности. Можно пока его одного оставить.

– А если бы искали и нашли, то ничего бы ему не сделали! – воскликнула Белана. Русалка очень переживала, когда Ярина рассказывала, перед ней будто все происходило наяву, и это она сама спасла невольника. Белана взволнованно сказала:

– Сами знаете, в Альтиде ступивший на берег раб становится свободным!

– Ну вот, и я об этом, – согласилась Ярина. – Я так и рассчитывала: до берега доберемся, а на суше – другой разговор! Там раба, бывшего раба, – уточнила она, – никто не тронет. Это все равно, что свободного альтидца рабом сделать. Пусть попробуют!– и, сжав ладонь в кулак, с силой ударила по земле, показывая, что будет с тем, кто найдет беглого раба.

Да, беглых рабов в Альтиде ценили. Иногда средь освобожденных встречался умелец, создающий дивные вещи. Или грамотей-ученый, пишущий книги и знающий, казалось, обо всем на свете. Рассказы умного человека собирали не только детвору. Взрослые тоже слушали, раскрыв рты.

Средь рабов мог оказаться и лекарь, проданный в гребцы за то, что причинил боль своему властителю, вскрывая пустячный нарыв. Кто только не встречался средь них! Все становились полноправными жителями Альтиды, если хотели. Как правило, большинство оставалось, лишь немногие стремились вернуться. Иные, усердно работая, собирали деньги для выкупа своих близких: детей, жен, стариков-родителей. Конечно, сразу собрать столько серебра они не могли. Им помогала Альтида. Человек вернет, как только сможет. Обмана не было…

Альтидским же купцам, отправлявшимся в земли, где мыкали горе родные бывшего невольника, давался строгий наказ – во что бы то ни стало отыскать и выкупить их.

Если же рабовладелец будет упорствовать или заламывать несусветную цену, то надо посулить – впредь в эти земли альтидские ладьи ходить не будут, и торг, стало быть, прекратится. Эти обещания действовали безотказно! Хотя такие случаи были. Убытки, которые в этом случае нес строптивец, несоизмеримы. За вражду с Альтидой его самого могли сделать рабом.

Если рабы принадлежали властителю страны, было проще. В знак признательности и дружбы с богатой землей он, как правило, благородно даровал рабам свободу. Дружба с Альтидой того стоила!

Купцам же за каждого освобожденного выплачивалось полновесным серебром. Так что в накладе никто не оставался: бывший раб воссоединялся с семьей, расторопный купец получал награду, а Альтида – новых жителей, благодарных, помнящих, чем ей обязаны.

– Пока он без сознания лежал, – продолжила Ярина, – я снова на то место сплавала, туда, где на дне драгоценности лежали. Все, что увидела, собрала! Хотя там их не так уж и много было. Монеты золотые, украшения… Так, всего понемногу. Собрала и к человеку вернулась. Он уже в себя пришел. На берег выбрался, сидит, ничего не понимает! Потеха!.. А когда я из воды вышла, он глаза вытаращил! Отдаю ему драгоценности, что со дна собрала, а он руками отпихивает, от меня отползает и только шепчет: «Баст! Великая Баст!..» Других слов от него не слыхала. И главное – никак не хочет забирать. Разложила перед ним собранное, выбрала себе эти кораллы, они мне сразу по душе пришлись. Несколько камешков похуже взяла. Ну а нож? Он уже и так мой. Если бы не этот нож, так ничего бы и не получилось, утонул бы человек. Нож мой по праву! Драгоценности подвинула: надо же человеку хоть что-то на обзаведение, на новую жизнь. А потом уплыла восвояси. Перед тем как расстаться, в сон его погрузила. Внушила строго, чтоб про меня забыл. Вот и все.

– Так ли уж все? – лукаво улыбнулась Велла. – Я тебя хорошо знаю, непоседу! Ведь еще что-то сделала, сознайся? Давай, договаривай!

– Верно, – улыбнулась Ярина, – сделала. На то место, где раба в воду бросали, я костей натаскала и в кучу сложила. Чтобы, если кто еще туда нырять вздумает, то сразу бы их увидел. Весь вечер трудилась, не поленилась! Большая куча вышла, красивая! Представляете?! В ней черепа разные сложены – и человечьи, и звериные, и совсем старые, растрескавшиеся, и целые. Не все же утопленники оживают, и не всегда. И не зря я это сделала. Только рассвело, в воду полезли сами светловолосые воины. С десяток. Наверное, решили, что хватит с них одного беглого раба. Как бы и другие не разбежались! Веревками обмотались, в воду попрыгали. Так им одного раза хватило, чтоб больше в реку не соваться! Эх, видели бы вы, как они из воды выскакивали!..

Что ж, то, что рассказала Ярина, только подтвердило мнение русалок о внешнем мире и о людях вообще. Русалки не жаловали их: ведь в своем большинстве люди – злобные и глупые создания, не умеющие заглянуть не то что на день вперед, но даже не знающие, что с ними будет через час-другой. Поэтому человеческие тропки и пути живущих на краю, меж двух миров русалок-берегинь пересекались не так уж часто.

Для жизни Род отмерил людям всего лишь краткий миг – короче жизни мотылька-поденки! И они жадно его пользуют и увечат, – каждодневно отравляя свое бытие неразумными мыслями и поступками.

Большинство из них даже не догадываются, что рядом существует жизнь непреходящая, а чтобы ее обрести, требуется немного: как можно меньше думать плохого, и как можно меньше делать зла. Но большинство людей этого никогда не поймут – они живут одним днем…

Вот поэтому русалкам от общения с людьми почти что всегда становилось мерзко – будто вляпались в желтую слизь, стекающую изо рта саратана. Людские мысли лежали на поверхности, и увидеть их для русалок-берегинь не составляло труда. Почти все желания и нехитрые помыслы большинства людей сводились к думам, как преумножить свое благосостояние, благодаря чему можно еще плотней набить свое нутро или получить еще какое-нибудь немудреное, в зависимости от достатка, удовольствие. Еще людей одолевала похоть. Вот и все человеческие мечты – незатейливые, как песчаный замок. Первый порыв ветра разрушит его, и не оставит от непрочной постройки следа.

Даже лесные венды, лучше всех понимающие, как надо жить и что за мир их окружает, были озабочены тем, как прожить завтрашней день. А что уж говорить о других племенах и народах?

Люди могли бы сделать на земле подобия Ирия, но, видимо, они этого и не хотели. А ведь вечная, блаженная жизнь возможна и здесь, на земле! Для этого Род создал богов, а они – людей. Им положено обращать землю в цветущий сад.

Но, как известно, ложка дегтя портит бочку меда.

Во все времена находился глупый властитель, жаждущий обладать если не всем миром, то хотя бы его половиной, или уж на худой конец малой – совсем малой! – частью. Безумец, он не понимал, что вся его жизнь – это всего лишь горсточка праха, пепел костра, развеваемый дуновением времени. Что все завоевания, все богатства мира перед вечностью? Чепуха! Но на своем никчемном пути алчный властитель влек за собой других людей, обращал их помыслы к призрачной наживе, к жажде прожить хоть денек – хоть чуть-чуть! – как он, повелевая другими людьми, скапливая бесполезное богатство. От этого мысли людей менялись, они сразу же отдалялись от предначертанного пути, ими овладевала жадность и злоба.

Но те, кто населял Альтиду, отличались от жителей других земель. Они могли при помощи старших богов сделать на своей благодатной земле Ирий и в награду получить вечную жизнь в сотворенном ими цветущем саду. Это избавило бы их от суда после смерти. Не пришлось бы тогда взвешивать их дела и поступки, решая кого отправить в пекло, к Чернобогу, а кого наоборот – забрать на Остров Радости или на вершину Мирового Дерева, в Светлую обитель.

И поэтому, по воле старших богов, эту страну надо было охранять от зла.

Предначертанное Родом могло свершиться именно в Альтиде. Тогда благодатную землю можно скрыть от остального мира, превратив ее в земной Ирий…

Русалки-берегини по желанию богов старались по мере своих сил помогать людям альтидской земли. Но для них, как и для людей, представляли большую опасность выходящие из океанских глубин чудовища – саратаны.

Но даже в благодатных землях большинство людей боялись русалок. Они считали, что речные, лесные и полевые духи – опасная и враждебная нечисть. Людей одолевал необъяснимый страх перед тем, что было недоступно их пониманию…

Рассказ Ярины развеселил русалок. В своей жизни они часто сталкивались с чудесами, скучать не доводилось. Подводный мир и мир на суше – разные. А когда живешь и в том, и в этом, то и жизнь становится в два раза интересней, богаче событиями. Каждая русалка может рассказать много занятных историй. Велла неплохо знала о мире, что находится на суше. Но в рассказе Ярины оставались неясности.

– Беглый невольник повторял слова: «Баст, великая Баст»? Он только это говорил? – спросила старшая подруга.

– Да, только это. Великая – понятно, а вот кто такая «Баст»? – Ярина пожала плечами. – Я не знаю, да и откуда? Но слово я хорошо запомнила – «Баст». Не меня же он так обзывал? Разве меня так прозывают?

– Хорошо! Я вам расскажу! – загадочно сказала Велла.

Ярина недоуменно кивнула.

