Военная разведка в Российской империи — от Александра I до Александра II (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Алексеев Михаил Николаевич Военная разведка в Российской империи — от Александра I до Александра II

1. ПЕРВЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ ПО СОЗДАНИЮ ЦЕНТРАЛЬНОГО ОРГАНА ВОЕННОЙ РАЗВЕДКИ

1.1. На пути к Русско-французской войне. Экспедиция секретных дел при Военном министерстве

Происшедшие в конце XVIII в. и в начале XIX в. изменения социально-политических и материально-технических условий ведения вооруженной борьбы привели к зарождению и оформлению нового военного искусства.

На смену кордонной стратегии пришла новая стратегия, «стратегия массовых армий», основным принципом которой было сосредоточение крупных масс на решающих направлениях. Однако «наполнение» этой стратегии было диаметрально противоположно у Наполеона и Кутузова. Наполеон был ярым поборником «стратегии сокрушения». Главным видом боевых действий для французского маршала стало наступление, а маневр использовался в целях создания наиболее выгодной группировки для решительного поражения противника в одном-двух генеральных сражениях. Эту стратегию Наполеон довел до совершенства.

М.Б. Барклай-де-Толли[1], М.И. Кутузов (Голенищев-Кутузов)[2] доктрине одного генерального сражения противопоставили новую стратегическую доктрину: завоевание окончательной победы путем проведения ряда сражений при наращивании сил действующей армии за счет широкого привлечения стратегических резервов, прибегая для этих целей к отступлению в глубь страны и избегая на первых порах крупномасштабных боевых действий.

Применение новой системы снабжения (реквизиции) повысило подвижность и маневренность войск и привело к рассредоточению боевых действий по фронту и в глубину. Возникла необходимость организации стратегического взаимодействия между войсками, действующими на различных операционных направлениях. Зарождались элементы операции как совокупности ряда сражений и маневров войск, рассредоточенных во времени и в пространстве, но объединенных единым замыслом и направленных к достижению одной цели.

На смену линейной тактике пришла новая тактика — тактика колонн и рассыпного строя. Пехоте, которая стала делиться на линейную и легкую (егеря), по-прежнему принадлежала главная роль. Основу боевого порядка составляла линейная пехота. Она обычно строилась в центре в несколько линий батальонных колонн. На флангах и за главными силами выстраивалась конница. Полковая артиллерия занимала огневые позиции между колоннами, а полевая — на флангах и впереди главных сил. В нескольких сотнях метров впереди главных сил в рассыпном строю действовала легкая пехота. Она выполняла вспомогательную роль, прикрывая главные силы в период завязки боя, выводя ружейным огнем из строя командный состав и артиллерийскую прислугу противника, обеспечивая отход главных сил в случае неудачного исхода сражения. Важнейшим элементом боевого порядка становился резерв. Его наличие придавало боевому порядку определенную глубину, позволяло осуществлять маневр на поле боя, своевременно наращивать усилия. Войска, построенные в колонны, обладали большой силой удара, могли сражаться на любой местности, вести маневренные боевые действия, преследовать противника. Исход боя решался не только огнем, но и штыковым ударом главных сил пехоты, действовавших в колоннах. Этот удар подготавливался артиллерийским огнем, а поддерживался и развивался конницей. Возросла продолжительность сражения. Классическим примером применения тактики колонн и рассыпного строя являлось Бородинское сражение.

В целом тактика колонн и рассыпного строя имела много преимуществ перед предшествовавшей ей тактикой, но ей были и присущи серьезные недостатки. Основными из них являлись большие потери от огня противника при плотных и глубоких построениях боевых порядков войск и невозможность одновременного сочетания огня и удара, поскольку артиллерия только подготавливала атаку пехоты, но поддерживать ее не могла.

Утверждение новых тактических принципов привело к изменению роли отдельных родов войск в бою. Основным ударным родом войск стала пехота. Конница являлась теперь основным средством ведения разведки и преследования отступающего противника. Резко возросла роль артиллерии, которая выросла численно.

В результате численного роста армий, усложнения форм и методов боевых действий войск и пространственного расширения сражений резко повысились требования к организации управления войсками, органами которого становились войсковые штабы. Характер и масштабы боевых действий настоятельно требовали их разведывательного обеспечения.

Зарождение и развитие нового военного искусства оказало серьезное влияние на развитие форм организации войск. Во всех армиях Европы основным тактическим соединением стала дивизия, состоявшая из трех родов войск. В целях улучшения управления массовой армией дивизии сводились в корпуса, а последние (только в России) — в армейские объединения.

В течение XIX века происходили многочисленные реорганизации военного управления, в результате которых появлялись органы, которым ставились среди прочих задачи сбора разведывательной информации за рубежом.

Военная разведка всегда являлась функцией органов военного управления и имела своим предназначением обеспечение этих органов, а также высшего военно-политического руководства государства информацией о действующем или вероятном противнике для принятия ими решений по созданию и использованию вооруженных сил в ходе подготовки и ведения военных действий. Поэтому раз-витис военной разведки как вида деятельности и организационной структуры вооруженных сил неразрывно связано с развитием органов государственного и военного управления.

Манифестом Александра I в 1802 г. были учреждены первые восемь министерств, в том числе Министерство военно-сухопутных сил, Министерство морских сил и Министерство иностранных дел. Созданные при Петре Великом коллегии в полном составе вошли во вновь образованные министерства и просуществовали еще многие годы (Коллегия иностранных дел была упразднена только в 1832 г. и передача всех политических дел затянулась на несколько десятков лет). В 1815 г. Министерство военно-сухопутных сил и Министерство морских сил были именным указом переименованы в Военное и Морское министерства. «Сообразно тому и Министры» должны были «именоваться» «первый Военным, а последний Морским». Весьма запоздалый указ, так как уже с 1812 г. было «высочайше утверждено учреждение Военного министерства», а с 1808 г. это ведомство возглавлял военный министр.

При создании Министерства военно-сухопутных сил Военная коллегия перешла в ведение министра в качестве органа центрального военного управления. Министр военно-сухопутных сил сносился с Военной коллегией через Департамент министра военно-сухопутных сил. Дела по этому министерству подлежали рассмотрению в Военной коллегии, причем «в образе производства дел» коллегия должна была оставаться на прежних основаниях. Таким образом, министерство военно-сухопутных сил (как, впрочем, и другие министерства) продолжало, по сути, сохранять прежнюю структуру Военной коллегии, действуя при этом на коллегиальных началах, хотя и в своеобразном сочетании с началом единоличным. Министром военно-сухопутных сил был назначен вице-президент Военной коллегии генерал от инфантерии С.К. Вязмитинов[3] (08.09.1802 г. — 13.01.1808 г.).

Министерство иностранных дел (МИД) до второй половины XIX века продолжало выступать преемником Коллегии иностранных дел в части ведения разведки на государственном уровне, получая от постоянных миссий и представительств России за границей разведывательные сведения по военным и военно-политическим вопросам, по-прежнему обходясь без специализированного структурного подразделения в центральном аппарате.

До 1810 г. военная разведывательная информация, поступавшая из-за границы от сотрудников российских миссий, доставлялась сначала в канцелярию МИД и лишь затем передавалась в Министерство военно-сухопутных сил на имя его министра. По заданию Министерства иностранных дел в 1810-е годы в Синьцзян, Афганистан и Индию были направлены российские купцы М. Рафаилов и Р. Данибегов (Данибегашвили), которые наряду с решением своих коммерческих вопросов собирали информацию и в интересах Военного министерства.

Развитие Генерального штаба в России не шло в логической последовательности, зачастую оказывалось тупиковым и начинало развиваться снова. Причинами тому были как люди, претворявшие идеи, в том числе и собственные, так и оглядка на иностранный опыт, чаще всего немецкий и меньше французский. Более того, сам термин «Генеральный штаб» не только в во второй половине XVIII в., но и на протяжении всего XIX в. оставался «расплывчатым и произвольным». В 1797 г. Павлом I была образована «Свита Его Императорского Величества по квартирмейстерской части», подчиненная непосредственно императору. Функции Свиты были неопределенными. Важным элементом в ее составе были иностранцы, преимущественно французы и голландцы, а после Тильзитского мира и немцы.

С вступлением на престол Александра I генерал-квартирмейстером Свиты был назначен генерал П.К. Сухтелен[4] (1801–1810 гг.), человек широко образованный, талантливый военный инженер.

Офицеры квартирмейстерской части с самого начала XIX в. играли наиболее активную роль в изучении окраин Российской империи и сопредельных территорий. С назначением генерал-квартирмейстером П.К. Сухтелена в постоянную практику входит командирование офицеров-квартирмейстеров на Кавказскую линию и в Закавказье. Они же занимаются в 1803–1804 гг. описанием Казахской, или Киргизской, степи (Казахстана), участвуют в 1803–1806 гг. в плавании И.Ф. Крузенштерна к берегам Японии, сопровождают в 1805–1807 гг. посольство Ю.Л. Головкина[5] в Китай, занимаясь по пути глазомерной съемкой. Как видно из доклада Сухтелена в инспекторскую экспедицию Военной коллегии, на 1 июля (здесь и далее даты приводятся по старому стилю) 1805 г. из 175 чинов квартирмейстерской части в Закавказье, Оренбургском крае и на Дальнем Востоке постоянно находилось 19 офицеров (История отечественного востоковедения до середины XIX. М., 1990. С. 174.)

Собирание географических и статистических сведений о государствах, на территории которых могли возникнуть военные действия, производились почти во все времена, но до начала XIX столетия это делалось без определенной системы и имело случайный характер.

Начинал складываться первый компонент зарубежных (стратегических) сил военной разведки, действовавший в мирное время. — участники военно-ученых экспедиций, направляемые в приграничные районы России и территории сопредельных государств с целью сбора разведывательной информации (пока еще и не в полном объеме). Военно-ученые экспедиции командировались на Средний (особенно в Среднюю Азию) и Дальний Восток. Участникам экспедиций предстояло исследовать не только территории сопредельных государств, но и собственные территории, за счет которых происходило приращение Российской империи. Ведь и эти неисследованные территории могли стать вероятным театром военных действий. Участники военно-ученых экспедиций собирали географический, статистический и этнографический материал и т. д., проводили топографическую съемку местности, осуществляли геодезические работы и барометрическую нивелировку, составляли астрономические каталоги местностей. Так появляются военные востоковеды, чаще всего офицеры квартирмейстерской части, внесшие значительный вклад в изучение окраинных областей России и прилегавших к ней территорий, включая вооруженные силы сопредельных государств. Разведывательная информация — географический, статистический и военно-статистический материал по своей сути будет представлять собой материал «военно-географического» характера, а впоследствии такую разведывательную информацию назовут «военно-статистическим» материалом. Но в описываемое время еще не существовало перечня тех «военно-географических» (разведывательных) сведений, которые подлежали сбору в сопредельных (и не только) государствах. Поэтому сбор сведений нередко был случаен и ограничен, безусловно, важными топографическими съемками и геодезическими работами. К началу XX века этот компонент зарубежных сил военной разведки постепенно сойдет на нет.

Гроза Наполеоновских войн в Европе эхом отозвалась на Востоке. После провала планов совместного похода в Индию русских и французских войск Наполеон I не оставил надежд на захват крупнейшей английской колонии в Азии. В связи с этим особую остроту приобрел «персидский вопрос», который заключался в соперничестве европейских держав за преобладающее влияние в Иране. В этой борьбе за дальние подступы к Индии оба противника — Англия и Франция — стремились одновременно подорвать позиции России в Закавказье.

В мае 1804 г. началась объявленная шахским правительством Русскоперсидская война. Правительство Российской империи перед лицом надвигавшейся наполеоновской агрессии в Европе не было заинтересовано в расширении военных действий в Закавказье. О нежелательности перенесения войны во внутренние области Персии свидетельствовало письмо военного министра М.Б. Барклая-де-Толли главнокомандующему на Кавказе, генералу от кавалерии А.П. Тормасову от 12 апреля 1811 г. (История отечественного востоковедения до середины XIX. М, 1990. С. 172.)

Ход войны показал, что, несмотря на многовековой опыт дипломатических и торговых отношений с Персией, эта страна была для русских военачальников в известной степени terra incognita. Боевые столкновения, имевшие место в Закавказье в XVIII в., давали некоторое представление о персидской армии, но описаний маршрутов, пригодных для движения войск, не говоря уже о военно-статистических описаниях Персии, не существовало. О том, что попытки дать описание страны предпринимались уже во время войны, свидетельствует записка упомянутого генерала А.П. Тормасова, в которой было кратко охарактеризовано административно-территориальное деление Персии.

Очевидно, это был черновой набросок для более обширного и подробного описания. Трудно сказать, какими материалами располагал главнокомандующий, но не подлежит сомнению, что сбор сведений о Персии проводился. Описание не было продолжено, поскольку летом 1811 г. Тормасов был переведен на Украину, где возглавил 3-ю Обсервационную армию накануне Отечественной войны 1812 г.

Одновременно с Русско-персидской войной (1804–1813 гг.) происходили события первой в XIX в. Русско-турецкой войны (1806–1812 гг.). Сведения об Османской империи, которыми к началу войны располагало русское командование, были ненамного подробнее, чем разведывательная информация о Персии. Здесь также сказался низкий уровень востоковедческих знаний, характерный для русского военного ведомства в самом начале XIX в.

Отставной полковник генерального штаба И.П. Липранди[6], составлявший в 1860-х гг. обзор театра военных действий периода 1806–1812 гг., писал: «Война с турками во всех отношениях представляет разительную противоположность с войной европейской. Здесь ученые условия военного искусства без особенного применения и навыка столь же бесполезны, как все выступы человека, искусно владеющего оружием и обдумывающего удары, против соперника, нападающего исступленно и без всяких правил. Неосновательные знания театра войны в Турции и недостаток точных описаний происходивших там военных действий увеличивают еще более все затруднения, представляемые физическим положением края, климатом, фанатизмом, воинственностью жителей и множеством других обстоятельств. Странно, казалось бы, что Оттоманская империя, давно уже обращающая на себя внимание ученой Европы, до сих пор еще так мало известна… Изучения, большей частью поверхностные, производимые не на месте, основанные не на опыте, а на одних только предположениях, руководимые пристрастием и своего рода фанатизмом, представляли призрак, принимаемый за существен-ность и вводивший целую Европу в заблуждение относительно положительного (реального. — Примем, автора) состояния империи Османа» (Липранди И.П. Обозрение пространства, служившего театром войны России с Турцией с 1806 по 1812 год. СПб., 1854. С. І—И).

Тот же автор, подчеркивая совершенную недостаточность точной информации о противнике, имевшейся в распоряжении русского командования к 1806 г., указывал тем самым и на главную задачу военной разведки: «Последующая война всегда начиналась с прежнею неопытностью, снова наука турецкой войны попуталась дорогой ценой. Нет сомнения, что главные причины ошибок и сопряженных с ними утрат происходили от того, что правительства не озабочивались собирать заблаговременно верные и точные сведения о стране, в которую вносили свое оружие, или, лучше сказать, от того, что для собрания этих сведений не были употреблены люди способные. Те же, на которых боль-шей частью возлагались подобные поручения, были руководимы вкоренившимся презрением к туркам и не вникали беспристрастно во все, до них относящееся, не изучали ни свойств, ни быта, ни права, ни обычая, но, движимые народным самолюбием, а может быть, и религиозным предубеждением, изображали империю Османлиев слабой и без средств, приводя в пример многие, часто созданные одним воображением события и случаи и таким образом усыпляя внимание своих правительств».

Потребность в точной информации о происходящих военных действиях и о стране противника стала очевидной в ходе Русско-турецкой войны, точно так же, как и Русско-персидской. В 1810 п предпринимаются шаги в направлении решения этой задачи. В Петербурге начинает выходить «Военный журнал» — первое в России военно-научное периодическое издание. Сначала его редактировал отставной майор квартирмейстерской службы П. А. Рахманов, а в 1811 г. к нему присоединился штабс-капитан лейб-гвардии Артиллерийской бригады А. Вельяминов. Журнал печатался в типографии Ученого комитета по артиллерийской части. Уже в первом выпуске «Военного журнала» за 1810 г. была помещена статья отставного майора-квартирмейстера Чуйкевича о сражении при Облиешти, происшедшем 2 июня 1807 г. между русскими и турецкими войсками. В статье среди прочего давалась краткая характеристика турецкой армии, проводился разбор действий турецких военачальников. В дальнейшем в течение 1810 г. почти в каждом выпуске журнала помещались материалы о Русско-турецкой войне.

Таким образом, военный (и не только военный) читатель России мог получать информацию о тактике и стратегии турецкого войска, его боевых качествах.

С конца XVII в. происходит резкое нарушение политического равновесия в Европе в пользу Франции в результате обширных территориальных завоеваний. Жажда новых завоеваний со стороны генерала Бонапарта, разогнавшего Дирск-торию и ставшего первым консулом, неудержимо толкала французские армии от берегов Рейна к Эльбе и Дунаю, а от них к Одеру и Висле. В to же время стремление до конца сокрушить могущество Англии толкало к попыткам вытеснить военный флот коварного Альбиона из Средиземного моря и установить наконец преобладание Франции в странах Ближнего, а затем и Среднего Востока.

Создавались и распадались антифранцузские коалиции, в ряде которых своими войсками деятельно участвовала Россия. В ходе кампании 1806–1807 гг. появились первые ростки партизанской войны, которая являлась и источником разведывательных сведений. Слово «партизан» происходит от французского «partisan» — лицо, входящее в состав отряда, партии — «parti». Партизанская война представляла собой самостоятельные действия выделенных армией отрядов, прервавших с нею связь, хотя бы временно, и наносивших ущерб противнику преимущественно в тылу. До конца XVII в. у армий противоборствовавших сторон, в сущности, не было тыла, а, следовательно, и не было подходящей цели для партизанских действий. И только в начале XVIII в., когда выработалась магазинная система снабжения (способ снабжения войск продовольствием и фуражом из складов, следовавших за войсками на расстоянии 100–150 км, т. е. в пяти переходах) и с ней создавалась чувствительность сообщений, возник зародыш партизанской войны. Кампания 1807 г. характеризовалась подвигами русских партизан, в том числе блестящими действиями казачьих отрядов атамана Войска Донского М.И. Платова в тылу корпуса Нея в сражении при Гутштадте; киевских драгун при движении французов к Прейсиш-Эйлау; сумских гусар и курляндских драгун при Морунгсне. Известны многие случаи захватов казаками ординарцев, эстафет и даже пленение французского командира корпуса маршала Виктора. Действия партизан в тылу противника не имели решительного влияния на ход военных действий, так как являлись частным успехом. Подобный вывод относится и к полученным в ходе партизанских действий разведывательным сведениям — они были редки, ограниченны и не давали представления о намерениях противника (Военная энциклопедия. Петроград. 1914. Т. XVII. С. 303–308).

Военные действия чередовались мирной передышкой, когда Россия выступала на стороне Франции. Так, это произошло в июне 1807 г, когда Александр I подписал с Наполеоном Тильзитский мир и заключил союз между двумя странами. Российская империя приняла на себя целый ряд обязательств, в том числе участие в континентальной блокаде Англии.

С конца 1809 г. русско-французские отношения неуклонно ухудшались. Полной неудачей закончились переговоры по вопросу о будущем герцогства Варшавского. Наполеон отказался ратифицировать конвенцию, говорившую о том, что «Польское королевство никогда не будет восстановлено». Французский император (с 1804 г.) явно намеревался в недалеком будущем создать в восточной части Европы новое крупное и целиком зависимое от Франции королевство. Вторым вопросом, вызывавшим обострение в отношениях между двумя странами, был восточный. Переговоры о разделе Турции, зашедшие в тупик в марте 1808 г., больше не возобновлялись. Становилось ясным, что Наполеон не собирается разграничивать сферы влияния на Ближнем Востоке и выполнять свое обещание не препятствовать переходу дунайских княжеств — Молдавии и Валахии — к России.

К двум указанным причинам острых разногласий к 1810–1811 гг. давно уже прибавилась и третья — экономическая, связанная с невозможностью для России выносить наложенное на нее в Тильзите ярмо континентальной блокады.

Беспредельное расширение наполеоновской империи вызывало все большую тревогу в Петербурге. В июле 1810 г. к Франции было присоединено Голландское королевство, в декабре — швейцарская территория Валлис, а в феврале 1811 г. — герцогство Ольденбургское. Почти одновременно лишились своей независимости и три ганзейских города — Гамбург, Бремен и Любек. Франция становилась балтийской державой. Все эти завоевания создавали непосредственную угрозу России.

Грядущая война ни по своим масштабам, ни по количеству участников и привлекаемых сил и средств, ни по преследуемым целям не могла идти ни в какое сравнение с ведущимися Русско-персидской, Русско-турецкой и завершившейся Русско-шведской войнами. Обеспечение русской армии разведывательной информацией о потенциальном противнике стало настоятельно необходимым.

Единая централизованная структура военной агентурной разведки в армии впервые возникла в России именно вследствие нарастания военной угрозы, вызванной проведенными Францией с 1799 г. войнами, значительно расширившими территорию Французской империи и поставившими в зависимость от нее большинство государств Западной и Центральной Европы.

Первые энергичные шаги в направлении регулярного поступления разведывательной информации из-за рубежа были предприняты военным министром А.А. Аракчеевым[7] (13.01.1808 г. — 01.01.1810 г.). В начале 1808 г. по требованию военного министра А.А. Аракчеева был переведен в Министерство иностранных дел «с оставлением в звании генерал-лейтенант» X. А. Ливен[8], позже в МИД были назначены на тех же основаниях генерал-лейтенант П.А. Шувалов[9] и генерал-майор Н.Г. Репнин[10], которые сразу же были откомандированы на должности послов и посланников в западноевропейские страны — в Берлин, Вену и Мадрид; соответственно. В конце 1809 г. послом в Швецию был назначен бывший генерал-квартирмейстер Свиты Е.И.В. по квартирмейстерской части генерал П.К. Сухтелен. Подобные назначения были далеко не случайны и, безусловно, способствовали организации сбора разведывательной информации о вооруженных силах Франции и стран-сателлитов. К этому времени с 1802 г. на посту чрезвычайного посланника и полномочного министра в Дрездене (Саксония) находился генерал-лейтенант В.В. Ханыков[11].

Еще до назначения Аракчеева министром со специальной разведывательной миссией во Францию выехал генерал-майор П.М. Волконский[12], боевой офицер, в 1805 г. занимавший должность дежурного генерала и генерал-квартирмейстера вспомогательного корпуса графа Буксгевдена. После Тильзитского свидания монархов (13 июня 1807 г.) он был представлен Наполеону и получил приказание отправиться во Францию для изучения французской армии и устройства французского Генерального штаба. Пользуясь расположением Наполеона, Волконский сопровождал его на все маневры и смотры французской армии. В 1809 г., когда началась Франко-австрийская война, Наполеон предложил Волконскому сопровождать его в походе. Последний «не счел это для себя удобным» и в 1810 г. возвратился в Санкт-Петербург с Отчетом. Александр I остался очень доволен проделанной работой и назначил его генерал-квартирмейстером Свиты Е.И.В. вместо отправленного послом в Швецию Сухтслена. 26 ноября 1810 г. князь П.М. Волконский организовал Канцелярию управляющего квартирмейстерской частью Свиты Е.И.В. (просуществовала в «урезанном» виде до 28 марта 1832 г.).

Канцелярия состояла из четырех отделений (первое — «письменных дел»— осуществляло текущую переписку и составляло приказы по квартирмейстерской части; второе — топографическое — занималось производством военных съемок и черчением планов; третье — маршрутное — ведало устройством военных дорог, расположением войск по квартирам и лагерям; четвертое — казначейское). Но ни на одно из них не возлагались задачи сбора военно-статистических сведений о неприятеле и о театре военных действий.

Вновь созданное учреждение было призвано координировать деятельность квартирмейстерских офицеров, нацеливая их прежде всего на топографическое изучение сопредельных государств. В 1811 г. под общим управлением П.М. Волконского были разработаны и изданы «Руководство к отправлению службы чиновником дивизионного генерал-штаба» и специальное положение — «О должности офицеров квартирмейстерской части, находящихся при корпусах и дивизиях в мирное время». В «Руководстве» указывались обязанности офицеров квартирмейстерской части и требования, предъявляемые к ним. При каждой пехотной дивизии полагалось иметь одного штаб-офицера и двух обер-офицеров из чинов квартирмейстерской части, причем штаб-офицер назывался «начальником генерал-штаба дивизии» и заведовал всем тем, что относилось к движению, расположению и действиям войск. В «Руководстве» излагались также правила составления диспозиции (боевого порядка), ведения исторического журнала, секретной переписки и донесений.

Ни на Канцелярию, ни на чины офицеров квартирмейстерской части при корпусах и дивизиях организация и сбор разведывательной информации не возлагались. Подобного органа не существовало и во французской армии, опыт устройства Генеральною штаба которой Волконский пытался перенести на русскую почву. На своем посту Волконский сделал много: он принял все меры для составления карты России; образовал «депо карт» всех иностранных государств; основал училище колонновожатых и заложил основу создания библиотеки Главного штаба, пожертвовав 500 книг.

Новая страница в активной подготовке русской армии к возможной войне с Францией была открыта генералом от инфантерии Михаилом Богдановичем Барклаем-де-Толли, талантливым военачальником, военным министром (20.01.1810 г. — 24.08.1812 г.).

Анализ Барклаем качества донесений глав дипломатических миссий России привел к неутешительному выводу: эти донесения «недостаточно обращали внимания на все относившееся до военных приготовлений в Европе» (Отечественная война 1812 г. Материалы Военно-ученого архива (далее: ВУА). Т. I. Ч. 1. СПб., 1900. С. 247). Те же сведения, «которые доходили дипломатическим путем до канцлера Румянцева, не всегда сообщались военному министерству». «Я должен по истине признаться, — писал военный министр о качестве разведывательных сведений о Франции и завоеванных ею странах графу Ливену, посланнику России в Пруссии, — что департамент военный в сих сокровищах весьма скуден» (там же. С. 88).

В интересах добывания разведывательных сведений военного характера Барклай-де-Толли «с высочайшего Государя Императора соизволения» впервые от имени военного ведомства поставил конкретные разведывательные задачи послам в целом ряде западноевропейских стран. 26 августа 1810 г. Барклай-де-Толли в письме к посланнику России в Пруссии графу X. А. Ливсну «с твердым упованием на достоинства вашего сиятельства и готовность соучаствовать в пользу службы» дал развернутый перечень разведывательных сведений, подлежащий добыванию (там же. С. 86). В частности, исходя из посылки, что «Пруссия и ее соседние державы (в том числе Франция. — Примеч. авт.) в взаимных между собою отношениях заключают все виды нашего внимания», военный министр выразил интерес своего ведомства в добывании разведывательных данных «о числе войск, особенно в каждой державе, об устройстве, образовании и вооружении их и расположении по квартирамо состоянии крепостей, способностях и достоинствах лучших генералов и расположении духа войск.». Ставилась также задача «закупать издаваемые в стране карты и сочинения в военной области». «Сколько же на то потребно будет суммы, — писал Барклай-де-Толли, — я не премину своевременно высылать».

Интересы М.Б. Барклая-де-Толли включали и другие составляющие военной мощи и военного потенциала иностранных государств. Так, он указывал, что «не менее еще желательно достаточное иметь известие о числе, благосостоянии, характере и духе народа, о местоположениях и произведениях земли, о внутренних источниках сей империи или средствах к продолжению войны…». В обращении к российскому посланнику Барклай-де-Толли подчеркивал, что «настоящее ваше пребывание открывает удобный случай доставать секретные сочинения и планы».

С просьбой содействовать в добывании разведывательных сведений Барклай-де-Толли обратился в течение второй половины 1810 г. к главам дипломатических представительств в Австрии — графу П.А. Шувалову, в Саксонии — генерал-лейтенанту В.В. Ханыкову, в Баварии — князю И.И. Барятинскому[13], в Швеции— П.К. фон-Сухтелену и во Франции — князю А.Б. Куракину[14] (с октября 1807 г. — но октябрь 1808 г. послом во Франции был генерал-лейтенант П.А. Толстой[15]).

Уже с осени 1810 г. количество и, главное, качество докладов послов и посланников о состоянии вооруженных сил Франции и ее союзников существенно возрастает. Вот лишь некоторые названия материалов, направляемых с мест в Петербург. В 1811 г. из Берлина от графа Ливена были получены, в том числе: «Сведения о составе армии маршала Даву, численности гарнизона в крепостях по р. Одер и о заготовках провианта» от 26 января; «Известия об иностранных армиях и о герцогстве Варшавском» от 23 мая. В этом же году от генерал-лейтенанта Ханыкова из Дрездена поступили среди прочих донесений «Приготовление к войне в Германии» от 31 июня; «Ведомости о состоянии саксонской армии» от 19 июля.

Особенно необходимо отметить посла в Пруссии генерал-лейтенанта Х.А. Ли-вена. Наряду с передаваемыми им важными сведениями военного характера именно по его инициативе на основе записки «Об устройстве системы военных лазутчиков» было положено начало созданию агентурной сети в этой стране и выделено 10 тыс. прусских талеров.

При деятельном участии генерала Ливена удалось создать, используя настроения, направленные против Наполеона, довольно многочисленную сеть добровольной агентуры в Пруссии, которой руководил из Праги бывший прусский министр полиции Юстус Грунер (1777–1820). С 1809 г. Грунер занимал пост полицай-президента в Берлине, в 1811–1812 гг. являлся начальником прусской полиции. В марте 1812 г., после заключения франко-прусского соглашения, он вышел в отставку и уехал в Прагу, где на австрийской территории занимался вербовкой волонтеров для Немецко-русского легиона и руководил сетью добровольной агентуры в Пруссии (из более чем 40 «корреспондентов», которые собирали сведения о французской армии и возбуждали антибонапартистские настроения в немецком обществе). Грунер получал финансовую поддержку от русских властей. Донесения в Россию он посылал через г. Радзивиллов в виде бюллетеней, написанных особого рода чернилами. В августе 1812 г. по настоянию французов Грунер был арестован австрийской полицией и до осени 1813 г. содержался в крепости Пстервардейн.

Активно действовали под руководством Ливена и русские консулы в Пруссии И.И. Фациус, А.Ф. Трефурт и Трептовитус (Безотосный В.М. Разведка и планы сторон в 1812 г. М., 2005. С. 54–55).

По предложению Барклая-де-Толли при Военном министерстве был создан специальный орган, занимавшийся организацией и руководством деятельностью военной разведки как за границей, так и в стране. С 28 августа 1810 г. по 26 января 1812 г. он существовал под названием «Экспедиция секретных дел при военном министерстве» (дается по дате назначения директора Экспедиции). «Канцелярия управляющего квартирмейстерской частью свиты Е.И.В.» не стала таким органом, и вакуум был заполнен Барклаем, впервые создавшим разведывательное учреждение. Штат Экспедиции секретных дел состоял из правителя, четырех экспедиторов и переводчика (Приложение № 1). Экспедиция подчинялась непосредственно только военному министру, результаты ее деятельности не включались в ежегодный министерский отчет, а круг обязанностей его сотрудников определялся особо установленными правилами. Данный орган занимался не только организацией разведки, но и всеми вопросами, которые, с точки зрения военного министра, были особо секретными, т. е. обобщением и анализом поступающей разведывательной информации, выработкой рекомендаций для составления военных планов и осуществлением секретных подготовительных мероприятий, в частности передислокацией воинских частей на границе.

Первым руководителем Экспедиция секретных дел стал доверенный сотрудник Военного министра флигель-адъютант полковник Алексей Васильевич Воейков[16] (с 28 августа 1810 г.). Свою карьеру после окончания с отличием Московского университетского пансиона он начинал ординарцем у А.В. Суворова. Затем был адъютантом у ряда русских генералов, а в 1809 г. в Финляндии был отмечен М.Б. Барклаем-де-Толли за проявленную храбрость в боях со шведами (особенно во время перехода через залив Кварксн) и уже сложившиеся навыки штабной работы. Собственно, дальнейший рост и перевод в Военное министерство были обусловлены возвышением Барклая и его личной благосклонностью к своему адъютанту. Воейков сумел проявить именно те качества, которые особенно ценил военный министр, в силу этого и был назначен правителем Экспедиции секретных дел.

27 января 1812 г. была введена новая организация Военного министерства (Приложение № 2). Согласно новой структуре в составе Военного министерства помимо семи департаментов были созданы «особенные установления» в числе Военного ученого комитета, Военного топографического бюро, Типографии и Особенной канцелярии при военном министре (Полное собрание сочинений Российской империи с 1649 г. (далее: ПСЗРИ). Собр. 1. Т. 32. № 24971. СПб., 1830). В части последнего органа было отмечено следующее: «Состав и предметы Особенной канцелярии, собственно при Военном Министре полагаемой, определены правилами, особо для оной утвержденными». Особенная канцелярия (бывшая Экспедиция секретных дел при Военном министерстве) отвечала за сбор за рубежом разведывательной информации, ее анализ, обобщение и доклад военному министру, а также за выработку инструкций для направляемых за границу разведчиков. Вне Военного министерства оказалась Свита Е.И.В. по квартирмейстерской части. Штат Особенной канцелярии был немногочисленен: директор, три экспедитора и один переводчик. Для сравнения укажем, что штат Особенной канцелярии Министерства полиции состоял в то время из 14 человек, не считая чиновников для особых поручений. Особенная канцелярия занималась «всеми вопросами, которые с точки зрения военного министра были особо секретными, т. е. проведением разведки, обобщением и анализом поступающей разведывательной информации, выработкой рекомендаций для составления военных планов и осуществлением секретных подготовительных мероприятий, в частности передислокацией воинских частей на границе» (Российский государственный военно-исторический архив (далее: РГВИА). Ф. 1. On. 1. Т. 44. Д. 552. Л. 1—706.).

Директором Особенной канцелярии был оставлен полковник Алексей Васильевич Воейков. Казалось, ничто не предвещало скорой смены руководства. Но, как выяснилось, Воейков был близко знаком с М.Л. Магницким (вместе учились в пансионате), а уже через своего приятеля с М.М. Сперанским. Именно эта личная связь стала причиной, из-за которой никому не доверявший Александр I после ссылки Сперанского и Магницкого решил впоследствии убрать Воейкова с такой важной должности. Делами разведки должен был руководить человек вне всяких подозрений и не обремененный знакомством с лицами, подозреваемыми в неблагонадежности.

19 марта 1812 г. неожиданно дня Воейкова император назначил его командиром егерской бригады еще формируемой 27־й пехотной дивизии. Внешне для окружающих это выглядело повышением — занял генеральскую должность, но по сути это было явное понижение. Так падение некогда царского любимца Сперанского «опалило» блестящего офицера (реформаторская деятельность Сперанского вызвала недовольство окружения Александра, которое третировало его как выскочку, обвиняло в государственной измене и добилось его падения — в 1812 г. он был сослан в Нижний Новгород). И хотя Воейков за Бородинское сражение получил чин генерал-майора, дальше продвинуться по служебной лестнице он уже не мог, и в 1815 г. вышел в отставку (Безотосный В.М. Указ. соч. С. 66–70).

21 марта 1812 г. пост директора уже Особенной канцелярии занял полковник Арсентий Андреевич Закрсвский[17], бывший адъютант одного из талантливых русских генералов, умершего незадолго до этого Н.М. Каменского. Под руководством Каменского, в прошлом наравне с Багратионом[18] любимца Суворова, Закревский прошел хорошую боевую школу в последних войнах России с Францией, Швецией и Турцией и зарекомендовал себя как отличный штабной офицер. Именно он возглавил сотрудников Особенной канцелярии во время боевых действий, поскольку все находились при Барклае в 1-й Западной армии до оставления Москвы и выполняли свои обязанности в полевых условиях.

Фактически заместителем директора Экспедиции секретных дел (Особенной канцелярии) с 1810 по 1812 г. был подполковник квартирмейстерской части Петр Андреевич Чуйкевич[19]. Собственно, с апреля 1811 г., когда Воейков получил дополнительное назначение состоять редактором «комиссии по составлению воинских уставов и уложения», он стал выполнять большую часть обязанностей своего начальника. Военный писатель и один из образованнейших офицеров русской армии П.А. Чуйкевич был также замечен Барклаем благодаря опубликованным книгам «Подвиги казаков в Пруссии» и «Стратегические размышления о первых действиях россиян за Дунаем». В 1810 г. Военный министр вернул его из отставки, и с этого момента Чуйкевич как экспедитор 1-го стола Экспедиции секретных дел начал заниматься обобщением и анализом всей поступающей разведывательной информации. Все донесения, поступавшие из-за рубежа в Особенную канцелярию, собирались в сброшюрованные книги, и на их основе проводился подсчет военных сил, которые могли принять участие в кампании против России. В январе 1812 г. Чуйкевич составил дислокацию французских частей, которая постоянно обновлялась. По этой карте военный министр и император Александр I следили за передвижениями французских корпусов. В русских штабах численность французских сил определялась в 400–500 тыс. человек. Французские историки определили первый эшелон войск в 450 тыс. человек.

В начале июня 1812 г. 110 устному приказанию военного министра Чуйкевич был направлен с письмом к маршалу Даву. Поездка преследовала разведывательные цели. Пересечь границу в районе Ковно подполковнику квартирмейстерской части не удалось. Таможенные чиновники Варшавского княжества сообщили, что получили строгое указание пропускать через границу только тех лиц, которые имеют в паспортах подписи министра внешних сношений Франции герцога Бассано или французского посла Лористона. Тогда Чуйкевич отправился к прусской границе, которую спокойно пересек. 5 июня он прибыл в Тильзит и был представлен командующему авангардом прусского корпуса генерал-майору Массенбаху, который узнав, куда направляется подполковник, предложил передать письмо ему и вернуться обратно. Однако Чуйкевич не внял предложению генерала и настаивал на том, что имеет приказ вручить депешу лично в руки маршала. Для окончательного решения вопроса прусский генерал отправил Чуй-кевича в сопровождении своего адъютанта к вышестоящему начальству. Однако, так как и в вышестоящем штабе «не знали» о местонахождении маршала Даву, Чуйкевич опять-таки с сопровождающим был препровожден в штаб маршала Макдональда. Здесь продолжали уверять, что не ведают, где находится Даву, а вероятнее всего, не хотели раскрывать место дислокации штаба маршала. На сей раз Чуйкевич вынужден был передать Макдональду под расписку письмо, адресованное маршалу Даву. Находясь на территории, занятой войсками потенциального противника, Чуйкевич лично проводил наблюдение за дислокацией и перемещением войск, организацией их снабжения, расположением штабов. О своих наблюдениях, а также о настроениях, царивших в войсках, и о личных качествах командного состава, с которым пришлось столкнуться, Чуйкевич доложил Барклаю немедленно по возвращении в Вильно.

Во время своей недолгой поездки Чуйкевич познакомился с людьми, которые могли бы быть использованы, по его мнению, для расширения агентурной сети в Пруссии с учетом уже имевшейся агентуры. Предложения Чуйкевича были доложены военным министром Александру I и получили «высочайшее соизволение». В связи с этим подполковником кваргирмейстерской части были представлены на имя Барклая следующие предложения:

«Вследствие Высочайшей вола, объявленной мне вашим высокопревосходительством, относительно приведения в действие предположения моего учредить в Тильзите постоянное шпионство, имею честь изложить мое мнение: Поручить исполнение сего па месте кому-либо другому кроме меня представляет затруднение.

Один только случай, приведший меня в Тильзит, ознакомил меня с некоторыми людьми, которые привержены России и ненавидят французов. Для исполнения сего поручения, по возможности, нужно послать меня через Тильзит в главную квартиру маршала Макдональда с письмом вашего высокопревосходительства будет довольно благовидной причиной, пристойной для главнокомандующего Российской армии и даст мне случай побывать в Тильзите…

В Шмеленникене доставлю я Бергману подарок Его Императорскому Beличеству и с ним положу меры, с какими людьми можно мне иметь свидание в Тильзите, которые будут пересылать ему известия, а он уже будет сообщать их в нашу границу к графу Витгенштейну (командующий 1-м пехотным корпусом. — Примеч. авт.), как и до сего делал.

Уверен будучи в приверженности господина Гейнца к России и особенно к особе Государя Императора, мне легко будет в доме его иметь тайным образом свидания с людьми, которых мне назначит Бергман или с неким Гиртом, служившим берейтором в Лейб-Кирасирском Ее Величества полку при генерал-майоре Есипове, который вышел из нашей службы на свою родину, предан России и по теперешним обстоятельствам жалеет, что ее оставил. Сей человек, которого я видел у Гейнца, проверен, сметлив и способен для употребления в подобных случаях, сверх того показался же он мне любящим несколько деньги…

На случай задобрения некоторых людей в Тильзите, как равномерно и другие дорожные издержки, покорнейше прошу приказать отпустить 200 червонцев» (Безотосный В.М. Указ. соч. С. 67).

Начало боевых действий не дало возможности осуществить эти планы.

Остальной штат Особенной канцелярии состоял из гражданских лиц, но также был подобран самим Барклаем из образованных молодых людей, хорошо знавших иностранные языки. В 1810 г. туда были взяты два молодых чиновника из секретной канцелярии Министерства иностранных дел, как и Чуйкевич, имевшие пристрастия к литературным и научным сочинениям: Александр Леонтьевич Майер, сын близкого знакомого военного министра в молодости и родной племянник полководца — Андрей Иванович Барклай-де-Толли — сын инженер-генерал-майора И.Б. Барклая-де-Толли. Чуть позже на службу в канцелярию поступил третий молодой человек — Николай Гаврилович Кириллин, предоставивший «аттестат, писанный на иностранном диалекте» (там же. С. 68).

Во время войны все чиновники Экспедиции секретных дел (Особенной канцелярии), помимо своих обязанностей, выполняли самые разные поручения. На этот период Особенная канцелярия превратилась по существу в часть собственной канцелярии Главнокомандующего 1-й Западной армии. Закревский в большей степени был занят исполнением обязанностей старшего адъютанта Барклая. Чуйкевич был назначен 6 июля 1812 г. обер-квартирмейстером корпуса М.И. Платова. А. Майер и А. Барклай-де-Толли дополнительно выполняли функции дипломатических чиновников при армии, причем последний в августе 1812 г. был командирован с депешами к царю, а затем обратно в Главную квартиру русской армии. Н.Г. Кириллин «сверх занимаемой должности исправлял таковую же по собственной канцелярии главнокомандующего». Вероятнее всего, во избежание дублирования функций Особенной канцелярии и Высшей воинской полиции

Барклай во время войны переместил центр тяжести с разведывательной работы на выполнение других секретных поручений.

Сотрудники Особенной канцелярии находились в армии до середины сентября 1812 г. и были отозваны в Петербург в связи с увольнением Барклая с должности военного министра. Их деятельность была высоко оценена. Никого не обошли в наградах. Закревский был назначен флигель-адъютантом, за Бородино награжден орденом Св. Владимира 3-й степени. 1812 г. стал началом его блестящей карьеры. В январе 1812 г. он был майором, а 15 сентября произведен в генерал-майоры. В дальнейшем он попал в когорту генералитета, занимавшего важные военно-административные посты в государстве. Чуйкевич также был награжден за Бородино орденом Св. Владимира 3-й степени и произведен в полковники, а с 1813 г. по 1815 г. был директором Особенной канцелярии. Все три гражданских чиновника (А. Барклай-де-Толли, А. Майер, Н. Кириллин) были награждены орденами Св. Владимира 4-й степени. М.Б. Барклай-де-Толли в реляции на них написал следующее: «…трудами и усердием своим еще до открытия войны имели особое участие в делах собственно до военных приготовлений относящихся. В продолжение же кампании 1812 г. находились безотлучно при мне на всех походах, следовали за мной на поля сражений и все данные им поручения выполняли с отличием и успехом» (Безотосный В.М. Указ. соч. С. 66–70),

Об Экспедиции (Особенной канцелярии) не было известно практически никому из современников. Поэтому и в мемуарах об эпохе 1812 г. она не упоминается.

Образование первого центрального органа военной разведки повлекло за собой создание зарубежных сил на постоянной основе и тоже впервые. Летом 1810 г. Барклай-де-Толли в докладе Александру 1 выдвинул программу организации деятельности военной разведки за границей и просил разрешить направить к русским посольствам «военных чиновников» (Российский государственный военно-исторический архив (далее: РГВИА). Ф. ВУА. Д. 417. Л. 18906-202). Запрос Барклая был вскоре удовлетворен.

В этой связи для центрального органа военной разведки впервые начали создаваться регулярные зарубежные силы. В посольства и миссии, где главами состояли «послы военных генеральских чинов», были направлены для разведывательной работы офицеры в официальном качестве адъютантов таких послов-генералов. Харьковского драгунского полка майор В.А. Прендель[20] был назначен адъютантом к генерал-лейтенанту Ханыюову, посланнику в Саксонии (в Дрездене), «дабы скрыты были его занятия> по примеру, как все наши послы военных генеральских чинов гр, Ливен, гр. Шувалов и кн. Репнин имеют уже таковых при себе» (Отечественная война 1812 г. Материалы ВУА.Т. I. Ч. І. С. 109). При генерал-майоре Репнине — посланнике в Испании, генерал-лейтенанте Ливене — после в Берлине и генерал-лейтенанте Шувалове — посланнике в Вене с 1810 г. состояли адъютантами соответственно поручик П.И. Брозин[21], подполковник Р.Е. Ренни[22]и полковник Ф.Т.Тейль фон Сераскерксн[23]. Не исключено, что подготовка к их направлению за границу была начата еще при Аракчееве. В 1811 г. Ренни на посту адъютанта посла в Берлине генерал-лейтенанта Х.А. Ливена заменил поручик Г.Ф. Орлов[24].

В сентябре 1810 г. в Мюнхен «в звании канцелярского при миссии служителя с ношением употребительного мундира» был определен артиллерии поручик П.Х. Граббе[25], которого можно ныне рассматривать как первого военного разведчика, действовавшего под официальным прикрытием гражданской должности в российском посольстве за рубежом (Отечественная война 1812 г. Материалы ВУА.Т. I. Ч. 1. С. 92). Отобранные кандидаты для ведения разведки за рубежом имели военное образование, были энергичными людьми, владели иностранными языками и в большинстве своем были знакомы с местными условиями и национальными особенностями населения.

Для разведки Франции использовались и позиции личного адъютанта Александра 1 при Наполеоне полковника А.И. Чернышева[26], находившегося в распоряжении французского императора с февраля 1810 г.

Кандидатуры на должности адъютантов «послов военных генеральских чинов» подбирались весьма тщательно. Представители богатых дворянских семей офицеры Александр Иванович Чернышев, Григорий Федорович Орлов и сын генерала Павел Иванович Брозин получили прекрасное домашнее воспитание, знали иностранные языки, были участниками военных кампаний. Среди них были и офицеры нерусского происхождения, которые не только имели боевой опыт, владели иностранными языками, но и знали реалии жизни в Европе. Потомок бедного немецкого дворянина Павел Христианович Граббе окончил кадетский корпус, воевал в конной артиллерии генерала А.П. Ермолова. Двух полковников квартирмейстерской части — голландского уроженца Федора Васильевича Тейля фон Сераскерксна и потомка шотландского переселенца из Прибалтики Роберта Егоровича Ренни — очень ценили и относили к «числу храбрых, распорядительных и точных высших офицеров».

Необычную, как отмечает В.М. Безотосный, авантюрную судьбу имел самый старший из отправленных за границу с разведывательными целями — 46-летний тиролец Виктор Антонович Прендель. В раннем возрасте за активную вооруженную борьбу против Французской революции он был приговорен Конвентом к гильотинированию, но ему удалось бежать из тюрьмы. Уже находясь на австрийской военной службе, в 1799 г. он сражался под руководством А.В. Суворова и командовал казачьим летучим отрядом. Эго решило его судьбу, он окончательно перешел на русскую военную службу и в дальнейшем использовался для выполнения секретных заданий генералов М.И. Кутузова, И.Н. Эссена, Д.С. Дохтурова и самого российского императора. Не случайно Барклай в письме русскому посланнику в Саксонии генерал-лейтенанту В.В. Ханыкову дал Виктору Антоновичу весьма лестную характеристику: «Я рекомендую… майора Пренделя как надежного, опытного и усердного чиновника. На которого положиться можно. Он от многих наших генералов употреблен был с похвалой» (Безотосный Виктор. Секретная экспедиция // Родина. 1992. № 6–7. С. 22–25).

Для каждого из направляемых за границу в качестве адъютантов офицеров разрабатывалась персональная инструкция, сформулированная в русле общих требований. В частности, майору Пренделю предписывалось проявить «неусыпное старание» и «приобрести точные статистические и физические познания о состоянии Саксонского королевства и Варшавского герцогства, обращая наибольшее внимание на военное состояние».

С поставленной перед ними задачей адъютанты «послов военных генеральских чинов» справились успешно. Вот немногие из заголовков донесений, полученных от них, в 1811 г.: «Известия из Варшавского герцогства, Вестфалии, Северной Германии, Сербии и Австрии» от 18 марта, «С известиями из Богемии, Венгрии и Австрии и с отчетами о путешествии» от 6 апреля (майор Прендель); «Сведения о войсках Рейнского союза и с известиями из Баварии» от 26 марта, «Сведения о некоторых заграничных крепостях» от 8 апреля (поручик Граббе); «Сведения из Австрии, политические соображения касательно предстоящей войны» от 10 сентября (Тсйль фон Сераскеркен). И так в течение почти двух лет, давая полную картину о состоянии Великой армии. О наличии у адъютантов российских послов агентуры свидетельствует «Просьба о назначении Германа тайным агентом», поступившая от полковника Тейля фон Сераскеркена в сентябре 1811 г

Вместе с тем, предвидя скорое начало боевых действий, посланные за границу офицеры-разведчики излишне заблаговременно — в декабре 1811 г. — январе 1812 г. — были отозваны на родину и вернулись в свои части, в том числе и поручик Граббе (одному лишь А.И. Чернышеву пришлось уезжать позже и в связи с другими обстоятельствами). Необходимость такого шага можно было бы объяснить только разрывом дипломатических отношений России со странами пребывания, хотя это было далеко не везде (сохранились дипломатические отношения с Пруссией и Австрией). Здесь сказалась недооценка самим Барклаем важности агентурной работы не только в мирное, но и в военное время.

Любопытен и показателен факт, касавшийся отношения высшей власти к судьбам военных разведчиков. 12 декабря 1811 г. майор Прендель был отозван из Саксонии и направлен в распоряжение командующего 2-й Западной армией генерала П.И. Багратиона. В начале января Багратион, отправляя жену к родственникам за границу, назначил в качестве сопровождавшего Пренделя, в связи с тем, что «последний хорошо знает тамошние условия». Этот, казалось бы, незначительный случай уже 20 января 1812 г. послужил основанием для выяснения обстоятельств данной командировки в связи с недовольством, высказанным через военного министра Александром I Багратиону. Российский император, совершенно обоснованно рассудил, что Багратион, посылая недавно отозванного Пренделя за границу, подвергал тем самым жизнь майора опасности.

Все офицеры, направленные за границу в 1810 г. с разведывательными целями, дослужились до генеральских чинов (за исключением молодого Г.Ф. Орлова, в 22 года потерявшего ногу при Бородино и вышедшего в отставку полковником). П.Х. Граббе был произведен в генералы от кавалерии и генерал-адъютанты, был кавалером всех высших российских орденов, включая Св. апостола Андрея Первозванного, и стал членом Государственного совета. А.И. Чернышев в царствование Николая I фактически стал вторым лицом в империи, являясь генерал-адъютантом, генералом от кавалерии, военным министром, председателем Государственного совета и Комитета министров. А.И. Чернышев, как и П.Х. Граббе, был удостоен всех высших орденов Российской империи.

1.2. «Наш» человек в Париже

Анализ поступавшей в 1810–1812 гг. разведывательной информации по-называет, что самые важные и ценные сведения отправлял из Парижа полковник А.И. Чернышев. Первоначально его предусматривалось прикомандировать к посольству России в Париже. Однако подобное назначение не состоялось. 17 сентября 1810 г. канцлер Н.П. Румянцев информировал Барклая о том, что, невзирая на предложения военного министра, «нет надобности состоять ему (Чернышеву. — Примеч. авт.) под начальством посла, а лучше оставить его в том же самом положении, в каковом он ныне в Париже находится, на что, как известно мне, и Его Величеству угодно будет изъявить свое соизволение» (Отечественная война 1812 г. Материалы ВУА.Т. I. Часть И. С. 245). Так Чернышев остался адъютантом Александра при Наполеоне, в распоряжении которого, как уже отмечалось, он находился с февраля 1810 г.

Знакомство Чернышева с Наполеоном состоялось еще в начале 1808 г. — в период сближения России с Францией, — когда молодому полковнику было поручено доставить в Париж послу графу Толстому пакет с письмом Наполеону. На встречу с французским императором посол взял с собой молодого курьера. Увидев на груди русского офицера боевые ордена, Наполеон поинтересовался, где он их заслужил. Завязался разговор о сражениях при Аустерлице и Фридландс, где французские войска нанесли поражения соединенным армиям России и Австрии. Смелость и уверенность Чернышева понравились французскому императору. Русский офицер, не смущаясь, спорил, порою опровергал доводы великого полководца. Спустя месяц Александр вторично направил Чернышева с письмом, которое предстояло, на сей раз, вручить лично Наполеону. В апреле 1809 г. Чернышев, которого друзья, шутя, называли «вечным почтальоном», в очередной раз отправился с письмом Александра к Наполеону. Одновременно его обязали находиться при Наполеоне во время боевых действий французов против австрийцев и информировать Петербург о ходе сражений. Донесения, которые посылал в Петербург Чернышев, убедили Александра, что молодой человек не только ловкий и расторопный офицер, но и незаурядный аналитик и тонкий наблюдатель.

В августе 1809 г. Чернышев был направлен с письмами Александра к Наполеону и австрийскому императору Францу. Миссия достаточно деликатная, учитывая, что союзница России Франция еще находилась в состоянии войны с Австрией.

Русский флигель-адъютант с блеском выполнил и эту миссию. В своем письме канцлеру Н.П. Румянцеву, помимо изложения беседы с австрийским императором, Чернышев представил собранную им информацию о перспективах заключения франко-австрийского мирного договора.

Перечень разведывательных задач, подлежавших освещению за подписью Барклая, был передан Чернышеву князем Александром Борисовичем Куракиным, послом России в Париже, летом 1810 г. и повторял задачи, поставленные «послам генеральских званий». Документ заканчивался следующим указанием военного министра, чтобы «все сношения ваши со мною были в непроницаемой тайне, то для вернейшего компе доставления всех сведений обязаны вы испрашивать в том посредства г. посла, которого я также особенным отношением о сем прошу». Чаще всего Чернышев направлял разведывательные сведения через посольство; реже пользовался оказией или доставлял собственноручно. Адресатами Чернышева были российский император, министр иностранных дел (Н.П. Румянцев) и военный министр. Адресат определял характер передаваемых сведений: информация Александру и Румянцеву чаще носила политический характер, а Барклаю-де-Толли — военный.

Уже в начале августа от него поступили первые, интересовавшие военное ведомство, сведения. Источники разведывательной информации Чернышева были многообразны. В первую очередь сам Наполеон. За время пребывания в качестве адъютанта российского императора при французском императоре Чернышев трижды доставлял письма Александра Наполеону и трижды привозил в Санкт-Петербург корреспонденцию из Парижа. В ходе многочасовых аудиенций, предоставляемых Чернышеву, французский император высказывался по поводу основных положений писем Александра, излагал и всесторонне комментировал содержание своих ответных посланий. Затем флигель-адъютант на многих десятках листов излагал императору России суть этих бесед.

Во время пребывания в Париже Чернышев завел широкий круг знакомств в придворных, правительственных и военных кругах, чему в немалой степени способствовало благосклонное отношение Наполеона к русскому офицеру. Для него были открыты двери кабинетов многих сановников и видных государственных деятелей, в том числе Шампаньи, Бертьс, Дюрока. Своим человеком Чернышев стал и у сестер Наполеона, королевы Неаполитанской и принцессы Полины Боргезе. Молва приписывала Чернышеву любовную связь с последней. Так узнавал он все придворные тайны. В великосветских салонах Парижа о Чернышеве сложилось мнение как о покорителе женских сердец. «Его прозвали "Северным Ловеласом", но не потому, что у него было красивое лицо или вообще благородная внешность, а потому; что он обладал особенным шиком…. оригинальными манерами в соединении с крайним изяществом. Его гибкая талия, плотно обтянутая узким мундиром, каска с пером, татарские глаза — все делало из него любопытный и самый пикантный тип в парижском обществе. Одним словом, по выражению Савари, Чернышев “сделался маленьким царьком среди Парижа״» (Исторический вестник. 1912. Декабрь. С. 1277).

Еще большую известность приобрел он после печально знаменитого бала у австрийского посла князя К. Шварценберга, когда в разгар веселья загорелся танцевальный зал и в огне погибло много приглашенных. Чернышев бесстрашно бросался в огонь и спас жизнь женам маршала Нея, Дюрока и сенатора Богарне.

Чернышев близко знал французского маршала Бернадота. Поэтому, когда последний был избран шведским наследным принцем, Александр послал в Стокгольм именно Чернышева. Ему предстояло выяснить намерения Швеции. В ходе трех продолжительных бесед будущий король Карл XIV заверил русского посланника в том, что «Швеция не двинется, в каких бы обстоятельствах ни находилась Россия, и ничего не сделает, что “могло бы быть ей неприятно ”»(Сборник императорского русского исторического общества. Т. 122. СПб., 1905. С. 22).

Расставаясь с адъютантом императора, наследный принц вручил ему два письма — одно к Наполеону, другое — к принцессе Боргезе. Чернышеву удалось снять копии этих писем. Свою инициативу он объяснил предположением, что государю будет очень интересно узнать их содержание.

В феврале 1812 г. в Петербурге было подписано секретное соглашение, согласно которому в обмен на признание прав Швеции на Норвегию сами шведы подтверждали права России на Финляндию и Аландские острова.

Диапазон добываемой Чернышевым информации, в том числе и секретной, был чрезвычайно широк. Так, ему удалось получить ряд документов из секретного архива министерства внешних сношений Франции, в том числе донесение императору Наполеону о «политическом положении Пруссии».

В своей переписке, ссылаясь на отсутствие «знаков тайнописи», адъютант русского императора чаще всего не раскрывал своих источников информации и называл их «одно лицо», «г-жа Д», «лица, которые удостаивают меня откровенности». Однако кое-где в переписке проскальзывали должности и имена конфидентов. Это — посланники Пруссии и Рейнского союза (существовавшего в 1806–1813 гг. объединения 36 германских государств под протекторатом Франции) и, конечно, Талейран[27]. В одном из донесений Чернышев прямо говорил, что был у Талейрана, передал ему письмо государя и долго беседовал с ним, причем «князь Беневеитский» проявил себя настоящим другом России.

Секретарь топографической канцелярии Наполеона полковник Альбэ предоставил возможность Чернышеву снять копии с топографических карт целого ряда городов и их окрестностей, включая имевшиеся укрепления.

Адъютант Александра при Наполеоне внимательно следил за всеми изданиями по военному искусству и наставлениями для офицеров наполеоновской армии. Среди отправленных им в Россию публикаций были «Инструкция для офицеров-артиллеристов сухопутных войск», «Инструкция для офицеров полков легкой кавалерии», «История революционных войн», «История военной администрации». В поле зрения Чернышева находились и военно-технические изобретения французов. Он докладывал об изобретении новых ружейных замков без кремней и особого состава пороха. При этом он направил два образца замков и рецепт состава пороха. Уже 1 ноября 1810 г. военный министр предписал инспектору артиллерии барону Меллер-Закомельскому, чтобы «сделаны были тщательные опыты над сим изобретением». Не прошли мимо внимания Чернышева и поступившие в войска новые транспортные повозки. Переодевшись, он сумел проникнуть в часть, куда поступили первые образцы таких повозок, сделать их эскизы и снять основные характеристики.

Кроме лиц, от которых он получал информацию на доверительной основе, Чернышев завел и платную негласную (тайную) агентуру. С августа 1810 г. по февраль 1812 г. в адрес Барклая-де-Толли он регулярно направлял важные разведывательные сведения по преимуществу военного характера. Первого платного агента ему удалось привлечь к сотрудничеству уже в августе 1810 г. Посылая в начале сентября в Санкт-Петербург «Ведомость о составе и расположении французских войск к 10 сентября 1810 г.», Чернышев писал, что документ был добыт в результате трудных поисков и затраты денег. Далее он сообщал, что военный министр Франции для организации снабжения войск приказал издавать раз в десять дней ведомость с детальным расписанием боевого состава вооруженных сил империи в ограниченном количестве экземпляров и направлять ее начальникам отделов министерства. Один из таких экземпляров был доставлен Чернышеву сентябрьским воскресеньем в 5 часов вечера служащим военного министерства. Адъютант Александра немедленно приступил к копированию этого объемного документа—58 листов, так как к 9 часам утра следующего дня секретные бумаги должны были быть возвращены на место.

Чернышев был прекрасно осведомлен о добывавшихся посольством разведывательных сведениях, так как в сопроводительном письме к «Ведомости» он отмечал: «…посольству только один раз удалось получить копию одной из таких ведомостей, и все это в самом начале моего пребывания в Париже». Далее добывание столь ценной информации на время прерывается — Чернышев с письмом Наполеона был отправлен в Россию и возвратился в Париж через Стокгольм только в декабре 1810 г. В феврале следующего года он докладывал Барклаю, что ценный агент в военном министерстве в его отсутствие «выгодно женился», в результате чего больше не нуждается в материальных средствах и отказывается говорить о продолжении сотрудничества. Несговорчивость бывшего агента объяснялась и тем, что была введена смертная казнь за разглашение секретных сведений. Ответственность же за секретность данных по составу и дислокации войск была возложена персонально на начальников отделов. Служащие министерства могли пользоваться ведомостями только в присутствии руководства. Казалось, доступ к информации был наглухо закрыт. Однако Чернышев нашел выход. Вскоре он доносил Барклаю: «…Я уже нашел другого [служащего], пообещавшего мне в ближайшее время сводную таблицу со штатным расписанием вооруженных сил Французской империи…Я надеюсь также через пять-шесть недель получить точную таблицу всех войск Рейнской конфедерации и Польского княжества».

«Ближайшее время» наступило только через несколько месяцев. В конце апреля адъютант императора докладывал Барклаю, что снова располагает агентом в военном министерстве. В начале июня Чернышев направил в Санкт-Петербург «Сводную статистическую таблицу по всем странам Рейнской конфедерации с боевым расписанием членов конфедерации, а также состав и дислокацию датской армии», судя по всему, полученную им от нового агента. Одновременно Чернышев докладывал, что «сотрудник отдела по передвижению войск, служащий нашему посольству со времен миссии графа Маркова (А.И. Морков, посол во Франции в 1801–1803 гг. — Примеч. авт.), добыл очень ценные сведения». В этой связи в предыдущем письме Чернышев пояснял: «…я считаю своим долгом доводить до сведения посольства требования, которые необходимо предъявлять к человеку, работающему… в одном из отделов военного министерства». Сведения, полученные от агента посольства, были действительно ценными. Они представляли собой подробные данные по составу и дислокации французской армии к 1 апреля 1811 г. на 58 листах.

В августе — начале сентября 1811 г. Чернышев привлек к сотрудничеству платною агента в Государственном совете Франции. Все это время он настойчиво искал «своего человека» среди служащих кабинета Генерального штаба, откуда исходили «самые секретные приказы». В течение 10 месяцев 1811 г. Чернышев заплатил агентуре восемь тысяч франков.

В июне 1811 г. Чернышев в письме императору Александру предложил сформировать в России немецкий легион. Эта идея независимо от Чернышева родилась и у советника посольства К.В. Нессельроде и после совместного обсуждения была окончательно сформулирована и изложена полковником Чернышевым. Основания для этого были весьма существенные: политику Наполеона отторгали все слои населения германских государств. Особенно ущемленным чувствовало себя германское дворянство. Не довольствуясь письмом, флигель-адъютант вступил в тайные сношения с австрийскими офицерами: генералом графом Вальмоденом и полковником Тетенборном. Они дали согласие поступить на службу в немецкий легион в случае его формирования и, более того, привлечь к службе в нем ряд австрийских офицеров. Предложение Чернышева было принято с некоторыми изменениями — с началом войны в Ревеле было начато формирование руссконемецкого легиона, командование которым было вверено графу Вальмодену.

От Чернышева поступала многоплановая и всеобъемлющая информация. Во-первых, это были сведения, отражавшие каждодневную деятельность французской армии, состояние французского общества в целом и высшего света в частности, внутриполитическую обстановку в стране и внешнеполитические акции Франции. Во-вторых, это всесторонний анализ обстановки, блестящий прогноз, а также рекомендации и предложения, учет и реализация которых должны были, по мнению Чернышева, способствовать успеху русского оружия в предстоящей войне.

Чернышев еще в конце 1810 г. рассмотрел в Наполеоне завоевателя, который никогда не остановится на достигнутом. После продолжительной аудиенции у французского императора 23 декабря 1810 г. он доложил Александру: «Осмеливаюсь сказать Вашему Величеству, что хотя речи императора наполнены миролюбием, все его действия совершенно несогласны с ними. Быстрота, с которою в продолжение шести месяцев совершено столько насильственных присоединений, предвещание, что за ними последуют другие захваты; деспотические и насильственные меры, которые употреблял Наполеон для увеличения своих войск, конскрипция нынешнего года, которую он возьмет, конечно, в полном числе, в чем никто не сомневается, видя, к каким коварным средствам он прибегает в этом случае, наконец, предположение учредить подвижную национальную гвардию более нежели в 300 ООО человек, о чем уже идут рассуждения в совете… Все эти обстоятельства ставят все европейские державы в крайне тревожное положение в отношении империи Наполеона» (Военный сборник. 1902. № 3. С. 26).

«Взоры всех обращаются на Россию, — продолжал Чернышев, — это единственная держава, которая одна еще может не только не подчиниться тому рабству, от которого страдает остальная Европа, по даже положить предел тому разрушительному потоку…»

В этой ситуации Чернышев рекомендовал любой ценой заключить мир с турками. ((Эта жертва, — объяснял он, — будет с избытком вознаграждена всеми выгодами, которые произойдут от грозного и внушительного положения, которое может тогда занять Россия, заставив уважать свою волю в мирное время, а в случае разрыва с Францией приобретая неоценимое преимущество — предупредить своего врага».

В мае 1812 г. в Бухаресте был подписан русско-турецкий мирный договор, положивший конец войне, затянувшейся с 1806 г. Стремясь развязать себе руки для предстоящей борьбы с Наполеоном, русское правительство, проявляя разумную уступчивость, согласилось очистить Молдавию и Валахию, уже несколько лет запятые русскими войсками. Оно ограничилось лишь приобретением Бессарабии. Возвращены были Турции частично и области, завоеванные в Закавказье, а также г. Анапа на Черном море.

В своих корреспонденциях Чернышев давал и оценку высшему военному руководству Франции — маршалов империи. Вот отрывки двух из таких портретов:

«Удино, герцог Реджио. Отмечен во всей французской армии, как обладающий наиболее блестящей храбростью и личным мужеством, наиболее способный про-извести порыв и породить энтузиазм в войсках, которые будут под его началом. Из всех маршалов Франции он один может быть употреблен с наибольшим успехом в тех случаях, когда нужно выполнить поручение, требующее точности и неустрашимости… Его отличительные черты — это здравый смысл, большая откровенность, честность; друзья и недруги — все единогласно отдают ему в этом должное…»

«Лефевр, герцог Данцигский. Маршал Испании и сенатор. Не получил никакого воспитания; будучи глубоко невежественным человеком, имеет за собою только большой опыт, много мужества и неустрашимости. Неспособный действовать самостоятельно, он может, однако, успешно выполнять те операции, которые ему будут указаны. Маршалу Лефевру от 55 до 60 лет, но он еще очень свеж и очень крепкого здоровья».

Чернышеву удалось предугадать основные контуры стратегического замысла Наполеона, который окончательно был сформулирован французским императором только в мае — июне 1812 г. 8 (20) февраля он доложил в Петербург: «Война неотвратима и не замедлит разразиться» (Отечественная война 1812 г. Материалы ВУА. Т. XL С. 67).

31 декабря 1811 г. он написал военному министру, что французский император поведет наступление тремя группами корпусов, то есть в трех стратегических направлениях. Не ошибся Чернышев и в определении направления главного удара французских войск, связав его с будущим местоположением штаб-квартиры Наполеона. Невозможно окончательно утверждать, докладывал он, 8 февраля 1812 г., куда направится Наполеон — в Варшаву или в Данциг. «Различные сведения, — вместе с тем продолжал Чернышев, — позволяют предположить, что главный удар будет нанесен именно из последнего пункта». Правильное предвидение — главный удар по русским войскам наносился именно левым крылом французской группировки под началом самого Наполеона. Передаваемые Чернышевым данные позволяли судить о численном составе первого эшелона Великой армии Наполеона — 350–400 тысяч человек, по состоянию на 15 марта 1812 г. К моменту вторжения в Россию первый эшелон насчитывал 448 тысяч человек. Раскрыл Чернышев и намерение Наполеона выиграть войну в ходе одной кампании, начав с разгрома противника уже в ходе пограничных сражений.

Всего с августа 1810 г. по февраль 1812-го только в адрес военного министра Чернышев направил 11 донесений общим объемом 370 листов.

Уже весной 1811 г. Чернышев почувствовал повышенный интерес со стороны французской полиции к своей персоне. 9 апреля в письме к Александру I он отметил, «что со времени моего возвращения в эту столицу; несмотря на всю вежливость и предупредительность в отношении компе со стороны всех окружающих Наполеона, за мной гораздо больше следят теперь, чем прежде» (Сборник императорского русского исторического общества. Т. 21. СПб., 1905. С. 65).

Министр полиции Савари герцог Ровиго не без основания опасался излишне любопытного и чрезвычайно энергичного молодого русского флигель-адъютанта. В одной из бесед с графом Нессельроде в апреле 1811 г. он передал для Чернышева следующее пожелание, прозвучавшее как приказ; «…перестать писать дипломатические депеши и предоставить это посланнику и миссии, стараться веселиться здесь… и чтобы это было… единственным занятием» (там же. С. 91).

Вокруг Чернышева была соткана целая шпионская сеть. Полицейские ищейки под руководством префекта Паскье докладывали о каждом шаге русского полковника министру полиции Савари и министру внешних сношений герцогу Бассано. В здании, где проживал Чернышев, был поселен сотрудник полиции, который с первых же дней попытался подкупить слуг полковника, предложив им большие деньги за то, «чтобы они ежедневно письменно докладывали ему, где бывает их хозяин и что делает, оставаясь дома».

Одновременно были предприняты меры по предотвращению утечки секретной информации. Так, в военное министерство поступил подписанный Наполеоном грозный циркуляр следующего содержания: «Министр полиции меня информирует, что краткая ведомость о дислокации войск империи — та, что направляется посольством каждые три месяца, — оказывается у русских, как только она вы-ходит в свет. Эта ведомость дошла даже до их войск и штабов. Горе тому, кто виновен в этом презренном предательстве, я смогу навести порядок, разоблачить преступника и заставить его понести наказание, которое он заслуживает» (Отечественная война 1812 г. Материалы ВУА. Т. VII. СПб., 1907. С. 34).

«Циркуляр, — по словам Чернышева, — посеял такой ужас среди сотрудников, что первым их побуждением было прекратить всякие сношения со мной». Ему пришлось употребить все свое влияние, чтобы не потерять негласную агентуру.

Приближался роковой 1812 год, а Чернышев все еще находился в Париже. Сознавая, что его деятельность становится все более подозрительной в глазах французского правительства и желая быть в первых рядах защитников своей родины, он выразил настойчивое желание быть отозванным в Россию. 31 декабря 1811 г. Чернышев пишет государственному канцлеру графу Н.П. Румянцеву; «Мною руководит не желание избегнуть захвата моих бумаг, может быть даже лишение свободы со всеми прискорбными обстоятельствами, могущими из сего проистекатъ; но я буду считать истинным для себя несчастьем, если я буду задержан 6 Париже в такое время, когда новое положение дел представило бы мне случай служить Императору согласно моим желаниям и на поприще мне свойственном. Хотя это несчастье не зависело бы от моей воли, но я крайне буду огорчен, если не буду немедленно па своем месте, лишь только война призовет всех военных к исполнению своего долга». Избавление пришло неожиданно от самого Наполеона, который принял решение отправить Чернышева с письмом к Александру. После короткой аудиенции у Наполеона, состоявшейся 13 февраля 1812 г., он выехал в Санкт-Петербург.

На следующий день после отъезда Чернышева в его квартиру нагрянула парижская полиция. В кабинете были найдены только ничего не говорящие обрывки писем и записок, но в камине в спальне оказалась груда пепла от сожженных бумаг. В надежде найти уцелевшие от огня листы было решено перебрать пепел на ковре, лежащем рядом с камином. Когда же подняли ковер, под ним оказалось письмо, «случайно попавшее туда и таким образом избегнувшее уничтожения». Письмо гласило: «Господин граф, вы гнетете меня своими просьбами. Могу ли я сделать для вас более тою, что делаю? Сколько я переношу неприятностей, чтобы за-служите случайную награду. Вы удивитесь завтра тому, что я вам дам. Будете у себя в 7 часов утра. Теперь 10 часов: я бросаю перо, чтобы достать сведения о дислокации великой армии в Германии по сегодняшний день. Формируется четвертый корпус, состав которого совершенно известен, но время не позволяет мне дать вам об этом все подробности. Императорская гвардия войдет в состав великой армии. До завтра в 7 часов утра. «М.» (Тимирязев В.А. Чернышев и Мишель // Исторический вестник. 1895. № 2. С. 607).

Письмо, ставшее роковым для автора и навсегда связавшее его с именем Чернышева. Дальнейшие события, согласно официальной версии, развивались следующим образом. Драгоценная находка являлась прямым доказательством того, что это государственная измена. Было очевидно, что под буквой «М» скрывался человек, имеющий доступ к тайнам военного ведомства. На первых порах поиск в военном министерстве и военной администрации не дал результатов. И лишь по-еле того, как обратились к сотрудникам кабинета начальника Генерального штаба, «немедленно заподозрили, не скрывается ли под буквой “М” один из служащих прежде в военном ведомстве мелких чиновников по фамилии Мишель. Этого Мишеля отыскали в военной администрации, где он занимал место чиновника по отделу обмундирования; у него был лучший почерк во всем ведомстве, но он пользовался сомнительной репутацией человека пьющего и живучею сверх своих средств. Немедленно достали какую-то написанную им бумагу, и по сравнении ее с найденной в квартире Чернышева запиской почерк па той и другой оказался тождественным. Спустя час Мишеля привезли в министерство полиции, и ввиду очевидности своей вины он чистосердечно сознался в сношениях с Чернышевым» (там же. С. 608).

На первых же допросах вскрылось, что преступные действия Мишеля начались задолго до ареста, а его «грехопадение» предопределила встреча в 1803 г. с секретарем русского посольства П.Я. Убри[28]. По показаниям, данным Мишелем в суде в 1812 г., знакомство его с Убри произошло следующим образом. Однажды он (в ту пору — 28־летний писарь в отделе по передвижению войск военного министерства) «случайно» встретил на бульваре незнакомого господина, который, заметив в руках Мишеля исписанный лист бумаги, поинтересовался, его ли это почерк. Получив утвердительный ответ, незнакомец представился сотрудником посольства России и попросил переписать ряд имевшихся у него документов. Вряд ли эта встреча была случайной. Мишель согласился с предложением и переписал для Убри три или четыре бумаги «самого безобидного свойства», за что ему было заплачено тысяча франков, сумма совершенно несоразмерная с проделанной работой. Получив большие деньги, Мишель не устоял, когда в следующий раз Убри попросил его за такую же сумму достать сведения об организации и дислокации французских войск.

Разрыв дипломатических отношений с Францией в 1804 г. предопределил паузу в агентурных отношениях с Мишелем до 1807 г. Неизвестно, встречался ли Убри с Мишелем, когда в июне 1806 г. он был направлен в Париж с поручением прозондировать почву для заключения мира с Францией (20 июля 1806 г. Убри подписал чрезвычайно невыгодный для России договор, который так и не был ратифицирован Александром).

Осенью 1807 г. с восстановлением дипломатических отношений с Францией в Париже появилась русская миссия во главе с графом ПетрохМ Александровичем Толстым. В состав миссии вошел советник посольства К.В. Нессельроде[29], который и продолжил работу с Мишелем.

С его отъездом (август 1811 г.) Мишель был передан на связь секретарю посольства А.Л. Крафту.

В 1809 г. Мишель был переведен из военного министерства на службу в военную администрацию (во Франции существовало два военных ведомства — военное министерство и военная администрация — со строго разграниченными функциями), в отдел по обмундированию войск. С увольнением из военного министерства Мишель потерял доступ к разведывательной информации, интерес в приобретении которой проявляло российское посольство. А информацию, к которой он имел доступ, посольство не могло должным образом оценить и использовать. В течение всего 1810 г. Мишель не передал ни одного разведывательного сообщения. Сведения военного характера стали поступать от него только с начала 1811 г., хотя Мишель и продолжал работать на прежнем месте. К этому времени Мишель, наконец, «приобрел» сообщников. Первым из них стал Жан Мозес (по прозвищу Мирабо, 35 лет), сторож того же отдела военного министерства, где раньше служил Мишель. Мозесу было поручено носить к переплетчику для брошюровки ведомость дислокации французской армии, которая составлялась в отделе два раза в месяц. На это отводилось ограниченное время, но Мозес ухитрялся выкраивать три четверти часа — время, необходимое Мишелю для переписывания секретных сведений. Свой интерес Мишель объяснял тем, что в армии служит его богатый и бездетный родственник, единственным наследником которого он является. Мозес удовлетворился таким не совсем удачным объяснением. Вскоре начальнику отдела показалось, что Мозес слишком долго ходит к переплетчику, и вместо него стали посылать другого служащего. Однако Мишель не унывал и привлек к сотрудничеству Луи-Франсуа-Александра Сальмона, 32 лет, служившего в отделе инспекции войск военного министерства, и Луи-Франсуа Саже, 35 лет, чиновника военного министерства в отделе по передвижению войск. На сей раз Мишель ссылался на потребности военного подрядчика, в интересах которого он собирал информацию.

Отношения с Нессельроде, а впоследствии с Крафтом Мишель, по его словам, поддерживал в основном через посредника Вертингера (по другим источникам— Вюстингера, Рестингера), австрийца по происхождению, камердинера Нессельроде, ставшего после его отъезда швейцаром в российском посольстве. Именно Вертингер, по словам Мишеля, «свел его с Чернышевым, который призвал его к себе и просил сообщить ему тайно от Крафта все доставляемые ему сведения».

«Мишель на это согласился, после того как Чернышев рекомендовал себя как любимца императора Александра и обещал от имени своего государя значительную пенсию. С этого времени Мишель начал служить двум господам, и Чернышев списывал из работы, приготовленной Крафту, то, что ему было нужно. Он также требовал иногда отдельных сведений… за эти услуги он получил от Чернышева 4 000 франков. Перед своим отъездам Чернышев предложил Мишелю посылать ему, во время его отсутствия, сведения о переменах во французской армии через человека, которого он обещал указать, и поручил ему для этой цели подкупить чиновников Генерального штаба».

Хотя на следствии, как потом и на суде, Мишель во всем сознался, он старался представить себя невинной жертвой демонов-искусителей, и в первую очередь Чернышева, «который пугал его, говоря: вы слишком далеко зашли и не можете пойти назад; если вы откажетесь мне служить, то я донесу на вас, и вы погибнете».

Слушание дела Мишеля и его сообщников состоялось в Сенском уголовном суде 1 и 2 апреля 1812 г. Мишелю было предъявлено обвинение по статье 76 Уголовного кодекса, «каравшей гильотиной за сношения с иностранными государствами, с целью доставить им средства предпринять войну против Франции». Виновность Мишеля оказалась вполне установленной, хотя он и уверял, что, предоставляя сведения о французской армии русскому правительству, находившемуся в мире с Францией, не приносил родине никакого вреда. Суд присяжных после трехчасового совещания приговорил Мишеля к смертной казни. Сальмону и Мозесу вынесли оправдательный приговор, признав виновными только в нарушении своих служебных обязанностей. Саже был приговорен к тюремному заключению и штрафу в 600 франков. Вертингер, как иностранный гражданин и служащий посольства, вообще не был привлечен к ответственности и выступал на суде в качестве свидетеля.

Первого мая Мишель был казнен, несмотря на все его просьбы о помиловании. В монархических кругах Европы громко сожалели о судьбе «бедного Мишеля, мученика святого дела».