– Нет, Яринка! На Баст ты точно не похожа! Это богиня кошек. Она властвует в дальней жаркой стране, в Сайоне. Оттуда кошек привозят в Альтиду. Баст – женщина с кошачьей головой, одетая в полосатое платье. Она любит всякие украшения. Некоторые люди той страны всегда изукрашены полосками, как ты видела на корабле. Они поклоняются этой богине. А в знак признательности, и чтоб хоть как-то немного походить на почитаемую Баст, они надрезают кожу и втирают туда черную краску, как полосы на кошачьей шкурке.

– Вот оно что, – протянула Ярина. – То-то мне рисунок знакомым показался. Ну, конечно, кошки! Надо же – дети кошачьей богини! Каких только богов на свете нет.

– Спросила бы у Хранибора, кто она такая? Уж он-то все знает! Весь мир исходил, пока в нашем лесу волхвом не сделался, – сказала Велла. – Он все видел.

– Да вот, – притворно-жалобно протянула Ярина, – не додумалась, да и случай все не выпадал…

– Ну, ничего, зато теперь знаешь, кого ты спасла, и за кого тебя приняли. Кошачье божество… – расхохоталась Велла.

Белана, тем временем, прекратила кромсать чудным ножом камень. У нее кое-что стало получаться. Главное – не сила, а ловкость. В общем, камешек, хоть и с трудом, но можно стругать – таким-то орудием. Белане удалось срезать острые углы, скруглить грани. Он получился похожим на приплюснутое, угловато-щербатое яйцо. Показав дело своих рук подругам, Белана запустила камнем в озеро. Потом вернула нож хозяйке, а когда умолк последний всплеск, проговорила:

– Да-а, здорово! Наверно, он все режет и строгает! Из любых тенет вызволит… Чудо, а не нож! О таком только мечтать! А что дальше было? Корабль в Альтиду пошел? Занятно, откуда такой приплыл такой большой парусник?

Велла с сомнением произнесла:

– Судя по твоему описанию, на сидонский он не похож. На них весел меньше. Да и мореходы там другие. Хозяева светловолосые и надменные, говоришь? У сидонцев надменности тоже хоть отбавляй, зато волосы – как вороново крыло.

– Корабль-то? Он в Альтиду, конечно, отправился. Куда же ему еще идти? Они ж вроде торговать приплыли. Купцам отказу нет. Да только, думаю, возвращаться им ни с чем пришлось. Дурной народ на этом корабле. Я о светловолосых говорю: они умысел коварный держали.

В словах Ярины чувствовалась какая-то хитринка и легкая насмешка. Видать, не все досказала. История продолжалась.

– Давай-ка, милая, сказывай, чем этот корабль тебе еще не глянулся? Да что там дальше случилось? Что-то мне вещует, что ты его в покое не оставила. Я тебя знаю, – сказала Велла.

– Точно, так и было: в покое я его не оставила, – согласилась Ярина. – Следующей ночью снова к нему приплыла. Стала рядом крутиться. И тут услышала голоса, они неслись из окон на корме. Я забралась на руль и стала прислушиваться: о чем речь, кто с кем разговаривает. Все же любопытно! Говорили двое: главный, который хвалился рабу спину изрезать, я его шипение хорошо помню, и, как из разговора поняла, его сын – у него голос звонкий, мальчишеский.

И вот что Ярина услышала:

«Что ж, Ганнон, что случилось – то случилось. Нашими дарами возжелали владеть мертвецы. Отнимать у умерших то, что им понравилось, по крайней мере, неразумно. Неизвестно, какие беды нежить может наслать на наш корабль. А жаль… Думаю, дары пришлись бы местному князю по душе. Властители везде одинаковы – любят роскошь и богатство. Может, мы сразу выведали бы, насколько сильна Альтида, и так ли она богата, как о том говорят. Может, сразу заимели бы могущественного союзника. Он нам понадобится – на первое время. Проклятый немху! В этом ларце лежали воистину чудесные вещи, они понравились бы князю! А так придется одаривать золотом и малоценными самоцветами. Думаю, виннетскому владыке они будут не в диковинку. Жаль… Досадное препятствие на нашем пути. Если купцы, побывавшие здесь, не преувеличивают, то, завладев альтидскими землями, наш благословенный Гадир многократно умножит свою мощь.

– Отец, Гадир так велик и могуч! Он простирается от моря до моря! Он велик! И вот о чем я хотел тебя спросить: не хватит ли ему земель, которые уже есть? Ведь управляться со всеми становится все сложней и сложней. Я слышал: в некоторых местах вспыхивают мятежи, рабы разоряют и уничтожают жертвенники Мелькарта! Хватит ли у Гадира сил, чтобы удержать еще и Альтиду? Не сомневаюсь, наше могущественное войско покорит ее. Но вот нужно ли это нам? Может, лучше просто наладить торговлю?

В ответ послышался шипящий смех.

– Ганнон, ты умен не по летам! Все так! Ты мой достойный сын, но ты еще молод, и не видишь столь ясно! Запомни: торговля предполагает, что мы будем не только получать – нам придется отдавать. Гадиру это невыгодно.

– Отец, но ведь по пути в Альтиду мы заходили в некоторые страны, и даже немного торговали! И мне кажется, торговля была удачна. Или я ошибаюсь? Помнишь: на Оловянных островах мы сотню никчемных бронзовых мечей обменяли на сотню бочонков чистейшего олова. А пару недель назад? На побережье, называемом Янтарным? Столько янтаря, и так задешево ни один гадирский купец не покупал! Я еще не считал, но думаю, что прибыль от продажи одного янтаря превысит наши расходы на этот дальний путь! Неужели торговля невыгодна? За это плаванье мы заработаем столько золота, что сможем поставить свой собственный жертвенник Мелькарту!

– Да, в чем-то ты прав, сын. Прав – но не во всем! Когда мы вернемся в Гадир, ты увидишь, что там уже снаряжают корабли, собирают войско. Оно отправится на Оловянные Острова. Вскоре и на них будут воздвигнуты жертвенники лучезарному Мелькарту. Рабов, чтоб питать жертвенники, хватит. Оловянные острова населены, и это хорошо. Жертвенники не будут стоять в пустыне, туда не придется везти рабов. Но знай: наш корабль – это всего лишь передовой отряд Гадира. Мы разведчики! И должны выяснить все! До мельчайших подробностей: где и какую страну можно завоевать, насколько сильны войска в этих странах? Мелькарту нужны жертвы! Если мы не принесем их, то он отвернется от нас! Наш бог всемогущ! И лишиться его поддержки, его благословения – значит, обречь себя на жалкую участь нечистых рабов! Дикари в звериных шкурах, когда меняли олово на бронзу, и не подозревали, что скоро эту бронзу мы перерубим нашей сталью. Сопротивляться ударам нашего войска бесполезно. Жители Оловянных островов – это будущие жертвы Мелькарту. Они слабы. И Янтарный Берег – тоже неплохая добыча. Там мы узнали, что в их городишках есть какие-то войска, значит, для их покорения потребуется больше сил. Но дело этого стоит! Ведь мы возьмем там много рабов. А теперь мы должны узнать, насколько сильна Альтида. И еще… Ты же знаешь, лучезарному Мелькарту угодны только те жертвы, которые не покупались. Нет, они должны быть пленены! Порабощены! Они должны родиться свободными, тогда будут лучше гореть на жертвенном диске. Сначала – неволя, затем – ожидание смерти! Жертва не знает, когда час придет! Она с ужасом ждет смерти. А затем – огонь! Мелькарту это угодно! От таких приношений он щедрее одаривает своими милостями Гадир. Я слыхал, в Альтиде все свободные – тут нет рабов. Что ж – это нам на руку. Когда покорим Альтиду, то построим тут большой жертвенник, почти равный тому, что в Гадире. Ежедневно на нем будет сгорать множество людей. Людей, родившихся свободными! Это будет самый большой жертвенник на дальней стороне океана. Эх, Ганнон, хорошо бы завтра принести в жертву кого-нибудь из немху! Но пока надо быть настороже: я не знаю, как к этому отнесется виннетский князь. А лишняя огласка нам не к чему…»

– Когда я все это услышала, то потихонечку соскользнула с руля и поплыла прочь от корабля. Стало ясно, кто и зачем на нем пришел в Альтиду.

– Да-а! Занятно! – качнув головой, протянула Белана. – Надо и мне в Ледаву чаще плавать. А то нигде не бываю. Вон у тебя сколько приключений! А что ж потом? Я что-то не слыхала, чтоб еще приходили корабли из этого – как ты его назвала? – Гадира! И о боге Мелькарте, которому такие страшные жертвы приносят, я тоже ничего не знаю. Кто он такой? Откуда?

– Надо у Хранибора спросить: где этот Гадир находится, и что за Мелькарт такой? – сказала Велла. – Хранибор должен знать!

Потом она взволнованно добавила:

– Ты князю сообщила?

– Конечно! – воскликнула Ярина. – Сразу же к князю, к кому же еще?! Больше не к кому! Он хоть людского рода, но сама знаешь – давний уговор есть, он должен знать, что за беда в Альтиду идет. Виннетская крепость – водные ворота, а князь – страж при этих воротах. Да, верно, и нам не безразлично, что в альтидских землях твориться будет. Вот и дала знать князю Молнезару.

– Никогда с ним не встречалась, – вздохнула Белана. – И где ты с ним свиделась? И в каком облике явилась – как берегиня? Или просто – как дева?

Ярина фыркнула:

– Как берегиня, я с князем и встретилась! Чтоб девой к нему пойти, на мне наряда девичьего не было. А дело скорое! Не голой же по Виннете ходить?! Ох, Белана! Когда взрослеть начнешь? Ну и вопросы у тебя – не по возрасту.

– А как ты с ним встретилась? – не могла угомониться младшая подруга. – Где? Я ведь из нашего озера, почитай, никуда и не плавала. И на берег почти не выхожу: если только по лесу прогуляюсь иной раз, – и все.

Ее последние слова раздосадовали Ярину. В самом деле, сколько всего происходит кругом, а тут… Как можно ничем вокруг себя не интересоваться!

– Пора бы тебе уже узнать, какая жизнь в здешних краях! Пора, Белана! Сплавала бы в Виннету, или сходила бы. Людей бы посмотрела, корабли, что по Ледаве ходят. К морю бы выбралась. Знаешь, сколько в море интересного? Все пути тебе открыты! А с виннетским князем мы встречаемся в одной башне. Из нее через Ледаву толстую бронзовую цепь натягивают. Очень удобно: прямо из реки в башню попасть можно. Внутри тонкая цепочка есть, куда-то в стену уходит. За нее подергаешь немного, а в княжеских покоях небольшой колокольчик зазвенит. Если самого князя в покоях не будет и он звона не услышит, то все равно ему сообщат. Для этого особый человек приставлен. А для русалок у князя тоже кое-что есть. Ты у Виннеты не была, и не знаешь, что там, около крепости, глубоко в воде, колокол подвешен. Из башни к нему тоже цепь идет, и князь может нам знак подать, в этот колокол позвонить. Этот гулкий звон хорошо в воде слышен! Если Молнезар хочет нам о чем-нибудь важном сообщить, он всегда этим колоколом пользуется и внизу башни нас поджидает. Никто не видит, что он там. Вот только не все берегини знают о том! Вот я, например, знаю, Велла, Русава. А для других берегинь, из иных рек и озер, это закрыто, хотя, если что им надо, то всегда через нас можно передать. Да вот только редко кто из русалок к нему обращается. Все-таки он человек. И еще одна местная русалка есть, которая про этот колокол ничегошеньки не знает. Ее Беланой зовут! Так вот, она до сих пор не удосужилась про такое простое дело выяснить. Так что, готовься! Пора и тебе с нашим князем познакомиться! Как-нибудь мы с тобой до Виннеты сплаваем. Я покажу эту башню. А то ты нигде не бываешь – стыд-то какой! Нельзя же все время в этом озере сидеть, есть и другие места. Пора мудрости набираться!

…Призывать русалок с помощью колокола придумал виннетский князь Молнезар. По русалочьим меркам недавно – не больше двадцати лет тому назад. Русалки, живущие в Ледаве, доверяли Молнезару. Порой совместно решались важные дела, касающиеся той или иной стороны. О том, что князь общается с берегинями, в Альтиде мало кто знал. Встречи богов – а русалки все-таки младшие богини – и людей редки, хотя их миры лежат рядом и тесно соприкасаются. А если встреча и происходила, то человек не знал, что перед ним обитатель иного мира. Но в случае с князем правило нарушалось. И особого худа это не приносило, наоборот – и берегиням, и князю такие встречи были на руку.

Русалки сообщали виннетскому князю обо всех, как им казалось, странных и необычных вещах, время от времени происходивших в подводном мире, по морским и речным берегам. Или просто рассказывали, что например, не так давно у Янтарного Берега видели неизвестное морское чудище, а у островов вестфолдингов плавало несколько саратанов. Эти чудовища могли принести вред альтидским землям. Или, как это сделала Ярина, сообщали, с каким тайным намереньем хочет пройти в Альтиду тот или иной корабль. Порой предупреждения были бесценны: зная, что за напасть угрожает стране, можно было заранее к ней приготовиться. Взамен Молнезар исполнял какую-нибудь нехитрую просьбу русалок.

Например, чтобы появится на людях, им требовалась обыкновенная девичья одежда: рубаха из льняного полотна, поясок, обувь… В общем, все то, что принято носить в Альтиде или вендских лесах. Не появляться же на людях в чем мать родила? Конечно, за те богатства, что находили берегини на затонувших кораблях или на морском дне, они могли бы накупить любых разнообразных нарядов – достаточно сходить на торг. Но дорогим одеянием их не удивишь, да и не нужно оно русалкам: лишняя огласка ни к чему.

Ведь всегда найдется немало любопытствующих людей, озадачивающих и себя, и окружающих вопросами: почему вон та красивая девчонка в бесхитростной выбеленной рубахе покупает себе дорогую одежду? По ее виду не скажешь, что у нее много денег. Зачем она ей? И где красавица собирается носить эти расшитые наряды? Не в лесах же? И расплачивается девушка тяжелой золотой монетой, держа ее, будто простой медяк. Опять же, всем станет любопытно: откуда у девы изумительные дорогие самоцветы? Ведь на них можно купить табун лошадей или возвести добротные каменные хоромы!

Уж не нечисть ли лесная, иль озерная это девица? А может она ведьма, та, что по ночам обращается в большую жабу и сосет коровье вымя?! Всем известно – ведьмы портят буренок, и те теряют молоко!

Так что русалкам не хотелось создавать лишние пересуды. Чтобы не смущать торговцев и не сеять лишнюю смуту в умах честных жителей, они брали необходимую одежду у виннетского князя, попутно разменивая подводные богатства на простые медные и серебряные монеты. Да и одежды много не требовалось: ведь берегини нечасто появлялись среди людей – это не их мир…

– А я слышала в воде звон! И не один раз! – припомнила Белана. – Это когда я в Ледаве была. Чтоб знали – плавала я в нее, вот! – русалка, дразнясь, показала язык. – Только я далеко не заплываю, покручусь немного, от берега до берега сплаваю – и обратно. Оказывается, вон оно что! Для нас колокол сделан! Не знала, не знала. Надо же! А давно такое придумано? И вообще – почему вы раньше не рассказали? Живем-то вместе!

Белана потешно надула щеки. Велла и Ярина переглянулись и рассмеялись.

– Да не злись ты, Беланка! Не дуй так щек! Лопнешь, и останемся мы без тебя! Что тогда делать будем?! – обняла подругу Велла. – Честное слово, ты только скажи, и мы всему тебя обучим, все покажем, расскажем. Мы ж не хотим тебя силком заставлять. Не маленькая, сама понимаешь – толку тогда не будет. Насильно ничего никому впрок не шло! Все узнаешь – и про колокол у Виннеты, да и в саму Виннету как-нибудь заглянем. Да и много чего еще интересного и занятного есть.

8 истории о нежити

Любомысл за долгую жизнь привык к морским просторам, и поэтому в лесу, особенно в ночном, всегда ощущал неуверенность и тревогу.

– Скоро доберемся? Прозор, ты дорогу хорошо знаешь? А то Добромил, вон – уже спит в седле. И Борко какой-то квелый.

– Да не сплю я, дядька! – досадливо отозвался отрок. – Я просто задумался. Разве после пережитого уснешь?

– А у меня рука ноет, будь она неладна. Станешь тут квелым!

– Не тревожься, – улыбнулся Прозор. – Лес кругом знакомый: по молодости часто в этих местах бродил. И на озере, о котором Велислав говорил, побывал как-то раз. Давненько, правда, – уточнил дружинник. – В те годы я постарше Добромила, но помладше наших молодцев был. Озеро как озеро. Большое, сосны кругом растут, невдалеке водопад шумит. Только никакой избушки у него не видел, и никакого волхва там не встретил. Не волнуйся, я где хоть раз побывал, так в жизни дорогу в то место не забуду. На смертном ложе вспомню, если будет оно у меня – ложе-то. Наперед знаю, что в ином месте голову сложу, а не дома на полатях. Кстати, я в этом озере русалку видел. Не верите? А вот видел. Не как вас конечно – не так близко. До сих пор думаю, не примстилось ли мне? – покачивая головой, усмехнулся Прозор. – Я у этого озера привал сделал. Лето, солнышко светит… Благодать! Вдруг слышу, плеснуло что-то в камышах, легонечко так – будто рыба хвостом шлепнула. Я подумал, мерещится мне! Глядь – а из камышей на меня девчонка смотрит! Красивая, волосы длинные, волнистые. На шее ожерелье из самоцветов сверкает. Увидела она, что я на нее смотрю и рот разеваю, засмеялась… так, тихонечко. И в воду нырнула. А как под воду уходила, я краешек рыбьего хвоста средь брызг заметил. Жаль, быстро все случилось, я ни сообразить толком ничего не смог, ни окликнуть не успел.

– А если бы окликнул, то что? – полюбопытствовал Милован и отчего-то тяжело вздохнул: – Говорят, они многим встречались.

– Ну не знаю, что бы сделал. Может, познакомились бы – а может, и подружились! – засмеялся Прозор. – Наверное, было бы о чем поговорить. Я – рассказал бы как тут, на земле живется, она – какое в воде житье-бытье, какие в ней диковины есть. Ведь интересно же. Я бы с ней сдружился, да вот не довелось. А больше так близко я русалок не встречал, но с берега иногда их видел. Особенно, когда на круче в солнечный день стоишь, то хорошо видно, как она под водой плывет. Быстро так – просто загляденье!