Представляется необходимым ответить на несколько вопросов, которые в силу целого ряда причин до сих пор не получили должного ответа, что привело к формированию искаженного представления о разведывательной деятельности Чернышева — упрощенного и примитивного. Некое подобие кривого зеркала, которое тиражируется и повторяется до сих пор. Вопрос первый. Подлинные причины отъезда Чернышева из Парижа? Вопрос второй. Почему имя Мишеля было связано с именем Чернышева, а не с именами представителей российского посольства в Париже — Убри, Нессельроде, Крафта, — что на первый взгляд представляется более очевидным и обоснованным? Вопрос третий. Когда и какие отношения были установлены между Мишелем и Чернышевым? Вопрос четвертый. Являлся ли Мишель основным источником разведывательной информации Чернышева?

Февраль 1812 г. Отдаются первые распоряжения о концентрации Великой армии. Развязывание войны становится неминуемым. В такой ситуации присутствие проницательного разведчика в Париже представлялось чрезвычайно опасным. В этой связи Наполеон, у которого еще с весны 1811 г. по докладам министра полиции не было сомнений в характере деятельности Чернышева, принимает решение выдворить его из французской столицы, направив в последний раз с письмом к Александру. Выдворяет, не решаясь, однако, арестовать, — еще не пришел срок для международного скандала.

Итак, война неотвратима. И Наполеон поддерживает предложение подготовить и провести открытый процесс над шпионами в пользу России. Процесс, который вскрыл бы «козни» России против Франции и дал еще один предлог для разрыва. И не случайно, что к началу судебного процесса — середина апреля — основные массы первых восьми армейских корпусов завершили сосредоточение на огромном пространстве от Эльбы до Вислы, нависая над Россией. Почему Чернышев? На этот вопрос дал ответ сам Наполеон, лично продиктовав министру внешних сношений Франции герцогу Бассано записку, предназначенную Куракину, но так ему и не врученную. «Его величество, — говорилось в этом документе, — чрезвычайно огорчен поведением графа Чернышева… Его величество жалуется, что под титулом, вызывавшим особое доверие, приставили к нему шпиона, и при том во время мира, а это дозволительно только относительно врага и во время войны. Он жалуется, что шпионом был выбран не человек, принадлежащий к низшему слою общества, а лицо, близко стоящее, к своему государю». Гнев Наполеона был искусственен, так как он сам широко прибегал к услугам шпионов.

Мишель, согласно его показаниям в суде, познакомился с Чернышевым после отъезда Нессельроде из Парижа через Вертингера. Произойди такое знакомство раньше, Мишель не стал бы скрывать этого факта.

А Чернышев? О существовании Мишеля и всю историю, относившуюся к его появлению, он узнал от Нессельроде более чем за год до личной встречи. Ссылки на Мишеля (без упоминания его имени) появляются в письмах, адресованных Барклаю-де-Толли, лишь в апреле 1811 г. К этому моменту молчавший весь 1810 год Мишель наконец «заработал». И заработал, безусловно, благодаря Чернышеву.

Именно Чернышев «вдохнул» в него жизнь, через Нессельроде подсказав, как найти выход на отдел по передвижению войск, где раньше работал Мишель, и как объяснить интерес к разведывательной информации привлекаемым к сотрудничеству Мозесу, Сальмону и Саже.

Однако с отъездом Нессельроде разведывательная деятельность Мишеля затухает. С сентября 1811 г. по январь 1812-го послом России во Франции князем А.Б. Куракиным из Парижа было направлено весьма ограниченное количество разведывательных сведений военного характера. Очевидно, в это время Мишель пытался отойти от сотрудничества, вовсе не давая информации или давая незначительную ее часть. Объясняется это во многом атмосферой психоза в военных ведомствах, где открылась охота на шпионов. В этих условиях Чернышев через Вертингера разыскивает Мишеля, не гнушаясь даже тем, чтобы посетить его на дому, и уговорами, посулами, угрозами заставляет его продолжить работу. Результатом явилась подробная сводка о составе и расположении французских войск к 15 февраля 1812 г. (на 44 листах) (Отечественная война 1812 г. Материалы ВУА.Т. IX. С. 66).

Как бы там ни было, вернув Мишеля к сотрудничеству, Чернышев мог со спокойной совестью «отсечь» его от посольства в лице Крафта или поддерживать его работу в интересах посольства на установившемся формальном уровне. Однако Чернышев этого не сделал. Вероятно, другое — он стал давать отдельные задания Мишелю, которые тот и выполнял, не ставя об этом в известность Крафта.

Несостоятельно утверждение, выплывшее на суде и повторяемое рядом исследователей, о том, что «Чернышев списывал из работы, приготовленной Крафту, то, что ему было нужно». В течение 1811-го — начала 1812 г. информация, поступавшая от Чернышева, ни разу не дублировала информацию посольства.

Обвинение Чернышева в принуждении Мишеля к противозаконной деятельности, а также признание на суде последнего в выполнении заданий русского полковника без вещественных доказательств оставались голословными. И такой неопровержимой уликой стало письмо, найденное на квартире Чернышева. Письмо, которого Чернышев, наверно, и не получал. Вспомним, что последние месяцы в Париже Александр Иванович жил в ожидании обыска и даже возможного ареста и проявлял в этой связи чрезвычайную осторожность. «Я… не осмеливаюсь больше хранить у себя ни единого «важного» листочка, — пишет он Барклаю, — сознавая прекрасно, что мое убежище не является неприкосновенным» (там же. VII. С. 33).

А раз письма не было — значит, его подбросили. Ведь написал же Мишель под диктовку письмо из тюрьмы, вызывая Вертингера на встречу в город из посольства. Точно так же Мишель согласился (попробовал бы не согласиться!) написать письмо, адресованное якобы Чернышеву. И в этом письме он не был краток, каким должен быть негласный агент с опытом работы более восьми лет. Казалось, достаточно было сообщить: «Буду у вас завтра в семь часов утра». Без обращения и без подписи. Однако письмо писалось для прокурора, поэтому в нем присутствует все. И характер разведывательных сведений, передаваемых Чернышеву (дислокация Великой армии в Германии, формирование четвертого корпуса, сообщение об императорской гвардии), и настойчивость Чернышева («господин граф, вы гнетете меня просьбами»), и свидетельство их постоянного сотрудничества («могу ли я сделать для вас более того, что делаю?»). Письмо, выдающее и автора, и получателя с «головой». В одном ошиблись авторы письма — Чернышев стал графом значительно позже.

Какой негласной агентурой располагал Чернышев к моменту отъезда? В декабре 1811 г. у него было четыре платных агента: в военном министерстве, в военной администрации, в Государственном совете и агент-посредник.

Об агентах в военном министерстве и Государственном совете уже шла речь. Значился ли в этом перечне Мишель? Судя по всему, он проходил как агент военной администрации. Мозес, Сальмон, Саже не входили в этот список. Ими руководил Мишель, он же расплачивался с ними по своему усмотрению. Лично Чернышев получил от Мишеля одну, максимум две обстоятельные информации. Однако в целом благодаря Чернышеву посольством от Мишеля в 1811–1812 гг. были получены достаточно ценные военные разведывательные сведения, хотя и однопланового характера — состав и дислокация войск с учетом их перемещений.

А агент-посредник? Посредник был необходим, по словам Чернышева, чтобы «не слишком часто показываться мне самому». Возможно, речь идет о швейцаре посольства Вертингере. Хотя им мог быть и другой человек. Ведь, намечая передачу сведений после своего отъезда, Чернышев обещал «указать человека».

Согласно донесениям Чернышева, у него в течение 1810–1812 гг. было два агента в военном министерстве, один из которых отошел от сотрудничества из опасения быть разоблаченным и выгодно женился. Однако благодаря постоянному поиску информация из военного министерства поступала регулярно. И эта информация, вместе со сведениями, получаемыми от Мишеля посольством, создавала целостную картину состава и дислокации вооруженных сил Франции в ее динамике.

Полиция подозревала, что не только Мишель и другие привлеченные им к сотрудничеству добывали разведывательную информацию в пользу России. Поэтому одновременно был арестован целый ряд чиновников военных ведомств, которых, впрочем, вскоре освободили за недостатком улик (Алексеев М. У истоков. Александр Чернышев // Элита русской разведки. М., 2005. С. 49–91).

С сентября полковник Чернышев воевал в действующей армии, командовал отдельным кавалерийским отрядом, участвовал в партизанских действиях. За успешное проведение ряда операций уже 22 ноября был произведен в генерал-майоры.

А.И. Чернышев наряду с офицерами-адъютантами стал одним из первых военных разведчиков, действовавших под прикрытием официальных военных должностей в разведываемых странах. Причем последние явились предтечами появившихся через полвека военных агентов при российских зарубежных представительствах.

Существенную роль в освещении внешнеполитического курса Франции и ее военных приготовлений сыграли российский посол в Париже А.Б. Куракин (1808–1812 гг.) и отдельные сотрудники Российского посольства во Франции, и в первую очередь граф Нессельроде (Карл Роберт) Карл Васильевич. Выходец из немецких дворян, сын русского дипломата, Нессельроде, в 1788 г. был записан во флот мичманом. В 1796 г. окончил гимназию в Берлине и поступил на действительную службу на Балтийский флот. 19 декабря этого же года переведен в л. — гв. кавалерийский полк. 9 июля 1799 г. — полковник и командир эскадрона в этом полку. 16 января 1800 г. уволен с военной службы. С 13 августа 1801 г. — в Коллегии иностранных дел, был назначен в российскую миссию в Берлине. Участвовал в разработке условий Тильзитского мира. С 31 августа 1807 г. — советник посольства во Франции. Полученные Навыки на военной службе облегчали ему сбор разведывательной информации военного характера.

К тому времени российская дипломатия в Париже располагала несколькими источниками разведывательной информации. Среди них был уже упоминаемый Мишель, имя которого впоследствии навсегда свяжут с Чернышевым.

Знаменитый Шарль Морис Талейран-Перигор, известный дипломат, министр внешних сношений Франции (1797–1807 гг.) также сотрудничал с русскими. В сентябре 1808 г. Талейран, сопровождавший Наполеона на встречу с Александром I в Эрфурт, тайно встречается с российским императором. Дипломат пытается убедить Александра не уступать требованиям Наполеона. Какие же мотивы побудили бывшего министра иностранных дел Франции на этот шаг? В своих мемуарах, как и в беседах с Александром, он утверждал, что заботился единственно о благе Франции (Тарле Е.В. Талейран. M.-Л, 1948. С. 103. Вероятнее всего, он думал не только о Франции, но и о себе. И еще, он наладил канал связи с императором России, который, как он рассчитывал, позволял влиять на российского монарха в нужном направлении. Как бы то ни было, Талейран опасался катастрофы в самые блестящие годы наполеоновской империи, за шесть лет до се окончательного крушения. Александр I не хотел вступать в слишком тесный контакт с Талейраном, опасаясь скандала: союзник собирает секретную информацию через опального министра. В 1810 г. обстановка коренным образом изменилась. Сотруднику посольства России в Париже К.В. Нессельроде поручается поддерживать отношения с Талейраном, направляя полученную от него информацию на имя Н.П. Румянцева или М.М. Сперанского. В переписке Нессельроде с Петербургом соблюдались правила конспирации: Наполеону было присвоено русское имя и отчество «Терентий Петрович», иногда его называли на английский манер—«София Смит». Под условными именами были скрыты посол России во Франции А.Б. Куракин («Андрюша»), Н.П. Румянцев («тетя Аврора»), министр иностранных дел Франции герцог Бассано («племянник Серж»), Александр I именовался «Луизой», а сам Карл Васильевич скрывался под псевдонимом «танцор». Талейран в переписке назывался по разному: «кузен Анри», «мой друг», «Анна Ивановна», «наш книгопродавец (библиотекарь)», «красавец Леандр».

«Кузен Анри» передал весной 1810 г. сведения о новом браке Наполеона и дал оценку этому событию. Талейран получил за это 3 тысячи франков. Оплата была сдельная. Через два дня после получения трех тысяч «кузен Анри» потребовал еще четыре тысячи за новые данные. Учитывая аппетиты Талейрана, Нессельроде попросил Петербург прислать ему сразу от 30 до 40 тысяч франков. Талейран, вельможа, владелец дворца в Париже и замка в провинции, вел жизнь полную наслаждений. Наполеон внешне смилостивился, снял опалу, но доверия не вернул, к рабочему кабинету императора его не подпускали. Информацию разведывательного характера Талейран добывал через свои старые связи в верхах. Одним из таких источников информации стал министр полиции Жозеф Фуше. В тайной переписке Фуше проходил то как «Наташа», то как «президент», то как «Бержьен». Внутриполитическая ситуация во Франции обозначалась словами «английское земледелие» или «любовные шашни Бутягина» (фамилия секретаря русского посольства).

Летом 1810 г. случилась неприятная заминка. «Мне дали надежду на новое произведение по английскому земледелию, но не сдержали слова», — жаловался Нессельроде 18 июня 1810 г. И неудивительно: источник сведений о внутреннем положении французской империи внезапно иссяк. Наполеон удалил 15 июня 1810 г. Фуше в отставку. Уход Фуше сказался на качестве секретных сведений, передаваемых Талейраном в русское посольство. Новый министр полиции Савари, герцог Ровиго, имел репутацию преданного Наполеону служаки. При нем рекомендовалось поостеречься: поменьше расспрашивать великосветских знакомых в салонах, не слишком часто встречаться с русским дипломатом графом Нессельроде. Сообщения Талейрана стали решительно тусклы. Однако сам Талейран не считал, что оплата его услуг на этом должна прекратиться. 15 сентября 1810 г. он пишет письмо царю. В нем с оттенком сердечности и дружеской доверительности сообщает, что в последнее время поиздержался и было бы очень удачно, если бы царь выделил своему верному корреспонденту полтора миллиона франков золотом. Далее следовала деловая справка, как удобнее всего прислать деньги, через какого именно банкира во Франкфурте. Желаемого результата письмо не возымело. Александр ответил любезным по форме, но ехидным по содержанию отказом: денег этих он не может дать, чтобы не бросить тень подозрений на князя Талейрана и не скомпрометировать его.

Казалось бы, на этом и прервется сотрудничество Талейрана-Перигора с русским посольством. Но хитрец, выждав некоторое время, умерил свои запросы и стал выпрашивать через Нессельроде русские торговые лицензии и другие, более скромные подачки. Нехватку конкретной информации Талейран восполнял блестящим анализом и прогнозом развития событий, который часто оправдывался. В декабре 1810 г. Талейран подтвердил худшие опасения петербургского двора— Наполеон готовит восстановление самостоятельной Польши, он отнимет у Пруссии Силезию и отдаст ее саксонскому королю, чтобы вознаградить его за потерю герцогства Варшавского. Талейран вел свою политическую игру. Передавая через Нессельроде информацию, он постоянно стремился подтолкнуть правительство России к конкретным внешнеполитическим шагам, преследуя свои цели. Когда начались долгие мирные переговоры между Россией и Турцией в Бухаресте, Талейран советовал Александру поскорее соглашаться на мир, чтобы иметь возможность дать отпор всеми силами Наполеону. С другой стороны, рекомендовал не настаивать на передаче Молдавии и Валахии России, а согласиться на уступку их Австрии, которая и не воевала с Турцией. Что же получала Россия при таком раскладе? Дружбу Австрии для последующей совместной борьбы против Наполеона. Подобная ненавязчивая подсказка, как и многие другие, не стала бы возможной, не предложи Талейран в 1808 г. свои услуги российскому императору. Но в одном Талейран постоянен и искренен: он не переставал сообщать об активной подготовке Наполеоном нападения на Россию. Уже в марте 1811 г. Талейран предсказал начало войны в близком будущем и даже уточнил дату: война, по его мнению, должна была начаться ровно через год, к 1 апреля 1812 г. Он советовал России ни в коем случае не начинать войну первой, продолжая при этом укреплять свою обороноспособность. Нессельроде, помимо донесений о беседах с Талейраном, личных соображений о политике Франции и России, направлял в Петербург копии документов французской дипломатии. Это были секретные обзоры отношений Франции с ее союзниками на тот момент — Россией, Австрией, Пруссией, отчеты о войне в Испании и настроениях внутри империи Наполеона.

В августе 1811 г. К.В. Нессельроде был отозван в Россию. С начала войны 1812 г. находился в армии, исполняя разного рода дипломатические поручения. В 1813–1814 гг. являлся начальником походной дипломатической канцелярии императора. Пользовался полным и неизменным доверием императоров Александра I и Николая I. В 1816 г. ему было поручено управлять Министерством иностранных дел. С 1822 г. он сделался министром иностранных дел и сохранял за собой этот пост до 1856 г. Совместное пребывание двух выдающихся личностей в Париже — Чернышева и Нессельроде, имевших опыт разведывательной деятельности, принесло свои плоды. Много лет спустя, став военным министром (1832–1852 гг.), А.И. Чернышев неоднократно обращался к К.В. Нессельроде с просьбами поставить перед российскими миссиями за рубежом конкретные задачи по добыванию разведывательной информации военного характера. И этот тандем давал положительные результаты.

Опираясь на поступавшие агентурные сведения, а также на доверительные связи в верхах наполеоновской империи, российский посол в Париже А.Б. Куракин не сомневался в агрессивных намерениях Бонапарта. «Не время уже нам манить себя пустою надеждою, — писал он министру иностранных дел Н.П. Румянцеву, — но наступает уже для нас то время, чтоб с мужеством и непоколебимою твердостию, достояние и целость настоящих границ России защитить». В его депешах на Родину призыв готовиться к отражению нападения стал доминирующим: «…и с настоящего времени, считая воину неизбежною, мы приготовимся вести ее с успехом» (Сборник Императорского Русского Исторического общества (далее: Сб. РИО). Т. 21. С. 359).

С отъездом полковника Чернышева не пресеклось поступление разведывательных сведений из Парижа. К таким сведениям, в частности, относилась и копия секретного франко-австрийского договора от 14 марта 1812 г., которой уже в апреле располагал Румянцев. Об обстоятельствах ее получения министр иностранных дел писал 9 апреля российскому посланнику в Вене Г.О. Штакельбергу: «Благодаря имеющимся у нас тайным связям в Париже нам удалось получить через одного военного, вернувшегося из-за границы, сведения об акте, недавно заключенном с Францией венским двором». Не исключено, что это был источник А.И. Чернышева.

Наряду со стратегической (внешней) разведкой уже в мирное время под руководством Барклая-де-Толли организуется тактическая разведка. Так, штабы армий и корпусов, дислоцированных на западной границе, развернули сбор разведывательных сведений и материалов о сосредоточении Великой армии, а также войск потенциальных союзников Франции на сопредельных территориях на глубину до 100 км, а иногда и более.

Понятие «агент» применительно к иностранцу, привлекаемому к тайному сотрудничеству с русской разведкой, появляется именно в этот период. 6 декабря 1811 г. один из активных организаторов русской разведки на западной границе майор М.-Л. де Лейзер (Лезер)[30] докладывал военному министру Барклаю-де-Толли, «препровождая известия из Польши»: «Крайняя осмотрительность, которая проявляется жителями Герцогства (Варшавского. — Примеч. авт.) по отношению к путешественникам, создает для нас большие трудности по заведению агентов и шпионов, способных принести пользу» (Отечественная война 1812 г. Материалы ВУА.Т. VII. С. 32).

Тактическую разведку организовывал и военный министр, так как он в то же время являлся главнокомандующим 1-й Западной армией. В мае 1812 г. Барклай-де-Толли предписал вышеупомянутому графу Лейзсру «вследствие Высочайшего повеления» отправиться в Ковно и «оттуда разъезжать по границе смотря по надобности, находясь впереди 1-й Западной армии, для доставления положительных сведений о неприятельской армии и других тому подобных». Для исполнения возложенного поручения Лейзеру предлагалось «избрать надежных агентов», которых следовало использовать только после утверждения Барклаем. В связи с этим майору был направлен документ без названия, который являлся секретной «Инструкцией Директору вышшей воинской полиции», утвержденной 27 января 1812 г. (об этом еще пойдет речь ниже), и был, вне всяких сомнений, подготовлен Особенной канцелярией. В документе, адресованном Лейзеру, отсутствовало лишь несколько слов, имевших отношение к высшей полиции. Этот документ содержал три раздела: «I. О средствах узнавать истинных лазутчиков», «II. Об употреблении двусторонних лазутчиков в свою пользу», «III. О способах удостоверения в верности лазутчиков и агентов». Само название разделов свидетельствовало о том, что вопрос надежности лазутчиков и агентов являлся наиболее злободневным. В связи с этим именно надежности руководством разведкой уделялось первостепенное внимание. В частности, рекомендовалось следующее: «Для лучшего удостоверения в верности агентов, из неутральных или неприятельских чиновников набираемых, нужно привлекать их на свидание в местах безопасных, посылать к ним наделеных офицеров с письмами от начальника главного штаба, которые тотчас и должны быть сжигаемы». «Посланный, — говорилось далее в документе, — обязан достать от них лестью и обещаниями такой письменный ответ, который бы, будучи ясным доказательством измены со стороны агента, служил залогом его верности» (Отечественная война 1812 г. Материалы ВУА. Т. XII. Подготовка к войне в 1812 г. (май месяц). СПб., 1909. С. 308–310).

Авторы документа не задавались целью дать определение употребляемых понятий «агент», «лазутчик», «шпион». Связь с агентами, которые находились в нейтральных и неприятельских странах, предлагалось поддерживать через «надежных офицеров» или «разнощиков писем». Лазутчики же, как следовало из документа, посыпались в «неприятельскую армию» и возвращались обратно с собранными сведениями. Признавалось «полезным» иметь от лазутчиков письменные доказательства «об их услугах». К «ложным лазутчикам» были отнесены те, кто «приносят новости неважные и никогда не доставляют других, кои могут или должны вероятно знать», а также «ложные дезертиры», «кои предаваясь к неприятелю и вступая в его службу, уходят обратно и приносят известия». Как только лазутчик подозревался «двойным», предписывалось «немедленно довести до его сведения важные ложные известия, и в то же время, описав его приметы, сообщить всей цепи корреспондентов, с предписанием наблюдать за ним и давать ему ложные известия».

Грань между понятиями «лазутчик» и «шпион» была неопределенной и, по сути, оба понятия являлись синонимами. На шпиона возлагались задачи по наблюдению за лазутчиком: «Сверх разного рода лазутчиков, должно набирать из слуг, продавцов и ремесленников партии шпионов, определяемых к наблюдению за поведением лазутчиков, впадина в подозрение. Они обязаны следовать за сими последними, даже в неприятельский стан, если сие нужно». Подобная рекомендация была не только вредна, но и пагубна и, судя по всему, осталась «на бумаге».

Генерал от инфантерии князь Багратион, командовавший в 1812 г. 2-й Западной армией, в докладной записке военному министру писал: «А как я намерен в сомнительные места для тайного разведывания делать посылки под иным каким предлогом достойных доверенности и надежных людей, то для свободного проезда за границу неугодно ли будет Вашему Высокопревосходительству прислать ко мне несколько бланков паспортов за подписанием господина канцлера, дабы… удалить могущее пасть подозрение» (Отечественная война 1812 г. Материалы ВУА.Т. VII. С. 151).

Появление производных от разведывать и их закрепление в специальной терминологии происходило постепенно. «Словарь Академии Российской, по азбучному порядку расположенный», изданный в 1806–1822 гг., приводит только слова разведывать, разведывание. Согласно словарю, разведывать, разведать — «чрез разные способы стараться узнать то, что неизвестно; доискиваться, допытыватъея, допрашиваться», разведывание — «старание узнать о чем-либо» (Словарь Академии Российской, по азбучному порядку расположенный. Ч. V. СПб., 1822. С. 818), что подтверждается вышеприведенной цитатой.

Багратион изначально не собирался ограничиваться организацией тактической разведки, опираясь в основном на лазутчиков. Еще в конце 1810 г., 26 ноября, он запросил разрешения военного министра на организацию постоянной агентуры в Австрии, в самой Вене. Для этого нужно было «иметь сношения в Вене с нашим министром Штакельбергом». Барклай такого разрешения не дал, так как на Штакельберга уже замыкалась целая сеть агентов. Но все это Багратиону не объяснялось, видимо, по причине секретности. Последний нервничал, его письма к военному министру были полны раздражения и почти не скрываемой обиды.

Особенностью организации разведки в предвоенный период и с началом боевых действий являлось использование в качестве лазутчиков местных жителей и в первую очередь евреев, плотно заселявших как приграничные западные области России, так и сопредельные с ней территории. Занимаясь торговлей и имея родственников за границей, они могли совершать частые легендированные переезды из одного населенного пункта в другой. «…Получено нижеследующее от посланного за границу еврея Янкеля Иоселевича, приехавшего из герцогства Варшавского в Пруссию…» — докладывал генерал-лейтенант Багговут военному министру 3 июня 1812 г.

Известны единичные случаи, когда в качестве лазутчиков использовались военные. «…Полученные мною заграничные известия оставленного в Полангене полковником Ареншильдом инж.-капитана Кетрица при сем имею честь препроводить к вашему высокопревосходительству, из которых усмотреть изволите, что неприятель приступает к постройке мостов на Немане…» — докладывал генерал-лейтенант Витгенштейн военному министру 5 июня 1812 г. (Отечественная война 1812 г. Материалы ВУА.Т. XIII. СПб., 1909. С. 43). Накануне войны в качестве лазутчика за границу был послан в партикулярном платье капитан Черниговского мушкетерского полка А.И. Нейдгарт[31]. Поскольку о его поездке узнала полиция герцогства Варшавского и она закончилась провалом, Барклай запретил использовать офицеров для подобных целей. Иногда в качестве лазутчиков выступали отставные офицеры и подданные других государств.

Организация сбора разведывательных сведений на сопредельных территориях имела свою специфику. Перед отправкой лазутчиков за границу на непродолжительный срок на таможнях заводились специально разрезанные на две части карточки с текстовыми данными на него. Одна из них вручалась лазутчику, другая оставалась на таможне, через которую разведчик должен был возвращаться в Россию. Таким образом, устанавливалась принадлежность человека к русской разведке после выполнения задания. 2 мая 1812 г. майор Каташев докладывал генерал-лейтенанту Витгенштейну: «По сношению Юрбургской пограничной таможни от 23-го числа апреля месяца за № 26, проезжающий заграницу по секретному купону юрбургский еврей Меер Морковский сего числа из Пруссии возвратился, и по надлежащем осмотре чрез Посвентскую рогатку в Россию пропущен».

Если лазутчик убывал на длительный срок, то сообщение с ним поддерживалось через связников—«разнощиков писем», или же почтовой корреспонденцией. Причем в последнем случае сообщение зашифровывалось или вписывалось между строк бытового текста специальными чернилами, видимыми только на свет. Если лазутчик жил вблизи русской границы, то практиковались также встречи с ним на границе или его переход на русскую сторону для передачи собранных сведений и получения новых инструкций.

Данные, поступавшие от таких лазутчиков, основывались на увиденном ими или же опирались на собранные слухи. В подавляющем большинстве случаев лазутчиками были случайные люди, в военном отношении не компетентные. Поэтому не приходится говорить о большой достоверности собранных ими сведений. Хотя иногда удавалось получать и верную информацию. Так, полковник И.И. Турский, состоявший на русской военной службе польский дворянин, представил точные сведения об организации и численности армии Герцогства Варшавского. Вербовались лазутчики и из числа жителей сопредельных с Россией территорий.

Деятельность тактической разведки имела особое значение в последние дни перед войной, когда усилия стратегической разведки в значительной степени были затруднены французскими спецслужбами. Кроме того, даже полученная агентами в Европе информация не могла из-за больших расстояний оперативно попадать в русские штабы. В этот период тактическая разведка значительно активизировала свои действия. По свидетельству генерала от кавалерии׳ Л.Л. Беннигсена, состоявшего при Александре I, император почти ежедневно получал в Вильно «известия и рапорты о движениях различных неприятельских корпусов; паши эмиссары повсюду встречали содействия и пособия при своих расследованиях. Дело паше было правое, и каждый благомыслящий человек, имевший возможность сообщить сведения о движении неприятеля, спешил нам га доставить» (Безотосный В.М. Указ. соч. С. 55–57). Такое положение в целом сохранилось и в предвоенные июньские дни, несмотря на то, что Наполеон для того, чтобы скрыть свои замыслы, распорядился организовать блокаду границ России. Почта перестала пропускаться через границу как в одну, так и в другую сторону, значительно был ограничен пропуск людей через границу.

Лица, предоставлявшие услуги разведке, требовали денег, и порой немалых. 21 октября 1811 г. Багратион докладывал военному министру Барклаю-де-Толли: «…Крайне трудно сыскивать верных людей, ибо таковые требуют весьма важную сумму. Естественно, рискуя быть повешенным в случае падшего на него подозрения, он может откупиться, имея большие деньги… У меня есть в виду надежные люди, достойные всякого доверия, но все они жалуются на скупость платежа и никто не соглашается за какие-нибудь 200 червонцев собою рисковать» (Отечественная война 1812 г. Материалы ВУА.Т. VII. С. 151).

Организовывали и направляли тактическую разведку офицеры: майоры М.-Л. де Лейзер (Лезер), А. Врангель и И.В. Вульферт — в Прибалтике; полковники И.И. Турский[32] и К.П. Шиц — в Белостоке; полковник В.А. Анохин — в Бресте; полковник И.О. де Витт — во 2-й Западной армии.

Особую активность в сборе информации о противнике на австрийской границе проявили братья Гирсы — Константин[33] и Карл[34], один — капитан Московского пехотного полка, в 1812 г. был назначен военным полицмейстером Радзивиллова, другой — почтмейстер в этом же городе. Во время войны именно через Радзивиллов поступали агентурные сообщения из Европы. 1 мая 1812 г. капитан Гире докладывал командиру 6-го корпуса генералу от инфантерии Дохтурову:«… Войска Австрийского в Галиции не более 40000, но полки не комплектны, равно отставки офицерам поныне продолжаются, а находящиеся в отпуску военные чины еще к полкам не прибыли. Хотя всем военным чинам к жалованию прибавлена часть денег и дана кроме того не в счет треть жалования, но зато не получают полную про-порцию провианта и фуража, а от артиллерийских и подъемных лошадей отнята половинная дача фуража впередь до повеления, почему лошади весьма изнурены…Помещик из Подгорцев уверяет, что в княжестве Варшавском не только люди, но и лошади кавалерийские питаются корой…Я вчерашнего дня говорил с одним купцом на грантов, который шесть дней из Дрездена, который и был в Лейпциге и почти всю армию французскую видел… Император французский по выезде сего купца из Дрездена еще туда не прибыл» (Отечественная война 1812 г. Материалы ВУА.Т. XIII. СПб., 1909. С. 28).

5 мая 1812 г. на сей раз пограничный почтмейстер Карл Гире направил депешу генералу от инфантерии Багратиону: «Полученное с заграничной Бродской почтой письмо на имя капитана Крусинского в Житомире, в коем усмотри я донесение о движениях и количествах армии французской и прочей, равно и другие известия, касающиеся воинских обстоятельств, при сем в оригинале по порочной эстафете к вашему сиятельству на благорассмотрение представить честь имею».

Нс последнюю роль в получении данных о передислокации войск Великой армии играла перлюстрация писем. Литовский почтмейстер А. Бухарский докладывал Барклаю-де-Толли: «Вследствие секретного повеления вашего высокопревосходительства от 29-го мая № 98 честь имею донести, что в пограничных почтовых конторах Гродненской, Белостокской, Брестской и Радзивиловской производится всегда надлежащий надзор за иностранной корреспонденцией. Я ныне предписал чиновникам, занимающим там сию обязанность, выписки из подозрительных им чуждых обыкновенной переписке писем доставлять без замедления времени к главнокомандующим армиями, которые к ним ближе будут находиться…»

Для сбора разведывательных сведений использовались командировки офицеров в авангард русских войск. «…Накануне отъезда моего из Гродно, — доносил Барклаю генерал-адъютант граф Шувалов 4 июня 1812 г., — отправил я адъютанта моего капитана Штакельберга на границу по дистанции моего авангарда для получения некоторых известий с той стороны. Сей расторопный и деятельный офицер доставил мне… сведения…» (там же. С. 34).

Источником информации выступали также высылавшиеся разъезды, выставляемые посты, кордоны и пикеты. Генерал-лейтенант Багговут докладывал военному министру 6 июня из Чебишки: «…примечены ныне кордонною стражею вверенного мне корпуса на противоположной стороне [высылаемые] польскими войсками разъезды… Хорунжий Могилев донес, что близ поста его кордона, называемого "Станевского", от Ковны вверх по реке к Румишкам примечено, что четыре улана с мужиком ездили противу брода и уповательно рассматривали глубину реки, против коего места нашею кордонною стражею поставлен секретный пикет…» (там же. С. 52).

Встречались и случайные источники разведывательных сведений, которые, тем не менее, препровождались военному министру. «…Дошедшие до меня известия с границы Австрии и герцогства Варшавского и отобранные мною от возвратившихся из-за границы Курляндских и Лифляндских помещиков, бывших для обучения в университете…». Для сведения вашего высокопревосходительства»— отправлял генерал А. Тормасов в начале июня.

Поступали разведывательные сведения и от дезертиров, перебежчиков и беженцев. «Доставленного ко мне на сих днях с пограничных постов дезертира польских войск Алексея Соколовского с отобранным у пего и у сего приложенным допросом при сем к вашему превосходительству представляю», — доносил атаман Платов военному министру из Белостока 9 июня 1812 г. (там же. С. 89). Граф Шувалов сообщал из Гродно в начале июня: «… Привезенный сего числа казаками герцогства Варшавского выходец Матеуш Шванна показывает…» (там же. С. 9).

Доставлявшиеся из-за границы разведывательные сведения поступали либо напрямую, либо через Министерство иностранных дел, в Экспедицию секретных дел (Особенную канцелярию). 19 марта 1812 г. Барклай-де-Толли был назначен главнокомандующим 1-й Западной армией с оставлением за ним поста военного министра, а Особенная канцелярия, по существу превратилась в часть Собственной канцелярии командующего 1-й армией. Опираясь на все вышеперечисленные силы, Барклай-де-Толли имел достоверные данные, что основные силы французских войск развернуты в трех группировках, главная из которых под личным командованием Наполеона сосредоточена в районе Эльбинг, Торунь и Данциг, а также что 10 (24) июня противник перейдет государственную границу. Правда, установить место переправы французских войск через реку Неман разведке не удалось.

Двухлетнее — с 1810 г. по 1812 г. — существование в России и эффективная по тем временам деятельность не имевшей аналогов в истории единой централизованной системы военной агентурной разведки со специальным центральным органом, зарубежными силами и средствами, с четко поставленными разведывательными задачами и необходимым финансовым обеспечением явились заслугой выдающегося русского военного деятеля Михаила Богдановича Барклая-де-Толли. Он смог предвосхитить и реализовать на практике ставшую через много лет насущной потребность вооруженных сил государства в собственной единой структуре военной агентурной разведки со специальными центральными органами и зарубежными силами и средствами.

24 августа Барклай-де-Толли был уволен от должности военного министра, и первый в России специальный центральный орган военной агентурной разведки прекратил практическое свое существование, формально оставаясь структурной частью Военного министерства до 12 декабря 1815 г. Зарубежные силы Экспедиции секретных дел (Особенной канцелярии) создавались Барклаем только на короткий предвоенный период, этим и объясняется демонтаж созданных зарубежных сил центрального органа военной разведки, который был преждевременен и совершенно не оправдан и имел пагубные последствия. А лишенный зарубежных сил центральный орган Военного министерства становился фикцией.

Многие десятилетия после первого опыта такая система в России не вое-создавалась. Причиной этому стало то, что победа в Отечественной войне и отсутствие у России в течение большей части указанного периода серьезного внешнего противника, угрожавшего се национальной безопасности, сформировали, как представляется, у русских царей, правительства и военного командования в некоторой степени излишнюю уверенность в непобедимости русского оружия и не подталкивали их к проведению реформ в армии и на флоте, подобных тем, к которым уже приступили Англия и Франция.

Насущная необходимость образования центрального разведывательного органа в рамках военного ведомства в то время пока не вызрела, что и явилось действительной причиной окончательного прекращения деятельности Особенной канцелярии еще в бытность Барклая-де-Толли военным министром.

27 января 1812 г. одновременно с учреждением Военного министерства было принято «Учреждение для управления Большой действующей армии» для организации полевого управления войсками в военное время (Приложение № 3).

Согласно «Учреждению» было образовано Главное отделение начальника Главного штаба, в которое вошла квартирмейстерская часть, состоявшая из двух отделений. «Учреждением» было определено, что квартирмейстерская часть в армии «делает все приуготовительные соображения к военным операциям». «Приводит оныя в действие, и ведает все дела, подлежащие тайне» (ПСЗРИ. Собр. 1. Т. 32. №. 24975. СПб., 1830).

Офицерам Первого отделения квартирмейстерской части вменялось в обязанность «собрание всех сведений о земле, где война происходит». В документе пояснялось:

«Сведения сии суть —

1. Лучшие карты и военно-топографические описания.

2. Табели о способах и богатстве края.

3. Табели о числе населения.

4. Исторические записки о бывших войнах в краю, Армией занимаемом.

5. Обозрение мест в тылу Армии».

Составители «Учреждения» оставили в стороне вопрос, на какие силы и средства должно опираться Первое отделение для решения поставленных перед ним задач.

Второе отделение должно было заниматься составлением диспозиций и наставлений, производством рекогносцировок, составлением данных для управления движением войск и расположением их лагерем.

При Главном полевом штабе армии должен был находиться генерал-квартирмейстер (он же помощник начальника штаба), при корпусном штабе — обер-квартирмейстер, при дивизионном штабе — дивизионный квартирмейстер, в штабе полка — полковой квартирмейстер.

Анализ перечня задач, стоявших перед Первым отделением, не позволяет рассматривать его как центральный разведывательный орган, каким Отделение и не стало в годы Отечественной войны 1812 г., хотя стоявшие перед Первым отделением задачи предполагали деятельность в этом направлении. При Главнокомандующем Большой действующей армии была учреждена должность «дипломатического чиновника», в том числе и для передачи разведывательной информации от Министерства иностранных дел.

«Учреждением для управления Большой действующей армии» предусматривалось введение должности «капитана над вожатыми», который должен был избираться из обер-офицеров квартирмейстерской части. Предпочтение должно было отдаваться лицам, которые «делали съемку самых мест действия или оные обозревали». Капитан над вожатыми должен был получать заблаговременно от квартирмейстерской части сведения о назначении дорог, которыми должны следовать войска, о числе колонн, отрядов, конвоев, и в соответствии с этим готовить проводников для сопровождения. В команде «капитана над вожатыми» должны были состоять «два колонновожатых и конная команда при унтер-офицере, как для отыскания и взятия проводников, так и для присмотра за ними». В проводники или вожатые для указания дороги предписывалось «употреблять» обывателей окрестностей, особенно тех из них, «которые знают дороги и местоположения, как-то» охотников, лесничих и «ездящих по селениям скупать запасы». «Людей проворных и имеющих сведения о большом пространстве земли» капитан над вожатыми обязан был «соглашать на службу при армии с жалованьем по договору».

Капитан над вожатыми не был руководителем разведки. Он им стал спустя 65 лет в ходе Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Название должности к этому времени претерпело небольшие изменения — «штаб офицер над вожатыми».

В дополнение к «Учреждению для Управления Большой действующей армией» предусмотрено образование «Вышшей воинской полиции» (Приложение № 4). 27 января 1812 г. были «Высочайше утверждены» «две секретные инструкции». уже упоминаемая «Инструкция Директору вышшей воинской полиции» и «Инструкция Начальнику Главного Штаба по управлению вышшей воинской полиции», а также «Образование вышшей воинской полиции при армии» (Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв. M., 1992. Вып. Второй — третий. С. 49–63).

Одним из авторов проекта по созданию полиции в армии был полковник А.А. Воейков.

Задачи, ставившиеся перед Высшей воинской полицией, были сформулированы весьма расплывчато только в «Инструкции Начальнику Главного Штаба по управлению вышшей воинской полиции». В этой Инструкции, в частности, говорилось следующее: «Добрая система вышшей полиции равно необходима как в наступательной, так и оборонительной войне. В первой для верного рас-положения предприятий к операциям нужных; во второй к благовремянному познанию всех предприятий неприятеля и положения земель, в тылу армий находящихся». «Система вышшей полиции тогда полезна и хороша, — отмечалось в Инструкции, — когда она так сокрыта, что неприятель думает, что ее нет и что противная ему армия не может получать никаких благоустроенных известий». И далее подчеркивалось, что все получаемые о неприятельской армии известия должны оставаться «в величайшей тайне».

Подобная не конкретность формулировок потребовала дополнительных разъяснений, и они последовали за подписью военного министра только в апреле 1812 г., когда были подготовлены «некоторые дополнения». Согласно этим дополнениям задачи Высшей воинской полиции заключались «1) в надзоре за полицией тех мест внутри государства, где армия расположена; 2) за тем, что происходит в самой армии и 3) в собирании сведений о неприятельской армии и занимаемой Ею Земли (подчеркнуто мной. — Примеч. авт.)». Под собиранием сведений о неприятельской армии предлагалось понимать «точные сведения о движениях, расположении, духе и прочае неприятельских войск и земли оными занимаемой, нужны для открытия их слабой и сильной стороны и для принятия потому потребных мер».

«Для собирания точнейших сведений по каждой из трех вышеозначенных частей» директору Высшей полиции предписывалось отправлять «благонадежных и сведущих агентов в пограничные губернии, в армию и за границ». В данном контексте под агентом понимался тайный сотрудник высшей полиции, обязанность которого состояла «в поспешном и верном доставлении всех сведений по данным им поручениям, при исполнении коих должны они строжайше наблюдать скрытность и скромность». Агенты должны были допускаться «к исправлению поручений» только после приведения к присяге по прилагаемой к документу форме.

Высшая воинская полиция была подчинена начальнику Главного штаба. Руководил Высшей воинской полицией директор, у которого в подчинении было два помощника, сотрудники, начальники полиции при отдельных корпусах, а также окружные начальники. «Вся окружность армиею занимаемая» делилась на три округа — два фланга и центр — каждый из которых вверялся «самому надежному и испытанному чиновнику вышшей полиции».

Отдельный раздел «Образования вышшей воинской полиции при армии» назывался «Об агентах». В этом разделе говорилось, что агенты могут быть «суть трех родов»: «1-е в земле союзной; 2-е в земле неутральной; 3-е в земле неприятельской». При этом пояснялось следующее:

— «Агенты в земле союзной могут быть чиновники гражданские и военные той земли или от армии посланные»;

— «Агенты в земле неутральной могут быть неутральные подданные, имеющие знакомства и связи, и по оным, или за деньги, снабжаемые аттестатами, паспортами и маршрутами, для переездов нужными. Они могут быть равным образом бургомистры, инспекторы таможен и проч.»;

— Агенты в земле неприятельской могут быть лазутчики, в оную отправляемые и постоянно там остающиеся, или монахи, продавцы, публичные девки, лекари и писцы, или мелкие чиновники, в неприятельской службе находящиеся».

Из поставленных задач следовало, что на Высшую воинскую полицию возлагались не только контрразведывательные, но и разведывательные задачи. Классификация же агентов, перечень агентов и лазутчиков говорили о том, что в первую очередь Высшая воинская полиция должна была решать задачи по организации и ведению разведки в интересах действующей армии. В действительности так и произошло, хотя и в весьма ограниченных масштабах. Стратегическая разведка в функции Высшей воинской полиции не вошла. Не исключено, что демонтаж заграничной военной разведки Барклаем-де-Толли в какой-то степени был связан с созданием Высшей воинской полиции. По крайней мере, эти оба события были связаны по времени.

«Образование вышшей воинской полиции при армии» интересно тем, что в документе приводятся практические указания—«распоряжения»—по организации работы с лазутчиками и агентами. Эти распоряжения, безусловно, учитывали накопившийся опыт как отечественной, так и зарубежной разведки. Опыт, который будет учитываться и в последующие годы.

В частности, указывалось, что при оплате услуг лазутчиков должно было быть «принято правилом, не давать им слишком мало, пи слишком много; ибо в первом случае могут они сделаться двусторонними или неприятельскими шпионами; а во вторам, обогатясь слишком скоро, отстать неожиданно в самое лучшее время». И далее на этот счет: «Нужно платить им достаточно, но держать в ожидании большого» и «За важные известия должно платить щедро». Тем же агентам и лазутчикам, «кои, находясь в иностранной службе или в таком положении, которое препятствует принимать деньги или жалованье, доставляют известия по какому либо духу партий, по личной преданности или дружбе, должно давать подарки и доставлять выгоды под разными предлогами, дабы не могли подумать, что почитают их шпионами, служащими из корысти».

Говоря «о способах переписки и сообщений» «должно» было предпочесть следующие. Письмо могло быть спрятано в восковой свече, выточеннной изнутри трости, зашито «в платье». Письмо могло быть разрезано на полосы, им также могло быть заряжено охотничье ружье. С лазутчиками, «которые не довольно смелы» можно было договариваться «о приносе письменных известий в кору выгнившего дерева или под какой-либо камень». Посланный за этими письменными сообщениями «может брать их и приносить ответы, не зная вообще лазутчика». В данном случае речь шла об использовании тайников.

Каждый округ высшей полиции должен был иметь «разные ключи цыфирей, из главной квартиры получаемых». «Вместо цыфири, для большей поспешности» предлагалось употреблять «самые надежные симпатические чернила», которые должны были быть доставлены из Главной квартиры. В случае же сообщений словесных, особенно при посылке лазутчиков «к лицам, коим они не знакомы», предлагалось давать лазутчику «пароль», на который следовало отвечать известным лазутчику «отзывом». «Известные масонские знаки и взаимные на них ответы могут удобно в сих случаях быть употребляемы».

«Лучшим знаком доверенности» к отправляемому за известием лазутчику могли служить «вырезанные карточки», вернее половинки карточек. «Известное число их под номерами» предварительно передавалось тому, с кем «учреждалась» связь. К тайному агенту посылался лазутчик с половинкой одной из занумерованных карточек. Тайный агент складывал свою половинку карточки с таким же номером, чем подтверждалась надежность лазутчика. Несколько половинок карточек с разными номерами, переданных ранее агенту, предполагали, что на связи с ним могут состоять несколько лазутчиков.

В «Образовании вышшей воинской полиции при армии» говорилось также и о «принужденном шпионстве» и о «вооруженном шпионстве». В случае «совершенной невозможности иметь известие о неприятеле в важных и решительных обстоятельствах» допускалось «иметь прибежище к принужденному шпионству». Оно состояло «в склонении обещанием наград, и даже угрозами местных жителей к проходу через места неприятелем занимаемые». «Вооруженное шпионство» заключалось в том, что командующий передовыми войсками отряжал в расположение неприятеля «разные партии казаков», командование над которыми поручалось «самым отважным офицерам». Таким партиям выделялся «расторопный лазутчик», который бы знал местность. Эти партии под покровом темноты и используя леса, должны были прорываться в расположение неприятеля для сбора разведывательных сведений. Причем лазутчик должен был узнавать «все обстоятельства и подробности». В данном случае речь шла о войсковой разведке.

«Инструкция Директору вышшей воинской полиции» и «Инструкция Начальнику Главного Штаба по управлению вышшей воинской полиции», а также «Образование вышшей воинской полиции при армии» представляли собой первые специальные инструкции по руководству агентами и лазутчиками,

Высшая воинская полиция как структурная часть Полевого управления войск в военное время была сформирована в апреле 1812 г., еще до образования Главного полевого штаба действующей армии и, соответственно, до назначения его Начальника (главнокомандующий Большой действующей армией и, соответственно, Начальник Главного полевого штаба были назначены только в августе месяце). В этой связи Высшая воинская полиция сформировалась при военном министре Барклае-де-Толли. А так как последний одновременно являлся и главнокомандующим 1-й Западной армией, то Высшая воинская полиция при военном министре совмещала в себе и функции таковой в 1-й Западной армии.

На пост директора Высшей воинской полиции при военном министре (Высшей воинской полиции 1 — й армии) 17 апреля 1812 г. был назначен Я.И. де Санглен[35]. Возглавлявший до этого Особенную канцелярию Министерства полиции, занимавшуюся производством политического сыска на всей территории Российской империи, Санглен являлся ее фактическим создателем и руководителем. Именно существование Особенной канцелярии дало основание министру внутренних дел В.П. Кочубею назвать впоследствии Министерство полиции этого периода «Министерством шпионства». «Город закипел шпионами всякого рода: тут были и иностранные, и русские шпионы, состоявшие на жалованье, шпионы добровольные; практиковались постоянные переодевания полицейских офицеров; уверяют даже, что сам министр прибегал к переодеванию», — писал В.ГІ. Кочубей в Записке на высочайшее имя (Деятели и участники в падении Сперанского // Русская старина СПб., 1902. Т. 109. С. 487–488). Широко образованный и владевший несколькими иностранными языками, Санглен не был далек и от военных проблем: в 1804–1807 гг. он читал лекции в Московском университете, в том числе и по военным наукам, а с 1807 по 1809 г. сопровождал генерал-майора П.М. Волконского во Францию с целью сбора сведений о французской армии и французском Генштабе.

Сразу же после назначения Санглен смог себе «вытребовать» из Министерства полиции коллежского асессора барона П.Ф. Розена[36], надворного советника П.А. Шлыкова[37], отставного поручика И.А. Лешковского[38]. Это далось нелегко — министр полиции А.Д. Балашов ни за что не хотел их отдавать. Лешковского Санглен тут же отослал в Гродно, так как последний был более самостоятелен, а Розена и Шлыкова оставил пока при себе, в Вильне.

«Совсем не безуспешно» стало налаживаться сотрудничество с полицмейстерами городов Вильно и Ковно — А. Вейсом[39] и майором Э.Л. Бистромом[40].

Первоначально вся канцелярия состояла из одного сотрудника — губернского секретаря Протопопова[41], человека «дельного» и, плавное, такого, которому можно было безраздельно доверять, так как через его руки должны были проходить бумаги государственной важности». По мере расширения секретного делопроизводства в помощь Протопопову поступили коллежский секретарь К.И. Валуа[42], студент Василий Петрусевич[43] и коллежский регистратор Иван Головачевский.

Решение контрразведывательных задач в канун войны было неразрывно связано со сбором разведывательной информации.

В связи с тем, что агентурный аппарат Высшей воинской полиции — Высшей воинской полиции 1-й армии — на местах начинал только формироваться, к непосредственному сбору разведывательных сведений привлекались в первую очередь его сотрудники.

18 мая Розен получил следующее предписание от директора Высшей воинской полиции: «Вследствие Высочайшего повеления имеете вы отправиться в Ковно и оттуда далее по границе герцогства Варшавского, через Гродно, Белосток, Дрогичин и Брест-Литовский. Разъезжая по сей дистанции, вы должны собирать везде сколь возможно достоверные сведения о происходящем на границах наших и за оными относительно к политическим обстоятельствам, особенно о том, какие там делаются распоряжения к войне и тому подобное…» (Отечественная война 1812 г. Материалы ВУА. Т. XII. С. 127).

Среди агентуры, предлагавшей свои услуги разведке, были и представители еврейского населения, как проживавшего на территории Российской империи. С приходом Великой армии евреи Литвы и Белоруссии опасались много большего ущемления в своих правах при польском правительстве, чем это было ранее при российском. Франция в глазах правоверного еврейства являлась очагом вольнодумства и безбожия, а Наполеон — исчадием революции.

Услуги в части сбора разведывательных сведений оказывали не только отдельные евреи, но и органы еврейского самоуправления в России — кагалы. В своих воспоминаниях Санглен отмечал, что «свел связи с кагалом виленских евреев и за их ручательством» отправил еврейского посланца в Варшаву. И этот случай был не единичен. Санглену приходилось прибегать и к услугам такого своеобразного учреждения, как «еврейская почта». Крайне слабое развитие в это время государственных почтовых учреждений вызвало у еврейских торговцев, проживавших в западном крае империи, необходимость содержания своей, особой, частной почты, которая обеспечивала возможность более быстрого и регулярного письменного сообщения между разными городами. Эта специфическая почта имела свои особые тракты, часто для выигрыша расстояния пролегавшие по глухим местностям. Роль почтовых станций играли преимущественно находившиеся на пути следования почты еврейские корчмы, содержатели которых немедленно по получении писем передавали их далее через особых нарочных, к услугам которых всегда были «свежие» лошади (Гинзбург С.М. Отечественная война 1812 г. и русские евреи. СПб., 1912. С. 72–80).

Организация разведки и контрразведки накануне и в ходе войны сложилась и функционировала лишь в 1-й Западной армии. Ей же перед войной была подчинена местная полиция от австрийской границы до Балтики.

Накануне войны М.-Л. де Лейзер (Лезер) был произведен в подполковники, а затем назначен директором Высшей воинской полиции 2-й Западной армии. Однако развернуть деятельность на новом посту ему не удалось. После неудачи русских войск под Смоленском Лейзер, как французский эмигрант, в числе многих иностранцев был заподозрен «в сношениях с неприятелем» и выслан в Пермь. Накануне войны директором Высшей воинской полиции 3-й Западной армии был назначен действительный статский советник И.С. Бароцци. Прибыв к месту службы, он заявил, что имеет от командования Молдавской армии особое поручение к царю и отбыл в Петербург. Больше в 3-й армии Бароцци не появлялся.

С созданием Высшей воинской полиции впервые в русской армии произошло совмещение разведывательных и контрразведывательных функций в одном органе, который, однако, получил свое организационное оформление лишь в одной из трех армий — 1-й, так как Высшая воинская полиция всей действующей армии подменяла собой таковую в 1-й Западной армии.

15 февраля 1811 г. Наполеон подписал декрет о начале формирования Великой армии, костяк которой составили французские войска, усиленные воинскими коптингентами, выставленными союзниками Франции — Королевствами Италии и Обеих Сицилий, государствами Рейнского союза, Герцогством Варшавским, Швейцарией, Данией, Португалией и др. Всего было сформировано 35 пехотных дивизий, И дивизий кавалерийского резерва и 27 кавалерийских бригад при 1066 орудиях.

24 февраля 1812 г. Наполеон заключил договор о наступательном и оборонительном союзе с Пруссией. В случае войны с Россией Берлин должен был выставить 20-тысячный вспомогательный корпус. Остальные части прусской армии должны были быть переведены в крепости без права передвижения. 14 марта 1812 г. аналогичный договор был заключен с Австрией. Вена, как и Пруссия, в случае русско-французской войны обязывались выставить вспомогательный корпус численностью 30 тыс. человек.

Пруссия и Австрия не были надежными союзниками Франции, но Наполеон прежде всего стремился к абсолютной внешнеполитической изоляции России, сорванной Кутузовым на турецком направлении (16 мая 1812 г. завершилась Русско-турецкая война, длившаяся с 1806 г.).

В течение первой половины 1812 г. Наполеон беспрепятственно сконцентрировал на русской границе основные силы Великой армии. В ее первый эшелон вошло 450 тыс. человек, во второй — более 200 тыс. человек.

Численность всех вооруженных сил России, включая нерегулярные части, равнялась 622 тыс. человек. Из них на западной границе удалось собрать 210–220 тыс. человек (Айрапетов Олег. Внешняя политика Российской империи (1801–1914). М., 2006. С. 56–57).

Чтобы скрыть истинные размеры и цели передислокации Великой армии от русского командования, во французских корпусах осуществлялся целый комплекс мероприятий по дезинформации: распускались ложные слухи, производилась демонстрация войск с целью убедить русских в том, что основные силы концентрируются в районе Варшавы, т. е. в центре стратегического развертывания Великой армии. Для большей убедительности под Варшаву был направлен двойник Наполеона. Было объявлено об инспекции V корпуса, развернутого в этом районе.

К мероприятиям по дезинформации накануне войны прибегала и Высшая воинская полиция. В мае 1812 г. на связь с графом Нарбонном, находившимся в Вильно в качестве личного посланца Наполеона к Александру I, вышел агент Санглена — отставной ротмистр русской армии Д. Саван[44]. Последний, являясь помощником французского резидента в Варшаве барона Биньона, в ходе встреч передал подготовленную по распоряжению Барклая дезинформацию о дислокации русских войск и о планах первых оборонительных операций. Из этих планов следовало, что русские войска дадут сражение Великой армии в пограничной полосе, а не отступят в глубь территории страны, как это оказалось в действительности (Безотосный В.М. Указ. соч. С. 100).

Еще в сентябре 1811 г. полковник Ф.В. Тейль фон Сераскерксн советовал «вести длительную и упорную войну», так как Наполеон рассчитывал на быстрый успех. Он предлагал отступать, «избегать генерального сражения», действовать отрядами легкой конницы в тылу противника, стараться затянуть войну до зимы.

Аналогичные мысли высказывал и А.И. Чернышев. Он исходил из тезиса: «в политике, так же как и военном искусстве, главное правило заключается в том, чтобы делать противное тому, чего желает противник».

Полковник Чернышев выдвинул идею отступления: «Затягивать на продолжительное время войну, умножать затруднения, иметь всегда достаточные армии в резерве… Этим можно совершенно спутать ту систему войны, которой держится Наполеон, заставить отказаться от первоначальных своих планов и привести к разрушению его войска вследствие недостатка продовольствия или невозможности получать подкрепления, или вынудить к ложным операциям, которые будут для него гибельны» ("Отечественная война 1812 г. Материалы ВУА. Т. VII. С. 110). В заключение русский офицер был категоричен: «Это единственный образ действия, которому должно следовать наше правительство в таких затруднительных и важных обстоятельствах». Оценивая политическую ситуацию, Чернышев предсказывал, что если война продлится две-три кампании, то победа будет на стороне России и Европа освободится от своего угнетателя.

Идеи Тейля и Чернышева были развиты и получили законченное выражение в написанной в г. Вильно 2 апреля 1812 г. записки Чуйкевича «Патриотические мысли или политические и военные рассуждения о предстоящей войне между Россией и Францией…». В ней подводился итог анализа разведывательных данных и давались рекомендации русскому командованию. Чуйкевич высказался за необходимость вести оборонительную войну, придерживаясь при этом правила «предпринимать и делать совершенно противное тому, чего неприятель желает» (подчеркнуто в оригинале — Примеч. авт.). По его мнению, гибель наших армий могла иметь пагубные для всего отечества последствия.«Потеря нескольких областей не должна нас устрашать, — писал автор, — ибо целость государства состоит в целости его армий». Он выдвинул следующую стратегическую концепцию войны: «Уклонение от генеральных сражений, партизанская война летучими отрядами, особенно в тылу операционной неприятельской линии, недопускание до фуражировки и решительность в продолжении войны: суть меры для Наполеона новые, для французов утомительные и союзникам их нетерпимые». «Надобно вести против Наполеона такую войну, к которой он еще не привык…», «…соображать свои действия с осторожностью и останавливаться на верном», заманивать противника вглубь и дать сражение «со свежими и превосходящими силами» и «тогда можно будет вознаградить с избытком всю потерю, особенно когда преследование будет быстрое и неутомимое» (Безотосный Виктор. Секретная экспедиция // Родина. 1992. № 6–7. С. 22–25).

Записка была написана специально для Барклая-де-Толли. Вместе с тем идеи, изложенные в Записке и поддержанные Барклаем-де-Толи, не были учтены в разработке плана военных действий. Александр I не принял во внимание предложения разведки, построенные на достоверных данных, а вверил судьбу страны в руки генерал-лейтенанта К.Л. Фуля, вюртембергского подданного, принятого на русскую военную службу в декабре 1806 г. Фуль играл роль советника императора по вопросам военной теории.,

Русские войска были распределены но трем армиям: 1-я Западная армия (около 120 тыс. человек) под командованием генерала от инфантерии М.Б. Баркпая-де-Толли располагалась в районе Вильно; 2-я Западная армия (45–48 тыс. человек) во главе с генералом от инфантерии П.И. Багратионом — у Волковыска; 3-я Обсервационная армия (около 45 тыс. человек) генерала от кавалерии А.П. Тормасова прикрывала юго-западное направление. Это была кордонная стратегия: русские войска вытягивались в линию, за которой не было значительных резервов. Такое расположение соответствовало плану, составленному генералом К.Ф. Фулем, который совершенно не учел данные военной разведки.

Предполагалось, что 1-я армия с началом войны отступит от границы в укрепленный лагерь у местечка Дрисса (совр. Верхнедвинск Витебской обл., Белоруссия) и, опираясь на него, остановит французов, в то время как 2-я армия ударит с фланга и в тыл. Предусматривалась и возможность подхода 3-й армии и переход в наступление. «Если бы Наполеон сам направлял наши движения, — вспоминал начальник штаба 1-й армии генерал А.П. Ермолов, —  «конечно, не мог бы изобрести для себя выгоднейших» (Записки А.П. Ермолова 1789–1826. М., 1991. С. 125). Таким образом, Наполеон обеспечил себе значительное преимущество на первом этапе дойны — его Великая армия по всем направлениям превосходила русские войска.

Французский план предполагал не допустить объединения разрозненных русских армий и разгромить их «по отдельности» в Белоруссии. 10 июня Франция объявила войну России, а 12 июня французские войска начали переправу через Неман,

Уже в ходе войны, в июле 1812 г., Александру I была представлена «Записка флигель-адъютанта Чернышева о средствах к предупреждению неприятеля в 1812 г.». «Записка» указывала на необходимость соединения двух армий и на крайнюю опасность обладания неприятелем дорогой из Минска через Смоленск в Москву, не имея возможности противостоять на этом пути вплоть до столицы. Чернышев писал о затягивании военных действий для создания и подготовки подкреплений внутри страны, полагая, «что спасение армий, а следовательно, государств, лежит, прежде всего, в силе резервов». Затем он указал, что призыва государя к народу будет достаточно, чтобы пополнить кадры резервной армии до 100 тысяч человек. Для этой резервной армии флигель-адъютант предлагал создать пять укрепленных лагерей в Смоленской губернии. И вновь Чернышев повторял, что «затягивание войны, задержание Бонапарта возможно долее вдали от его отечества представляет единственный способ» ведения вооруженной борьбы с французским императором.

1.3. Отечественная война 1812 г. и военная разведка

1-я Западная армия начала отступление к Дриссе. Попытка разбить ее в пограничном сражении была сорвана сразу, а вскоре Барклай-де-Толли при поддержке высшего генералитета уговорил Александра I отказаться от плана Фуля и 2 июля оставил Дрисский лагерь и продолжил отступление. Ценность «Записки» Чуйкевича заключалась в убедительной аргументации необходимости отступления, главным сторонником которого являлся Барклай, с хладнокровием и мужеством применивший предложенную концепцию на практике в ходе боевых действий. В начале июля император оставил армию и уехал в Москву, не назначив Барклая-де-Толли официально главнокомандующим всей действующей армией, что создавало благоприятные условия для генеральской фронды.

Для прикрытия петербургского направления был выделен первый отдельный пехотный корпус (23 тыс. человек при 108 орудиях) под командованием генерал-лейтенанта П.Х. Витгенштейна. Попытка французского наступления на столицу империи была сорвана в сражении под Клястицами. 18–19 июля Витгенштейн нанес поражение корпусу маршала Н.Ш. Удино (28 тыс. человек при 114 орудиях). Французы были отброшены и более не пытались активно действовать в направлении на Ригу и Петербург.

П.И. Багратион, уклоняясь от сражения с превосходящими силами французов, отступил на соединение с 1-й армией через Могилев и Оршу. В русской армии и в обществе нарастало недовольство командованием М.Д. Барклая-де-Толли. Багратион возглавил оппозицию высшего генералитета и энергично настаивал на переходе в контрнаступление. Противостояние между двумя главнокомандующими армиями усугублялось взаимной неприязнью и отсутствием единого главнокомандующего. И Барклай, и Багратион имели одно воинское звание — полного генерала, но Багратион был старше в чине (т. е. получил его ранее), а Барклай, оставаясь военным министром, был старше но должности.

В результате 25 июля на военном совете в Смоленске было принято решение о начале наступления, против чего категорически возражал Барклай, ссылаясь на распоряжение императора «как можно долее» не подвергать армии опасности сражения. Возглавляя армии лишь номинально, по должности, он так и не решился отменить решение военного совета, но поставил условие, чтобы армии не отдалялись от Смоленска далее, чем на три перехода.

29 июля 1812 г. русские армии вышли из Смоленска и нанесли ряд поражений разбросанному авангарду противника. На расстоянии двух переходов от Смоленска Барклай остановил движение, для того чтобы выяснить обстановку. Русская разведка к этому времени располагала лишь относительно верными данными о расположении сил Наполеона, оценивая их в 145–150 тыс. человек против 120 тыс. русских. На самом деле в операциях под Смоленском Наполеон мог использовать до 180 тыс. человек.

Опрос пленных давал лишь сведения о передовых частях Великой армии. Обеспечить своевременное поступление информации можно было лишь за счет насаждения еще в мирное время сети лазутчиков — агентов как на неприятельской территории, так и в приграничных областях России. Заблаговременно этого сделать не смогли, хотя времени было достаточно, а те немногие оставленные лазутчики потеряли связь с войсковыми штабами в силу быстрого отступления русских войск вглубь территории страны. Недостаток информации можно было восполнить лишь путем засылки лазутчиков в тыл противника. Попытки в этом направлении делались, однако ожидаемых результатов не дали, да и не могли дать, в качестве лазутчиков попытались использовать евреев, привлечение которых к сотрудничеству с разведкой в мирное время дало положительные результаты. «… Сегодня еще сверх тех партий, которые я приказал послать Быхалову, еще нарядил я евреев, привезенных из России, для разведывания во все те места по Мстиславльской дороге…» — докладывал генерал-майор Оленин князю Багратиону 27 июля 1812 г. (Отечественная война 1812 г. Материалы ВУА.Т. XIV. С. 255). Как себе «видели» организаторы разведки использование «партий» людей, вывезенных их других областей России и совершенно незнакомых с обстановкой, представить трудно.

Поступали разведывательные сведения от дезертиров и перебежчиков, которые были случайны, не систематичны и не могли «заполнить» информационный вакуум. «Вчерашнего числа два гишпанских офицера с некоторым числом рядовых перешли к нам добровольно… Из рядовых же выбрали сии сами офицеры одного гишпанца и другого португальца порасторопнее, коих отправляют назад к неприятелю со словесным наставлением, что все, кои перейдут к нам, будут хорошо содержимы и немедленно отправлены в свое отечество, что они берутся выполнить и уверяют, что коль скоро о сем узнают, то все, конечно, перейдут к нам, ибо им там объявлено, что мы с ними обходимся жестоко и казаки их всех мучают и убивают, сие их много останавливает» (Отечественная война 1812 г. Материалы ВУА.Т. XIV. С. 161).

По данным разведки, Наполеон начал глубокий обход левого фланга наших армий с целью захватить лежавший у них в тылу Смоленск и отрезать их от Москвы. 2 (14) августа Барклай форсированным маршем начал отступление. На сей раз он категорически отверг предложение Багратиона дать решительное сражение и вывел войска за Днепр. Эти действия вызвали еще большую критику в адрес Барклая. Россия уже почти сто лет не испытывала иностранного нашествия, и военного министра обвиняли в том, что отступление стало следствием его нерешительности, трусости и даже предательства. Многих раздражало и его «немецкое», т. е. лифляндское, происхождение, которым его недоброжелатели объясняли «равнодушие», с каким Барклай-де-Толли уступает русскую землю противнику. На самом деле это были выдержка и самообладание, опиравшиеся на глубокий анализ противника, проведенный военной разведкой накануне войны. Но об этом армия и народ поняли много позже.

Разногласия в высшем командном составе во время нашествия, грозившего самому существованию государства, были чрезвычайно опасны. Требовался главнокомандующий с именем, которое не просто успокоило бы войска и общество, но и объединило бы их. 8 августа 1812 г. император назначил главнокомандующим армиями М.И. Кутузова, подчинив ему не только армии, но и ополчения, резервы, гражданские власти во всех губерниях, затронутых войной. Таким образом, единовластие в управлении войсками было установлено, а авторитет ученика Суворова и старшинство в звании генерала от инфантерии с 1798 г. если не устраняли разногласия среди генералитета, то в любом случае лишали привлекательности доводы враждующих группировок (Айрапетов Олег. Указ. соч. С. 56–64).

17 августа Кутузов прибыл к армии и приказал продолжить отступление, рассчитывая найти удобную позицию для генерального сражения и получить подкрепления. Фактически это было продолжение стратегии Барклая-де-Толли, который 24 августа оставил пост военного министра, но сохранил за собой пост главнокомандующего 1-й армией (21 сентября по личной просьбе уволен из армии по болезни). Считая невозможным оставлять Москву без боя и получив требование императора дать сражение, Кутузов выбрал для боя позицию у деревни Бородино, в 124 км от столицы.

Понимая, что превосходство в силах по-прежнему остается за французами, русский главнокомандующий считал необходимым выбрать оборонительную тактику и, опираясь на спешно построенные укрепления, нанести максимально возможный урон неприятелю. В распоряжении Кутузова имелось около 114 тыс. регулярных войск (из них 14,6 тыс. новобранцев), 8 тыс. казаков при 624 орудиях. Кроме того, к Бородино было направлено 28 тыс. ратников ополчения, но они были плохо вооружены и обучены, а потому использовались в качестве вспомогательной силы, прежде всего на земляных и саперных работах.

Наполеон надеялся навязать русской армии решающее сражение, уничтожить ее, взять Москву и продиктовать там условия мира. Часть сил Великой армии было отуянуто для прикрытия растянувшихся коммуникаций, тем не менее у Бородино она превосходила русскую по численности войск — 135 тыс. человек при 587 орудиях.

По данным разведки, представленным Г.Ф. Орловым, численность Великой армии на тот момент оценивалась в 165 тыс. человек. Хотя Кутузов полагал «донесение Орлова несколько увеличенным», он считал, что перевес сил все еще остается на стороне противника. К.Ф. Толь тогда оценивал силы Наполеона в 185 тыс., П.И. Багратион — в 130–140 тыс. (Безотосный В.М. Указ. соч. С. 124–125).

24 августа французы атаковали незавершенный и выдвинутый вперед Шевардинский редут и после упорного боя, продолжавшегося до темноты, вытеснили оттуда русские войска. 26 августа состоялось Бородинское сражение. Выбранная Кутузовым позиция исключала для противника возможность обхода или флангового удара и навязала Наполеону тактику лобовой атаки. С 6 часов утра до 6 часов вечера французы массами штурмовали русский центр — Багратионовы флеши и батарею Раевского, — многократно переходивший из рук в руки. К вечеру противник овладел русскими позициями в центре и на левом фланге, но это привело лишь к тому, что русская армия отступила на расстояние от 1 до 1,5 км, ее оборона не была прорвана на одном участке, а сама армия не была разбита.

Сражение носило исключительно ожесточенный характер, каждая из сторон взяла только около 1 тыс. пленных. Потери наполеоновской армии убитыми и ранеными по разным источникам составили от 28 тыс. до 58 тыс. человек. Потери русских войск достигли цифры от 45 тыс. до 50 тыс. человек.

По поводу оценки результата сражения отсутствует единое мнение, обе стороны немедленно после его окончания объявили о своей победе. Представляется, что ни один из главнокомандующих не решил в полном объеме задачи, поставленной перед битвой. Кутузов не смог остановить наступление неприятеля на Москву и вынужден был продолжить отступление. Наполеон не смог разгромить русскую армию и навязать русским условия мирного договора.

1 сентября русские войска находились на ближайших подступах к Москве — деревне Фили, где предполагалось дать второе сражение. Однако на состоявшемся здесь совете высших военачальников Кутузов принял решение оставить Москву и продолжить отступление. Необходимость сдачи столицы диктовалась обстановкой, и Кутузов фактически продолжил тактику, проводимую Барклаем, основанную на идее сохранения армии во имя спасения страны.

Следует отметить, что аргументация Барклая и Кутузова была схожа с мыслями, высказанными в записке П.А. Чуйкевича, а также с мнением А.И. Чернышева о резервах. Кутузову приписывают слова: «…с потеряпием Москвы не потеряна еще Россия и что первою обязанностью поставляет он сберечь армию, сблизиться к тем войскам, которые идут к ней на подкрепление, и самым уступлением Москвы приготовить неизбежную гибель неприятелю״.» (Безотосный В.М. Указ. соч. С. 126).

2 сентября русская армия покинула город, и в тот же день в него вошли французы.

Кутузов вначале отводил войска по Рязанской дороге, но уже 4 сентября повернул армию на Калужскую дорогу к селу Тарутино (в 84 км к югу от Москвы), где остановился 21 сентября 1812 г. Здесь был разбит лагерь, в котором армия смогла пополнить свои запасы и принять пополнения. Находясь в Тарутинском лагере, русская армия угрожала коммуникациям французов и прочно прикрывала направления на Калугу с се значительными складами продовольствия и амуниции, на Брянск и Тулу с их оружейными заводами и сохраняла связь с южными губерниями, откуда шло пополнение и снабжение армии.

С началом войны в Высшую воинскую полицию (Высшей воинской полиции 1-й Западной армии) попали уже упоминавшиеся полицмейстеры городов Вильно и Ковно — А. Вейс и майор Э.А. Бистром соответственно, до этого активно сотрудничавшие с Сангленом, таможенный чиновник А. Бартц[45], в сентябре 1812 г. житель Виленской губернии — Я. Закс[46]. Были приняты несколько отставных офицеров, имевших опыт боевых действий: подполковник Е.Г. Кемпен[47], капитан К.Ф. Ланг[48], а также бывший ротмистр австрийской службы В. Ривофиналли[49].

Если до войны сотрудники Санглена занимались как выявлением французской агентуры, так и ведением разведки сопредельных территорий, то с началом военных действий их важнейшей задачей стало получение разведывательных сведений о передвижениях войск противника. С этой целью все чиновники Высшей воинской полиции отправлялись в командировки на фланги и в тыл противника. Розен и Бистром посылались в район Динабург — Рига, Бартц — в Белосток, Ривофиналли — в район Подмосковья, Шлыков — под Полоцк и Смоленск, затем в 3-ю армию. Лешковского прикомандировали к корпусу П.Х. Витгенштейна, а Кемпена направили в Мозырь для развертывания агентурной работы в Белоруссии. К Лангу были прикомандированы два казака для захвата «языков» и в течение военных действий к нему было доставлено 10 пленных. При выполнении заданий чиновники Высшей воинской полиции часто рисковали жизнью: от полученных ран после Бородина умер Бистром, пропал без вести Вейс, был ранен в ногу Ланг, захвачен в плен Бартц, непродолжительное время находился в плену и Валуа. С полным основанием можно сказать, что сотрудники Высшей воинской полиции, решая разведывательные задачи, вносили свой вклад в дело победы над врагом (Безотосный В.М. Указ. соч. С. 223, 228–229).

В связи с оставлением Барклаем-де-Толли поста военного министра Я.И. де Санглен сдал все свои должности и 2 сентября выехал в Петербург, где продолжил службу при военном министре кн. А.И. Горчакове.

Директором Высшей воинской полиции действующей армии — Высшей воинской полиции 1-й армии — стал барон П.Ф. Розен, а его помощником — капитан К.Ф. Ланг.

Оценивая деятельность Высшей воинской полиции в 1812 г., необходимо заметить, что из-за ограниченного времени и недостатка квалифицированных кадров в полной мере, как предусматривалось, организационная структура не была создана во всех армиях. То обстоятельство, что, будучи военным министром, Барклай не являлся главнокомандующим всей действующей армии, поэтому его новации в контрразведывательно-разведывательной сфере не могли дать желаемых результатов. Сотрудникам Высшей воинской полиции не удалось организовать постоянно действовавшей сети в тылу противника, что, по־видимому, было нереально, исходя из необычайной подвижности линии фронта.

Практиковалась преимущественно посылка разовых лазутчиков, что создавало трудности в сборе необходимых сведений, так как не всегда агенты были знакомы с местностью. Помимо прочего возникали сложности с обратным возвращением, что задерживало оперативное поступление разведывательных данных. Во время кампании 1812 п Высшая воинская полиция испытывала нехватку в подготовленной агентуре. Ее сотрудники вынуждены были заниматься импровизациями и направлять в разведку случайных лиц, что сказывалось на качестве получаемой информации.

Как на негативный момент можно указать, что основной состав сотрудников Высшей воинской полиции был рекрутирован из гражданских элементов, бывших сотрудников Министерства полиции, разбавленный бывшими отставными офицерами, проштрафившимися в прошлом или не имевшими возможности находиться в строю в связи с ранее полученными ранениями. В подавляющем большинстве все они были по своему происхождению иностранцы. Высшей воинской полиции, отмечает В.М. Безотосный, как органу, выполнявшему важную разведывательную функцию, не доставало в первую очередь «военного духа», который должны были внести кадровые военнослужащие русской армии, имевшие опыт разведывательной работы.

При оставлении территории делались попытки создавать из местных патриотов агентурные группы, которые должны были поддерживать связь с русским командованием. Такие группы были созданы в период французской оккупации в Велиже, Полоцке, Могилеве.

Высшая воинская полиция не смогла обеспечить армию в ходе войны необходимыми разведывательными сведениями в силу недостаточных сил и средств.

Независимо от деятельности Высшей воинской полиции, начальники штабов частей и соединений самостоятельно организовывали разведку противника. В этой связи постоянно проводилась засылка лазутчиков в тыл противника.

Как правило, эти функции выполняли командиры авангардных (арьергардных) частей.

Из сохранившейся отчетной ведомости выплат агентам в Дунайской армии адмирала П.В. Чичагова за октябрь — декабрь 1812 г. видно, что за три месяца в тыл противника было направлено 19 человек (Безотосный В.М. Указ. соч. С. 65). Командование русских частей в Риге вело активную агентурную разведку, захватывавшую территорию Пруссии. Значительный контингент лазутчиков был направлен в Москву во время оккупации города французами. Практиковалось также использование дезертиров, согласившихся сотрудничать с русской разведкой. Важные сведения доставляли командованию офицеры, направляемые к противнику в качестве парламентеров.

Большое значение придавалось во время войны опросу беженцев, дезертиров и пленных. В 1812 г. все пленные допрашивались «порознь». Кроме того, неоднократно отдавались приказы сразу же обыскивать пленных, «невзирая на особу», а все найденные бумаги немедленно присылать в главное дежурство армии.

В ходе боевых действий разведывательные сведения добывались войсковой разведкой, в том числе и проведения разведки боем. «…Для открытия числа не״ приятеля, — докладывал комендант Динабурга генерал-майор Уланов «государю Императору» 1 июля 1812 г., — откомандировал я Изюмского гусарского полка майора Бедрягу с 3-мя эскадронами, который в течение целого полудня означенными эскадронами снял из числа расставленных на высотах неприятельских пикетов 12 человек рядовых, в числе коих 7 французов и 5 итальянцев и сверх того на тех же пикетах одного убил, а другого заколол. Со стороны же нашей убитых и раненых не имеется… По сделанным же допросам взятые в плен объявили…» (Отечественная война 1812 г. Материалы ВУА.Т. XIV. С. 161). Неизвестно только, счел ли генерал Уланов возможным информировать о результатах разведки боем командиров частей, находившихся в районе Динабурга.

В начале кампании русская кавалерия как главный инструмент проведения войсковой разведки была поставлена в неблагоприятные условия ввиду громадного преимущества французской конницы. У русских было примерно 40 тысяч сабель, у Наполеона — 95 тысяч.

Впоследствии это соотношение изменилось в пользу русских. В ряды русской кавалерии постоянно вливались пополнения и новые конные подразделения за счет ополчения, казаков и вновь сформированных частей. Особенностью русской кавалерии являлось наличие казаков или иррегулярной конницы. В целом казачьи части представляли универсальный вид легких войск, который был эффективно использован командованием для несения дозорной службы, разведывательных целей и преследования противника (Безотосный В.М. Указ. соч. С. 64—65).

Одной из загадок кампании 1812 г. стал массовый падеж скота (главный интендант Великой армии Дарю гнал на прокорм такой армады более 600 тысяч шлов) и лошадей. Уже в июле начался падеж скота и кавалерийских лошадей (сдохло не менее 10 тысяч). Это первое в истории нового времени «коровье бешенство» (vaches folles) резко изменило стратегические планы Наполеона: его армия вынуждена была кормиться «на ходу» — по существу, занимаясь реквизициями и мародерством.

Командиры частей наполеоновской армии уже в июле 1812 г. отряжали в деревни и поместья фуражирские команды, которые вначале «покупали» продовольствие и фураж на фальшивые русские рубли, а затем просто обирали местное население. Этот грабеж, наряду с «анафемой» Синода, вызвал сопротивление крестьян и участие их в партизанской войне.

Именно солдаты и офицеры фуражирских команд стали и первыми жертвами, и первыми пленными. К концу июля было захвачено в плен 2 тысячи человек, а к сентябрю, до Бородинского сражения, их число достигло 10 тысяч человек. Не всех пленных крестьяне, взявшиеся за оружие, отправляли в штабы русской армии — у них не было для этого ни вооруженного конвоя, ни средств передвижения. Пленные нередко распределялись по крестьянским дворам как работники-рабы (Сироткин Владлен. Наполеон и Россия. М., 2000. С. 180).