– И я один раз русалок видел! – откликнулся Борко. – Несколько лет назад бродил по лесу, охотился. Да вот не везло – разбегалась добыча. Притомился я и под вечер вышел к дальнему лесному озеру. Думал, на бережку ночь скоротаю, а утром – восвояси. Да не тут-то было! Слышу, русалки в нем плещутся, смеются. А голоса звонкие! Игру, что ли, какую затеяли? Я испугался – и бежать! Ведь про них разное люди говорят. Могут и защекотать до смерти!

Прозор только плюнул в сердцах: «Прости, Батюшка Лес, что плююсь в тебе! Да не со зла это сделал, а от неразумения да глупости людской…» Вслух же чуть ли не прорычал: – Какие такие люди говорят? Ты бы спросил этих людей – сами-то они хоть раз живую русалку видели?! Говорить можно все что угодно. Не знаю, кто это выдумывает, не знаю! Я, например, про русалок худого ни разу не слышал. А то, что плетут о нечисти всякую ерунду, так это от глупости и страха. Просто у людей свой мир, а у них – свой. И лезть друг к другу ни к чему. Верно, Любомысл?

Старик, выслушав пылкую речь Прозора, печально улыбнулся. Как-то так получилось, что за время долгих странствий Любомысл ни разу не сталкивался с живыми русалками. Хотя в морях их должно быть предостаточно. Он видел их всего один раз, в детстве. После нашествия морских чудищ – саратанов. Тогда русалок несла в море река, они были мертвы.

– Так-то оно так, Прозор. Вот ты только что сказал – мол, нечисти и людям лезть друг к другу ни к чему. Может, оно это и верно… Может, – хмыкнул старик. – Да только вот кто хотел с русалкой на озере познакомиться и об ее житье-бытье расспросить, а?! – рассмеялся Любомысл. – Сам себе противоречишь, друг Прозор. Ты ведь с ней первым заговорить хотел, а она, чтобы худа не вышло, от тебя сбежала. Ей это действительно ни к чему – с каким-то человеком, да еще с мальчишкой знаться! Я думаю так: люди называют русалок, леших, водяных, болотников – в общем всех, кто на кромке – меж людским миром и миром богов живет – нечистью. А ведь люди не правы, ой как не правы! Я считаю, что на самом деле это – младшие боги. Вот так! И ни к чему божествам с людьми знаться – до добра это не доведет. Так что в этом ты прав, Прозор: у богов свой мир. Захотят – покажутся людям. Как вот, например, тебе русалка показалась. Захотят – скрытными останутся, это их воля. Вот Перун – бог грома и молний – часто людям показывается? Нет! Мы только его огненные стрелы видим. А Сварог, Даждьбог, Хорс, Ярило? Это ведь солнечные божества. Только мы видим лишь то, что они творят: свет, солнце, тепло. Но не их самих! Может, они кому-то и показываются, но я этих людей не знаю.

– Хорошо… – удивленно протянул Милован. – Значит, по-твоему, Любомысл, леший – тоже бог?

– А как же, парень? Конечно! Род, когда создавал богов и все сущее, кому поручил леса сберегать? Не знаешь, не догадываешься? А ты поразмысли. То-то же! – рассмеялся старик. – Род создал леших для охраны леса от людей и прочего непотребства. Леший – лес бережет, водяные – воду, реки, озера, источники. Чтобы не засоряли их люди, и беды водяным жителям не чинили. Полудницы, к примеру, – поля охраняют, болотники – болота. В общем, к каждой частице земли свой хозяин приставлен. Вот так… Ну, а о лешем скажу так – он хоть и младший бог, но власть ему дана немалая. Без него лес станет, как неухоженный колодец у нерадивого хозяина – плесенью зарастет, всякая гадость в нем заведется и вода испортится. Выпьешь – отравишься! Знаете, мне кажется, что с той нежитью, что из Гнилой Топи выползла, станут не только волхвы и ведуны биться. Младшие, а может и старшие боги в борьбу вступят! Такое у меня предчувствие. А я редко ошибаюсь – жизнь длинную прожил. То зло, что в болоте сидело и на свободу вырвалось – не нашего мира, и не наши темные боги его сотворили.

Убедительные слова Любомысла подтверждали мысли Прозора: похожие догадки уже приходили ему в голову. Ну что же, он тоже будет бороться с тем, что вылезло из древнего болота. Он-то знает, что там иной мир, там мертвяки ходят, что до полусмерти напугали его в детстве. Пусть боги бьются по-своему, а он сразится по-своему. Правда пока, не знает как. Ну да это дело наживное – главное начать. Упыря они уже почти изничтожили.

Губы Любомысла тронула загадочная улыбка, и старик с торжеством сказал:

– А я ведь не только про всякие заморские чудеса знаю – где какая нежить водится. Я ведь еще и нашего лешего видел! А вот живую русалку не довелось, – вздохнул старик.

– Ну, это ты выдумываешь, – усомнился Прозор. – Я в лесу родился и всю жизнь в нем провел. Тоже много чего повидал, только леший мне ни разу не попался. А вот о нем, Борко, я всякое знаю: и худое, и доброе. Его крики люди частенько слышат. Да и вы наверняка – хоть раз, да слыхали его вопль. Но вживую владыку леса увидеть? – дружинник с сомнением пожав плечами, протянул:

– Вживую – не знаю. Леший – он мастер прятаться. Ну как ты разберешь: лесная коряга, мимо которой ты только что прошел, на самом деле может оказаться тем же лешим? Или филин, что из дупла на тебя глаза выпучил – настоящая он птица, или леший в него перекинулся? И где ты его видел, Любомысл? Ты ж по лесам особо-то и не бродишь?

Тут неожиданно, будто вторя словам Прозора, на ближайшем дереве ухнул филин. Его крик не остался без ответа: издалека откликнулся другой, затем, с противоположенной стороны, третий… Перекличка длилась недолго: венды увидели, что филин, подавший голос первым, сорвался с дерева и бесшумной тенью исчез в лесу.

Добромил, услышав о том, что хозяин леса может легко перекинутся в корягу или филина, вздрогнул от неожиданности и задал тот же самый вопрос, что и в начале ночи, когда из Гнилой Топи ударил морок и раздался заунывный вой:

– Это леший кричит, дядька?

Впрочем, испуга в голосе княжича не было. Скорее – любопытство. Любомысл это заметил. Добромил за считанные часы повзрослел – слишком уж много всего выпало на его долю в эту ночь.

Самому же Любомыслу уханье ночного охотника не понравилось. Не та птица, пением которой можно услаждать слух, да еще в темную, предутреннюю пору. Старик, по своей давней привычке беседовать с Добромилом, как с маленьким, и чтобы заодно развеять неприятный осадок, заговорил нарочито весело:

– Нет, княжич, это не леший. Леший – он по ночам редко кричит, ночью, вроде бы, спит. Хоть лешие и младшие боги, но и им спать тоже хочется – как и остальным, кто в подлунном мире живет. Ведь всякой твари сон нужен. Да и некого лешему в ночном лесу пугать. Он же не знал, что мы по этой дороге поедем. Мы ему не нужны. А лес – пустой, сам знаешь, ночью из людей мало кто сюда ходит. А зверью лесному леший хозяин, так зачем ему своих подданных понапрасну-то тревожить? Да даже из-за нескольких охотников – это я про нас говорю – он сил тратить не станет, знает, что нас уже ничем не испугаешь. Леший – он днем старается, когда дела переделает и ему скучно становится. Он любит баб глупых, девок да детишек малых и неразумных пугать. Пойдут они в лес по грибы да ягоды, а леший тут как тут! Загогочет, заголосит, закружит в трех соснах, да так что обратной дороги не враз-то и сыщешь! Вредный он – и хитрый. Ему нравится эхом заманивать в трясину да чащобу. Но даже он доброте не чужд: потешится он, поиграет с человеком, а там глядишь – вот они, верные приметы, что обратно к дому ведут. Значит, отпускает владыка леса с миром. Да только пока выберешься из его сетей, все белы ноженьки истопчешь.

От причитаний старика Добромил заулыбался, а Прозор – фыркнув и издав невнятный звук, – расхохотался. В ночном лесу его смех прозвучал гулко и странно. Если бы недалеко от вендов проходил какой-нибудь ночной путник, он бы точно решил, что над ним хохочет и издевается леший. За дружинником залились Борко и Милован. Смех парней больше напоминал похрюкивание кабанчиков.

– Белы ноженьки! – сквозь смех выдавил Прозор. – Это у кого белы ноженьки?! У тебя что ли, Любомысл? Я так думаю, они у тебя совсем не белы! Это если на твои рученьки глянуть! И уста у тебя не сахарные, про которые в сказках бают! Которые облыбзать в награду хочется! Что ты тут за сказку завел? Мы что, дети малые? Хватит уже причитать – говори серьезно…

– А я и говорю серьезно! – Любомысл даже не улыбнулся. – Добромил меня спросил – кто кричит? Я с радостью и ответил – это не леший, а всего-навсего филин… Ты бы спросил, или, допустим, Милован иль Борко, так я им тоже самое бы ответил. Из песни слова не выкинешь. Как могу – так и баю. Я по всякому могу! Такой вот говорливый бываю…

– Да ну тебя… Это надо же такое придумать!.. Ты же вроде говорил, что лешего видел. Лучше уж про него расскажи, а не про белы рученьки-ноженьки.