Во второй период войны войсковая разведка была усилена действиями разных по величине конных отрядов, посылаемых на фланги и тыл Великой армии. Назначенный дежурным генералом П.П. Коновницын требовал от командиров отрядов чаще доставлять разведывательные сведения.«Сие необходимо, нужно, — писал он, — для соображения предполагаемых действий». У русского командования в этот период не было недостатка данных о противнике, которые черпались из различных источников.

Войдя в Москву, французы подвергли город грабежу, а оставшееся население — насилию. Невиданных размеров мародерство в первый же день пребывания в Москве армии противника закончилось огромным пожаром, уничтожившим три четверти построек города.

Попытки Наполеона вступить в переговоры с Александром I или Кутузовым закончились провалом. Грабежи и мародерство привели к деморализации французской армии, она начала разлагаться.

Оценивая невыгодное положение Наполеона в Москве, Кутузов старался любыми средствами затянуть его пребывание там, распуская слухи о бедственном положении русской армии и о всеобщем желании заключить мир с французами. Русская разведка даже составила подложное письмо Кутузова к царю, где главнокомандующий ратовал за мир, так как войска не способны долго продолжать войну и занимают уязвимую позицию. Наполеону «удалось» перехватить это послание, после чего он решил подождать и продлить свое пребывание в Москве. Русская армия сознательно не вступала в решительное сражение с противником, стремясь создать для французов невыносимые условия пребывания в городе организацией тесной блокады и действиями партизанских отрядов.

1.4. Партизаны — источник разведывательной информации

В период Отечественной войны 1812 г. и Заграничного похода 1813–1814 гг. партизанская война получила широкий размах, какого до сих пор не знала. И тому были свои причины. И в первую очередь вследствие удаления Великой армии от своей базы ее тыл сделался весьма чувствительным.

Партизанские действия впервые применил главнокомандующий 3-й Обсервационной армией А.П. Тормасов, который в июле 1812 г. выслал отряд полковника К.Б. Тормасова к Брест-Литовску и Белостоку. «Возложенные на него экспедиции к г. Белостоку выполнил как искус[ный] и предприимч[ивый] партизан, разбив у Городечны деташемент (detachement, фр. — отряд.) французского генерала Ферпера», за что был произведен в генерал-майоры (Колпакиди А., Север А. Спецназ ГРУ. М., 2008. С. 26). 2 августа по распоряжению М.Б. Барклая-де-Толли был сформирован «летучий корпус» генерала Ф.Ф. Винцингероде[50].

В августе 1812 г. штабс-ротмистр М.Ф. Орлов[51], возвратившийся из Смоленска, куда он был послан для выяснения судьбы попавшего в плен командира 2-й бригады 17 пехотной дивизии генерала П.А. Тучкова, доложил о беспорядках и беспечности, царивших в тылу французской армии. Однако переход от единичных случаев к масштабным партизанским действиям справедливо связывают с именем ставшего знаменитым впоследствии Дениса Давыдова[52]. Подполковник Ахтырского гусарского полка ДБ. Давыдов, находясь со своим полком в авангарде и участвуя в небольших стычках с французами, обратил внимание на непрочность коммуникаций Великой армии. 21 августа он обратился к командующему 2-й Западной армией генералу П.И. Багратиону с просьбой разрешить ему предпринять ряд партизанских набегов для уничтожения продовольственных транспортов, беспокойства тыла и флангов и организации народной войны. Давыдов просил «для опыта» всего лишь 50 гусар и 80 казаков (Военная энциклопедия. Петроград. 1914. Т. XVII С. 303–308). Идея Давыдова была поддержана главнокомандующим всей русской армией М.И. Кутузовым

Недостатка в желающих принять участие в партизанской войне не было. В своих воспоминаниях начальник Главного штаба 1-й армии генерал Л.П. Ермолов писал: «Вскоре по оставлении Москвы докладывал я князю Кутузову, что артиллерии капитан Фигнер[53] предлагал доставить сведения о состоянии французской армии в Москве и буде есть какие чрезвычайные приготовления в войсках; князь дал полное соизволение…

Князь Кутузов был весьма доволен первыми успехами партизанских его действий, нашел полезным умножить число партизан, и вторым после Фигнера назначен гвардейской конной артиллерии капитан Сеславин[54], и после него вскоре гвардии полковник князь Кудашев?[55]» (Записки А.П. Ермолова 1789–1826. М., 1991. С. 212).

26 сентября главнокомандующим были назначены три партии в тыл противника, с указанием участков действия для каждой из них с целью ведения разведки и партизанской войны.

1-я партия — под командой генерал-майора Дорохова[56] (район действия — между Гжатью и Можайском). 2-я партия — под командой артиллерии капитана Фигнера (район действия — между Можайском и Москвой). 3-я партия — под командой адъютанта Его Высочества полковника князя Кудашева (район действия — Серпуховская дорога).

Помимо крупных подразделений, в тылу противника действовали небольшие отряды подполковника Давыдова (от Смоленска до Гжатска), гвардейской артиллерии капитана Сеславина (в районе Богородска, Ослилова и Боровского), полковников И.Ф. Чернозубова[57], И.Е. Ефремова и кн. И.М. Вадбольского[58], майоров С.И. Лесовского и уже упоминаемого разведчика В.А. Прсндсля, поручика М.А. Фонвизина[59].

Информация о противнике поступала в адрес Барклая-де-Толли от вышеуказанных командиров ежедневно. В основном она получалась от пленных, из захваченных документов и из личных наблюдений партизан.

Как следовало из «Журнала военных действий», с 1 сентября по 31 декабря 1812 п только в первых половине сентября хроника партизанских действий выглядела следующим образом:

«09 сентября. Ахтырского гусарского полка подполковник Давыдов рапортует, что 06 сентября, следуя с отрядам своим, состоящим из 50 гусар и 80 казаков, к большей дороге, лежащей между Вязьмою и Гжатью, открыл близ села Царево-Займище неприятельский транспорт с хлебом, состоящий в 30 подводах и сопровождаемый 215 человек пехоты, на коих он, ударив, взял в плен 98 человек, а прочих переколол, равномерно захвачен ими следовавший в небольшом расстоянии другой транспорт, состоящий в 3-х офицерах и 2-х артиллерийских ящиках со снарядами…»

«11 сентября. Генерал-майор Дорохов доставил перехваченную почту в 2-х запечатанных мешках и 3-й мешок с ограбленными церковными вещами…».

«12 сентября. Генерал-майором Дороховым пойманы по Можайской дороге 2 курьера с депешами, сожжены 20 ящиков со снарядами и взято 200 человек пленных, в числе коих 5 офицеров…» (Отечественная война 1812 г. Материалы ВУА.Т. XV. С. 26).

Участник Отечественной войны 1812 г. Федор Глинка называл партизан «наездниками»: «Сии наездники (партизаны), начальствуя летучими отрядами, из разных войск составленными, имеют все способы переноситься с места на место, нападать внезапно и действовать то совокупно, то порознь, вдруг с разных сторон или пересекая черту сообщений. Они же могут доставлять армии подробнейшие сведения о всех скрытых и явных передвижениях неприятеля» (Глинка Ф.Н. Письма русского офицера. М., 1985. С. 189).

Из штаба армии начальникам партий указывалось только общее направление действий, приблизительный район каждого отряда, кто будет соседом, а также общая цель — нанесение максимального ущерба противнику. Выбор предоставлялся начальникам партий. Густая цепь партизан окружила Наполеона. Скрываясь в лесах, постоянно переходя с места на место, они пользовались местностью и быстротой движения для внезапных нападений. Они выслеживали неприятельские команды и обозы. Партизаны стали грозой для противника и неуязвимы. Французские запасы, артиллерийские парки, почта, курьеры, пленные — все попадало в руки партизан.

Добравшись до назначенного им участка, партизаны выбирали какое-нибудь населенное место, лежавшее в стороне от тылового пути противника, которое называлось «пристанью». При выборе «пристани» исходили из требования безопасности, местность должна была исключать внезапность нападения. «Пристань» служила убежищем для больных и раненых, для отдыха, складом для продовольствия, «станцией» для сношения с армией и с соседями. В остальное время партизаны располагались в центре выделенного им участка, по соседству с тыловыми коммуникациями неприятеля — в «притоне», откуда устремлялись то в одном, то в другом направлении. Иногда пристань и притон совмещались. В 1812 г. пристанью для Давыдова служил все время г. Юхнов, а притонами села Скугарево, Знамснское и др. Партия не должна была оставаться подолгу в «притоне», даже при полном сочувствии жителей, так как иначе враг легко устанавливал ее местопребывание. Сначала, пока люди были «не нахватаны», довольствовались перехватом курьеров и ординарцев, порчей телеграфа, что требовало больше хитрости, чем отваги. Чтобы не обременять себя добычей, пленными и ранеными, все это отправлялось к «пристани» при содействии жителей, на взятых у них подводах, под небольшим конвоем (Военная энциклопедия. Т. VIII. Петербург. 1912. С. 570–572).

К числу известных партизан относился Александр Самойлович Фишер.

«Везде неузнанный лазутчик»

А.С. Фигнер

О, Фигнер был великий воин
И не простойон был колдун!
При нем француз был вечно беспокоен…
Как невидимка, как летун,
Везде неузнанный лазутчик,
То вдруг французам он попутчик,
То гость у них: как немец, как поляк
Он едет вечером к французам на бивак
И в карты козыряет с ними,
Поет и пьет… и распростился он,
Как будто с братьями родными
Но усталых в пиру еще обдержит сон,
А он тишком с своей командой зоркой,
Прокравшись из леса под горкой,
Как тут!… «Пардон!» Им нет пардона;
И, не истратив ни патрона,
Берет две трети эскадрона…

(Ф.Н. Глинка. Смерть Фигнера)


А.С. Фигнер, из семьи обрусевших немецких дворян, родился в 1787 г. Имел необыкновенную способность к изучению иностранных языков, свободно объяснялся на французском, немецком и итальянском. Окончил Второй кадетский корпус. С 1805 г. — на военной службе, участвовал в экспедиции русского флота на Средиземном море. Во время Русско-турецкой войны (1806–1812 гг.) служил в артиллерии и отличился в штурме Рущука (1811 г.). Перед сражением вызвался для измерения глубины и ширины крепостного рва и, «ежели можно», высоты вала. «Так немедленно в темноте ночи отправился к крепости; ползши долго на руках и на животе до рва, выполнил по возможности эту порученность, взялся охотником на штурм крепости, и оказалась верность в его измерении», — вспоминал участник Отечественной войны 1812 г. Г.П. Мешетич в своей книге «Исторические записки войны россиян с французами и двадцатью племенами 1812,1813,1814 и 1815 гг.». За отличие Фигнер получил орден Св. Георгия 4-й степени.

Начало Отечественной войны застало Фигнера в чине штабс-капитана 3-й легкой роты 11-й артиллерийской бригады. Он отличился под Смоленском, участвовал в Бородинском сражении. После вступления Великой армии в Москву Фигнер с разрешения главнокомандующего отправился в Москву. Вооружив несколько жителей, по ночам он устраивал засады на улицах столицы, истреблял солдат и офицеров, а днем, «переодетый то купцом, то иностранцем, свободно и спокойно ходил по городу, вмешивался в толпу французов, выведывал, что можно и сообщал в нашу армию» (Энциклопедия военных и морских наук. Составлена под главной редакцией генерала от инфантерии Леера. Т. VIII. СПб., 1897. С. 91). К Наполеону Фигнер питал особую ненависть.

Одно из посещений занятой французами русской столицы Г.П. Мешетич описывает следующий образом. С оставлением Москвы в облике Фигнера стало замечаться что-то особенное: небритая борода и всклокоченные, запускаемые волосы на голове. После прибытия русских войск в Тарутино Фигнер попросил у М.И. Кутузова разрешения отлучиться в Москву, «узнать совершенно, в каком состоянии неприятель, и получил приказание отправиться». Облачившись в лохмотья «самого бедного последнего сословия нищего старца», добрался до Москвы, где начал «пантомимами испрашивать подаяние хлеба, но скудно очень оный доставал». Как вдруг был взят прислугой в дом французского штабного генерала. Поручено ему было таскать дрова, топить печи и «исправно смотреть за оными». Одно «помышление» не оставляло Фигнера ни днем ни ночью — это убить Наполеона. Однажды утром он направился в Кремль, но в воротах был остановлен часовым — солдатом старой гвардии ударом приклада ружья в грудь. Так Фигнер лишился своей надежды убить французского императора и вернулся опять к своему хозяину. Вскоре вечером он услышал разговор, что на следующий день крайне важно отправить офицера с депешами от Наполеона в авангард армии и в этой связи необходимо подыскать надежного проводника. Рано утром Фигнер, протопив печи, остался в передней. Генерал, увидев своего истопника «исправным», приказал позвать переводчика-поляка и велел спросить у Фигнера, не знает ли тот дороги до деревни, где располагался авангард французских войск. Фигнер ответил утвердительно. Французский генерал приказал объявить ему награду — несколько червонцев, если он выполнит поручение и возвратится назад. Вскоре появились конные офицер и два рядовых улана, Фигнеру дали лошадь и отправились «прямейшим трактом на ближайшие аванпосты казачьи». Не доезжая нескольких верст до русских передовых постов, Фигнер предложил остановиться в ближайшей деревне на отдых с тем, чтобы он отправился вперед посмотреть, не ожидает ли их какая опасность. Через некоторое время Фигнер вернулся в деревню с казаками, которые взяли в плен неприятельского офицера с солдатами. Когда Кутузову доложили, что капитан Фигнер прибыл с пленными, то главнокомандующий не узнал его и поинтересовался, где бесстрашный разведчик. И это была не единственная вылазка Фигнера в Москву.

В конце сентября 1812 г. из охотников и отставших солдат Фигнер сформировал небольшой партизанский отряд, который совершал смелые нападения на врага и добывал ценные сведения для командования русской армии. Первый его рейд состоялся в ближайших окрестностях Москвы: налетев на французский транспорт, он заклепал шесть орудий, взорвал фургоны с порохом и захватил 200 пленных.

В состав отряда Фигнера вошли и вооруженные крестьяне, что являлось скорее исключением, чем правилом. Обычно вооруженные крестьяне действовали отдельно. Фигнер одной награды попросил у главнокомандующего — иметь свою партию «наездников», на что вскоре последовало согласие. Сначала под его начало было выделено 300 человек кавалеристов из разных частей, с которыми он, скрываясь ночью в лесу в тылу неприятеля, внезапно нападал на разные отряды фуражиров по деревням, по дороге на обозы и подвоз провианта или фуража, останавливал и предавал огню. Переодевшись во французскую форму, он неоднократно отправлялся в стан неприятельской армии, на биваках у огней дружески разговаривал с офицерами и солдатами, представляясь фуражиром одной из частей. Фигнер выпытывал, куда направляются сидевшие у огня, велик ли их отряд, просил послать совместно с ними своих подчиненных и удалялся. А потом его партизаны внезапно нападали, истребляя солдат и беря их в плен. Однажды он подъехал к французскому лагерю в сопровождении трубача, одетого в плащ и шапку польского улана. Подъехав к французскому аванпосту, он соскочил с лошади и передал поводья трубачу, у которого в этот момент плащ распахнулся, и часовой заметил странную экипировку рядового. Француз взял было на прицел трубача, но громкий смех Фигнера и строгий приказ: «Не стреляй в своего» заставил часового опустить ружье. А Фигнер, поблагодарив часового за бдительную службу, проследовал дальше.

В одном из своих донесений дежурному генералу штаба главнокомандующего П.П. Коновницыну А.С. Фигнер сообщал: «Вчера я узнал, что Вы беспокоитесь узнать о силе и движениях неприятеля. Чего ради вчера же был у французов один, а сегодня посещал их вооруженною рукою, после чего опять имел с ниш переговоры. О всем случившемся посланный мною к Вам ротмистр Алексеев лучше расскажет, ибо я боюсь расхвастаться» (Жилин П.А. Гибель наполеоновской армии в России. М., 1974. С. 248).

Однажды его отряд был окружен с трех сторон французами, с четвертой стороны возвышался лес, добраться до которого французы бы не дали. Казалось— ситуация безвыходная. Но Фигнер придумал блестящую хитрость: он переодел половину отряда во французкую форму и инсценировал бой с другой частью. Настоящие французы остановились, ожидая завершения схватки. Между тем «французы» оттеснили русских к лесу, где и те и другие благополучно скрылись.

Своей деятельностью Фигнер наводил ужас на французов. По неприятельским войскам распространился слух, что у русских есть штаб-офицер, чрезвычайно смелый, который приезжает иногда на их бивак, «и узнает, что нужно, и нападает удачно». Была известна фамилия этого партизана и даже назначена награда тому, «кто его живого приведет, или истребит».

Он ездил на лошади омундштученной и оседланной французской сбруей, «через что легко ему было только что накинуть на себя французский плащ и надеть французскую шляпу, чтобы проезжать между французским войсками и все видеть своими глазами».

По словам Дениса Давыдова, не жаловавшего Фишера, последний «обладал духом непоколебимым в опасностях и, что всего важнее для военного человека, отважностью и предпреимчивостью беспредельными, средствами всегда готовыми, глазом точным, сметливостью сверхъестественной; личная храбрость его была замечательна, но не равнялась с сими качествами… в них он был единственен!» Однако Давыдов не принимал другую черту этого офицера, а именно — излишнюю жестокость. В отличие от Давыдова, проявлявшего великодушие по отношению к пленным, подчиненные Фишера, следуя указаниям командира, далеко не всегда щадили взятых в плен. Ссылаясь на людей, Фигнеру «доныне приверженных», Давыдов говорит «о неоднократном истреблении его партией, вследствие повеления его, по триста и по четыреста человек пленных». «Быв сам партизаном, — комментирует сказанное выше Денис Давыдов, — я знаю, что можно находиться в обстоятельствах, не позволяющих забирать в плен; но тогда горестный сей подвиг совершается во время битвы, а не хладнокровно и после уже того опасного обстоятельства, которое миновалось — что делал Фигнер» (Грозное оружие: Малая война и другие виды асимметричного воевания в свете наследия русских военных мыслителей. Российский военный сборник. Вып. 22. М., С. 183).

Густая цепь партизан окружила Наполеона и пресекла пути к Москве. Скрываясь в лесах, постоянно переходя с места на место, они пользовались местностью и быстротой движения для внезапных нападений. Они выслеживали неприятельские команды и обозы. Партизаны стали грозой для противника и были неуязвимы. Французские запасы, артиллерийские парки, почта, курьеры, пленные — все попадало в руки партизан. Партизаны ежедневно захватывали пленных, установили непрерывное наблюдение за передвижением французских войск на всех дорогах. Отбитое оружие раздавалось крестьянам, которых партизаны воодушевляли, поддерживали в народной войне.

«Жители, — по свидетельству А.П. Ермолова, — ободренные беспрерывно являвшимися партиями, служили им вернейшими провожатыми, доставляли обстоятельные известия, наконец, сами взяли оружие и большими толпами присоединялись к партизанам. Во второй период войны войсковая разведка была усилена действиями разных по величине конных отрядов, посылаемых на фланги и тыл Великой армии. Это обстоятельство во многих случаях обеспечило командованию своевременное получение необходимых данных о противнике» (Записки А.П. Ермолова. 1798–1826. М., 1991. С. 207).

Народная война против интервентов, которая приняла особо крупный размах после московского пожара, поставила снабжение и связь французов под постоянную угрозу и являлась также источником разведывательных сведений. Проявления народной войны отмечались еще в первые месяцы войны. «…Накануне сего происшествия купец Миншинков того же города (г. Поречье. — Примеч. авт.) привел ко мне адъютанта генерала Пино со всеми его депешами. Миншинков, быв вспомоществуем несколькими мужиками, взял его в плен…» — докладывал «Государю Императору из м. Белого» генерал-адъютант барон Винцингероде 19 августа 1812 г. (Отечественная война 1812 г. Материалы ВУА.Т. XVI. С. 85).

Однако далеко не всегда крестьяне шли легко на контакт с партизанами. Когда Денис Давыдов впервые появился со своим отрядом в тылу французской армии в селе Скугоревс, местные жители, видевшие у себя только французов, сочли и гусар Давыдова за неприятеля и встретили их очень враждебно. Тогда Давыдов переодел свой отряд в крестьянскую одежду, отпустил бороду и навесил на грудь образ св. Николая, и это помогло ему заручиться доверием крестьян. Тактика его заключалась в том, чтобы, избегая открытых нападений, налетать врасплох, отбивать обозы, уничтожать провиант и боевые запасы. Отнятым у французов оружием. Давыдов вооружал крестьян и давал им наставление, как действовать. Мало-помалу успех стал сопровождать Давыдова. В его распоряжение были даны два казачьих полка, а кроме того, его отряд все время пополнялся отбитыми им из плена русскими солдатами и добровольцами.

За 36 дней пребывания в Москве французская армии ослабла, а русская — значительно укрепилась вместе с приходом пополнений. В предписании Бертье Наполеон писал о необходимости энергичных мер для прикрытия фуражировок и добавлял, что Ней ежедневно при фуражировках теряет больше людей, чем на поле битвы. В общем, в период своего пребывания в Москве Наполеон потерял от партизанских действий до 30 тыс. человек.

Мало того что партизаны все знали о неприятеле, они препятствовали французской разведке, и Наполеон со времени занятия Москвы и до боя при Тарутине почти ничего не знал о русских. Партизаны поддерживали связь между нашими армиями, разделенными противником.

6 октября авангард Великой армии под командованием маршала И. Мюрата потерпел поражение в Тарутинском сражении. Узнав об этом, 7 (19) октября Наполеон приступил к выводу войск из Москвы в направлении Калуги по не затронутой войной старой Калужской дороге. А.Н. Сеславин первый доложил о движении французов к Калужской дороге. В результате — быстрый марш корпуса генерала Дохтурова, а за ним и всей армии к Малоярославцу. Сам Сеславин, находившийся в это время в селении Фоминское писал: «Я стоял на деревне, когда открылось движение французской армии, которая тянулась у ног моих, где находился сам Наполеон в карете. Несколько человек отделилось от опушки леса и дороги, были захвачены и доставлены светлейшему (М.И. Кутузову. — Примеч. авт.) в удостоверение в таком важном для России открытии, решающем судьбу отечества, Европы и самого Наполеона… Я нашел ген. Дохтурова в Аристове случайно, вовсе не знав о пребывании его там; я мчался к Кутузову в Тарутино» (Энциклопедия военных и морских наук. Составлена под главной редакцией генерала от инфантерии Леера. Т. VII. СПб., 1895. С. 189). 12 октября русская армия преградила путь французам у Малоярославца. После ожесточенного сражения Наполеон был вынужден повернуть на старую Смоленскую дорогу, по которой французская армия наступала на Москву, и возвращаться по опустошенной и разоренной местности.

Параллельно им следовала русская армия, закрывая от противника центральные губернии, впереди и позади действовали партизаны, уничтожая отставших и отделившиеся небольшие отряды французов. Русская войсковая разведка в этот период в избытке добывала сведения о противнике, но стремительно разворачивающиеся события быстро обесценивали их. Партизанские отряды Сеславина и Фигнера отбили у французов целый транспорт с драгоценностями, награбленными в столице.

Под Вязьмой 22 октября, «проехав насквозь французские войска», подполковник Сеславин обнаружил начало их отступления и «дал знак русским для преследования», а затем, встав во главе Перновского полка, ворвался в город. О партизане Сеславине Ф.Н. Глинка писал: «Он храбр и прям, как меч! Ни трусости, ни лести!… О нем вещал бы нам и предок-славянин: “Се — славен!» (Глинка Ф.Н. Письма русского офицера. М., 1985. С. 279–280).

Армия Наполеона слабела от голода, недостатка фуража и, войдя 27 октября в Смоленск, разграбила собственные продовольственные склады. Порядок сохранила лишь старая гвардия.

Получив еще один казачий полк, Денис Давыдов после ряда удачных стычек решился на отважное дело: соединившись с отрядами партизан Фигнера, Сеславина и Орлова-Денисова, он под Ляховым 28 октября атаковал отряд генерала Ожеро и заставил его сложить оружие (две тысячи нижних чинов и 60 офицеров). От партизан постоянно поступали достоверные сведения о расположении неприятельских войск. Сеславин «в самых горячих выражениях… побуждал Кутузова (через Ермолова) идти на Красный и отрезать французскую армию», что свидетельствовало о глубоком понимании произведенным в полковники командиром партизан.

4 ноября под Красным Денис Давыдов взял в плен генералов Альмерона и Бюрга, большой обоз и много пленных. 9 ноября под Копысом разбил неприятельское кавалерийское депо, охранявшееся тремя тысячами человек. 14 ноября под Белыничами отбил запасы провианта и оружия, 9 декабря занял Гродну, сданную ему австрийским генералом Фрелихом.

Окончательная катастрофа армии Наполеона произошла на Березине. После Днепра ближайшим препятствием для отступавших стала именно эта не успевшая еще замерзнуть река, к которой подходили армии Чичагова и Витгенштейна.

По плану Кутузова создавался весьма прочный «мешок» для нанесения, как говорил фельдмаршал, последнего удара. Противник не имел путей отступления: они все были отрезаны. Участь Великой армии во многом зависела от согласованности совместных действий войск Чичагова, Витгенштейна и Кутузова, с разных сторон загонявших Наполеона. Чичагов занял Минск — важнейшую тыловую базу наполеоновской армии. Последствия могли быть катастрофическими, так как русские не только перерезали операционную линию в тылу у французов, но и угрожали Борисову — главному узлу коммуникаций наполеоновской армии на р. Березине. Войска Витгенштейна угрожали коммуникациям Великой армии с севера, по пятам которого следовала армия Кутузова.

Впереди, на правом берегу Березины, находилась армия Чичагова, справа — войска Витгенштейна, слева — главная армия, в тылу — авангард Милорадовича, отряд Ермолова и казачьи полки Платова.

В 10-х числах ноября Великая армия оказалась в полном окружении. Но оценкам Кутузова, численность всех войск Наполеона в треугольнике Борисов — Черся — Толочин достигала до 60 тысяч. Всего же дня форсирования Березины подошло более 40 тыс. человек французских войск, не считая множества невооруженных, ослабленных и больных. Перед Наполеоном стояла одна-единственная задача — вырваться из кольца. Он отказался от ранее принятого плана пробиваться на Минск и приказал подготовить продовольствие в Вильно, а часть запасов направить в Вилсйку.

Наполеон с гвардией пришел в Борисов 13 ноября. Отыскание и обеспечение переправы через Березину было возложено на начальника штаба маршала Удино.

С целью обмануть Чичагова южнее Борисова была устроена подготовка ложной переправы у д. Ухолоды: производилась вырубка леса, разбирались крестьянские избы, свозились бревна, измерялась глубина реки. Сюда же стали направляться толпы безоружных оборванцев, прикрытых небольшими отрядами вооруженных французских солдат. Это мероприятие было подкреплено успешной операцией по дезинформации русских. Маршал Удино собрал несколько уважаемых и влиятельных евреев и обстоятельно их расспрашивал о глубине реки близ д. Ухолод, тем самым дав им понять, что именно здесь намечена переправа. Задержав нескольких из них как будущих проводников, он отпустил остальных, обязав их хранить в тайне содержание разговора. Сразу же нашлись добровольцы, решившие предупредить русское командование. Трое местных жителей ночью переправились через Березину и сообщили об этом Чичагову, который их щедро наградил и оставил при себе (Гинзбург С.М. Указ. соч. С. 93–95).

Для высшего командного состава русских войск, действовавших в это время в районе Березины, не было важнее вопроса, чем о предполагаемом направлении движения Великой армии и вероятного места ее переправы. В создавшейся обстановке у Наполеона оставалось три возможных варианта: движение на Игумен (переход Березины южнее Борисова у д. Ухолод); прорыв у Борисова (лобовое наступление на Чичагова и восстановление разрушенного моста); путь в направлении Вилейки (переправа севернее Борисова у д. Студенки). Хотя Наполеон остановился на последнем варианте, все трое русских главнокомандующих считали наиболее вероятным южное направление. В какой-то степени Наполеон делал ставку на здравомыслие противника, и этот расчет оправдал себя.

Многие в русских штабах, хотя и предполагали большую вероятность переправы Наполеона в Ухолодах, считали, что предварительно необходимо собрать точные данные. С этой целью в «авангард» был направлен Ермолов, чтобы на основе разведывательных сведений выбрать для движения верное направление. Для координации действий всех трех групп русских войск на Березине были отправлены специальные команды для установления связи и передачи информации, в частности отряды под командованием М.Ф. Орлова и А.И. Чернышева. Но осведомленность Чичагова о мнении Кутузова и Витгенштейна, склонявшихся к тому, что Наполеон будет переправляться южнее Борисова, сыграла роковую роль. Адмирал, обманутый французами, сосредоточил как раз главные силы на юге и оставил неприкрытым север. Хотя к этому времени войсковая разведка уже располагала сведениями о готовящейся переправе у Студенки.

Для Великой армии сложилась благоприятная ситуация. Наполеон с 14 110 17 ноября, построив два моста, переправил остатки своих частей через Березину. Непроходимые весной и осенью Зембинские болота, через которые лежал дальнейший путь отступления, были скованы морозом, что позволило французам пройти через них. Этому же способствовало оставление в целости Чичаговым мостов и гатей на Зембинской дороге. Войска Чичагова и Витгенштейна, каждого в отдельности, не уступали силам Великой армии. Если бы оба начальника даже после переправы проявили больше упорства, инициативы и смелости в решениях, исход событий на Березине был бы однозначно гибельным для французов. Действия всех трех командующих — Кутузова, Чичагова, Витгенштейна, — представляли собой цепь грубых оплошностей. Наполеону удалось вывести из окружения остатки своих разбитых войск, избежать плена и бежать из России.

Ночью и утром 17 ноября остатки арьергарда перешли на правый берег, оставив раненых и ослабевших. Обоз, большая часть артиллерии были потеряны. Человеческие потери Великой армии при Березине оцениваются от 25 до 45 тыс. человек, считая убитых, раненых, попавших в плен и пропавших без вести, в большинстве своем утонувших и замерзших. За Березину успели уйти гвардия, а также два корпуса — Удино и Виктора — вместе с остатками кавалерии Нея — всего не менее 50–57 тысяч человек (Сироткин Владлен, Наполеон и Россия. М., 2000. С. 177).

Русский стратегический план окружения и уничтожения противника в заранее заданном районе не был полностью реализован. И одна из главных причин неуспеха заключалась в том, что разведка в решающий момент оказалась не на высоте и не смогла быстро добыть необходимые сведения (трое местных жителей, невольных участников французской операции по дезинформации, были повешены). Это сказалось на принятии решений командным составом. Но все же основная цель была достигнута: Великая армия была разгромлена и понесла невосполнимые потери (Безотосный В.М. Разведка и планы сторон в 1812 г. М., 2005. С. 142–143).

К разведывательной деятельности в интересах действующей армии продолжали привлекаться дипломаты, состоявшие на русской службе. Так, Г.А. Струве[60], в конце 1812 г. был направлен в Гамбург, где находился в качестве тайного агента. Л.Ф. Трефурт[61], генеральный консул в Данциге, затем резидент в Кенигсберге, в 1811–1812 гг. доставлял сведения военно-политического характера и осуществлял связь с агентурой. 4 сентября 1812 г. награжден «за резидентскую работу» орденом Св. Анны 2-й ст. с алмазами. И.ГІ. Покассовский[62], дипломатический чиновник, переводчик русской миссии в Вене. В 1812 г. помогал Тсйлю фон Сераскеркену в разведывательной работе и был им рекомендован возглавить русскую разведку в Австрии в начале военных действий в 1812 г. (Безотосный В.М. Указ. соч. С. 223, 228–229).

Одним из источников информации являлись перехваченные русскими зашифрованные депеши Наполеона и его генералов, адресованные в Париж. Александр 1 в своих воспоминаниях об Отечественной войне цитировал переписку генералов Наполеона, дешифрованную российской криптографической службой при МИДе. В разговоре, состоявшемся после войны 1812 г. между российским императором и командующим 10-м корпусом Великой армии маршалом Франции Макдональдом, Александр I заметил: «Конечно, нам очень сильно помогло то, что мы всегда знали намерения вашего императора из его собственных депеш. Во время последних операций в стране были большие недовольства, и нам удалось захватить много депеш» (Соболева Т.А. Тайнопись в истории России. М., 1994. С. 164). В ответ на предположение французского маршала, что подобное могло произойти только потому, что кто-то выдал ключ, Александр I воскликнул: «Отнюдь нет! Я даю Вам честное слово, что ничего подобного не имело места. Мы просто дешифровали их».

К 31 декабря 1812 г. вооруженного противника на русской земле не осталось. Не считая фланговых корпусов, не принимавших участия в походе на Москву, Наполеон вывел из России около 20 тыс. человек, сохранив 9 из 1400 орудий. Свыше 440 тыс. его солдат и офицеров было убито, около 110 тыс. попало в плен.

Потери русской армии оцениваются в 250–300 тыс. человек. Отечественная война 1812 г. завершилась (Айрапетов Олег. Указ. соч. С. 65–68).

Известный партизан Денис Васильевич Давыдов полемизировал с записками Наполеона и, в частности, с тремя тезисами — «статьями» бывшего французского императора. Тезис первый Бонапарта: «во врет движения на Москву, он (Наполеон) никогда не имел в своем тылу неприятеля». Ложность этого утверждения Давыдов доказывал, опираясь на имевшиеся у него на руках документы. Так, он цитировал «повеление» Наполеона к Бертье от 22 августа: «Напишите генералам, командующим корпусами, что мы ежедневно теряем много людей от беспорядка, господствующего в образе, принятого войском для отыскания пищи; что без отлагательства нужно, чтобы они условились между собой насчет мер, кои должны быть соблюдаемы для прекращения случаев. угрожающих армии разрушением, что число людей, забираемое неприятелем, простирается ежедневно до нескольких сотен…»

Полемизирует Денисов и со второй «статьей» Наполеона — «ни одна эстафета не была перехвачена».

«Поэт и партизан» приводит уже упоминавшиеся факты перехвата генералом Дороховым неприятельской почты и курьеров 11 и 12 сентября. Далее в качестве иллюстрации ложности заявлений Наполеона Давыдов приводит следующие примеры.

О взятии 24 сентября курьера близ Вереи подполковником князем Вандбольским.

В рапорте генерала Винцингероде к государю императору от 8 октября из села Чашникова о взятии курьера….

Денис Давыдов приводит слова француза Шамбре, который в «Истории нашествия на Россию» свидетельствует: «Во время отступления Наполеона от Смоленска до Молодечно он получил только две депеши из Франции, и то через Марета (герцога Бассано). На доставление первой из сих депеш отважился польский дворянин, об имени коего я умолчу, дабы не подвергать его подозрению; вторую доставил ему еврей за деньги, — он встретил Наполеона в Камене после перехода через Березину». И далее: «Неведение его (Наполеона) о движениях сего генерала (Кутузова), умножаясь от русских партий, рыскавших вокруг Москвы, ввергло его в совершенное недоумение насчет намерения неприятеля. Партии сии, беспокоя фуражиров с неутомимой деятельностью, пресекли все прямые сообщения между Мюратом, Бессьером и Понятовским».

И третий ложный тезис — «статья» Бонапарта, который развенчал Давыдов: «будто армия Наполеона погибла единственно от стужи, настигшей неожиданно и в необыкновенное время года, а не от других обстоятельств; будто она погибла:

Во-первых, не от искусного занятия нашей армией тарутинской позиции…

Во-вторых, не от заслонения Калужского пути при Малоярославце…

В-седьмых, наконец, будто армия эта погибла не от неусыпного надзора над нею тех же партий, отчего каждое движение каждой ее части было тотчас известно нашему главнокомандующему и встречало противодействие» (Давыдов Д.В. Разбор трех статей, помещенных в записках Наполеона // Сочинения Дениса Васильевича Давыдова. Т. III. СПб., 1895. С. 38–77).

Во время Заграничного похода 1813–1814 гг. партизанская война продолжала оставаться одним из основных источников разведывательных сведений. Большинство партизанских отрядов состояло из целых строевых частей. Партизаны уходили вперед от армии до 300 верст. В феврале 1813 г. ими был захвачен в тылу противника Берлин, они заставили французов бросить оборонительную линию Одера, 7 марта заняли Гамбург, под Магдебургом уничтожили отряд Морана. Занятие партизанами Нижней Эльбы оттянуло 30 тыс. неприятельских войск. В мае Чернышев произвел нападение на Кассель, результатом которого было разрушение Вестфальского королевства, восстание население против французов и «возбуждение» против Наполеона государств Рейнского союза.

В 1813 г., когда союзные войска осадили Данциг, А.С. Фигнер под видом итальянского купца проник в крепость. Он попытался поднять местных жителей против французов, но был схвачен и посажен в тюрьму. Однако за недостатком улик был выпущен, мало того, вошел в доверие к французскому коменданту Ж. Рапу. Последний послал Фигнера с депешами к самому Наполеону, которые, конечно, попали в русскую Главную квартиру. За этот подвиг Фигнер был пожалован императором в полковники и причислен к свите. В этом же 1813 г. Фигнер организовал отряд добровольцев из немцев, испанцев, итальянцев и русских казаков под названием «легион мести». Этот отряд успешно действовал в тылу французских войск на территории Саксонии. Однако 1 октября его отряд был окружен превосходящими силами французов близ Дессау и был разбит. В этом бою при попытке переправиться через реку Эльбу погиб и сам Фигнер.

Пятнадцать лет спустя Давыдов, вспоминая о Фигнере, писал: «Он мне говаривалчто намерение его, когда можно будет от успехов союзных армий пробраться через Швейцарию в Италию, —явиться туда со своим итальянским легионом, взбунтовать Италию и объявить себя вице-королем Италии па место Евгения; я уверен, что точно эта мысль бродила в его голове так, как подобная бродила в головах Фердинанда Кортеса, Пизарра и Ермака; но одним удалось, а другим воспрепятствовала смерть и, может быть, воспрепятствовали и другие обстоятельства, — вот разница. Все-таки я той мысли, что Фигнер вылит в одной форме с сими знаменитыми искателями приключений; та же бесчувственность, лицемерие, коварство, отважность, предприимчивость, уверенность в звезде своего счастья!»(Грозное оружие. Указ. соч. С. 92).

В 1814 г. война опять продолжалась с участием партизанских отрядов, но не достигла того размаха, который был в предшествовавшие годы, хотя обстановка этому благоприятствовала. Действиями во Франции А.Н. Сеславина, командовавшего Сумским гусарским полком, были отрезаны пути сообщения Парижа и прекращен подвоз продовольствия населению и армии. Он же своими донесениями содействовал выбору направления движения союзных армий к французской столице.

2. ФОРМИРОВАНИЕ ЗАРУБЕЖНЫХ СИЛ ВОЕННОЙ И ВОЕННО-МОРСКОЙ РАЗВЕДКИ

2.1. «Сбор статистических и военных сведений об иностранных государствах»

12 декабря 1815 п, после победоносного окончания Отечественной войны (1 января 1816 г. Александр I издал Манифест «О благополучном окончании войны с Французами…»)ив связи с переходом армии к штатам мирного времени, система центрального военного управления еще раз подверглась преобразованиям, что выразилось в учреждении нового высшего органа военного управления — Главного штаба Его Императорского Величества, в состав которого вошло и Военное министерство. «Сбор статистических и военных сведений об иностранных государствах» по новой организации вменялся в обязанность 1-го отделения квартирмейстерской части Главного штаба Е.И.В. (Приложение № 5).

Содержание «Сбора статистических и военных сведений об иностранных государствах» (в дальнейшем — с 1846–1847 гг. — закрепится понятие «военно-статистические сведения») требует отдельных комментариев потому, что этот термин будет далее часто встречаться.

Сбор военно-статистических сведений об иностранных государствах являлся целью военной статистики, которая, по взглядам профессора Императорской Военной академии, будущего военного министра Д.А. Милютина, является «исследованием в данный момент сил и средств государств в военном отношении» (Военная энциклопедия. Т. VII. СПб., 1912. С. 248–250). Подобное определение военной статистики существовало и до Милютина, но в более узком смысле, подразумевая под «силами и средствами государства в военном отношении» только вооруженные силы и поэтому ограничиваясь лишь перечислением войск и «описанием их устройства». Как следовало из работы Милютина «Первые опыты военной статистики», изданной в России в 1847 г., чтобы оценить военную силу государства, должно решить следующий вопрос: имеет ли оно все средства для успешного ведения войны с той или другой державой (наступательной или оборонительной войны, с союзниками или без них). Для этого, подчеркивал Милютин, необходимо рассмотреть вооруженные силы и все, что имеет влияние на их устройство, снабжение, содержание и на образ их действий против неприятеля и исследовать те местные данные, которые на самом театре войны должны иметь влияние на план военных действий, а, следовательно, и на исход кампании. Ввиду вышесказанного военная статистика, по утверждению Милютина, должна была подразделяться на следующие «отделы»: общее обозрение государства в военном отношении (территория, население, государственное устройство, финансы); исследование вооруженных сил и исследование отдельных театров войны «при наиболее вероятной обстановке».

Понимаемая таким образом, по-милютински, военная статистика «обнимала» собой почти весь состав государства, исследуя в нем все элементы с военной точки зрения, и существовавшая до этого времени военная география является лишь частью военной статистики.

Такое утверждение достаточно спорно, так как было признано, что лекции по «Военной статистике» Императорской Военной академии (в 1847 г. курс «Военной географии» был заменен курсом «Военной статистики») и лекции «Военной географии» в военных училищах «преследуют одинаковые цели, следуя одной программе, но лишь в различных объемах». Но, как бы то ни было, название «военная статистика» прижилось.

Предмет изучения (как военной географии, так и военной статистики) делился на общую и прикладные части. В общей части рассматривались географическое положение страны, размеры территории, границы, «устройство» поверхности, орошение, почва, климат, население и все виды его деятельности, имеющие военное значение, политическое, административное устройство и военное устройство, средства, пути сообщения и вооруженные силы. В связи с общей частью военной географии должна была быть исследована и история постепенного расширения территории.

В прикладной части исследовались отдельные театры, а именно: границы театра (их свойства и значение в зависимости от географических данных, стратегическое значение), устройство поверхности, орошение, леса, климат, почва, население театра (численность, размещение населения, племенной и религиозный состав, образ жизни и деятельности, характер населенных пунктов и построек и отношение к враждебным армиям), статистические данные о средствах района, пути сообщения в отношении вероятных операционных направлений и подготовка театра в инженерном отношении. Все эти отделы исследуются с точки зрения данного политического момента, основанной на общей оценке взаимоотношений соседних стран и народов.

Впоследствии из общего предмета военной статистики начали выделять в особый «отдел» изучение вооруженных сил, в связи с постоянным организационным, качественным и количественным изменением вооруженных сил, необходимостью отслеживать перевод вооруженных сил на военное положение и проведение мобилизации, состояние резервов, ход оснащения войск вооружением и боеприпасами, их состояние и соответствие современным требованиям, создание резервов и т. д.

Как бы то ни было, независимо от названия области знаний — «военная география» или «военная статистика», определялся круг задач по добыванию разведывательных сведений. Но, как уже отмечалось, был принят термин «военно-статистические сведения», ставший синонимом разведывательных сведений, добываемых в интересах военного ведомства. С 1903 по 1905 г. разведывательный орган Главного штаба назывался 1-й (военно-статистический) отдел, так как само слово «разведка» отсутствовало в названиях разведывательных органов.

Совершенно очевидно, что решать поставленную квартирмейстерской части Главного штаба Е.И.В. задачу «сбора статистических и военных сведений об иностранных государствах» было совершенно не по силам. Был создан центральный орган, но не был обеспечен постоянно действующими в «мирное» время (без ведения «больших» войск) заграничными силами.

Начиная с 1815 г. разведывательные (стратегические) задачи решались собственными силами квартирмейстерской части Главного штаба Е.И.В., время от времени эпизодически направляемыми за рубеж офицерами. Отсутствовала организация стратегической разведки на постоянной основе, а носила единичный и частный характер. Постоянные силы за рубежом были только у Министерства иностранных дел, которое через сотрудников российских миссий решало разведывательные задачи политического, военно-политического и военного характера, привлекая в том числе к сотрудничеству иностранцев стран проживания. И такое положение по-прежнему удовлетворяло военное руководство Российской империи.

6 марта 1818 г. последовало предписание начальника Главного штаба П.М. Волконского генерал-квартирмейстеру Главного штаба К.Ф. Толю[63] организовать составление первого в России табельного отчетно-информационного разведывательного документа «Общего свода всех сведений о военных силах европейских государств» (прообраза более поздних «Разведывательных сводок». — Примем, авт.). «Свод…» этот должен был «заключать в себе две главные рубрики: крепости и войска» (Глиноецкий КП. История русского Генерального штаба. Т. I. СПб., 1883. С. 358–359).

С целью сбора необходимой для составления указанного документа информации несколько офицеров в этом же году были посланы за границу. Так, к русскому посольству в Баварии был прикомандирован поручик Вильбоа, а к посольству в Париже — полковник Бутурлин[64]. Ряд офицеров направился под прикрытием различных дипломатических поручений, а также в составе различных дипломатических миссий на Восток, в том числе — в Хиву и Бухару. Тем самым было положено начало привлечения квартирмейстерских чинов к «дипломатическим занятиям», что предопределило впоследствии назначение офицеров Генерального штаба в состав зарубежных дипломатических миссий в качестве официальных представителей — агентов — военного ведомства. Однако подобные командировки не носили регулярного характера и явились на деле не правилом, а лишь исключением. В силу этого работа по составлению «Общего свода всех сведений о военных силах европейских государств» так и не была завершена.

Таким образом, начали формироваться еше два компонента стратегической (зарубежной) военной разведки: за счет прикомандирования на различные сроки к российским дипломатическим представительствам отдельных офицеров квартирмейстерской части (в последующем Генерального штаба), а также направление за границу «для военно-ученых изысканий и открытий» офицеров под разными предлогами, в том числе и в составе дипломатических миссий.

Период после окончания Русско-персидской (1804–1813 гг.) и Русско-турецкой войн (1806–1812 гг.) и до начала новых войн с Персией (1826–1828 гг.) и Османской империей (1828–1829 гг.) был знаменательным в истории изучения азиатских стран и народов — организация сбора разведывательных сведений. За это время в области знаний о Востоке военным ведомством был достигнут прогресс, пожалуй, даже больший, чем за все предыдущее столетие. Этому способствовало несколько обстоятельств. Во-первых, был накоплен опыт военных действий на Азиатском театре. Во-вторых, значительно активизировалась внешняя политика России на Востоке, нередко завершавшаяся развязыванием боевых действий, следовательно, возросла потребность в точной информации о соседних восточных государствах. В-третьих, усовершенствовалась сама система военного ведомства, упорядочилось управление квартирмейстерской частью, на которую и была возложена функция изучения сопредельных, и не только с Россией, государств. Следует также отметить возросший образовательный уровень русского офицерства после Отечественной войны 1812 г. и Заграничного похода русской армии 1813—18141 т.

В результате обработки сведений, полученных в ходе военных действий против Персии и Османской империи, начиная с 1816 г. в Топографическое депо Военного министерства начинают поступать новые материалы. В апреле 1817 г. в Персию к Фетх-Али-шаху было направлено посольство во главе с А.П. Ермоловым[65] с целью определения новой пограничной черты, выработки мер к усилению политического и торгового влияния России в Персии и противодействию английской политике в этом регионе. В задачи посольства входило также учреждение постоянно дей-ствующсй миссии в Тегеране. Маршрут посольства пролегал из Тифлиса в Зривань и далее через Тавриз к Тегерану. При миссии находились офицеры квартирмей-стерской части, которые сделали топографические съемки местности, крепостей и маршрутов движения посольства. Так появились «Топографические маршруты от крепости Эривана до Новой Султанин» (летнего местопребывания шаха), снятые глазомерно капитаном Ренненкампфом в 1817 г. (История отечественного востоковедения до середины XIX века. М., 1990. С. 175). Примерно к тому же времени относится «Военно-топографическое описание дороги от реки Аракса, за Кавказом, до города Тегерана в Персии», составленное капитаном Цикыревым.

То же можно сказать и в части сбора сведений об Османской империи. К их числу следует отнести два анонимных описания: «Военное обозрение дороги, пробегающей берегом Черного моря, от Босфорского пролива до крепостей Тульчи и Исакчи на Дунае (ноябрь 1819 г.)» (на франц. яз.) и «Военно-статистические сведения о Турецкой империи». Собранные топографические и военно-статистические материалы были напечатаны в типографии Главного штаба: «Описание пути от Константинополя до Очакова» (СПб., 1821); «Маршруты по главным направлениям в Бессарабии, Молдавии и Валахии» (СПб., 1822). У последнего издания в подзаголовке прямо указывалось: «Из сведений, собранных офицерами квартирмейстерской части в последнюю турецкую войну с 1806 по 1812 год».

Помимо чисто топографических сведений, в некоторых из указанных выше описаниях кратко приводился этнографический материал, пояснялись особенности восточной топонимики.

Разумеется, не только топография была объектом изучения офицеров квар-тирмейстерской части. Так, после миссии Ермолова появился ряд очерков, посвященных вооруженным силам Персии. Если в очерке «Нравы и войска персиян» неизвестного автора о нравах говорится в основном применительно к шахскому двору и персидской знати, то вооруженные силы рассматриваются более серьезно и подробно (РГВИА. Ф. 446. On. 1. Д. 168. Л. 12);

Еще более детально состояние персидской армии анализируется в работе «Краткое начертание Персии в военном ее отношении», написанной в 1817 г. поручиком квартирмейстерской части Г. Энегольмом. В предисловии, обращенном к генерал-адъютанту П.М. Волконскому, автор писал: «В полной мере, чувствуя пользу военных описаний, кои, вспомоществуя генералам к скорейшему познанию неприятеля своего, сохраняют драгоценное время, я во время пребывания моего в Персии между прочими занятиями старался исследовать и военные сипы сего государства, дабы тем самым исполнить, хотя в мале, неограниченные обязанности чиновника, имеющего счастье служить в столь знаменитом корпусе; как часть квартирмейстерская» (там же. Д.169. Л. 2).

Обзор был разделен Г. Энегольмом натри части. В первой делался краткий экскурс в историю страны с древнейших времен. Во второй содержалось собственно статистическое и военное описание, причем давался анализ политического устройства государства. В третьей части разбирались стратегия и тактика персидских войск, предлагались наиболее эффективные меры противодействия.

Одновременно с этим очерком были написаны еще два: «О персидском иррегулярном войске» штабс-капитана лейб-гвардии Семеновского полка В. Бебутова[66]и «О заведении регулярных войск в Персии. О регулярной пехоте, кавалерии и артиллерии, называемой зембураки» капитана того же полка П. Ермолова (История отечественного востоковедения до середины XIX века. М., 1990. С. 176). Здесь анализировалась военная политика шахского правительства и затрагивался вопрос о деятельности в Персии французской и английской военных миссий. Авторы стремились не только дать описания, но и пытались вскрыть причины тех или иных явлений в политической жизни восточного государства. Ни в XVIII в., ни в первые годы XIX в. подобных попыток не предпринималось.

Ценным источником для изучения военной и политической истории Кавказа и международных отношений на Среднем Востоке в первой половине XIX в. явились «Записки генерала Алексея Петровича Ермолова» (командир Отдельного Кавказского корпуса (1816–1827 гг.). Большой знаток жизни и быта кавказских народов в ноябре 1816 г. Ермолов совершил поездку по бывшим персидским территориям, вошедшим в состав Российской империи по условиям Гюлистанского договора. В апреле 1817 г. он возглавил посольство в Персию к Фстх-Али-шаху с целью определения новой пограничной черты, выработки мер к усилению политического и торгового влияния России в Персии и противодействию английской политике в этом регионе. В задачи посольства входило также учреждение постоянно действующей российской миссии в Тегеране. Маршрут посольства пролегал из Тифлиса в Эривань и далее через Тавриз к Тегерану. При миссии Ермолова находились офицеры Генерального штаба, которые сделали топографические съемки местностей, крепостей, маршрутов движения посольства.

Большую роль в изучении территорий, прилегавших к России в Средней Азии, сыграл генерал Николай Николаевич Муравьев[67], назначенный в 1816 г. обер-квартирмейстером Кавказского Отдельного корпуса (командующий А.П. Ермолов).

Муравьев первым осуществил инструментальную топографическую съемку пути от Моздока до Тифлиса, которая получила высокую оценку А.П. Ермолова: «Словно другими глазами край увидел». Зимой 1816–1817 гг. Муравьев провел тайные рекогносцировки стыка российско-турецко-персидской границы, совершил короткие объезды персидской и турецкой территорий. Во время службы на Кавказе изучал восточные языки. Посетил Персию в составе посольства А.П. Ермолова. В 1819 г. Муравьев руководил экспедицией на восточный берег Каспийского моря, в туркменские степи, в Хиву и Бухару. Получил ценные сведения о восточном побережье Каспия и Хивинском ханстве, его армии, политическом и экономическом состоянии, торговле, положении русских пленных. Это путешествие явилось первой попыткой России после трагической поездки в Хиву Бековича-Черкасского в 1715–1716 гг. проникнуть в глубь Средней Азии. По результатам поездки Н.Н. Муравьева была издана работа «Путешествие в Туркмению и Хиву в 1819–1820 гг.», к которой был приложен «Атлас к путешествию», содержавший карты, таблицы и планы. В работе были приведены сведения о вооруженных силах, административному устройству, этнотерриториальному делению, этнографии о туркменских и узбекских племенах, а также сведения по географии, гидрографии, климату исследованных территорий. Появление всех перечисленных выше трудов свидетельствует, безусловно, о значительно возросшем уровне знаний об окраинных территории Российской империи и прилегавших к стране земель.

В 1821 г. Муравьев совершил повторную экспедицию на восточный берег Каспийского моря, к Балханским горам (Туркмении), результатом которой стало описание и карта о. Челекен, географическое описание Балханских гор, топографическая съемка отдельных участков побережья, что позволило исправить и дополнить прежние карты Каспийского бассейна (Русские военные востоковеды. Библиографический словарь. Автор-составитель М.К. Басханов. М., 2005. С. 166–167).

Весной 1826 г., готовясь к войне с Турцией и получив известие о возможном выступлении Персии, Николай I отправил в Тегеран генерал-майора А.С. Меншико-ва с чрезвычайной миссией — он должен был убедить персидского шаха Фетх-Али воздержаться от нападения и выяснить состояние персидских вооруженных сил. Но члены миссии были сразу же арестованы местными властями и находились в заключении до осени 1827 г. А персы в июле 1826 г. начали войну против России, которая продолжалась до 1828 г.

Для сбора военно-статистических сведений об Османской империи в Стамбул в 1824 г. была направлена русская военная миссия в составе четырех офицеров. В 1826 г. с той же целью был командирован полковник квартирмейстерской части Ф.Ф. Берг[68], руководивший в 1823 и 1825 гг. экспедициями для изучения киргиз-кайсацких степей (Казахстана). Согласно инструкции, ему поручалось «исполнение столь важного по нынешним обстоятельствам дела, обозрения Турецкой империи, во всех отношениях могущего принести пользу и иметь влияние на военные действия в случае не желаемого, по возможного, однако же, разрыва». Кроме материалов чисто военного характера, инструкция имела конкретное предписание — собрать «сведения о влиянии, какое имело в провинциях Турции истребление янычарского войска… стараться узнать, до какой степени можно ожидать противного нам усердия и действия турецкого народа в случае войны с Россией равно и о расположении и способах (экономическом состоянии. — Примеч. авт.) рассеянных по северной части Турции жителей веры христианской» (История отечественного востоковедения до середины XIX века. М., 1990. С. 175–176). Донесения Берга из Турции и другие собранные им материалы были сосредоточены в «Военно-топографическом депо» Главного штаба, что имело немаловажное значение накануне Русско-турецкой войны 1828–1829 гг.

Большой вклад в изучение сопредельных восточных государств в 20-х гт. XIX столетия внесли офицеры Корпуса военных топографов, созданного в 1822 г. К корпусу топографов перешли все работы по части картографии. Примером того, что топографы, помимо съемок маршрутов и прочих специальных исследовании, занимались и более многоплановым изучением страны, в которой им приходилось работать, являются «Записка о политическом и военном положении Персии», составленная поручиком Корпуса военных топографов И.Ф. Носковым[69], и его рапорт и отчет генерал-лейтенанту П.П. Сухтелену. Носков 22 февраля 1826 г. был прикомандирован к миссии А.С. Меншикова, направлявшейся в Тегеран для переговоров. Он выехал из Персии в тот момент, когда войска Аббаса Мирзы уже начали военные действия в Закавказье, положив начало Русско-персидской войне 1826–1828 гг. За свою работу Носков был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени и переведен в гвардейский генеральный штаб (История отечественного востоковедения до середины XIX века. М., 1990. С. 177).

В 1825 г. под руководством полковника Берга было сделано обозрение Малой орды Киргизской степи. Карта обозрения была составлена офицерами квартирмей-егерской части: капитаном Тимофеевым и прапорщиком Балкашиным, инженер-поручиками Артюховым, Тарасовым и артиллерии прапорщиком Карелиным. Осмотренное пространство исчислялось 220 000 кв. верст.

В 1825 г., по «Высочайшему повелению», были командированы к Аральскому морю под командованием Свиты Е.И.В. по квартирмейстерской части полковника Берга следующие офицеры: капитан Вальховский, подпоручик Дюгамсль[70], прапорщик барон Ливен, поручик граф Толстой, инженер путей сообщения капитан Загоскин, инженер-поручик Тафаев, подпоручик Ячменев, флота капитан-лейтенант Анжу, лейтенант Подчерков и 12 класса астроном Лемм.

Доставленное полковником Бергом военно-топографичсскос обозрение степи между Каспийским и Аральским морями и пространством от Гурьева до Астрахани составлено было гпазомерно «с помощью компаса и одомера». Протяженность маршрута составила около 1600 верст (Исторический очерк деятельности Корпуса военных топографов 1822–1872. СПб., 1872. С. 183–184).

В середине 1820-х гг. вопрос изучения восточных языков с целью более всестороннего и углубленного изучения стран, граничивших с Российской империей, а также территорий, вошедших в ее состав, был переведен в практическую плоскость.

9 февраля 1824 г. последовал указ Александра I об учреждении в Оренбурге Не-плюевского военного училища.· В преамбуле указа говорилось о том, что впервые вопрос об учреждении в Оренбурге военного училища был поднят в Сенате военным министром А.И. Татищевым еще в 1817 г., затем, после долгих обсуждений, было выработано «Постановление о Неплюевском военном училище» и определен его штат, что получило, наконец, «высочайшее» утверждение.

«Постановление» (§ 4) гласило, что «Неплюевское училище учреждается: 1-е, для детей, коих отцы служат или служили в иррегулярных войсках отдельного Оренбургского корпуса; 2-е, для детей азиатцев, не состоящих в прочном подданстве; 3-е, для детей всякого свободного состояния людей». Общее количество учащихся не должно было превышать 80 человек, половину из них предполагалось содержать за счет казны, а остальные были «своекоштными». Главная особенность Неплюевского военного училища состояла в том, что это было одно из первых в России военно-учебных заведений, программа которого предусматривала изучение восточных языков — арабского, татарского и фарси. Кроме того, поскольку учащиеся набирались как из христиан, так и из мусульман, для последних в качестве учебного предмета было введено изучение.

Корана и правил мусульманского вероисповедания. Что же касается остальных дисциплин, включая восточные языки, то обучение христиан и мусульман было единым. Перед новым военно-учебным заведением были поставлены две главные задачи: подготовка квалифицированных переводчиков восточных языков для русской армии и привлечение на русскую службу возможно большего количества представителей азиатских народов, населявших восточные окраины империи. Учащиеся разделялись на три класса: нижний, средний и верхний, а пребывание в каждом из них продолжалось два года. Таким образом, полный курс составлял шесть лет.

В сентябре 1831 г. оренбургским военным губернатором П.П. Сухтеленом был возбужден вопрос об изменении положения и штата училища. Проект нового положения после бесконечного обсуждения в различных инстанциях, длившегося девять лет, был «высочайше» утвержден 6 декабря 1849 г. Согласно новому положению, Неплюсвский кадетский корпус, преобразованный из Неплюевского военного училища в 1844 г., был разделен на два отделения — восточных и европейских языков. На первом преподавались те же восточные языки, что и раньше, но количество учебного времени, отпущенного на их изучение, увеличилось. На отделении европейских языков преподавались только французский и немецкий. По новому положению 1854 г. срок пребывания в училище увеличивался до восьми лет, а во втором отделении вместо французского и немецкого языков вводилось преподавание татарского, арабского и фарси (История отечественного востоковедения до середины XIX века. М., 1990. С. 176–180).

Уже через несколько лет после открытия в Оренбурге Неплюевского военного училища была предпринята попытка активизировать изучение восточных языков в Сибири. В 1836 г. в Училище Сибирского линейного казачьего войска был создан особый класс восточных языков. Учащиеся этого класса в течение девяти лет наряду с другими предметами изучали татарский язык, а во время каникул их посыпали за счет училища в степные аулы для приобретения разговорной практики. В 1845 г. Училище Сибирского линейного казачьего войска было преобразовано в Сибирский кадетский корпус. Следует отметить, что изучение татарского языка давало выпускникам корпуса ключ к пониманию многих тюркских языков, распространенных как внутри Российской империи, так и за ее пределами. Не случайно среди выпускников Сибирского кадетского корпуса, обучавшихся в 40-х — начале 50-х гг., встречаются имена таких выдающихся ученых-востоковедов, как Григорий Николаевич Потанин, Чокан Чингисович Валиханов, Николай Михайлович Ядринцев.

Неплюевский кадетский корпус в Оренбурге и Сибирский кадетский корпус в Омске были только средними военно-учебными заведениями.

Высшее военное образование в России в 20—30-х гг. находилось в зачаточном состоянии. В 1826 г. генерал-адъютант барон А.Г. Жомини представил Николаю I записку «об учреждении центральной стратегической школы», «целью которой было бы приведение к единству начал и методов преподавания тактики и стратегии». В 1829 г. была образована комиссия под председательством Жомини для составления положения о военной академии. Открытие первого высшего военно-учебное заведения, получившего название Императорская Военная академия, состоялось 28 ноября 1832 г. Курс обучения был определен двухгодичный: младшее (теоретическое) и старшее (практическое) отделения (классы). Правом поступления пользовались все обер-офицеры до чина штабс-капитана гвардии и артиллерии и до капитана армии. При поступлении «производилось испытание в науках и строевых учениях». Первоначально было принято 28 офицеров из 37 человек, «явившихся на испытания». На младшем отделении преподавались «русская словесность, понятия об артиллерии, малая (низшая) тактика (для частей до дивизии), начальные основания топографии и геодезии с черчением и съемками, глазомер и изучение местности, кастраметация — наука о лагерях и позициях, логистика — наука о движении войск, фортификация, высшая тактика (разбор различных систем сражений), военная география Европы и России, военная статистика, стратегия, военная история, военная литература, обязанности офицера генерального штаба в военное и мирное время». На старшем отделении те же предметы усваивались на практике. Офицеры обучались также французскому и немецкому языкам. Все окончившие курс получали свидетельства и возвращались в свои части для продолжения службы, именуясь причисленными к Генеральному штабу (за исключением офицеров, закончивших артиллерийские и инженерные училища), в который переводили «отличнейших по службе и занятиям науками» (Военная энциклопедия. Т. 6. СПб., 1912. С. 598–599).

Восточные языки не входили в программу Императорской Военной академии (с 1855 г. — Николаевской академии Генерального штаба), но тот факт, что се слушатели проявляли живой интерес к восточному языкознанию, явствует из воспоминаний Д.А. Милютина, военного министра в 60—80-х гг., обучавшегося в Военной академии в 1835–1836 гг.: «Мы были так обременены занятиями по главным предметам курса, что занятиям по иностранным языкам вовсе не придавали значения. Однако ж некоторые из моих товарищей находили время брать на дому еще уроки восточных языков» (Милютин Д.А. Воспоминания. Т.1. Томск. 1919. С.119–120). В 1849 г. профессор арабской кафедры Петербургского университета О.И. Сенковский предложил проект о введении преподавания восточных языков в Военной академии, но этот проект не был осуществлен.

Значительный импульс изучению восточных языков дали события Русско-персидской (1826–1828 гг.) и Русско-турецкой (1828–1829 гг.) войн. С самого начала Русско-персидской войны, согласно приказу начальника Главного штаба Е.И.В., в штабах частей и отрядов велись журналы военных действий. Приказ обязывал вносить в них все сведения о передвижениях войск, как своих, так и неприятельских, давать обзор местности, занятой войсками, обращая внимание на характер населения и его основные занятия. Естественно, что для выполнения этих и других работ в армии сразу возникла потребность в людях, владеющих фарси. О необходимости иметь при каждом крупном отряде переводчиков писал 5 января 1827 г. главнокомандующий в Грузии А.П. Ермолов начальнику Главного штаба Е.И.В. И.И. Дибичу. Из-за отсутствия постоянного штата военных переводчиков (первый выпуск из Неплюевского военного училища был только в 1831 г.) Дибич был вынужден обращаться к К.В. Нессельроде с просьбой о командировании на Кавказ переводчиков Азиатского департамента МИД.

Большую помощь русским офицерам в деле сбора сведений о противнике оказывало население Восточной Армении, занятой персидскими войсками. С начала 1827 г. в Главном штабе Е.И.В. составлялись специальные подборки документов, которые назывались «Сведения, армянами доставляемые». Так возникали подробные обзоры всех сколько-нибудь значительных политических и военных событий, происходивших в Персии и Азиатской Турции. Это позволяло русскому командованию правильно ориентироваться как в период военных, так и во время мирных переговоров с шахским правительством. Собранные материалы имели не только сиюминутное значение — они позволяли существенно расширить круг знаний о театрах военных действий. Военно-статистические описания различных районов Персии, составленные во время войны и сразу после ее окончания, в отличие от предыдущих работ подобного характера, содержали больше подробностей и имели более высокий научный уровень. Самым тщательным образом были изучены те провинции, которые во время войны оказались занятыми русскими войсками.

В Топографическое депо Военного министерства поступили: «Записка о народах и способах провинции Ардебильской», составленная при штабе ардебильского отряда в 1828 г. неизвестным автором; «Военно-статистическое описание Мишкинской области 1828 г.» полковника Генерального штаба Г. Энсгольма (История отечественного востоковедения до середины XIX века. М., 1990. С. 183).

Как следует из аннотированной описи дел секретного Архива Генерального штаба, там находилось еще несколько подобных сочинений, в том числе проекты П.П. Сухтелена, содержащие сведения об Астрабадской провинции и туркменских племенах, населявших юго-восточное побережье Каспийского моря. Большой и разнообразный материал дали проводившееся офицерами Генерального штаба русско-турецкое разграничение в Закавказье после Адрианопольского мира и участие русских офицеров Генерального штаба в турецко-персидском разграничении.

Сбор военно-статистических сведений являлся необходимым требованием в целях подготовки вооруженных сил страны к грядущим войнам, но отнюдь далеко не достаточным. Необходимо было иметь заблаговременно, еще в мирное время, негласную агентуру, которая бы с началом военных действий могла передавать упреждающие сведения о намерениях противника. Именно об этом факте свидетельствовали итоги Польской кампании 1831 г. Хотя соответствовавшая струкгура для ведения разведывательной и контрразведывательной деятельности здесь была создана.

21 апреля 1815 г. в Вене был подписан дружественный трактат между Россией, Австрией и Польшей, определявший новое положение польских земель. Часть территории с городом Познань получила Пруссия. Галиция с Тернопольской областью возвращались Австрии, Краков объявлялся вольным городом. Оставшаяся часть Великого герцогства Варшавского передавалась России под названием Царства Польского. 15 ноября 1815 г. Александр I даровал полякам конституцию. Корона становилась наследственной для российских императоров. Это был весьма либеральный документ. Конституция гарантировала свободу печати и неприкосновенность личности. Польский язык объявлялся государственным и обязательным в администрации, суде и армии. Законодательный аппарат состоял из двухпалатного сейма и монарха. Права законодательной инициативы сейм не имел, а все законопроекты предварительно рассматривались в Государственном совете. Император остался глух к предложениям своих советников ограничиться в польских владениях лишь дарованием местного самоуправления. В результате для побежденного противника были созданы более благоприятные условия, чем для губерний собственно Российской империи.

Высшая воинская полиция в усеченном виде после 1815 г. (завершение войны с «французами») просуществовала до 1831 г. как структурное подразделение Главного штаба цесаревича Константина Павловича (Польской армии).

Обязанности Высшей воинской полиции (в документах она называлась «высшая военная полиция») были чрезвычайно широки: борьбы с националистическим движением в Польше, ведение разведки в Австрии и Пруссии, сбор военной и политической информации об этих странах, выявление агентуры противника на своей территории, также борьба с контрабандистами, фальшивомонетчиками и религиозными сектами (На боевом посту. М., 1994. № 4. С. 42–45).

Великий князь Константин Павлович, курировавший деятельность Высшей воинской полиции, в письме начальнику Главного штаба Его Императорского Величества генерал-лейтенанту И.И. Дибичу от 22 января 1826 г. отмечал увеличивавшиеся расходы на деятельность подведомственного ему тайного учреждения: «…а именно, на содержание агентов во многих городах за границею и в царстве Польском, умножение разных лиц требующих самобдительнейшего надзора, отправление эстафетов, а также нарочных агентов полиции для отыскания разного звания подозрительных людей, разведывания их действий…» (там же. С. 42–45). Некоторые агенты служили в высшей воинской полиции долгие годы. В мае 1821 г. генерал-лейтенант Курута писал полковнику Кемпену, управляющему отделения Высшей воинской полиции в Варшаве (одному из организаторов агентурной работы): «Его Императорское Высочество Цесаревич повелеть соизволил: агентам высшей военной полиции, здесь находящимся, Самуелю Шейнфечьду, состоявшему в Варшаве в сем звании от бытности г. генерал-фельдмаршала Барклай-де-Толли, и Яну Зелинскому, служащему уже седьмой год… в награду усердной и верной службы выдать каждому по 15, а всего 30 червонных». Свою агентуру для выполнения заданий Высшей воинской полиции имели и командиры отдельных воинских частей. В краткой выписке о приходе и расходе секретных средств за январь — февраль 1823 г. говорится о выделении денежных средств «подполковнику Зассу для его агентов, полковнику Кемпену и его агентам, дивизионному генералу Рожнецкому для заграничных агентов» и начальнику 25-й пехотной дивизии генерал-майору

Рейбницу для ведения разведки в австрийской Галиции в округе Лемберга (Львова). Командир донского казачьего полка подполковник Катасонов 2-й, прося возместить ему издержки на содержание агентуры, писал в Варшаву: «В течение минувшего 1824 г, употреблял я собственных моих денег по особым поручениям высшей военной полиции, относящимся на уплату одному агенту, в городе Калите всегда употребляемому для разведываний… всего 24 червонца» (там же).

И, невзирая на созданную разведывательно-контрразведывательную структуру и приданные ей силы, события 1830 г. явились полной неожиданностью для русских военных и гражданских властей.

В ночь с 17 на 18 ноября 1830 г. в Варшаве началось восстание польских революционеров, мечтавших о восстановлении Речи Посполитой в границах 1772 г. Русский гарнизон (7 тыс. человек при 18 орудиях) после непродолжительных уличных схваток был выведен Константином Павловичем за город вместе с 4-мя тысячами польских солдат и офицеров, сохранивших верность присяге. Власть в Царстве Польском перешла к диктатору генералу И. Хлопицкому. Мятежники выдвинули следующие требования: 1) точное соблюдение конституции 1815 г.; 2) общая амнистия; 3) присоединение к Царству Польскому Правобережной Украины, Белоруссии и Литвы; 4) в качестве пожелания высказывалось предложение согласиться с польской оккупацией австрийской Галиции. Безусловно, 3-й и 4-й пункты этих требований были невыполнимы. Мятежники собирались вести переговоры с позиции силы, которую они переоценивали,

Николай I предложил мятежной польской армии собраться в Плоцке и добровольно подчиниться законной власти. Предложение амнистии с польской стороны вызвали бурю негодования.

Для подавления мятежа была назначена армия в составе 5 пехотных и 2 кавалерийских корпусов —183 тыс. человек при 664 орудиях — во главе с генерал-фельдмаршалом графом И.И. Дибичем-Забалканским. Не желая ожидать подхода всех сил, Дибич во второй половине января 1830 г. поторопился выступить к Бугу — границе Царства Польского — с 80-тысячной армией. Общая численность польских войск к тому времени насчитывала от 130 до 140 тыс. человек. Главнокомандующий планировал разгромить наиболее боеспособные части противника в восточной части Царства Польского, вне укреплений Варшавы, и закончить войну одним решительным ударом. Первоначально план Дибича выполнялся достаточно удачно, несмотря на ожесточенное сопротивление поляков. Польские войска стали отступать на Прагу, преследуемые русской кавалерией. Полякам удалось удержать укрепления Праги и, прикрываясь ими, вывести за Вислу основную часть своей армии. Только за один день сражения 13 февраля 1831 г. потери с польской стороны достигли 12 тыс. человек убитыми, а с русской — 8 тысяч.

Дибичу пришлось отступить, для того чтобы соединиться со своими отставшими транспортами, очистить тыл от партизанских отрядов и ликвидировать угрозу с фланга. Военные действия затягивались — в русских тылах свирепствовала холера, эпидемия которой началась после возвращения русской армии с Балканского полуострова. По стране прокатился ряд холерных бунтов.

4 июня новым главнокомандующим был назначен генерал-фельдмаршал граф И.Ф. Паскевич-Эриванский, вызванный из Тифлиса. К этому времени Виленская, Гродненская и Минская губернии были полностью очищены от мятежников. Основная часть польской армии была собрана в окрестностях Варшавы, откуда поляки постоянно наносили удары по отдельным частям русских войск, возвращаясь в случае опасности под защиту укреплений.

Паскевич после подхода подкреплений решил завершить затянувшуюся кампанию движением на Варшаву. 6 августа столица Польши с ее 30-тысячным гарнизоном при 224 орудиях была обложена 85-тысячной русской армией, имевшей 339 орудий. Остальные русские войска — 92 тыс. человек — были распределены вдоль границы мятежного царства и обеспечивали спокойствие в западных губерниях. Восставшие были обречены, и по распоряжению императора Паскевич отправил к осажденным воззвание Николая I, предложившего в последний раз амнистию при условии добровольной сдачи оружия и подчинения. Это предложение было отвергнуто. Утром 25 августа начался штурм Варшавы и вечером 26 августа мятежники капитулировали. Поляки потеряли до 8 тыс. человек убитыми и ранеными. Штурм польской столицы обошелся русской армии в 10 тыс. человек убитыми и ранеными. Последние очаги организованного сопротивления в Польше были подавлены 9 октября 1831 г.

В связи с окончанием боевых действий генерал-квартирмейстер Главного штаба Е.И.В. Нейдгарт 2-й отмечал 21 октября 1831 г. в своем докладе на имя начальника Главного штаба пагубность отсутствия агентуры в ходе ведения боевых действий:

«Оконченные ныне военные действия против польских мятежников показывают не только сколь неимоверно затруднительно вести войну, не имея никогда положительных сведений о намерениях и предприятиях неприятеля, но и сколь невозможно даже с самыми большими издержками в продолжении самого похода приобрести хороших и верных лазутчиков, указывается необходимость весьма заблаговременно иметь повсюду ввиду людей, могущих в случае разрыва держав, быть на сей конец употребленными.

Испытав в продолжение войны против польских мятежников во всей силе упомянутую не возможность приобрести лазутчиков, я почел обязанностью обстоятельств сие представить на уважение Ваше с мнением моим, заключающимся в том, чтобы полезнее поручить миссиям нашим в Берлине, Лондоне, Вене, Дрездене, Франкфурте, Касселе, Брюсселе, Париже, Лондоне, Стокгольме стараться иметь людей, в которых бы можно быть уверенными, что они в случае надобности не откажутся предложить России свои услуги. Пет необходимости, чтобы люди сии находились в самых названных здесь городах, лишь бы быть известным, где оных отыскать можно.

По мнению моему, удобнее всего можно найти таковых агентов в числе евреев, в особенности в Лейпциге и Франкфурте торгующих» (РГВИА. Ф. 38. Оп. 5.Д. 97. Л. 1).

В докладной Нейдгарта 2-го обращает на себя внимание, что генерал-квартирмейстер считает, что привлекать к сотрудничеству агентуру должны сотрудники дипломатических миссий, а не офицеры Генерального штаба.

После подавления Польского восстания в 1831 г. Высшая воинская полиция была упразднена.

14 февраля 1832 г. был введен в действие «Органический статус», сохранявший название Царства Польского, которое объявлялось нераздельной частью Российской империи. Полностью отменялась государственная автономия Польши, существовавшая в 1815–1830 гг.

2.2. Командировки офицеров Генерального штаба «для военно-ученых изысканий и открытий»

В 1822 г. полковник квартирмейстерской части Ф.Ф. Берг по указанию начальника Главного штаба П.М. Волконского составил Инструкцию для сбора статистических сведений Министерством иностранных дел в интересах военного ведомства. Данная Инструкции должна была служить «руководством дипломатическим чиновникам». Этот документ был весьма объемен (23 стр.) и написан на французском языке. Волконский остался весьма удовлетворен проделанной работой, написав на ней: «Проект очень хорошо сделан» (РГВИА. Ф. 38. Оп. 5. Д. 1. Л. 6). Хочется подчеркнуть, что Инструкция по сбору военно-статистических данных (статистических данных в интересах военного министерства) была едина, независимо оттого, кому она предназначалась: офицеру квартирмейстерской части или дипломатическому чиновнику за границей.

В 1825 г. Инструкцией по сбору военно-статистических данных решили снабдить отправляемого в Милан гвардейского Генерального штаба полковника князя Голицына 2-го. Однако Инструкции Берга разыскать в Главном штабе не удалось, как выяснилось, эта инструкция «осела» у канцлера Нессельроде и затребовать ее обратно не решились. Пришлось писать новую Инструкцию. На сей раз за перо взялся генерал-квартирмейстер Главного штаба генерал-майор А. А. Адеркаса, так как Берг уже находился в заграничной командировке и на «свет» появилась новая Инструкция (там же. Л. 33).

От полковника Голицына 2-го, отправляющегося в Милан, во время проезда через иностранные государства требовалось приложить усилия по добыванию следующих сведений:

— «военно-статистические и исторические записки о тех державах, чрез которые» он будет проезжать; «доставая сии сведения» предлагалось «с должною осторожностью, по сношении с Российскими посланниками, при иностранных дворах состоящими»;

— «о числе войск в каждой державе состоящих, как-то: пехоты, кавалерии и артиллерии, и сколько на случай войны может выставить земского войска»;

— «о разделении войск, то есть, на армии, корпуса, дивизии и бригады, также по числу людей, состоящих в полках, батальонах, эскадронах, ротах, пионерных и саперных батальонах и понтонных ротах, о числе орудий в пеших и конных артиллерийских ротах и калибре орудий, оные составляющих, и, вообще, о всех командах к воинскому составу принадлежащих»;

— «о квартирном расположении войск, то есть: в коих провинциях, городах, крепостях»;

— «о продовольствии войск; каким образом войска продовольствуются, из провиантских магазинов или от обывателей, в каких местах устроены магазины, какое количество провианта или фуража в оные вмещается».

Далее, согласно предлагаемого Инструкцией перечня, предлагалось выяснить, «каким образом войска обмундируются, довольствуются жалованием, снабжаются разным оружием»; каким образом происходит комплектование войск; «какие есть главнейшие крепости, укрепленные города, местечки, как расположена оборона оных, сколько в оных артиллерии, снарядов, пороховых погребов, арсеналов, госпиталей и провиантских магазинов…»; «стараться узнать, где находятся пороховые, литейные и оружейные заводы и арсеналы и достать подробные о них сведения»; «составить статистические таблицы о населении, скотоводстве и о способах продовольствия армии на случай войны»; «собрать сведения о военных и коммуникационных дорогах, так же не делаются ли где новые дороги через горы». Требовались сведения и о реках: «с которого места оные судоходные и с каким грузом по ним ходить можно; в особенности же собирать сведения о тех реках, которые через самые крепости или близ оных протекают». Кроме того, следовало выведывать о личных и деловых качествах старшего командного состава: «о коменданте оной крепости, личные его заслуги, имеет ли по званию своему нужные познания, имеет ли дар распределительности, присутствие духа и чему более склонен, к честолюбию или корыстолюбию, не худо постараться узнать достоинство и личные качества и протчих гг. генералов и штаб-офицеров, кои наиболее имеют влияния на войска».

Более того, на усмотрение Голицына 2-го представлялось также собирать сведения «о всем том», что он «почтет» за нужное и полезное (там же. Л. 34–35 об.).