Любомысл помолчал, собираясь с мыслями. Чему-то улыбнулся. Потом глянул на свои большие руки, в которые намертво въелась смола от жестких корабельных канатов. Даже в ночном мраке было видно, как они темны. Да, тут Прозор прав: рученьки и ноженьки совсем не белы, и историю про лешего он завел, как бабка-плакальщица. Не такие теперь Добромилу байки нужны! Не дите он, кое за материнскую поневу держится.

– Особенно от него охотникам достается! – усмехнувшись продолжил старик. – А если охотник вдвойне великий да славный – вот, к примеру, как ты, Прозор! – то и достается ему вдвойне. Вот им леший им спуску не дает! Попался – берегись! Если охотник, которым леший нарочно занялся, в его ловушку угодит и из нее живым выберется и до дому дойдет – это за великое счастье почитать можно! Предупрежденье такое охотнику леший сделал: в лес больше не суйся – пропадешь! Поняли, братцы, о чем толкую?

– Эй, Любомысл! Ты о чем это речь ведешь? – встрепенулся Борко. – А то я ведь как-то в лесу заплутал, да так что думал – все, вовек родного дома не увижу! Три дня по лесу бродил! Места вроде знакомые, все приметы, по которым путь держал, на месте. А как начну на правильную дорогу выходить – опять передо мной трясина! Я уж и одежку всю наизнанку вывернул! Говорят – это верное средство, когда заплутаешь. Так ведь ничего не помогло! Это что? Значит, надо мной леший насмехался?

– Выходит, что так, – ответил вместо Любомысла неожиданно посерьезневший Прозор. – Насмехался… Чем-то ты ему не по нраву пришелся. Но ведь все же отпустил?

– Отпустил, – махнул рукой Борко, – иначе я бы рядом с вами не ехал. Интересно, чем же я лешему не глянулся?

– Эх, Борко, Борко… – с укоризной промолвил старик. – Вроде бы и взрослый, а думать так и не научился. Ну, скажи на милость, зачем ты вчера молодого кабанчика подстрелил? Ну съели мы его, вкусный… Но ведь ты мог догадаться, что в башне нас большие запасы питья и еды ждали! Что, захотелось свою охотничью удаль потешить? Потешил… Сделанного не вернешь – раз ты поросенка добыл, то он – твоя добыча. Но ведь кабанчик, которого ты убил, еще же ребенком был! Вот над этим – подумай. Раз сойдет, другой… А в наших вендских заповедях что сказано, помнишь? Не отнимай жизнь понапрасну! А тут? Выходит, ты понапрасну у ребенка жизнь отнял. Подрос бы он, в матерого кабана превратился, тогда – другое дело…

Любомысл окликнул Прозора:

– Как считаешь, я прав? Есть в моих словах немножко истины?

– Прав, Любомысл! Не сомневайся, – ответил дружинник. – И не немножко, а всю истину ты нам напомнил – не отнимай жизнь понапрасну! Так что, Борко, смотри! В другой раз леший тебя из лесу не выпустит, сгинешь – и знать не будем, справлять по тебе тризну, иль нет.

Борко печально задумался. Вместе с ним было о чем поразмыслить и Миловану. Молодцы – что греха таить? – любили покичиться своей охотничьей удалью. А тут вон как обернулось! Заповеди-то знали все, а вот оказалось, что исполнить их сложно. Поди-ка, догадайся, какого зверя или птицу можно добыть? И можно ли вообще, если есть другая еда? А про запас? Не все так просто, есть над чем пораскинуть умом.

Любомысл, озадачив молодых парней, продолжил рассказ. Только сейчас старик не причитал, как в начале, а говорил вполне серьезно:

– Ну, значит, княжич, – дело обстоит так. Леший – он обычно подпоясан красным кушаком. А вот левая пола его одежки запахнута за правую. Но не наоборот! – особо подчеркнул Любомысл. – Обувь у лешего всегда перепутана: правый лапоть на левую ногу обувает, а левый – на правую. Это когда он в простого, не знатного человека перекидывается. Глаза у лешего зеленые, как весенняя листва, и пучеглазые. И горят они у него, как угольки. Брови – густые, высокие. А, вспомнил, – он бороду носит. Так она у него длинная, и вроде бы как зеленью отдает. Волосы – косматые, нечесаные, ниже плеч спускаются – леший за ними вроде как не следит, не боится, что в лесной чащобе они за кусты цепляться будут. Правого уха у него вовсе нет, поэтому он волосами голое место прикрывает. А отличить его от человека, узнать его нечистое происхождение легко – стоит только посмотреть на него через правое ухо лошади, так сразу тебе ясно станет, что перед тобой – переодетый леший.

– Это кто ж на него через лошадиное ухо смотрел? – гукнув, снова встрял в рассказ Прозор. – Уж не ты ли, Любомысл?

– Прозор, я тебя прошу, – умоляюще сказал княжич, – не перебивай дядьку. Он так занятно рассказывает, я даже о жути, что ночью видел, забыл. Хорошо?

Дружинник смущенно кашлянул. Он так и не свыкся с мыслью, что оказался в охранном отряде молодого княжича и даже успел сдружиться с будущим властителем крепости Виннета. Ведь для него, простого парня из леса, все князья и другие важные люди казались недосягаемыми. А тут вон оно как! Молодой княжич – простой, чудесный мальчишка. В нем нет спеси, которую Прозор не раз наблюдал у других знатных людей.

В иных местах и городах, как давно понял венд, люди очень любят чваниться своим происхождением, а если его нет – то богатством. Можно подумать, что когда Род создавал людей, то сразу отделял знатных и богатых от незнатных и бедных. Чушь, все не так! А молодой княжич вон как вежливо просит, чуть ли не умоляет. И все из простого уважения к нему, простому лесному охотнику. Для немного тщеславного Прозора, хоть он и родился вендом, это было весьма приятно. Ну как не любить такого – даром что молодой князь!

– Не буду, не буду, княжич! Прости! – пробасил Прозор. – Не стану больше нашего любимца перебивать. Только спрашивать стану – если что не пойму. Продолжай, Любомысл…

Старик усмехнулся про себя: почти все что, мелькало в голове простого и незатейливого богатыря, он давно научился угадывать. Вспомнив, на чем остановился, продолжил:

– А в карты леший играть любит – страсть! Он их, как только румийские купцы к нам в Альтиду завезли, сразу же освоил. А ведь выдумали карты не так уж давно – не больше ста лет. Ну да у лешего время обучиться есть. Лучше с ним играть не садиться! Все равно проиграешь! – Любомысл помолчал, а потом каким-то задумчиво-скорбным голосом добавил: – Довелось и мне с лешим как-то в карты сразится…

Любомысл умолк, но его последние слова заинтересовали вендов не ну шутку. В карты многие умели и любили играть. Развлеченье было еще хорошим, особенно, в тягучие зимние вечера. Прозор, позабыв про свои подначки, даже раскрыл от удивления рот. Милован и Борко подъехали ближе к старику, чтоб лучше слышать, не пропустить ни слова. И когда молчание затянулось, старший из дружинников не выдержал:

– Ну, продолжай же, Любомысл! Клянусь, такую занимательную историю ни разу не слышал! Даже если ты ее придумал, то все равно здорово! С лешим, да в карты? – Прозор был просто в восторге.

– Верите ли, – серьезно сказал Любомысл, – я, после того как сыграл с ним в карты, без единой монетки остался?! И как до дому в тот вечер добрался, не помню. Память начисто отшибло, будто и не было у меня в жизни этой игры! Только и помнится где-то глубоко, как я из корчмы вышел, как к дому направился. Вроде и досады на проигрыш не чувствовал. И все – дальше как отрезало!

– А может, ты лишку выпил, Любомысл? – спросил Милован. – Знаешь, иногда бывает, как только хмельного переберешь, так себя не помнишь.

Милован в своей недолгой жизни хорошо выпил хмельного всего лишь один раз – зато много. Это произошло, когда их с Борко посвятили в воины. Тогда, наутро, он еле разлепил глаза, ему было очень плохо, и парень смутно помнил, что происходило накануне. Но и этого единственного раза оказалось достаточно, чтобы он считал себя великим знатоком в вопросах пития. Но на его слова Любомысл лишь досадливо отмахнулся:

– Знаете, парни, я выпить могу и умею! По морям в молодости изрядно походил. В ваши годы такое успел повидать, что иному и не снилось! Да только вот насчет того, как выпить, я всегда осторожен. Сколько случаев видел: придет корабль после долгого плаванья, мореходы на берег спустятся – и прямиком в корчму. Деньгами сыплют без счета, отдыхают. Тут же вокруг них новоявленные друзья-приятели вертятся, любители дармовщинки. Денежки морякам помогают тратить. Одним словом, голь кабацкая тут как тут! Проспится иной мореход, а уже поздно – в кошеле ветер свистит! Хочешь не хочешь, а надо снова к какому-нибудь купцу на корабль наниматься и в долгое плаванье идти. А бывает и того хуже: с пьяных-то глаз обмокнет бедолага свой палец в чернила, или помогут окунуть, – все! Пиши пропало! Согласился мореход отплавать столько-то лет на кораблях, допустим, Аласунского Царства. Договор у аласунских купцов на руках. Сразу же несут пьяного горемыку на гребной корабль. Там заковывают в цепи, чтобы, когда проспится, не убежал. В море раскуют, а податься некуда – кругом вода. А коли упрямиться начнет, то под плеть. Вот и плавает бедолага несколько лет за бесплатно, веслами тяжелыми машет. Ведь в договоре-то указано, что такой-то такой моряк согласен отплавать на кораблях аласунского купца за маленькое жалованье, еду и одежду. И не сбежишь! Перед приходом в какой-нибудь город его на цепь сажают, чтоб не смылся. И еще повезет, если на гребные суда самого аласунского алафина не попадет. На них гребцы долго не живут. Сколько у меня дружков-приятелей так просто сгинуло из-за зелья проклятущего! Не счесть! Так что не бываю я пьяным, Милован. И вам, молодым советую не напиваться и себя всегда помнить. Иной раз это жизнь сохраняет.