И все это по дороге в Милан. А почему требуемые данные не собирать на месте — в Милане? Совершенно невыполнимое, опасное, да и ненужное задание, так как Голицыну 2-му предлагалось обращаться за помощью к российским посланникам, которые уже имели «высочайшее повеление» освещать вопросы, сформулированные в этой Инструкции.

Тем временем офицеры Генерального штаба и других ведомств командировались за границу в составе различных экспедиций и порознь «для военно-ученых изысканий и открытий». Согласно «Отчету о занятиях Генерального штаба по военно-ученой части с генваря месяца 1828 г. по 1 июля 1837 г.», в период с 1830 г. по 1838 г. Генеральным штабом за границу было командировано всего 19 человек, за одним-единственным исключением все офицеры.

В 1830 г.

— в Париж — Гвардейского Генерального штаба полковник Чевкин[71], флигель-адъютант. «Он доставил много сведений о французской военной силе и других военных предметах»;

— в Грецию — Генерального штаба полковник Скалон в Грецию. «Главный предмет командировки состоял в определении сухой границы Греции и Турции. По возвращении в 1836 г. представлена им карта Греции»;

— в Алжир — полковник Филосов[72]. «Доставлены сведения об экспедиции французов в Северную Африку и, вообще, о состоянии Алжира»;

— в Сербию — Гвардейского Генерального штаба полковник Коцебу[73] и штабс-капитан Эссен и Генерального штаба подполковник Розельон-Сашальский. «Целью сей поездки, было определение черты возвращенных Сербии турецким правительством отторгнутых округов. По возвращении представлена карта, астрономические наблюдения и описание Сербии в военно-статистическом отно-тении, которое по заключающимся в нем сведениям печатать не разрешено»;

— в Китай — Генерального штаба подполковник Ладыженский[74]. «Офицер сей сделал обозрения в окрестностях Пекина и некоторой части границ наших с Китайским государством. Замечания его по сему последнему предмету сообщены были Министерству иностранных дел и г. вице-канцлер отмечал, что при тогдашних обстоятельствах все проекты к перемене границ наших с Китаем должны быть отложены. Сверх сего, Генерального штаба подполковник Ладыженский представил по возвращении (в 1832 г.) весьма занимательную записку о Забайкальском крае, о политическом состоянии Китайской империи, с приложением исторического обзора происшествий относительно падения двух цapcmвoвaвшux до того времени династий»;

— к восточным берегам Каспийского моря — Министерства иностранных дел коллежский асессор Карелин, начальником экспедиции. «Обозрела часть сих берегов от залива Мертвого Култуна с северу; заложено Ново-Александровское укрепление и составлен атлас осмотренному пространству».


В 1831 г.

— в Берлин — Свиты Его Императорского Величества генерал-майор Мансуров, где находился до 1847 г. «Во все время своего пребывания в Пруссии генерал-майор Мансуров собирал постоянно сведения о ежегодных маневрах и передвижениях прусских войск».


В 1832 г.

— в Константинополь — Генерального штаба полковник Дюгамель. «Офицер сей, командированный в столицу Турецкой империи во время десанта войск наших в Босфор, доставил многие сведения сначала о турецком войске, а по назначению Генеральным консулом в Египет в 1834 г. доставлял сведения о военных действиях Мухаммед Али».


В 1833 г.

— в Париж — Свиты Его Императорского Величества генерал-майор князь Голицын. «Доставлял сведения как о военных силах Франции, так и по части политических известий»;

— в Париж — Генерального штаба полковник Сливицкий. «Сообщал из Парижа все новые открытия, до военного искусства относящиеся»;

—  в Западную Анатолию — Генерального штаба полковник Вронченко[75];

— в Восточную Анатолию и Сирию полковник Львов. «Оба возвратились с 1835 г. на 1836 год. Первый из них представил вычерченную сеть осмотренных дорог, из коих в последствии составил карту Западной Анатолии, которая уже и гравируется. Сверх сего, определено им астрономически 100 пунктов и составлено описание Малой Азии в военном, статистическом, этнографическом и коммерческом отношениях. Разрешено напечатать 2 последние части, не заключающие никаких военных сведений и рассуждений. Полковник Львов по возвращении в С. Петербург, составил из сети обозренных им дорог карту Восточной Анатолии и представил топографическое обозрение сей части Малой Азии. Ныне занимается составлением остальной части описания и карты Сирии».

В своем докладе автор рассматривал географические и природные условия страны, сообщал сведения об основных этнических группах с их бытовыми и религиозными особенностями, характеризовал важнейшие населенные пункты Сирии и Палестины как в экономическом, так и военно-политическом аспектах.


В 1834 г.

— в Молдавию и Валахию — Генерального штаба полковник фон Руге. «Составил на французском языке описание обоих княжеств в военном отношении с картами и рисунками. Печатать не разрешено».


В 1835 г.

— к восточным берегам Каспийского моря — Генерального штаба капитан Бларамберг[76] назначен в состав новой экспедиции под началом того коллежского асессора Карелина. «По возвращении в С. Петербург (в 1837 г.) представил бру-льены (черновые наброски. — Примеч. авт.) сделанной им съемки берегов, журнал экспедиции, топографическое описание обозренных берегов от Лстрабадского залива до мыса Тюк-Карагаского и этнографическую записку о туркменских племенах»;

— в Париж — Гвардейского Генерального штаба штабс-капитан Глинка[77]назначен адъютантом посла нашего генерал-адъютанта графа Палена. «Им постоянно до 1844 г. доставлялись (новейшие — зачеркнуто в тексте — Примеч. авт.) сведения 1-е — о состоянии военной французской силы; 2-е об открытиях по военной части и 3-е — о военных сочинениях»;


В 1837 г.

— в Сирию — разрешено адъютанта генерал-квартирмейстера Действующей армии капитана Дайнези[78] послать в Алеппо «для усовершенствования в арабском и персидском языках; при чем имеет поручение собрать сведения о там крае»;

— в Персию — капитан Бларамберг назначен адъютантом к посланнику нашему генерал-майору графу Симоничу[79], «с целью собрания сведений о сем государстве и, вообще, о Средней Азии, что и представил в 1841 г.» (РГВИА. Ф. 38. Оп. 5. Д. 222. Л. 26–30).


Находясь в 1837–1840 гг. в Тегеране в распоряжении посла России И.О. Симонича в должности адъютанта (фактически военного советника), капитан Бларамберг интенсивно занимался сбором сведений как об Иране, так и о соседнем с ним Афганистане. Эти сведения в виде пространных донесений и докладных записок поступали в Департамент Генерального штаба. В феврале 1839 г. Бларамберг написал доклад «Взгляд на современные события в Афганистане» (на франц. яз.). Автор анализировал англо-афганские отношения накануне первой Англо-афганской войны (1838–1842 гг.), а также представил краткое военно-статистическое описание Сеистана, Белуджистана и Афганистана. Он представил сведения о народах, населявших Афганистан, а также о крупнейших городах страны.

«Отчет о занятиях Генерального штаба по военно-ученой части» упоминает не всех офицеров, командируемых «для военно-ученых изысканий и открытий». Так, в 1834 г. в Восточную Анатолию и Сирию для изучения местных условий в различных аспектах был командирован подполковник Генерального штаба П.П. Львов[80]. После возвращения из командировки в 1835 г. он представил в Департамент генерального штаба описание Сирии с приложением подробных карт Анатолии и Сирии. В своем очерке автор рассматривал географические и природные условия страны, сообщал сведения об основных этнических группах с их бытовыми и религиозными особенностями, характеризовал важнейшие населенные пункты Сирин и Палестины как в экономическом, так и военно-политическом аспектах (История отечественного востоковедения до середины XIX века. М., 1990. С. 185).

Согласно выше цитируемому отчету, из 18 офицеров двое были прикомандированы адъютантами к руководителям российских миссий: штабс-капитан Глинка — к послу в Париже генерал-адъютанту графу Палену; капитан Бларамберг — к посланнику в Тегеране генерал-майору графу Симоничу. А полковник Дюгамель после выполнения поставленной задачи был назначен на дипломатическую должность в Египет (генеральным консулом). Хорошо забытое старое.

К известиям, полученным «от сих агентов, присоединяемы были сведения, доставляемые корреспондентами Генерального штаба при посольствах». Последними являлись сотрудники российских представительств за рубежом. «Деятельнейшими корреспондентами, по оценке генерал-квартирмейстера Главного штаба, в течение сего времени (1930–1937 гг. — Примем, авт.) были: действительный статский советник барон Мейендорф[81], сначала в Вене, а потом в Штутгарте; после него в Вене статский советник Кудрявский; в Берлине — статский совет-ник барон Унгерн-Штернберг; в Париже статский советник Шпис и в Гамбурге, генеральный консул наш статский советник Бахерахт» (РГВИА. Ф. 38. Оп. 5. Д. 222. Л. 30).

Много полезных для военного департамента сведений об Османской империи, особенно о находившихся под ее владычеством арабских областях, собрал К.М. Базили. Сотрудник Азиатского департамента МИД с 1833 г., он в 1839–1844 гг. был консулом, а в 1844–1853 гг. — Генеральным консулом в Сирии и Палестине.

«Он мог бы принести нашему правительству еще много пользы»

Важнейшие сведения об Афганистане, с которым Россия не имела непосредственных отношений, во второй половине 1830-х гг. поступали от Витксвича Ивана (Яна) Викторовича, из дворян Гродненской губернии, родившегося в 1808 г. За участие в революционной деятельности в пятнадцатилетием возрасте Виткевич был отчислен из Варшавского кадетского корпуса и направлен рядовым на Оренбургскую линию в город Орск. Комендант крепости полковник Дмитрий Николаевич Исаев проявил большую заботу об одаренном юноше. Он ввел его в свой дом, где юный Виткевич занимался с детьми коменданта французским языком, географией и другими предметами. В свободное время изучал татарский язык, знакомился со старейшинами (аксакалами) кочевавших в окрестностях Орска киргизских племен. Привыкал к их обычаям, нравам и языку, которым овладел настолько, что мог свободно читать и писать.

В 1830 г. знаменитый ученый-энциклопедист из Германии Александр Гумбольдт, совершая вместе с профессором Розе путешествие на Алтай, проезжал через Орск. Остановившись в доме коменданта, Гумбольдт увидел описание своего путешествия по Центральной Америке во французском переводе. Каково же было его удивление, когда выяснилось, что эта книга принадлежит молодому солдату Орского гарнизона. По возвращении из путешествия Гумбольдт рассказал о Виткевиче Оренбургскому генерал-губернатору Павлу Петровичу Сухтелену. Судьба солдата заинтересовала и боевого генерала, который вызвал Виткевича в Оренбург, присвоил ему унтер-офицерское звание и назначил своим ординарцем. Теперь служба Виткевича проходила в канцелярии киргизского управления. Сменивший умершего Сухтелена на посту Оренбургского генерал-губернатора Василий Алексеевич Перовский, узнав Виткевича поближе, добился присвоения ему звания прапорщика и сделал своим адъютантом. Однако Виткевичу было давно «тесно» в его прежнем и новом качестве.

Зимой 1835–1836 гг. Виткевич совершил поездку в Киргизскую степь, в аулы казахов чумекеевского рода, кочевавших близ Сыр-Дарьи. Одновременно по личной инициативе совершил поездку в Бухару (2 января — 13 февраля 1836 г.). Опубликовал важные сведения о политическом, экономическом и военном состоянии Бухарского ханства, о торговле Бухары с Россией, а также ценный географический и этнографический материал по Приаральской степи и Бухарским владениям. В Бухаре встретился с посланником афганского эмира Дост Мухаммед-хана в России Хусейном Али, следовавшим в Петербург, сопровождал его в поездке в столицу.

В.А. Перовский в рекомендательном письме от 14 июня 1836 г. к директору Азиатского департамента МИД К.К. Родофиникину следующим образом характеризовал своего адъютанта: «Виткевич более десяти лет прослужил солдатом, и, имея начальниками пьяных и развратных офицеров, он сумел не только сохранить чистоту и благородство души, но сам развил и образовал умственные способности свои; изучился восточным языкам и так ознакомился со Степью, что можно решительно сказать, что с тех пор, как существует Оренбургский край, здесь не было еще человека, которому бы так хорошо была известна вся подноготная ордынцев; он уважаем всеми киргизами как по правилам своим, так и по твердости, которую имел случай неоднократно доказывать при поездках в Степь; одним словом, Виткевич при ведении пограничных сношений может оказать самые важные услуги» (Басханов М.К. Указ. соч. С. 51).

По заданию российского правительства Виткевич командировался в Афганистан с важной военно-политической миссией — способствовать установлению политических и торговых отношений. В Кабул отправился через Тегеран, где получил секретные инструкции российского полномочного министра графа И.О. Симонича. В декабре 1837 г. в Кабуле И.В. Виткевич вручил Дост Мухаммед-хану письмо Симонича и Высочайшую грамоту (неподписанное письмо от Императора Николая I). Существование документов стало известно англичанам, последовал дипломатический демарш со стороны британского правительства. Стремясь уладить скандал, правительство России с апреле 1838 г. отозвало из Тегерана И.О. Симонича. Вновь назначенный полномочный министр А.О. Дюгамель, «чтобы улучшить наши отношения с Великобританией», отозвал И.В. Виткевича из Кабула. В мае 1838 г. он вернулся в Тегеран. В марте 1839 г. из Тавриза капитан Виткевич отправился в Россию. С собой он вез путевые дневники, отчеты, топографические съемки и планы городов и крепостей Восточной Персии и Афганистана — бесценный материал, которому не суждено было стать достоянием Военного ведомства.

30 марта 1839 г., почти после двухлетнего пребывания на Востоке, Виткевич возвратился в Петербург. На обеде у директора Азиатского департамента МИД Л.Г. Синявина он был уведомлен о скорой встрече с Императором. Утром 9 мая 1839 г. Виткевич был найден мертвым в гостинице «Париж». В посмертной записке говорилось, что он сжег все документы и дневники и решил покончить с собой. Причины и мотивы этого поступка не были указаны. Смерть Виткевича до сих пор остается загадкой. Хорошо знавший Виткевича известный востоковед Н.В. Ханыков недоумевал, почему в описи вещей «застрелившегося» не значился пистолет. Сведения, собранные Виткевичем в Афганистане и Персии, были частично использованы И.Ф. Бларамбергом в его работе «Статистическое обозрение Персии». Бларамберг писал о Виткевиче, что он «мог бы принести нашему правительству еще много пользы. Потому что обладал энергией, предприимчивостью и всеми качествами, необходимыми, чтобы сыграть в Азии роль Александра Бернса (английский разведчик, который в 1839–1841 гг. выполнял функции политического советника при штабе английской армии в Кабуле. — Примеч. авт.)».

В 1832 г. была начата реформа высшего управления на началах централизации власти в руках военного министра — 1 мая был «высочайше» утвержден проект образования Военного министерства. Главный штаб Е.И.В. и военное министерство «соединялись» в один состав «под наименованием Военного министерства». Согласно этому проекту, звание начальника Главного штаба Е.И.В. в мирное время упразднялось. В Военном министерстве создавался департамент Генерального штаба в составе квартирмейстерской части, Военно-топографического депо, и Корпуса тонографов. Формируемому по новой организации Военного министерства Военному совету было поручено определить «подробно состав Министерства, предметы его занятий, обязанности, права, отношения и ответственность оного». «Труд сей» был завершен только весной 1836 г., когда 29 марта было издано новое «Учреждение Военного министерства». Именно в 1836 г. (а никак не в 1832 г.) была завершена очередная и отнюдь далеко не последняя реорганизация центрального управления военного ведомства. А до этого момента продолжала действовать организация все еще не расформированного Главного штаба Е.И.В., который продолжал существовать и в новой организации Военного министерства, но уже не представляя собой административной инстанции, а являясь собранием целого ряда должностных лиц, включая в том числе военного министра, генерал-квартирмейстера и капитана над вожатыми, который назначался «в случае присутствия Государя Императора при Действующей армии».

Военное министерство «для вящей твердости и основательности действий по части Генерального штаба» было обязано: «1) Иметь всегда верные, полные и подробные сведения о всех военных силах и способах России и о состоянии оной вообще, собственно в военном отношении. 2) Собирать верные и подробные сведения о военных силах и способах иностранных государств. 3) Содержать подробные сведения о направлении и удобствах сухопутных и водных сообщений, как внутри Российской империи, так и вне оной, и рассматривать все предположения об учреждении вновь таковых сообщений. Соображая направления оных, в отношении к видам военным. 4) Составлять, собирать и хранить военно-исторические сведения и описания военных действий и рассматривать статьи об оных, предназначаемые для напечатания. 5) Рассматривать проекты и предположения, относящиеся собственно до усовершенствования военной науки. Рассмотрение сих проектов и предположений относится к совокупной обязанности, как Департамента Генерального штаба, так и Военно-ученого Комитета». Задача сбора разведывательной информации о вооруженных силах иностранных государств впервые была «Высочайше» отнесена к «предметам особенной попечительности» военного министра.

Согласно «Учреждению Военного министерства» 1836 г., Департамент Генерального штаба был образован в составе трех отделений и Канцелярии (что не было прописано в проекте образования Военного министерства 1832 г.) (Приложение № 6).

В качестве предмета деятельности Второго (Военно-ученого) отделения Департамента Генерального штаба было определено «1) Собрание и рассмотрение военно-исторических, топографических и статистических сведений о России и иностранных Государствах. 2) Военные обозрения и рекогносцировки… 5) Собрание сведений о крепостях, укрепленных местах и военных силах иностранных Государств, б) Собрание военно-топографических известий. 7) Военные соображения и предположения относительно иностранных Государств и отечественного края, в особенности же пограничных губерний и областей. 8) Соображения по предмету различных экспедиций, предпринимаемых для военно-ученых открытий и изысканий. 9) Проекты изобретений и открытий по военной части. 10) Сочинения, переводы, рассмотрение и издание книг по военной части. 11) Сношения с Военно-ученым комитетом по отделению Генерального штаба…» (ПСЗРИ. Собр. 2. Т. 11. СПб, 1837. № 9038. СПб., 1836).

Создание Второго отделения Департамента Генерального штаба способствовало активизации военно-научной деятельности в 30—40-х гг. На основании накопленных в период войн в Азии материалов были написаны обобщающие работы.

Полковнику Н.И. Ушакову принадлежала двухтомная «История военных действий в Азиатской Турции в 1828 и 1829 гг.». Книга выдержала два издания. Уделяя главное внимание боевым операциям, автор, тем не менее, указывал: «С другой стороны, описание кампаний противу азиатских наших соседей требует хотя краткого начертания тех стран, где происходили военные действия; ибо без этого изображения нельзя в точности постигнуть и оценить как самые усилия и труды войск, так равно и важность распоряжений главнокомандующего. Здесь опять недостаток не только исторических и статистических, но даже и географических материалов может надолго остановить трудящегося потому, что большая часть нынешних читателей в справедливом любопытстве о землях малознакомых ожидает в подобных военных записках изображения не одних по-ходов и сражений, но общей картины местности со всеми ее оттенками, сколько в описании природы, столько же и в начертании политического и нравственного быта народонаселения».

За сочинением Ушакова последовал выход в свет книги гвардии капитана Лукьяновича «Описание турецкой войны 1828 и 1829 гг.» (тоже в двух томах), В предисловии автор прямо указывал на использованные им источники, хранящиеся в Военно-топографическом депо Генерального штаба: «Журнал занятий и похода войск Гвардейского корпуса в 1828 г.»; «Журнал военных действий отряда, находившегося под начальством генерал-адъютанта Головина на южной стороне Варны»; «Описание осады Варны» полковника Менда; «Журнал осады Варны в 1828 г.»; «Журнал действий Праводского отряда» генерал-лейтенанта Куприянова и др.

Одновременно с появлением указанных работ возрос интерес к истории предшествовавших войн России и Османской империи. В 1843 г. был завершен труд из-весгнош военного историка, участника Наполеоновских войн А.И. Михайловского-Данилевского, посвященный событиям Русско-турецкой войны 1806–1812 гг. Книга явилась результатом тщательного изучения архивных материалов, хранившихся в Военно-топографическом депо и Департаменте Генерального штаба. Отдельно вышедшим приложением к исследованию Михайловского-Данилевского служило уже упоминавшееся сочинение бывшего полковника Генерального штаба И.П. Липранди (История отечественного востоковедения до середины XIX века. М., 1990. С. 183–184).

Канцелярия Департамента Генерального штаба состояла из двух столов и части казначейской. На второй стол Канцелярии возлагалась в том числе «переписка с иностранными корреспондентами». Последующее развитие событий покажет, что «иностранные корреспонденты» было не понятие, а лишь указание на местонахождение лиц, состоявших в переписке с Департаментом Генерального штаба.

Однако «собрание статистических сведений об иностранных Государствах» понималось только как обработка информации, поступавшей большей частью из МИДа, и значительно в меньшей степени полученной от собственных офицеров, направляемых бессистемно и нерегулярно за границу. По-прежнему вопрос не ставился о добывании разведывательной информации самим военным ведомством. Об этом свидетельствует то обстоятельство, что для Второго (Военно-ученого) отделения не было предусмотрено собственных постоянных сил за границей, которыми оно могло бы самостоятельно управлять и которые позволили бы ему обеспечить непрерывное, а не эпизодическое отслеживание состояния армий иностранных государств. Подобное положение можно объяснить тем, что качество и объем разведывательных сведений по иностранным государствам военного и военно-политического характера, добывавшихся в основном через Министерство иностранных дел, все еще удовлетворяли потребности как высшего руководства страны, так и самого военного ведомства.

В единичных случаях эта задача с 40-х гг. XIX века стала возлагаться на так называемых военных представителей Императора, которые на основании двусторонних договоренностей со страной пребывания прикомандировывались к монархам иностранных государств и входили в состав дипломатических представительств России в странах Запада. В переписке они назывались «военными корреспондентами», а число их было крайне ограничено — всего не более пяти-шести человек. Существовавшее в этот период понятие «корреспондент Военного министерства» не являлось синонимом термина «военный корреспондент» и относилось к сотрудникам российских представительств за рубежом, последних в ряде документов называли еще «корреспонденты Генерального штаба при посольствах».

В условиях войны ответственность за сбор сведений о противнике возлагалась на генерал-квартирмейстера Главного штаба армии. Разведка неприятеля должна была организовываться Управлением генерал-квартирмейстера Главного штаба армии, состоящим, согласно «Уставу для управления армиями в мирное и военное время» 1846 г., из трех отделений: 1 — по размещению и движению войск; 2 — по части топографической, статистической и военно-исторической; 3 - по части инспекторской и хозяйственной Генерального штаба.

В военное время «к кругу действий» Управления были отнесены: «…3) Рекогносцирование неприятеля. 4) Общий свод сведений, доходящих о неприятеле из рекогносцировок, из рапортов начальников передовых войск, расспросов пленных и донесений лазутчиков. 5) Собрание статистических, топографических и военно-исторических сведений о крае, армией занимаемом, и о землях, на которые театр войны может быть перенесен. 6) Съемка и военные обозрения». Эти обязанности возлагались частично на первое отделение («Собрание сведений о неприятеле и составление из них ясных и подробных отчетов») и в полном объеме на второе отделение «по части топографической, статистической и военно-исторической» (ПСЗРИ. Собрание второе. Т. 21. Отделение второе. 1846. № 20670, СПб., 1847).

В мирное время Управление генерал-квартирмейстера армии разведывательную деятельность не вело, а ограничивалось тем, что среди прочего собирало «статистические и топографические сведения о крае, армией занимаемом».

В части организации разведки Уставом 1846 г. был учтен опыт существования в Действующей армии с 1812 по 1814 г. Высшей воинской полиции. Так, учреждалась должность генерал-полицеймейстера Армии, которому вменялось в обязанность в мирное время наблюдать «за благоустройством в армии по всем отношениям», предупреждать, «по возможности, всякое зло. Генерал-полицеймейстер должен был иметь «верных тайных агентов в разных сословиях». «Агентам сим» должно было выдаваться «жалование или вознаграждение из экстраординарной суммы, с утверждения Главнокомандующего». Но кроме этого в военное время генерал-полицеймейстер обязан был «употреблять все зависящие от него способы и средства для доставления, посредством лазутчиков, вернейших о неприятеле сведений». Согласно Уставу, «собрание сведений о неприятеле в военное время составляет предмет особенной важности». Поэтому при начале боевых действий главнокомандующий обязан был снабдить генерал-полицеймейстера «особой инструкцией, определяющей основания, на коих должны быть устроены часть лазутчиков и общий свод сведений о неприятеле».

Последняя фраза свидетельствовала о том, что генерал-полицеймейстеру предстояло действовать «в потемках» и совершенно неподготовленным для решения поставленной задачи с началом военной кампании. Все известия, получаемые «относительно положения, намерений и способов неприятеля», генерал-полицеймейстер обязан был немедленно доносить начальнику Главного штаба для доклада главнокомандующему. Какого-либо аппарата для решения задач, поставленных перед генерал-полицеймейстером армии в канун и с началом боевых действий, так и не было создано.

Согласно Уставу, в военное время генерал-квартирмейстером из офицеров Генерального штаба «избирался» «капитан над вожатыми», круг обязанностей которого не изменился по сравнению с «Учреждением для управления Большой действующей армией» 1812 г. По-прежнему капитану над вожатыми, еще не предполагалось поручать организовывать разведку через подобранных им проводников.

Во второй половине 40-х гг. XIX в., по словам будущего военного министра, а в описываемый период профессора Императорской Военной академии Д.А. Милютина, при некоторых наших посольствах состояли военные лица со званием «военных корреспондентов» (в Париже — полковник Глинка, в Берлине — генерал-майор свиты Бенкендорф[82], в Вене — полковник граф Стакельберг[83], в Стокгольме — генерал-майор Бодиско[84], в Константинополе — полковник граф Остен-Сакен) (Милютин Д.А. Воспоминания 1843–1856. М., 2000. С. 143). В самом же Воен-ном министерстве «часть военно-статистическая вовсе не была организована». «Доставляемые по временам означенными лицами кое-какие записки о переменах в иностранных армиях считались секретными и оставлялись без всякого употребления.», — вспоминал Д.А. Милютин. Любопытно, что в силу неустоявшейся терминологии в официальном документе, коим являлся Список генералам по старшинству от 1856 г., генерал-майор Э.Г. Стакельберг именовался как «Член-корреспондент Военного министерства при Российской миссии в Вене».

Далеко не всегда поступавшая с мест от «военных корреспондентов» информация оставалась без внимания, так же, как и сами «военные корреспонденты» далеко не всегда проходили мимо технического совершенствования оружия и боеприпасов в армиях стран их пребывания.

Так, назначение Гвардейского Генерального штаба штабс-капитана Б.Г. Глинки (Глинка — Маврин) в 1835 г. адъютантом посла во Франции графа Палена имело далеко идущие последствия. Глинка-Маврин активно занимался добыванием разведывательной информации о французских вооруженных силах и об оборудовании ТВД. В 1843 г. ему удалось получить «47 карт с подробным описанием оборонительной системы французских берегов». Исполняя во Франции в течение девяти лет обязанности представителя военного ведомства, Глинка-Маврин обратил особое внимание на ружейное дело ввиду происходившей тогда смены кремниевых ружей ударными.

По возвращении в Россию в 1844 г. Глинка-Маврин был назначен членом «Комитета об улучшении штуцеров и ружей» (назывался также Оружейным комитетом) (04.10.1830 г. — 14.03.1860 г.). Комитет был образован при Военном министерстве для ведения теоретических и опытных исследований по усовершенствованию огнестрельного оружия. На комитет было возложено рассмотрение проектов и изобретений по части ручного огнестрельного и холодного оружия; ведение теоретических и практических исследований по всем вопросам, относящимся к теории, практике и технике ручного оружия; обсуждение этих вопросов; распространение правил меткой стрельбы из ручного огнестрельного оружия в войсках. В 1844 г. последовал приказ о переделке всех кремнево-ударных ружей на капсюльные по французскому образцу. Этому решению предшествовала огромная работа Оружейного комитета, который рассмотрел системы Г.Л. Бонтана, директора Туринского арсенала Бордино, подполковника Житинского, барона Гертелу, Реклю, Жоли, Минье и целого ряда других изобретателей.

На Глинку-Маврина была возложена задача организации разработки на Сестрорецком оружейном заводе опытных образцов ударного ружья для нашей армии. Речь шла о переделке всех кремнево-ударных ружей на капсюльные по французскому образцу. По исполнении этого поручения и Высочайшего утверждения в 1845 г. образца пехотного ударного ружья, Глинка-Маврин был направлен на Ижевский оружейный завод для производства там новых ружей и улучшения оружейного производства вообще. Назначенный в 1849 г. флигель-адъютантом к Е.И.В., Глинка-Маврин был в том же году командирован в распоряжение гаавнокомандующего армией, действовавшей против венгров, и по возвращении произведен в генерал-майоры, с зачислением в свиту Е.И.В., и командирован в Бельгию для заказа штуцеров. В 1852 г. «Комитетом об улучшении штуцеров и ружей» был одобрен и утвержден императором Николаем I последний образец гладкоствольного ружья. Через два года принимается образец переделочного ружья с нарезами в канале ствола — штуцер.

К ружью образца 1852 г. в 1855 г. введены новые пули — цилиндрополушариые пули Нейслера, благодаря которым дальность стрельбы из гладкоствольных ружей увеличивалась почти в два раза. История их появления сама но себе довольно любопытна. Во время одной из вылазок, которые делали защитники Севастополя для порчи и разрушения подвигавшихся к Севастополю неприятельских траншей, у пленного француза была найдена пачка патронов с пулями особого устройства. Пленный объяснил, что это секретные пули для гладкоствольных ружей, которые летят на 400 и более метров. Патроны были отправлены в Санкт-Петербург, где их исследовал Технический комитет, а в самом Севастополе была создана комиссия под председательством генерала Хрулева для выяснения возможности приспособления к русским ружьям.

Еще до официального утверждения пули, изобретенные французским капитаном Нейслером, стали изготавливаться в осажденном Севастополе (Крымская (Вое-точная) война 1853–1856 гг. (К 150-летию начала войны). Научно-практическая конференция. СПб. 2004. С. 37–40).

Начало 50-х гг. характеризовалось, как известно, назреванием так называв-мого восточного кризиса, главным стержнем которого были русско-английские и русско-турецкие противоречия на Ближнем Востоке.

В июле 1849 г. к российскому посольству в Стамбуле был прикомандирован Генерального штаба Е.Ф. Тизенгаузен[85]. В его функции входил сбор сведений военно-политического характера, которые он должен был передавать в Военное министерство. Ему предписывалось обратить особое внимание на порядок комплектования турецкой армии и флота рядовым и офицерским составом (с учетом национального и религиозного соотношения рекрутского контингента), на дислокацию войсковых соединений, на систему резервов и материально-технического снабжения армии, на деятельность военно-учебных заведений и степень участия в их работе иностранных офицеров и т. д. (РГВИА.Ф. 450. On. 1. Д. 34. Л. 124–188).

Служба Тизенгаузена в столице Османской империи была весьма плодотворной. В течение полугода, кроме регулярных донесений, им были написаны и переданы в Департамент Генерального штаба два относительно подробных очерка, посвященных турецкой армии и флоту. При этом в первом очерке автор касался вопроса истории создания регулярной турецкой армии, а во втором, говоря о военно-морских силах, Тизенгаузен анализировал состояние и возможности турецкого кораблестроения.

После смерти Тизенгаузена (30 марта 1850 г.) на его место был назначен полковник К.И. Остен-Сакен, опытный и образованный офицер, служивший в Генеральном штабе с 1829 г. На протяжении более чем двух лет вплоть до разрыва дипломатических отношений, он регулярно информировал военного министра и Департамент Генерального штаба обо всех сколько-нибудь значительных событиях военно-политического характера, происходивших в Османской империи. В первую очередь прикомандированный к посольству офицер, разумеется, обращал внимание на организацию и вооружение турецкой армии, дислокацию войск в европейской Турции и Анатолии, состояние турецкого флота (РГВИА.Ф. 450. On. 1. Д. 35. Л. 39). А в донесении от 24 ноября 1852 г. он описывает восстание друзов (арабы — приверженцы одной из мусульманских шиитских сект) в Ливане и Сирии, вызванное попыткой султанского правительства ввести здесь «рекрутские конскрипции». В неудачной карательной экспедиции против друзов Остен-Сакен усмотрел одно из проявлений слабости всей турецкой военной системы.

В 1853 г. полковник А.М. Дондуков-Корсаков[86] был направлен в Алжир для ознакомления с французской военной организацией и методами ведения колониальной войны. Участвовал и отличился в боевых действиях на Кавказском направлении во время Крымской войны. По Высочайшему повелению Дондуков-Корсаков был командирован военным агентом в прусскую армию на время Австро-прусской войны (16 июня — 18 августа 1866 г.).

По утверждению Д.А. Милютина (по утверждению, потому что, отдельные фрагменты воспоминаний бывшего военного министра не всегда соответствовали архивным источникам), назначенного для особых поручений при военном министре А.И. Чернышеве, в августе 1850 г. он передал на имя министра Записку. С целью обеспечения «систематического собирания подробных и точных сведений о военных силах иностранных государств» в Записке предлагалось реализовать следующие мероприятия:

«1) иметь в столицах всех больших государств специальных военных агентов, на которых возложить обязанность постоянно собирать и пополнять сведения о военных силах тех государств, и

2) в самом Министерстве учредить военно-статистический комитет, в котором получаемые от заграничных военных агентов сведения приводились бы в систематический порядок» (Милютин ДА. Указ. соч. Воспоминания 1843–1856. М., 2000. С. 172–173). Записка Милютина в части организации центрального разведывательного органа и придания ему зарубежных сил не имела дальнейших последствий. Должно было пройти еще 13 лет, когда в качестве военного министра ДА. Милютин смог бы сам приступить и к решению этого безотлагательного вопроса. В части же получения конкретных военно-статистических материалов, как уже отмечалось, Чернышев запросил Нессельроде в январе 1851 г. Судя по всему, Д.А. Милютину принадлежит первенство в использовании термина «военный агент».

Окончательное выделение военной агентурной разведки как особого вида деятельности вооруженных сил, образование в каждом из двух их видов собственной структуры разведки с приданием на постоянной основе специальным центральным, а затем и периферийным органам зарубежных сил и средств началось лишь во второй половине XIX века, после Крымской (Восточной) войны 1853–1856 гг.

2.3. Деятельность заграничных представительств МИД в интересах военного ведомства

Основной расчет в военном ведомстве в мирное время по-прежнему делался на разведывательные сведения военного и военно-политического характера, добываемые зарубежными представительствами МИД России.

В годы царствования Екатерины II русских «министерских постов» за границей было 21; в последний год царствования Александра I их было 24: чрезвычайные и полномочные послы в Лондоне и Париже; чрезвычайные и полномочные посланники в Вене (до 1822 г. здесь был посол), Берлине, Стокгольме, Копенгагене, Дрездене, Мюнхене, Карлсруэ, Франкфурте-на-Майне (с 1815 г.), Риме (с 1803 г), Неаполе, Турине, Мадриде, Филадельфии (с 1809 г.), Константинополе; министры-резиденты в Гамбурге и Кракове (с 1815 г.); поверенные в делах в Гааге, Штутгарте, Флоренции, Берне (с 1814 г.), Лиссабоне, Тегеране.

Присвоение лицу, аккредитованному при дворе той или иной державы, ранга посла или посланника в то время не было тесно связано с международным положением страны. В царствование Александра I при дворах великих государств послы иногда сменялись посланниками и, наоборот, в зависимости от служебного положения вновь назначавшегося представителя. Аахенский конгресс 1818 г. установил деление дипломатических агентов на четыре разряда. К первому разряду были отнесены послы, папские легаты и нунции; ко второму — интернунции, посланники и уполномоченные министры; к третьему — резиденты (министры-резиденты) и к четвертому — поверенные в делах (Брокгауз и Ефрон. Энциклопедический словарь. Т. I. СПб., 1890. С. 139–140).

Число консульств к концу царствования Александра I значительно увеличилось по сравнению с последними годами XVIII столетия. В 1825 г. было 24 генеральных консульства: в Англии, Бразилии, Молдавии и Валахии, Венеции, Генуе (Сардинском королевстве), Данциге, Египте, Копенгагене, Ливорно, Могузе и Дол-мации, Сардинии, Сицилии, Смирге, Требизонте, Триесте, Филадельфии, Швеции, Штетине; кроме того, генеральными консулами были комиссар в Неаполитанском королевстве и комиссар по торговым делам в Мемеле. Консульств числилось 21, вице-консульств — 11, консульских агентов — три.

Дипломатические представительства, находившиеся на Востоке, находились в ведении Азиатского департамента (создан 26 февраля 1797 г.) Коллегии иностранных дел страны (Министерства иностранных дел). В первой половине XIX века их было немного: миссии в Стамбуле («при оттоманском дворе») и Тегеране («при шахском дворе»), находившиеся там еще с XVIII века. В 1843 г. к ним прибавилось генеральное консульство в Бейруте (его полномочия распространялись на Сирию и Палестину); в 1847 г. — Адрианополе (Эдирне), ведавшее консульскими делами в европейской части Османской империи. В ведении Азиатского департамента была и знаменитая Пекинская духовная миссия. Впервые учрежденная Императором Петром I и окончательно признанная китайским правительством в ст. 5 Кяхтинского договора 21 октября 1727 г., миссия, во главе которой находил архимандрит, состояла из десяти человек. Светские члены миссии (четыре-пять человек) обязаны были изучать китайский, маньчжурский, а также монгольский и тибетский языки. Миссию, сменявшуюся периодически и остававшуюся в Пекине сроком не менее десяти лет, сопровождал пристав, назначавшийся обыкновенно из чиновников министерства. Этим приставам поручалось входить в доверительные переговоры с китайцами по делам пограничным и торговым. Естественно, что при этом активно велась шифрованная переписка с центром.

Что касается развития заграничных учреждений министерства, то в царствование Николая I были учреждены миссии в Рио-де-Жанейро (1828 г.), Афинах (1830 г.), Брюсселе (1853 г.), при дворах вновь образовавшихся государств: Бразильской империи (1822 г.), королевств Греческого (1830 г.) и Бельгийского (1831 г.). Были учреждены также генеральные консульства в Сербии в 1839 г., на острове Корфу в 1842-м, в Бейруте (Сирия и Палестина) в 1843-м и в Адрианополе в 1847 г. Всего в последний год царствования Николая I насчитывалось 18 генеральных консульств, 20 штатных консульств и пять вице-консульств. Число нештатных консульских учреждений увеличилось значительно: в 1854 г. было 86 нештатных консулов, вице-консулов и консульских агентов.

В своей деятельности по сбору военно-статистических данных сотрудники российских представительств за рубежом руководствовались уже упоминаемой Инструкцией, подготовленной в 1822 г. полковником квартирмейстерской части Ф.Ф. Бергом.

27 июня 1827 г. Свита Е.И.В. по квартирмейстерской части была переименована в Генеральный штаб. Вся новация заключалась только в названии и собственно функции Генерального штаба были представлены весьма ограниченно. Так, на новый орган возлагалась задача направления за границу офицеров Генерального штаба и других ведомств для военно-статистического изучения иностранных государств, а также составления очередных вариантов Инструкций персоналу российских миссий по добыванию сведений в интересах Военного министерства. Существовал еще и Гвардейский Генеральный штаб в составе все той же Свиты Е.И.В., функции которого были совсем не оговорены.

Переименование квартирмейстерской части Свиты Е.И.В. в Генеральный штаб сопровождалось констатацией того очевидного факта, что «собрание военных и статистических сведений об иностранных государствах имелись в виду с давнего времени, кои одно из главнейших занятий Генерального штаба». «Но с 1828 г. на предмет сей, — указывалось далее в одном из документов, подготовленном в Генеральном штабе, — по существу своему столь важный, обращено особенное внимание и начало постоянному собиранию сведений положено в том же году разосланием при циркулярнам предписании Министерства иностранных дел во все посольства составленной в Генеральном штабе Инструкции (подчеркнуто мной. — Примеч. авт.). Ею определены в точности, какого рода и в какой подробности нужны военные сведения для Военного Министерства» (РГВИА. Ф. 38. Оп. 5. Д. 222. Л. 25). Судя по всему, речь шла об Инструкции для сбора статистических сведений Министерством иностранных дел в интересах военного ведомства, составленной полковником Бергом.

Итак, «по высочайшему повелению», сообщенному в 1828 г. начальником Главного штаба Е.И.В., «предписано было миссиям нашим, в чужих краях пребывающим, собирать и по времени доставлять сюда верные и обстоятельные сведения о состоянии и военных силах разных европейских государств, равно как о всех отраслях управления по сей части» (там же. Д. 1. Л. 34–35 об.).