После столь зажигательных слов Любомысл, видимо, что-то вспомнив, достал из чересседельной сумы изрядную флягу и сделал из нее порядочный глоток. В ночной свежести запахло хмельным.

– Я, когда с лешим встретился, уже ровно как полгода на службе у князя Молнезара состоял. Вы мою службу знаете – князь взял меня пестуном к княжичу Добромилу. Чтобы его грамоте, языкам заморским обучал, истории разные житейские и мудрые сказки рассказывал. Ну, в общем, чтобы молодой княжич мудрым рос, знал, что в мире творится, какие страны-государства и земли дикие в нем есть, как люди в разных концах подлунного мираж живут-бывают. Вот, до сей поры пестую. Служба необременительная. Добромил тогда совсем маленький был: его все мамки и бабки-шептуньи пестовали. Значит, у меня было время и по городу пройтись, и за его пределы выйти, ну и, конечно, в корчмах посидеть. Я ведь на родине сколько лет не был. Все будто новое, в диковинку… А в корчму захаживал по старой памяти. Ведь после моря, намаявшись, на сушу сходишь, первым делом хочется отдохнуть…

Тут Прозор, забыв об обещании не смеяться над стариком, снова фыркнул:

– Это что же получается! Выходит, ты после маленького княжича так умаивался, что в корчму за отдыхом похаживал? Утомлялся, как после моря?

Потом, вдруг вспомнив о просьбе княжича, замолк. Хотя, в общем-то, ничего обидного богатырь не сказал. Они с Любомыслом издавна любили подначить друг-друга и обменяться острым словцом. Впрочем, старик не обратил на фырканье дружинника никакого внимания. Он потом ответит, а сейчас надо рассказ докончить.

– В корчмах, которые недалеко от реки расположены, самый разный люд собирается. И мореходы там всегда есть, со всего света почитай! Ведь Виннета – это главные ворота в Альтиду. Языки и наречия я многие знаю, вот и захаживаю туда порою. Хочется ведь узнать, что в мире нового творится. А моряк моряка сразу узнает! Подсаживаемся друг к другу, побеседовать нам всегда есть о чем. В тот день в корчме купцы из Сидона сидели, с большой, кстати, охраной. Там, в Сидоне, торговцы знатные – по всему миру ходят. Нет такой страны, где бы они якоря не бросали. Сам под сидонскими парусами столько лет отходил! Охрана у любых купцов всегда есть – они же много золота с собой носят. Торг есть торг. Но тут, вижу что-то не то. У каждого сидонского купца по два-три телохранителя. И не какие-нибудь простые – нет! Охрана как на подбор: темнокожие йотуны, что свой род от каменных великанов ведут, и совсем уж черные йоруба. Страшные бойцы – чтоб вы знали, они с древним ведовством знакомы. Оно им любого супротивника побеждать помогает. Но это мало кто знает. Такие охранники за свой труд немалые деньги берут. Ох, и немалые! – вздохнул Любомысл. – Вот и выходит, что сидонские купцы не просто так в Альтиду пришли, великое дело у них. Они и хмельного-то ничего не пили, а только ели да меж собой о чем-то тихонечко речь вели. Видать, поджидали кого-то… Рядом с каждым купцом на столе по немалому кожаному мешочку стояло, и мешочки эти цепями к поясам были прикованы: сразу видно – с золотом. Черные охранники глаз с этих мешочков не спускали. Они их не носить обязаны, а сберечь. А кто просто так с собой золото станет носить? Ясно, для торга оно приготовлено. А леший, про которого я речь-то веду, недалеко сидел – за соседним столом. Все карты тасовал да раскладывал. И ловко у него получалось! В жизни такого не видел: у него пальцы словно без костей – карты в руках так и порхают! Тут что-то меня как дернет! Дай, думаю, сыграю по чуть-чуть. В карты играть я тоже умелец. Если хотите, как-нибудь сразимся, я много игр знаю. Ну и сыграл я с этим лешим! Сначала-то выигрывал, а потом, видать, отвела мои глаза лесная нечисть! Карта мне хорошая идет, а ему еще лучше! Так потихонечку и опустел мой кошель – монетка за монеткой. Ну, делать нечего – проигрался, так не плачь, сам виноват. Допил я свой кувшинчик бражки, к выходу направился. А когда выходил, то увидел, что один из трех купцов подошел к моему противнику и брякнул перед ним своим кошелем. Да что там кошелем! Это ж целая сума, да тяжеленная! Видать, что не медью да серебряными кунами набита! Решил, видно, купчина сыграть, да и товарищи его к нему подсели…

Любомысл прокашлялся, достал из сумы курительную трубку и кисет. Повертев их немного в руках, старик вдруг неожиданно спрятал все добро обратно. Курить он научился давно, в одной далекой стране, и эта дивная привычка до сих пор была редка даже среди мореходов. О ней мало кто слышал, не говоря уж о том, чтоб воочию увидеть! Княжеская челядь немало дивилась, глядя на то, как иногда под вечер Любомысл доставал трубку и благоухающую неведомым запахом сушеную траву – которую он называл табаком. Старик набивал эту трубку табаком, и пускал изо рта густые клубы лиловатого дыма. Те из отчаянных слуг, кто отваживался попробовать набрать дыму в рот, потом долго жалели о содеянном. Они кашляли, перхали, отплевывались. Некоторых из страдальцев, после того как они, по наущению Любомысла, несколько раз глубоко вдыхали в себя едкий дым, тошнило и даже рвало. Так что, приятелей по курению у старика не было вовсе.

Но он этим не огорчался. Иногда в его любимой корчме все-таки встречался мореход, знающий и ценящий это занятие. Тогда они садились в дальний угол, набивали трубки, и в молчании сосредоточенно пускали друг в друга клубы дыма. Вскоре вся корчма наполнялась удушливым запахом и возмущенными возгласами задыхающихся посетителей. Но корчмарь никогда не гнал курильщиков на улицу.

Курение в Виннете было настолько редко, что количество посетителей в корчме на следующий день увеличивалось. Многие, прослышав, что в таком-то месте вчера курили табак, нарочно заходили туда, чтобы понюхать, как пахнет это страшенное зелье. Ведь запах от трубок Любомысла и его недавнего сотоварища по курению держался несколько дней, перебивая все остальное – даже запахи кухни.

…Венды с любопытством наблюдали, как Любомысл доставал трубку и кисет. А когда старик спрятал их обратно, у Борко и Милована вырвался вздох разочарования, схожий со стоном. Ведь наблюдать курение и вдыхать запах дыма так занятно!

– Чего ты не закурил, Любомысл? – поинтересовался Прозор. – И себе радость бы доставил, да горло прочистил, и мы бы подышали.

В ответ Любомысл недовольно пробурчал:

– Еще никуда ни приехали. А курить, чтоб ты знал, надо в тиши и спокойствии. Вот в башне не удалось, так хоть в том зимовье, про которое Велислав говорил, подымлю всласть. А сейчас? – старик разочарованно махнул рукой. – Сейчас совсем не тот вкус будет. Да и не хочу лесных жителей дымом пугать – уж больно едок. А чистое дыхание смрадной вонью лишний раз поганить совсем не к чему.

Дружинник опять ухнул:

– Ну и выражаешься ты, Любомысл! Белы ноженьки… Чистое дыхание… Где ты только набрался такого?

– А нигде, Прозор, – ответил старик. – Само пришло. Вот будет тебе лет, столько, сколько мне, и ты будешь красиво и складно говорить. А пока еще рано – молод ты… Так вот, – продолжил Любомысл, – ушел я из корчмы с проигрышем, и трезвый. А как домой, то есть в княжеские палаты добрался – не помню. Это леший мне память отшиб, чтобы значит, я не очень переживал, и не мешал ему в том деле, за которым он в город пришел.

– А за каким таким делом, Любомысл? – сгорая от любопытства, спросил Добромил. Мальчика настолько захватил рассказ пестуна, что он совсем позабыл о страшной ночи, о нежити, вышедшей из древнего болота. Как это свойственно молодости – все прошлое, все страхи куда-то бесследно улетучились. Осталось настоящее.