«Вследствие Высочайшей воли» в Военное министерство поступило «полное сведение о сухопутной и морской силе Королевства Неаполитанского, собранное состоящим при оной миссии титулярным советником Зерво». «Рассмотрев со вниманием сии сведения, — писал 13 февраля 1829 г. А.И. Чернышев графу К.В. Нессельроде, — я нашел оные совершенно удовлетворительными и соответствующими предназначенной цели, о чем явлении я в обязанность свидетельствовать пред Вашим сиятельством» (там же. Л. 87—8706.).

Подобные сведения поступали в Военное министерство из Вены, Мадрида и Пруссии.

Так, от посланника в Вене действительного тайного советника Татищева[87]2.04.1829 г. были направлены «сведения о нынешнем состоянии военных сил

Австрийской Империи, со всеми касающимися до сего подробностями» (судя по карандашным наметкам, была приложена дислокационная карта. — Примеч. авт.). Подобные донесения военного характера поступали из Вены в большом количестве.

Татищевым были направлены в Санкт-Петербург полученные им 13 декабря 1829 г. «замечания о прусской армии, подготовленные надворным советником бароном Унгерн-Штернбергом, который находился в Берлинской миссии». В своем письме к Нессельроде Чернышев писал, что при докладе им «сведений Штернберга государю, тот удостоил Штернберга за эти сведения монаршей благодарности» (РГВИА. Ф. 38. Оп. 5. Д. 1. Л. 101).

Поступали и курьезные сведения. Военный министр в очередном письме канцлеру, сообщал, что «возвращает подлинную депешу Посланника нашего в Турине гр. Воронцова-Дашковского (1827–1830 гг. — Примеч. авт), содержавшую описание устройства военных сил в Сардинии». При этом А.И. Чернышев приносил «благодарность за сообщение сего любопытного сведения» (там же. Л. 102).

Однако «последствия, которых ожидали от сей меры, столь важной по цели, не вполне соответствовали ожиданию, ибо не из всех посольств были доставлены нужные сведения (которые не имели при том последовательности, не смогли служить составлению чего-либо целого). С окончанием похода 1829 г. приняты были деятельные меры к распространению сведений наших о военных способах иностранных государств».

Одной из интересных личностей в истории российско-американских отношений был А.Г. Евстафьев, исполнявший должность консула в Бостоне с 1808 по 1826 г. Он был автором работы «Ресурсы России в случае войны с Францией» (Бостон, 1813), а также драмы «Казаки на пути в Париж» и трагедии «Царевич Алексей», поставленных в 1814 г. на бостонской сцене. В 1826 г. он сообщил в Петербург о намерении направить в Морское министерство чертежи и описание «некоторых устройств в области морского дела». Евстафьев просил о вознаграждении для американских изобретателей, предоставивших эти материалы. Через некоторое время в Петербурге получили чертежи и описания, а награда (3000 рублей) досталась самому консулу. К морскому делу, и в особенности к судостроению, Евстафьев был неравнодушен, полагая себя сведущим человеком в этой области. В 1830—1840-х гг. он неоднократно пытался добиться руководства постройкой в Америке военных судов для русского флота, но всякий раз был отстранен от участия в этих работах. В 1847 г., находясь в составе российской миссии в Вашингтоне, Евстафьев даже написал письмо Николаю I, в котором просил поручить ему постройку парохода, который будет готов через 12 месяцев и обойдется казне вдвое дешевле, чем обычно. Но его просьба не имела последствий (Смирнов В.Т. Указ, соч. С. 44–43).

Таким образом, сотрудники российских дипломатических миссий за рубежом с той или иной степенью полноты освещали вопросы, сформулированные в Инструкции, и в первой половине XIX века Военное министерство было вполне удовлетворено складывавшимся положением вещей и не считало целесообразным выходить на императора с предложением открыть постоянные должности для представителей военного ведомства, учитывая при этом и финансовую сторону вопроса.

Сбор дипломатическими представителями России военно-статистических сведений на Востоке был далеко не так безоблачен и безопасен, как на Западе.

Первую треть XIX века Россия провела в кровопролитных войнах с Персией. Русско-персидская война, начатая в 1804 г., завершилась 24 октября 1813 г. подписанием в местечке Полистан в Карабахе мирного договора. Персия признавала переход к России Северного Азербайджана, Восточной Грузии, Имеретин, Гурии, Менгрелии и Абхазии. Россия получала исключительное право держать флот на Каспийском море, купцам обеих стран предоставлялось право свободной торговли. Договор юридически оформил проникновение России в Закавказье, вызванное по преимуществу соображениями защиты единоверцев. В 1826 г. Персия начала новую войну против России.

Начальником дипломатической канцелярии наместника Кавказа Паскевича являлся Александр Сергеевич Грибоедов[88]. К этому времени у него уже был четырехлетний опыт работы в Персии в составе российской дипломатической миссии (1818–1821 гг.). Грибоедов еще до начала войны установил тесные связи с наследником персидского трона Аббасом-Мирзой, который в дальнейшем стал союзником России. Превосходно знавший персидский быт и сам дух народа, даже саму местность, он являлся правой рукой Паскевича. Как свидетельствуют очевидцы, «все движения к городам Эчмиадзину и даже к самой Эривани были подвинуты решимостью Грибоедова, который беспрестанно толкал вперед Паскевича, не знавшего ни персиян, пи местности». Паскевич, зная личные отношения Грибоедова с персидским наследником, послал его в Эривань в лагерь Аббаса-Мирзы, командующего персидской армией, с такого рода мирными предложениями, на которые последний не согласился. Грибоедов заодно изучил состояние армии, выявил ее низкий моральный дух, «прощупал» адъютанта Аббаса-Мирзы Гаджи-Махмуда-Агу на предмет его возможного использования в дальнейшем как агента и сумел получить от него практически согласие на это (Очерки истории российской внешней разведки. Т. 1. М., 1996. С. 122–125). Вернувшись в лагерь, А.С. Грибоедов настоял на том, чтобы выступить на штурм Эривани, обещая верный успех. Крепость была взята, и Паскевич получил титул князя Эриванского.

В конце концов персы были разбиты и в 1828 г. запросили мира. 23 февраля 1828 г. в селении Туркманчай близ Тебриза командующим войсками Отдельного Кавказского корпуса генералом И.Ф. Паскевичем и персидским наследным принцем Аббасом-Мирзой был подписан мирный договор, по которому подтверждались все условия Гюлистанского договора 1813 г. Кроме того, Персия признавала переход к России части Каспийского побережья до реки Астара, Восточной Армении (Эриванского и Нахичеванского ханств), границей между государствами стал Араке. Устанавливались консульские отношения, статьей 8 договора Аббас-Мирза признавался наследником престола. Персия обязывалась выплатить 10 куруров туманов (20 млн рублей серебром) контрибуции.

На последнем условии особенно настаивал принимавший участие в переговоpax А.С. Грибоедов, который считал, что, «требуя денег, мы лишаем неприятеля способов вредить нам долгое время» (История внешней политики России. Первая половина XIX века (от войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М., 1995. С. 224).

Для выплаты контрибуции шахское правительство ввело экстраординарные налоги, вызвавшие рост антирусских настроений. По договору армянам, проживавшим в Персии, разрешался выезд в пределы Российской империи (с 1828 г. по 1831 г. выехало около 100 тыс. человек, а до 1851 г. — еще около 200 тыс. человек).

Активность Грибоедова при заключении мира решила его дальнейшую дипломатическую карьеру: он был назначен полномочным министром в Тегеран. В инструкции для Грибоедова, составленной К.В. Нессельроде и утвержденной 25 апреля 1828 г. Николаем I, помимо детальных указаний в отношении политических целей в его работе в Персии (таких, как упрочение мирных отношений между двумя странами, выполнение шахом условий Туркманчайского договора, в особенности выплаты контрибуций, нейтралитет Персии в русско-турецких делах, нейтрализация антирусского влияния английской агентуры, развитие взаимовыгодной торговли и др.), большое место было отведено таким вопросам, как:

— покровительство подданным Персии, которые оказывали услуги российскому войску во время Русско-персидской войны и которых стали бы преследовать после окончания этой войны (об этом специально было сказано в Туркманчайском договоре);

— сбор статистических и политических сведений о Персии, ее истории, географин, о состоянии ее экономики, торговли;

— сбор сведений о соседях Персии и ее с ними взаимоотношениях, о быте и нравах их населения, об их торговле, об их «дружественных и неприязненных» отношениях с другими странами.

Особо выделялась задача по сбору «в подлинном свете изложенных» сведений о Бухаре, ее торговле и внешних сношениях с Хивой, Персией, Афганистаном и Оттоманской империей.

Не менее важной задачей был сбор сведений о древних и современных караванных путях, идущих от Каспийского моря в Индию и сопредельные с нею страны.

«Но более всего, — говорилось в инструкции, — МИД встречает надобности в сведениях, почерпнутых из верных источников, об отношениях Персии к туркоманам [туркменам] и хивинцам, о степени ее приязни с оными и влиянии могущества ее на сии кочевые племена, а с другой стороны о случаях к опасению, к взаимным враждебным действиям их и о способах Персии к отражению их набегов».

Большой раздел инструкции был посвящен так называемым чрезвычайным расходам. «Для успешного исполнения всего, что Вам предначертано, необходимы связи в том крае, где Вы будете иметь постоянное пребывание, и содействие людей усердных. Самые вельможи и даже сыновья шахские нуждаются иногда в незначащем вспоможении наличными деньгами, от которых внезапно восстанавливается их вес и зависит нередко их спасение. Такая услуга с Вашей стороны, вовремя оказанная, может приобрести Вам благодарность лиц полезных и сделать их искренними, следовательно, решения по сему предмету предоставляются Вашему благоразумию.

Впрочем, многие местные обстоятельства в Персии нам в совершенной полноте неизвестны, а потому я ограничиваюсь выше изложенными наставлениями, по Высочайшему поведению предначертанными Вам в руководство. Но при сем долгом поставляю сообщить Вам., что Его Императорское Величество пребывает в том приятном удостоверении, что Вы при всяких случаях и во всех действиях постоянно будете иметь в виду честь, пользу и славу России» (Очерки истории российской внешней разведки. Указ. соч. С. 122–125).

9 декабря 1828 г. Грибоедов прибыл в Тегеран. Он был встречен с большим почетом, но вслед за тем, в ходе переговоров о выполнении условий Туркманчайского договора, у русского посла возникли споры и недоразумения с персидскими сановниками. Грибоедов занял жесткую позицию, требуя выплат контрибуции и освобождения пленных. Вскоре он оказался в атмосфере всеобщей враждебности. Грибоедов дал убежище в здании миссии двум армянкам и евнуху армянского происхождения, из шахского гарема, Мирзе Якубу. Это послужило поводом для возбуждения религиозного фанатизма и начала антирусского выступления в Тегеране. Многие склонны считать, что это произошло не без помощи англичан. Сам шах на всякий случай выехал из Тегерана в одну из ближайших деревень, оставив столицу на управление Аллаяр-хана и разбушевавшейся толпы.

30 января 1829 г. огромная толпа разъяренных персов ворвалась на территорию российского посольства, убила всех, кто там находился, и разграбила все имущество. Были убиты Грибоедов, 37 членов миссии, казаков, прислуги и 15 персов.

Представитель Николая I генерал-майор Долгоруков, приехавший в Тегеран для улаживания инцидента с разгромом российской миссии и пробывший в персидской столице довольно длительное время, высказал свои замечания главе Азиатского департамента МИД К.К. Родофиникину относительно дальнейшей организации разведывательной работы в Персии. Он отмечал: «В Азии не так, как в Европе. Здесь каждый день является перемена в мыслях и весьма часто в действиях. Чтобы не дать дурного хода делам и чтобы иногда успеть предупредить какие-либо действия, нужно быть скоро и верно извещену. Успех в деле от сего происходит. Чтобы дойти ж до намечаемой цели, надобно иметь людей, а людей без денег и подарков невозможно приобрести… Я совершенно того мнения, что не должно дозволять больших экстраординарных расходов, но необходимо также назначить сумму, чтобы отыскать одного или двух чиновников персидских, которые бы доставляли верные известия… по приезде же моем я не нашел ни одного человека, который бы хоть немного придерживался к нашей миссии, тогда когда всё валит к англичанам» (там же. С. 122–125).

Инструкцию К.В. Нессельроде пришлось выполнять уже преемникам А.С. Грибоедова, в частности генерал-майору Ивану Осиповичу Симоничу, занимавшему с 1832 г. по 1838 г. пост российского императорского полномочного министра в Персии. Симонич оставил после себя объемистую рукопись мемуаров о положении в Персии в годы своего там пребывания.

По-прежнему сохраняется практика направления крупных военачальников руководителями российских представительств за границей. Генерал-лейтенант А.Ф. Орлов[89] с сентября 1829 г. до мая 1830 г. являлся чрезвычайным посланником в Турции.

В ноябре 1832 г., когда египетские войска, заняв Сирию, вторглись в Анатолию, Николай I вмешался в конфликт в качестве посредника между султаном и Мухаммедом Али. В Египет был направлен генерал-лейтенант Н.Н. Муравьев (впоследствии Муравьев-Карсский) в качестве полномочного представителя русского правительства. В начале 1833 г. Муравьев переезжает в Турцию, где становится начальником русского экспедиционного корпуса, высадившегося на азиатском берегу Босфора. Пребывание в Турции и Египте позволило Муравьеву дать характеристику турецких и египетских вооруженных сил. Свои наблюдения он также обобщил в таких открытых работах, как «Русские на Босфоре в 1833 г.» и «Турция и Египет в 1832 и 1833 гг.» (оба труда были опубликованы после смерти автора, в 1869 г.).

Следует отметить, что Муравьев в 30-х гг. был уже не новичок в деле сбора разведывательных сведений. Еще в 1819 г., будучи капитаном Гвардейского Генерального штаба, он посетил с дипломатическим поручением Хивинское ханство, причем ему впервые после экспедиции А.А. Бековича-Черкасского (1716 г.) удалось достигнуть Хивы с восточного побережья Каспийского моря. Описание и карта Хивинского ханства, составленные в результате этой поездки, были изданы в Москве в 1822 г. Много позже Муравьев занимался обобщением опыта боевых действий в Закавказье в период Крымской (Восточной) войны 1853–1856 гг.

В начале 30-х гг. XIX века развитие техники в целом и военной техники в частности должно было привести к появлению на поле боя и на море качественно нового оружия, способного решить не только исход боя, но и исход войны. Около 250 лет (с конца XVI в. до середины XIX в.) армии были вооружены гладкоствольными, заряжаемыми с дула ружьями, пришедшими на смену мушкетам. В начале XVIII в. ружья были оснащены штыками. Таким образом, в них объединились возможности огнестрельного и холодного оружия. Введение железного шомпола (в русской армии с 1711 г.) позволило увеличить скорострельность ружей с 1 до 2 выстрелов в минуту. В конце XVIII в. на вооружение были приняты ружья с изогнутым прикладом, что позволило вести из них прицельный огонь.

Артиллерия долгое время оставалась гладкоствольной, орудия заряжались с дула и имели калибр от 75 до 150 мм. Основными видами боеприпасов являлись ядра и картечь. Стрельба ядрами велась на дальность до 2 км, а картечью — до 200 м. Скорострельность артиллерии не превышала 1 выстрела в минуту. Усовершенствование артиллерии в этот период шло в направлении снижения веса орудий, установления единства систем и калибров, совершенствования лафетов и прицельных приспособлений, а также некоторого увеличения скорострельности и дальности огня (в 2 раза). Но и с 50-х гг. XIX в. началось перевооружение артиллерии нарезными орудиями. Впервые на поле боя нарезные орудия применили французы в итало-франко-австрийской войне 1859 г. Нарезные орудия были еще весьма несовершенны, но и они изумили австрийцев своей дальнобойностью, стреляя с дистанций, недосягаемых для австрийских гладкоствольных орудий. В последующие годы нарезные, заряжающиеся с дула орудия были приняты на вооружение в Пруссии, Австрии, Англии и России, являвшейся родиной нарезного оружия (первая известная пушка с нарезами и клиновым затвором была создана в конце XVI в. русскими мастерами).

Боевые возможности огнестрельного оружия резко возросли в середине XIX в., когда машинная индустрия позволила осуществить массовое производство нарезных, заряжаемых с казенной части, артиллерийских орудий и винтовок. Стал применяться бездымный порох (80־е годы XIX в.). В артиллерии ядро заменили снарядом, что резко повысило эффективность ее огня. В целом боевые возможности ручного огнестрельного оружия возросли в 10 раз. Дальность стрельбы артиллерии увеличивалась в 2–2,5 раза, а точность более чем в 5 раз.

К этому времени Россия остро ощущала отставание в промышленном развитии, в том числе в техническом оснащении армии по сравнению с армиями государств Западной Европы.

Подобная ситуация в конечном итоге не только привела к ускорению создания института военных агентов, но и положила начало новому направлению в деятельности российской дипломатии за рубежом — добыванию технической и военно-технической информации.

В ноябре 1831 г. по представлению товарища начальника Главного штаба А.И. Чернышева российское посольство в Лондоне получило директиву «собрать самые точные и верные сведения о только что изобретенном в Англии новом ружье, заметно превзошедшем, по имевшимся в России сведениям, уже существовавшие в европейских армиях, и добыть, если представится возможность, его образцы» (Очерки истории Российской внешней разведки. Указ. соч. С. 146).

Одновременно всем российским представительствам за границей было предписано обращать особое внимание на все появляющиеся в странах их пребывания изобретения, открытия и совершенствования «как по части военной, так и вообще по части мануфактур и промышленности» и немедленно «доставлять об оных подробные сведения». Хотя речь и шла обо всех зарубежных представительствах, однако прежде всего имелись в виду российские посольства во Франции и Англии. Причем последние должны были следить не только за последними образцами боевой техники, оружия и боеприпасов, прошедшими испытания хотя бы в лабораторных условиях, но и за развитием промышленного производства (и при-иимасмыми правительством мерами по его поощрению), технической мысли, появлением новых по тем временам технологий, которые могли бы привести в конечном итоге к прорывам в военном деле. Задача, прямо скажем, непосильная для дипломатических сотрудников за рубежом.

В феврале 1832 г. министр иностранных дел К.В. Нессельроде, пожалуй, впервые за многие годы сослался на загруженность сотрудников дипломатических представительств политическими делами и вполне справедливо обратил внимание на полное отсутствие у них подготовки в научно-технической области. В этой связи Нессельроде предложил подключить к разведывательной работе по добыванию сведений «по части мануфактур и промышленности» заграничных представителей Министерства финансов, в состав которого входили отдельные экономические департаменты, в том числе департамент внешней торговли. Министр иностранных дел даже выдвинул две конкретные кандидатуры: находившегося во Франции коллежского советника Мейендорфа, который занимался вопросами коммерческой деятельности и мануфактурной промышленности, и работавшего в Германии действительного статского советника Фабера. Министр финансов Е.Ф. Канкрин поддержал предложение К.В. Нессельроде. Был выработай целый перечень вопросов и после утверждения у Николая I направлен Фаберу.

Но разгрузить сотрудников российских представительств за рубежом от выполнения разведывательных задач по линии военного ведомства так и не удалось, не только в 30-е годы, но и десятилетия спустя.

В августе 1832 г. потребности Военного министерства в разведывательной информации были подкреплены указаниями во все дипломатические представительства лично генерал-инспектора по инженерной части российской армии Великого князя Михаила Павловича: закупать открытую и добывать секретную литературу по инженерному искусству, относящуюся «к долговременной и полевой фортификации, атаке и обороне крепостей, военно-строительному и понтонному искусству».

Указания великого князя были приняты к исполнению. Так, посол в Париже генерал-адъютант граф Пален лично купил в 1832 г. за 600 франков описание с рисунками новых лафетов для французской полевой артиллерии. В 1835 г. за 6500 франков им же были приобретены «чертежи и описание нового рода зажигательных ракет, ударное ружье и чертежи крепостной, осадной, береговой и горной артиллерии» — последние достижения французов в военной области.

В 1834 г. были получены закрытое учебное пособие для военного инженерно-артиллерийского училища в Меце, посвященное новой французской полевой артиллерии, а также программа обучения в этом училище, а в следующем году— документация по производству французских пушек на заводах в Тулузе.

В 1835 г. один из сотрудников посольства в Париже приобрел образцы «витых ружейных стволов», которые выпускались на одном из заводов в Вогезах.

Посол в Вене сообщил в 1834 г. об изобретении австрийским оружейником Цейлером нового ударного механизма для огнестрельного оружия, а также сменного магазина для патронов и выслал их краткое описание и чертеж. Он даже негласно договорился с Цейлером о поездке в Россию для налаживания там производства новых ружей.

Генеральный консул в Гамбурге Роман Иванович Бахерахт приобрел в 1835 г. через свои связи в Бельгии копию донесения полковника Пюйдта бельгийскому королю о военных дорогах в Вандее; модели орудия с лафетом, принятом на вооружении в Бельгии; модели двух ружей новейшего образца, модель телеграфа Ван дер Гехта нового типа.

Николай I наградил Бахерахта по представлению А.И. Чернышева «за усердную службу его и особенные труды» орденом Св. Анны 2-й степени, украшенным императорской короной (там же. С. 147).

Подобных фактов можно привести немало. И за всеми ими стояла напряженная, кропотливая работа. Вот как добывалась информация об изготовлении ударных колпачков для ружей в Англии, где это дело было доведено до совершенства.

Российский посол в Лондоне генерал от инфантерии Х.А. Ливен (тот самый Ливен, тогда еще генерал-лейтенант, блестяще выполнивший поставленные ему в 1810–1812 гг. задачи Барклаем) получил задание в части чертежей и образцов зарубежных технических новинок непосредственно от А.И. Чернышева. Ливен поручил это дело генеральному консулу в Англии Бенкгаузену. Тот обратился к своему источнику — главному инспектору английского арсенала Чарли Мантону. Последний пояснил, что одно только описание ничего не даст, если не будет под рукой самой машины для производства этих колпачков. Тогда Бенкгаузен заказал Мантону, помимо описания, саму машину, дополнительный экземпляр которой еще надо было изготовить, несколько бывших в употреблении ружей, переделанных под эти колпачки, и серию самих колпачков.

Ружья новой марки, приспособленные для указанных колпачков, Мантон передать не мог, так как они только что стали поступать в арсенал и были все на строгом учете. Тогда Бенкгаузен обратился к другому своему источнику— Лэси Дэвису, имевшему оружейную мастерскую в Лондоне. Тот состоял в приятельских отношениях с директором государственного оружейного завода в Энфилде, под Лондоном, где изготавливались эти новые ружья, и сумел добыть один экземпляр. Через полгода задание А.И. Чернышева было выполнено (там же. С. 147–148).

Сложившийся к этому времени механизм получения разведывательной информации в интересах военного ведомства от Министерства иностранных дел выглядел следующим образом. Изначально испрашивалось «Высочайшее соизволение» на привлечение представительства (представительств) России за рубежом к сбору разведывательной информации в военной области. Следующий шаг — выделение руководством Министерства иностранных дел из числа дипломатических сотрудников за границей конкретного человека для решения поставленной задачи. Нередко такую кандидатуру предлагало само военное ведомство. Им же формулировались и адресовались с указанием срока исполнения либо посольству в целом, либо отдельным его сотрудникам разведывательные задачи, как в общей форме, так и конкретно.

В ряде случаев военный министр обращался к министру иностранных дел напрямую, минуя высшую инстанцию — императора, с просьбой обеспечить добывание соответствующей информации. При этом предполагалось, что при необходимости соответствующие указания будут незамедлительно даны или под-твсрждены монархом. Такое было возможно, учитывая многолетнее плодотворное сотрудничество военного министра А.И. Чернышева и министра иностранных дел К.В. Нессельроде, восходившее к их совместному пребыванию в Париже накануне Отечественной войны. Иногда такие просьбы ставились военным министром, а во время боевых действий — командующим армией непосредственно перед начальником Департамента внутренних сношений МИД, который передавал их в подразделения МИД, отвечавшие за «все политические дела, касающиеся Западной Европы и Западного полушария»,

Характерное в этом отношении письмо военного министра А.И. Чернышева на имя министра иностранных дел К.В. Нессельроде от 20 декабря 1843 г. (1 января 1844 г.):

«Одна из обязанностей вверенного мне министерства состоит в собирании по возможности верных сведений о военных силах и способах иностранных государств, — писал Чернышев. — Сведения эти доставляются, как Вашему сиятельству из прежней моей переписки известно, корреспондентами военного министерства в чужих краях. О некоторых государствах оные весьма удовлетворительны. Но об Австрийской империи нет вовсе полных и верных сведений» (там же. С. 148).

«Заботясь об успешном исполнении всех обязанностей, на вверенном мне министерстве лежащих, и зная, сколь важно в военном отношении иметь верные сведения о силах и способах иностранных государств, я обращаюсь к Вашему сиятельству с покорнейшею просьбою почтить меня уведомлением Вашим, нельзя ли будет поручить доставление сведений об Австрии старшему секретарю посольства нашего в Вене камергеру Озерову, по примеру того, как исполнял это предместник его г. Кудрявский, к сему имею честь присовокупить, что Ваше сиятельство крайне меня бы одолжили, если бы изволили также поручить одному из чиновников миссий наших в Лондоне и Константинополе доставление подобных сведений об Англии и Турции», — ходатайствовал военный министр.

В январе 1851 г. А.И. Чернышев (следствие Записки полковника Д.А. Милютина, поданной на имя военного министра) писал К.В. Нессельроде, «что для успешного преподавания военной статистики в Императорской Военной академии оказалось необходимым иметь верные сведения о тех изменениях, которые с 1848 г. произошли в устройстве военных сил Австрии». После такой преамбулы Чернышев, ссылаясь на одобрение Николая I, просил поручить сотруднику российского представительства в Вене, действительному статскому советнику Фонтону «следить за преобразованием Австрии по военной части» и доставлять «сведения о настоящей организации и состоянии военных сил в Австрийской империи».

Обеспокоенность А.И. Чернышева недостатком разведывательной информации накануне Крымской войны сквозит в каждой строчке письма военного министра в МВД от 8 (20) мая 1852 г:

«Государь Император, желая, чтобы Военное министерство имело всегда сколь возможно полные и верные сведения о военных силах иностранных государств, своевременное получение коих необходимо для соображений министерства, высочайше повелеть соизволил возобновить с Министерством иностранных дел сношение о поручении посольствам нашим в тех государствах, где нет особых военных корреспондентов, доставлять повременные, в определенные сроки, сведения о состоянии военных сил государств по краткой и удобоисполнимой программе».

«Во исполнение таковой монаршей воли и основываясь на прежней пере-писке моей по сему предмету с г. государственным канцлером иностранных дел» Чернышев просил руководителя Департамента внутренних сношений МИДа Л.Г. Сенявина поручить «нижеозначенным посольствам нашим доставлять военному министерству два раза в год: к 1-му января и к 1-му июля, по прилагаемым у сего краткой инструкции и формам, сведения о военных силах:

а) Посольству в Штутгарте и при Германском союзе — о силах Вюртембергского королевства и о состоянии 8-го германского корпуса.

б) Посольству в Мюнхене — о силах Баварии.

в) Посольству в Неаполе — о силах Королевства Неаполитанского,

г) Посольству в Риме — о папских и тосканских войсках.

д) Посольству в Дрездене — о силах Саксонии.

е) Посольству в Лиссабоне — о войсках Португалии.

ж) Посольству в Тегеране — о войсках Персии». «Корреспондентам же Военного министерства, — счел нужным пояснить Чернышев, — предписано доставлять нижеследующие сведения:

Корреспонденту в Берлине — кроме Пруссии, о войсках и военном положении Северной Германии, а именно: о Ганновере, Ольденбурге, Мекленбурге, Гамбурге, Бремене, Любеке и Брауншвейге.

Корреспонденту в Стокгольме — кроме Швеции, о Дании.

Корреспонденту в Константинополе — кроме Турции, о Египте.

Корреспонденту в Париже — кроме Франции, об Испании, Швейцарии, Бельгии, Нидерландах и Англии».

«Что же касается до военных сил Австрии, то желательно, чтобы впредь до назначения в Вену военного корреспондента посольство наше продолжало доставлять полные и удовлетворительные сведения, какие оно доселе доставляло, назначив оному тот же срок — 1 января и 1 июля», — писал Чернышев.

«Словарь церковно-славянского и русского языка» 1847 г. фиксирует новое слово в разведывательном лексиконе — разведка — «действие разведывающего и разведавшего». В Словаре В. Даля 1862 г. закреплено появление еще одного производного от разведать: разведчик — «разведывающий что-либо, посланный на разведку; лазутчик, соглядатай, сыщик» (там же. С. 147–148).

Таким образом, добывание сведений по военным, военно-политическим и теперь уже военно-техническим вопросам по-прежнему возлагалось на Министерство иностранных дел. Хотя первые шаги по линии военного ведомства в этом направлении уже делались. Очень многое зависело от личных качеств офицеров, направляемых в командировки за границу.

2.4. Первые компоненты зарубежных сил военно-морской разведки

Зарождение и становление русской военно-морской разведки как особого вида деятельности и специализированной организационной структуры военно-морского флота проходило вместе с развитием военно-морского дела, военно-морского искусства и его составляющих — стратегии, оперативного искусства и тактики, ростом масштабов и усложнением задач русского флота, эволюцией его материальной базы, содержания, форм и способов ведения боевых действий. Как и в сухопутных силах, в военно-морском флоте развитие военно-морской разведки как вида деятельности и организационной структуры флота было неразрывно связано с развитием органов государственного и военно-морского управления в России.

В числе первых восьми министерств, учрежденных в России манифестом от 8 августа 1802 г., было и Министерство военных морских сил, создававшееся с оставлением в его составе Адмиралтейств-коллегии.

Организацией министерства и разработкой его структуры ведал созданный по указанию императора Александра I «Комитет образования флота» под председательством графа А.Р. Воронцова.

4 апреля 1805 г. было утверждено одобренное этим комитетом Положение преобразования всего главного адмиралтейского управления. В соответствии с ним все управление флотом делилось на «военную» (воинскую) и «художественную» части. «Военная» часть ведала содержанием, укомплектованием, снабжением флота, строительством судов, распоряжениями о передвижении флота. Таким образом, в 1802 г. в России был создан первый центральный орган оперативного управления военным флагом.

«Художественная» часть заведовала гидрографической службой, строительной частью (здания, заводы и фабрики) и прочим, не входившим в состав «военной» части, т. е. вся научная и инженерно-строительная часть морского ведомства. Первая часть находилась в ведении Адмиралтейств-коллегии, вторая — в ведении вновь создаваемого Адмиралтейского департамента, во главе которых стоял (председательствовал) министр военно-морских дел.

В Отечественной войне 1812 г. участие российского флота было весьма ограниченным, вследствие чего эта война существенного влияния на структуру управления флотом и постановку в нем разведывательного дела не оказала.

В 1815 г. Министерство военных морских сил было переименовано в Морское министерство.

В 1821 г. была временно учреждена должность начальника Штаба Его Императорского Величества (Е.И.В.) по морской части (Морского штаба Е.И.В.), которому, как фактически управляющему Морским министерством, было подчинены и Адмиралтейств-коллегия, и Адмиралтейский департамент.

После вступления на престол Николая I были сделаны новые шаги по пути централизации управления морским ведомством. 31 декабря 1825 г. для разработки проекта улучшений морского управления и флота был учрежден «Комитет образования флота», возглавлявшийся вице-адмиралом А.В. Моллером. Преобразование управления морской частью должно было согласовываться как с общим учреждением министерств, так и с порядком управления, установленным в военном ведомстве. В течение двух лет Комитетом были разработаны «Предварительное образование Морского министерства» и «Предварительное образование Морского дежурства». Были ликвидированы остатки прежнего коллегиального устройства: упразднена Адмиралтейств-коллегия и ликвидирован Адмиралтейский департамент.

В ходе реорганизации 1827–1828 гг. высшее военно-морское управление было разделено на две части:

— Морской штаб Е.И.В. во главе с его начальником генерал-адьютантом А.С. Меншиковым, получившим право личного доклада императору и через которого передавались «высочайшие указания»;

— Морское министерство, подчиненное министру (вице-адмирал А.В. Моллер). Министру была сохранена власть, соответствовавшая общим положениям о министерствах, но у него не было права доклада императору, и он подчинялся начальнику Морского штаба. В ведении министра находились Канцелярия морского министра, Адмиралтейств-совет (с Канцелярией), Управление флота генерал-интенданта (Канцелярия, Кораблестроительный департамент с Кораблестроительным ученым комитетом, Комиссариатский и Артиллерийский департаменты, Управление генерал-штаб-доктора и Департамент корабельных лесов). Управление дежурного генерала, или Дежурство морского министерства, которое надзирало за морскими командами, кораблями, портами, верфями, госпиталями, фабриками и т. д., периодически устраивало инспекторские проверки. В состав этого управления, кроме его канцелярии, входили Инспекторский и Аудиториат-ский департаменты.

В 1831 г. Морской штаб Е.И.В. преобразуется в Главный Морской штаб (ГМШ) Е.И.В. Главному морскому штабу были непосредственно подведомственны Канцелярия начальника Главного морского штаба, Управление генерал-гидрографа (Канцелярия, Гидрографическое депо, Морская типография), Управление дежурного генерала, Ученый комитет (с 1827 г.), Строительный департамент.

В 1836 г. централизация морского управления была завершена. Главный морской штаб и Морское министерство были объединены под общим наименованием «Морское министерство» с подчинением начальнику ГМШ. Все центральные органы морского ведомства с этого года вошли в состав Главного морского штаба, во главе которого было поставлено одно лицо с правами министра — начальник ГМШ.

В непосредственном ведении начальника Главного морского штаба находилась Военно-походная Е.И.В. канцелярия по морской части, Гидрографическое управление (с 1837 г. — Гидрографический департамент), Инспекторский департамент; Комитет образования флота, Управление генерал-штаб-доктора (Медицинский департамент), Ученый комитет, Строительный департамент, Морской кадетский корпус.

Разведывательные сведения и материалы к этому времени накапливалась в трех подразделениях Главного морского штаба:

— в Ученом комитете Морского министерства;

— во втором отделении Канцелярии управления генерал-гидрографа, которое было занято в частности: «движением флотов и эскадр и направлением экспедиций; соображениями к военным действиям и к обороне берегов и гаваней; делами тайне подлежащими по военным предметам» (Предварительное образование Морского министерства. СПб., 1827. § 54);

— в Гидрографическом архиве, который в свою очередь занимался «… хранением карт, планов, описаний берегов и морей, журналов кампаний, экспедиций и военных действий… рассмотрением Морских журналов и составлением выписок из та…» (там же. § 56).

Ученый комитет Морского министерства (существовал под одноименным названием с 24.08.1827 г. — 24.03.1928 г.; Ученый комитет Морского штаба Е.И.В. — 24.03.1828 г. — 28.01.1831 г.); Ученый комитет Главного морского штаба Е.И.В. — 28.01.1831 г. — 27.01.1836 г.) был учрежден для изучения и обобщения новых достижений в различных областях военно-морского дела в России и за рубежом и внедрения этих достижений на флоте.

Комитет занимался сбором и разработкой новых сведений в области навигации, морской астрономии, гидрографии, метеорологии, кораблевождения, военно-морской тактики, морской сигнальной части, спасательных средств и обеспечения безопасности плавания; распространением «правильных и полезных» сведений по этим частям; рассмотрением проектов новых изобретений и предложений по различным отраслям военно-морского дела; составлением инструкций по ученой части командиров судов, отправлявшихся в дальние плавания, и изучением результатов наблюдений, проводившихся в плаваниях (1827–1891 гг.); принимал участие в надзоре за морскими учебными заведениями; издавал ученые записки (1827–1847 гг.), руководил деятельностью журнала «Морской сборник» (с 1848 г.) (Высшие и центральные государственные учреждения России 1801–1917. X 4. СПб., 2004. С. 197–198; 226).

С 25.11.1847 г. по 19.12.1866 г. Комитет носил название — Морской ученый комитет.

Зарубежную агентурную разведку в интересах военно-морского ведомства, как и в интересах Военного министерства, по-прежнему вело Министерство иностранных дел. Разведывательные сведения и материалы, имевшие отношение к иностранным флотам, чаще всего в необработанном виде поступали из МИД в Ученый комитет Морского министерства. Однако специального органа в российском флоте, который бы организовывал зарубежную разведку военно-морских сил иностранных государств, еще не существовало.

Вместе с тем закрепляется формирование первых компонентов зарубежных сил и средств военно-морской разведки (первые их зачатки появились в XVIII в.). К их числу следует отнести офицеров, командируемых за границу для изучения опыта иностранных флотов, волонтеров, поступавших на морскую службу в иностранных государствах, или проходивших стажировку на судах иностранных флотов, морских офицеров, проводивших гидрографические работы на вероятных театрах морских действий и, наконец, морских офицеров и инженерно-технических специалистов, направляемых за границу для размещения заказов Морского министерства по строительству военных судов и наблюдения за его ходом, а также закупок в интересах российского флота различных судовых механизмов. Считалось, что перед русскими морскими офицерами, направляемыми за границу для наблюдения за постройкой военных кораблей, не ставилось препятствий в ознакомлении с новейшими достижениями в судостроении и сопутствовавших ему областях.

Так, М.Н. Станюкович (адмирал с 1856 г.) с 1803 по 1810 г. волонтером стажировался в английском флоте. В эти же годы (с 1803 по 1808 г.) стажировку на английских военных судах проходил мичман А.П. Авинов[90]. В 1819–1822 гг. на шлюпе «Открытие» под командой капитан-лейтенанта Васильева совершил кругосветное плавание, в ходе которого, командуя мореходным ботом, произвел опись северо-американского побережья. В 1848 г. стажировку во Франции на корабле «Ингерманланд» проходил В.А. Римский-Корсаков, что позволило ему получить чин лейтенанта французского флота — редкое по тем временам явление. С 1852 по 1855 г., командуя паровой шхуной «Восток», капитан-лейтенант Римский-Корсаков перешел из Портсмута в Тихий океан, где проводил гидрографические работы.

Мичман М.Д. Тебеньков — с 1829 по 1831 г. провел опись залива Нортон-Саунд и архипелага Александра. С 1845 по 1850 г. — главный правитель Русской Америки, организовал ряд экспедиций по описи побережья Аляски, в некоторых участвовал лично. В 1852 г. Тебеньков составил «Атлас северо-западных берегов Америки…» и «Гидрографические примечания к атласу».

Основу флота любой страны в этот период составляли линейные корабли и фрегаты, решавшие исход морских сражений. Корветы, бриги и т. д., обладавшие высокой скоростью, предназначались для ведения разведки, нападения на торговые суда противника. К середине XIX в. в составе военных флотов всех стран продолжали сохраняться парусные суда. В то же время появились и паровые корабли, число которых непрерывно росло. Первыми были спущены со стапелей паровые корветы, а потом паровые фрегаты, решавшие иные задачи и имевшие большее водоизмещение, большее количество пушек на борту, больший экипаж по сравнению с корветами и были более дорогими в постройке. Паровые фрегаты стали называться пароходофрегатами и имели наряду с парусным вооружением паровой двигатель (равно как и паровые корветы). Техническая мысль и столетиями укоренившаяся привычка к парусам не позволяли окончательно отказаться от них. Для такого шага должны были пройти десятилетия. Сначала появились колесные, а затем винтовые паровые движители. Сначала это были колесные (паровые корветы), затем винтовые пароходофрегаты. Замена парусных судов паровыми коренным образом изменила условия ведения боевых действий на море. Россия из-за своей технико-экономической отсталости к строительству паровых судов приступила позже развитых стран Западной Европы и Соединенных Штатов Северной Америки. К этому следует добавить ограниченные ассигнования, выделяемые на подобное строительство. Ни у российского правительства, ни у частных лиц не было средств для сколько-нибудь значительных заказов немногочисленным отечественным предприятиям. Удешевления стоимости судов можно было достичь лишь при серийном, во всяком случае постоянном, производстве. Оставался единственный выход — размещение заказов за границей в весьма ограниченном объеме, который никак не мог удовлетворить нужды российского флота.

В то время как в Англии и во Франции интенсивно строились паровые корабли, основными силами русского военно-морского флота по-прежнему оставались парусные суда. Первый колесный пароходофрегат русского флота «Богатырь» был спущен на воду в 1836 г. в Санкт-Петербурге на Ижорском заводе. Он имел водоизмещение 1340 т, машину в 240 л. с. и 28 пуш