Старик прокашлялся перед тем, как рассказать продолжение занятной истории. Он и сам тогда не сразу понял, что ему повезло сразиться в карты с лешим. Это до него дошло потом.

– А вот дальше, Добромил, и начинается самое интересное. Я только потом догадался, что моим карточным противником был никто иной, как леший. Только когда я с ним играл, он таким щеголем выглядел! Так богато разоделся, что не всякий богатый сидонский негоциант, то есть, по нашему, торговец, может себе позволить так нарядится. Кафтан парчовый цветными нитями расшит, сафьяновые сапоги… В общем – наряд замечательный! Тебе под стать. Ведь ты же князь. Ну, так вот… На следующее утро я опять отправляюсь на прогулку по Виннете, на пристань заглядываю. И что узнаю? А, оказывается, ушел тот сидонский корабль, на котором богатые купцы в город пришли. И причем пошел он не дальше – в Альтиду, а обратно – восвояси отправился. Так купцы нечего и не купили у нас в городе – пустыми обратно отправились. Да у нас и крепость-то не особо торговая, с Триградом не сравнить. Но дело не в том. Стоило ли такой путь проделать, чтоб порожними возвращаться?!

– Это ты к чему, говоришь Любомысл? – заинтересованно спросил Прозор. – Ну-ка, поясни!

– А к тому, что проигрались эти самые негоцианты в пух и прах! Все, кто в корчме в тот вечер сидел, видели. Лешему проигрались! Вот к чему я речь веду. Дело, оказывается, вот в чем, – загадочно сказал старик. – К вечеру в Виннету пришла большая охотничья ватага. И привезла она с собой шесть огромных возов, набитых звериными шкуркам. Это не венды были, нет. Оказывается, это охотники с Оловянных островов. Они, оказывается, со старшинам родов договорились – одну зиму поохотится в наших лесах. Взамен охотники отдавали вендским родам одну десятую часть добычи. Помнишь такое?

– Ну-ну! – заинтересованно протянул Прозор. – Я хоть тогда совсем молодым был, почти как наши парни, чуть постарше, – он кивнул на Милована и Борко, – но кое-что о той истории слышал. Ну-ка ребята, – обратился Прозор к парням, – навострите уши, кажется, сейчас мы узнаем, чем кончилось то, что загадкой оставалось. Продолжай, Любомысл!

– Охотники эти с Оловянных островов всю зиму зверя били в наших лесах. Да не как-нибудь, например, как мы охотимся, бережливо и жалеючи, – а безжалостно. Эти сидонские купчины, что с лешим в карты играли, снабдили охотников хитрыми ловушками и силками. Ловушки те из железа сделаны, с тупыми, чтоб шкурку не попортить, и с заостренными шипами. На разного зверя – страшные, давящие. В общем, если какой-нибудь зверек в них угодит, то его мучительная смерть ожидает. И не сразу, а через несколько дней. Несколько дней в тела зверьков холодное железо впивалось. Ведь эти так называемые охотнички не каждый день ловушки обходили, чтобы жертвы из них забирать.

– Капканы называются такие ловушки. Слышал, – вставил богатырь. – Если бы не договоренность с этими охотничками, то мы бы сразу им из леса путь – куда подальше! – указали. Наши старшины не знали, что они так жестоко зверя бить станут. Но договор – есть договор, а вендское слово нерушимо. Конечно, мех наших зверьков ценится, но не столько же, чтобы из-за него живность на такие муки обрекать. А все для того, чтоб полудохлые иноземные бабы могли свои тела в наши меха кутать! Будто холодно у них там…

Тут он яростно сплюнул – видать напоминание о давнем случае взяло Прозора за живое. Ну, а чем ему досадили иноземные женщины, которых он обозвал полудохлыми, было и так понятно. Охотник жалел зверьков, которые шли на бессмысленную одежду. В иноземье и в самом деле не так уж холодно.

– Прости меня, Батюшка Лес, – на этот раз вслух сказал Прозор, – что плююсь в тебе! Просто нет оправдания – ни этим охотникам, ни тем, кто у них эти меха потом купил.

– А их никто и не купил, Прозор! – удовлетворенно протянул Любомысл. – Ты продолжение – чем в итоге дело закончилось – слышал?

– Нет, конечно! Да и никто не знает, чем это все закончилось. Договаривай, коль знаешь!

– Так вот, пришли эти возы со шкурками в Виннету. А негоциантов, что их поджидали, уже и нет, ушли! Они все золото тогда в карты лешему проиграли. Вертятся охотники – куда им мех-то сбыть? Нашим-то жителям меха не особо и нужны. Сам знаешь – почитай, в каждой семье есть свой охотник. Он и добудет, сколько надо. Ну, купит иногда какой-нибудь заморский купец несколько шкурок, – но ведь это не то! Им же, охотничкам, убийцам этим, кормиться чем-то хочется! Да корабль какой-нибудь нанять, чтобы он их обратно перевез. А корабелы с них большие деньги вперед просят – уж больно товар ценный, весь город про то знает. Повертелись так они где-то с десяток дней, а податься некуда, – деньги нужны! Ну, кое-кто из них стал с тоски попивать. По пьянке хвастались, что, мол, в том лесу, где они свои железные силки расставляли, не одной живой зверюшки не осталось. Мол, все повыбили за зиму, все шкурки у них. Может, и так – уж больно они возы огромные привели. И вот, через десять дней в город вошло несколько пустых возов. Хозяином этих возов был богатейший купчина – это по наряду видно, да и по коням, что его возы везли! Таких холеных красавцев-коней даже у самого князя, отца твоего, Добромил, не сыщешь! Только странные какие-то были те кони… – загадочно ухмыльнулся старик. – Городские лошади при виде их шарахались, на дыбы становились, в страхе великом были. А городские кошки – все как одна – на крыши шасть! – и только шипят на тот обоз. Купчина этот, богатейший, сразу же к амбару направился, где охотники по очереди свои возы со шкурками стерегли. У нас хоть татей и воров и не особо много, но видать там, откуда охотнички прибыли, лихоимцы в достатке водятся. Вот живодеры по нескольку человек и жили у этих возов. Так вот, – купчина сразу к ним: «Так, мол, и так! Слышал, у вас добыча богатая есть, так я хочу ее сразу всю выкупить – без торга. Сколько назначите – столько и дам». И вывалил перед охотниками мешок нашего альтидского золота. За ним другой, третий. У тех аж глаза на лоб полезли! Это, наверное, втрое против того, что они вообще выручить собирались. Мигом перегрузили тюки на купеческие подводы и с благодарствиями проводили покупателя до ворот. Охрану свою предлагали, да купец отказался от всякого охранения. Отшутился, – мол, мой дом, почитай сразу же за самыми воротами стоит! Мол, ехать мне недалече. Ну, не хочет человек – не надо. В конце концов, – каждый сам себе хозяин. Проводили охотнички купца до ворот, и бегом обратно – золотишко делить.

Тут Любомысл прервался. Все так увлеклись его рассказом, что даже не заметили, как пересекли еще одну речушку. У Борко и Милована горели глаза, это было видно даже в предрассветном полумраке.

– Прозор, – спросил старик, – мы не проедем?.. Это часом не та речка?

– Нет, нет, Любомысл! Продолжай, не та… Я знаю – она следующая. Ехать недолго – меньше версты осталось…

– Ну вот, бросились охотнички золотишко делить – за муки зверьков полученное. Как высыпали мешки – так обомлели! Понять ничего не могут: никакого золота в мешках-то и нет, а ведь оно при них все время было! Никто подменить мешки не мог! Да и тяжеленные они – такой вес только у золота есть! Они из них сыплют – а на пол прошлогодние опрелые листья вываливаются – нет в мешке никакого золота! Охотнички вслед за купцом бросились, да где там – того уже и след простыл! Только вот что странно: колея от обоза сворачивала с дороги к лесу, а потом, сойдя с нее, сразу обрывалась. Будто и не ехало никаких саней! Будто в воздухе растворились! На снегу-то это хорошо видно. А потом, шагов через десять появились совсем другие следы. Как вы думаете, чьи?

Милован и Борко пожали плечами – парни примерно представляли конец дивной истории. Но гадать им не хотелось – лучше услышать. Уж больно хорош рассказ! Добромил, раскрыв рот, ждал продолжения, а Прозор согласно и радостно кивал головой – он уже догадался.

– Так вот, на снегу появились следы наших лесных хозяев: лапы могучих беров и копыта великанов-туров. Это леший обратил их в красавцев коней, а потом привел лесных зверей в город! То-то все лошади от них шарахались. Они-то видели, что перед ними не кони, а здоровенные беры и дикие туры! Кошки это тоже видели – недаром с крыш орали и шипели. Вот такая история про то, как я умудрился с лешим в карты поиграть. Но вы знаете, мне проигранных денег ничуть не жаль! Ведь они пошли на выкуп зверьков. Хоть и малая часть, но пошла. Сначала-то ведь леший охотничкам настоящее золото показал, а где ж он его в лесу возьмет? Вот он в карты его и выигрывал. А то, что хозяин леса потом им глаза отвел и мешки поменял – так он на это мастак. На то и леший!

– Здорово! – не выдержал Добромил. – Ох, как здорово владыка леса их проучил! А скажи Любомысл, ты не знаешь, что леший со шкурками зверей дальше сделал?

– Точно не знаю княжич, но думаю так: кого похоронил, а кого и оживил. Он это может. Только вот в том месте, где эти охотнички свою добычу брали, зверье не перевелось! Будто и не бил его никто! По-прежнему там зверьков много, это уже свои охотники, венды, потом говорили. Так–то, княжич.

– Я слышал, что с кораблем, на котором потом уплыли эти охотники, что-то нехорошее случилось, – глубокомысленно заметил Прозор. – Может, только слухи?

– Нет, Прозор, не слухи. И не только корабль, на котором они уплыли, потонул. Нет! И тот сгинул, на котором проигравшиеся сидонские купцы в Виннету приходили. Оба судна на дно пошли, Морскому Хозяину на радость. Причем оба потонули и одинаково, и странно. Они даже до Янтарного Берега не дошли. Напоролись на полузатопленные бревна. И дело-то днем происходило. Как этих бревен они в воде не разглядели, так никто и не понял. Волны, в общем-то, высокой не было в те дни, тихо. Оба вмиг – как решето! – продырявило. Ко дну сразу пошли. На купеческом простые мореходы спаслись – от берега недалеко было, а вот купцов тех никто больше не видел. И тот корабль, на котором охотники уплыли, тоже сразу же издырявленный ко дну пошел! Мы-то знаем, в чем тут дело! Не иначе как Водяной-Хозяин лешему пособил с врагами разобраться.

– Да, леший – он на выдумки хитер! – удовлетворенно крякнул Прозор. – Здорово, отомстил за своих зверьков и купцам, и охотникам! Ничего, теперь другим неповадно станет леса оголять. Слышите, парни? Возьмите столько, сколько вам надо – но не более того! Не надо сверх меры. Не жадничайте – оставьте жить. Не уничтожайте все, что живет и дышит – хуже будет.

Милован, Борко и Добромил были полностью согласны с дружинником.

9 кто там прячется?

– Размяться немного, что ли? – позевывая, сказала Белана.

Шлепнув по песку хвостом, она превратилась в девушку – нижняя часть русалки, схожая с дельфиньей, исчезла, превратившись в две стройные ноги. Затем берегиня снова приняла русалочий облик, а потом опять стала девой. Это она и называла словом «разминаться». Перемены обликов были неуловимы для глаза. Все русалки владеют этим умением.

Белана вскочила, разбежалась и стремительно бросилась в озеро. Нырнула – по воде шлепнул плоский хвост. Вскоре голова русалки показалась далеко от берега. Послышался громкий всплеск, потом еще… Речная дева, резвясь, ловила сонную рыбу.

– Девоньки! Вам сома привести? Покатаемся!.. – донесся ее звонкий голос.

– Оставь деда в покое! Дай ему подремать! – крикнула Велла. – Уважь старость! Ты ему во внучки годишься! – и, обернувшись к Ярине, с порицанием покачала головой:

– Вот егоза! Ну что ей старик сделал?

– Молодая еще… – отозвалась Ярина. – Пусть балует. На меня тоже порой озорство находит. Так и хочется что-нибудь учудить. Ведь я не намного ее старше.

В глубине озера, в норе под корягой, жил большой усатый сом. Сколько ему лет, никто не знал. На него, сильно израненного, как-то наткнулась Велла. Русалка плавала в Ледаве и учуяла запах крови. В камышах она увидела большого сома. Кто, или что нанесло ему такие ужасные раны, до сей поры оставалось загадкой. Ослабевший от ран сом умирал. Пожалев большую рыбину, Велла за плавники и чуть ли не за усы притащила ее в озеро. Под корягой, глубоко на дне, нашла нору.

Первое время русалки подкармливали сома наловленными карасями и прочей мелкой рыбешкой, подтаскивали к усатой морде охапки нежных водорослей. Им удалось его выходить. Со временем сом поправился, глубокие рваные раны на боках затянулись, он смог плавать самостоятельно, без чьей-либо помощи. Но уйти из озера выздоровевший сом не захотел. Наверное, ему понравился новый дом или он просто запомнил доброту и нежные руки берегинь.

Какое-то время он, как и положено сомам, так и жил под корягой. Но когда сом через некоторое время растолстел от беззаботный сытой жизни, подрос, то русалки веселья ради натаскали на дно озера больших камней и сложили для озерного великана просторную пещеру. Днем рыбина спала, высунув из пещеры морду с длинными, в пару локтей, усами, а к вечеру выплывала на охоту. Иногда русалки выманивали сома из подводного убежища и, держась за длинные усы, катались на нем. Старик потакал молодым проказницам и с удовольствием резвился. Русалкам он представлялся этаким водным скакуном, поскольку плавал очень быстро. Догнать его пока не удавалось ни одной берегине.

Белана выбралась на берег, отжала волосы, легла и, перевернувшись на живот, подгребла под грудь кучу прогретого за день песка.

– Интересно, а после того, как ты рассказала виннетскому князю, зачем пришел в Альтиду этот гадирский парусник, что он сделал? – откидывая мокрые волосы, спросила она. – Даже я понимаю, что гадирцы – это опасность. И немалая! Что-то всех Альтида манит: то викингов, то дикарей-бруктеров, то вот какой-то Гадир объявился! А кто об этом Гадире что-нибудь слышал? Да никто! И все в Альтиду, как мухи на сладкое, лезут! Хоть мы в людские дела и не суемся, но все-таки и нас людские распри могут коснуться…

– Еще как могут, Белана! – с жаром согласилась Ярина. – Сама посуди, дикари-бруктеры могли начать леса жечь! Ты ж слышала, что они на своем пути все выжигали. Тогда бы в вендских лесах все озера пересохли, все речушки обмелели. Мы бы и гнилому болотцу радовались. Что бы с нами тогда стало? В кого бы мы превратились? В болотниц? В русалок-лобаст? Ты хочешь лобастой стать? Нет! Вот и я не хочу, потому и помогаю людям. И еще, не забывай – прежде чем русалками стать, кем мы были? В чьем облике ходили? Где жили? Вот то-то!.. Помогать надо своим, хоть они и люди. Ну вот, слушайте, что было потом…

Князь Молнезар сразу же дал знать дальше, в Альтиду, что у стен Виннеты появился большой парусный корабль. А люди на этом корабле пришли со скверным намереньем: разузнать, насколько сильна страна, можно ли ее захватить, богата ли, много ли людей в ней живет. В общем, разведать, стоит ли нападать. А дальше все было просто! Корабль гадирцев плывет по альтидским рекам, а по берегам идут немалые войска. И причем гадирцы видят, что войска есть везде – во всех городах, куда заходил гадирский парусник, большая охрана, сильные дружины! Полями и лесами куда-то воины идут. Ведь созвать войска несложно, хотя и этого делать не пришлось. Всего лишь несколько княжеских дружин ходило. Соберутся и ненароком покажутся на пути гадирского парусника! Гадирцы войско увидят, отметят и дальше плывут. А дружины по суше доберутся до того места, куда завтра парусник придет. И опять они великое войско видят в очередном городе. Откуда им знать, что это одни и те же дружинники?! Вот гадирцам, наверное, и показалось, что в Альтиде все жители великих битв жаждут, если даже ни с кем не воюя, такие войска собирают! С тем они и ушли восвояси. С той поры не слышно ни о каком Гадире, и ни о каких жертвенниках для бога Мелькарта. Больше не приходили их корабли. А если и явятся, то, наверное, только с дружбой да торговлей. Вот и все, – заключила Ярина.

…Действительно, узнав то, о чем поведала Ярина, виннетский князь Молнезар принял самое простое, разумное и действенное решение. Он сразу же позвав воспитателя своего сына, мудрого старика Любомысла, и посовещавшись, они решили, что скажет князь гостям из неведомой страны. А тем временем в близлежащие альтидские города поскакали гонцы…

Вечером, после досадной задержки, предводитель гадирцев все-таки спустился на берег. В сопровождении нескольких человек из свиты и десятка воинов он отправился с поклоном к князю Молнезару. На паруснике стало известно, что мимо Виннеты не пройдет ни один незнакомый купеческий или военный корабль. И пропустить ли его дальше, в Альтиду, решает только виннетский князь. Необычные дары для Молнезара остались лежать на дне реки, и предводителю гадирцев пришлось ограничиться небольшой шкатулкой, наполненной золотыми монетами, и несколькими искусно ограненными самоцветами. Князь благосклонно принял дары, и пообещал, гадирцам беспрепятственный проход в Альтиду. Стоит добавить, что себе он ничего не брал: как это было принято издавна, все дары шли в виннетскую казну.

Князь радушно принял гостей и, так как подходило время вечерней трапезы, пригласил гадирцев к столу, желая о многом поговорить с ними. По правую руку от него уселся Любомысл. Старик был весел, выспрашивал гадирцев об их чудном острове, и по своему обыкновению балагурил. И вот, когда он спросил, есть ли у Гадира враги, глаза Молнезара неожиданно заполыхали. Бывалому воину не составило труда изобразить ярость.

– Враги! А где они у нас?! Пока в Альтиде мир, – прорычал Молнезар гулким голосом. – Но мы любим, а главное, умеем воевать!

Вздохнув, князь горестно, чуть ли не со стоном посетовал:

– Вот биться-то пока не с кем: всех достойных врагов уничтожили – все нас бояться! А жаль,