Брат Иуда (fb2)


Настройки текста:



Буало-Нарсежак Брат Иуда. На склоне лет (авторский сборник)

Брат Иуда

Ученики выстроились полукругом в совещательной зале. Вороны, Приобщенные и Воины – слева; Львы, Персы и Гелиодромы – справа. Наставники держались позади Учителя. На них были надеты туники семи цветов радуги. И только Учитель, этот верховный жрец, мог носить белую тогу как символ вновь обретенного единства. Обнаженный Андуз дрожал от возбуждения, страха и надежды. Он стоял перед Учителем со связанными руками и чувствовал себя немного неловко. Он стыдился своих слишком худых рук, впалой груди и нелепой бороды. Но он знал, что Сила снизойдет на него и он доведет до конца то, что задумал.

– Брат, – сказал Учитель, – что ты хочешь?

– Я хочу Света, – ответил Андуз.

– Готов ли ты обуздать бренную плоть и желания, приковывающие тебя к земле и пленяющие твой дух?

– Готов.

– Тогда прочитай крещенскую молитву.

– Митра, Бог-освободитель, Властелин наших жизней, сменяющих одна другую, заклинаю тебя. Даруй рабу твоему Полю способность познать истину, следовать по твоим стопам, всегда и везде действовать в интересах общины.

– И да услышит тебя Митра!

Учитель жестом подозвал ученика, одетого в пурпурную тунику, тот подал ему шпагу, лежащую на подушке. Андуз протянул руки, связанные тонкой веревочкой, и Учитель разрубил ее. Другой ученик, в зеленой тунике, принес серебряную чашу, наполненную водой. Андуз омыл в ней руки.

Собравшиеся неторопливо затянули песнь радости; смысл ее Андуз не очень хорошо понимал, поскольку пели они на латыни. Эту песнь написал на древнесирийском языке Захарий Схоластик, а Учитель перевел ее на латынь. Она напоминала христианские литании, сложенные в честь Пресвятой Богородицы.

Митра, властвующий над стихиями,
Мы тебя обожаем.
Митра, оплодотворяющий землю,
Мы тебя обожаем.
Митра…

Андуз сохранил молчание, поскольку был слишком потрясен и смущен. Он встречался с этими мужчинами и женщинами каждое воскресенье, он знал все об их прошлой жизни, и они ничего не скрывали от него. Вот толстый Каглер, Симона Аламин, вся усыпанная брильянтами, Боккара, тщательно скрывающий свое пристрастие к алкоголю… и те четверо, что сидят в машине, – Блезо, Ван ден Брук, Фильдар, Леа, – они тоже пели, несчастные… Они не могли знать… И все остальные, которые в другие дни были, в общем-то, заурядными людьми. Как они изменились, до неузнаваемости!

Андуз уже давно мечтал превзойти самого себя! Конечно, он нервничал, ибо не сомневался, что после крещения с ним произойдет нечто неведомое. Однако если он так и не обретет жизненных сил, столь необходимых ему, чтобы исполнить свою миссию… Но нет! Учитель обещал… Ведь каждый, кто прошел обряд крещения, так или иначе преобразился… Даже Кастель, тем не менее оставшийся скептиком, хотя он и познал смысл предыдущей жизни!..

Андузу даже не хотелось знать, сколько жизней он прожил. Он предпочитал думать лишь о том, что ему предстоит совершить, а это казалось столь необычайным, столь трудным, что даже в момент свершения таинства он все же не мог избавиться от сомнений. Возможно, ему снится сон? Накануне совещательную залу преобразовали в храм. Длинная и узкая, она символизировала Вселенную. Вдоль стен справа и слева установили скамьи. Получилось нечто вроде амфитеатра, где правоверные могли преклонить колени. В глубине залы Учитель повесил икону с изображением Митры. Над иконой возвышались два заостренных рога, рядом с ними стояли две статуэтки. Одна из них представляла собой подростка, держащего поднятый факел, другая – подростка, сжимающего опущенный факел. Под иконой располагался камин. Поленья уже догорали. Левую стену украшал гороскоп, а на правой стене Учитель, который очень ловко орудовал кисточкой, изобразил бога с львиной головой и Митру, возникающего из недр скалы. Помещение освещалось только свечами двух канделябров, расположенных по обе стороны входной двери, да отблесками огня в камине. Песнь закончилась, и Учитель помог Андузу встать.

– Поль, – сказал он, – через мгновение ты станешь нашим спутником как в этой жизни, так и в грядущих, поскольку тебе предстоит, как и большинству присутствующих здесь, пройти через многие жизненные циклы, прежде чем ты обретешь вечный покой. Но я всегда буду рядом с тобой, ибо я – это уже ты, а ты – это уже я. Мы слились в единое целое. Ты постепенно прозреешь. Ты осознаешь, насколько преходящи и жизнь, и смерть. Мы вместе спустимся в подземелье, где сокрыт источник всех начал, а затем, преодолев семь ступенек, ты воскреснешь и устремишься к свету. На тебя прольется кровь Митры. Она укутает твои плечи, словно покровом вечности. Ты готов?

Андуз посмотрел на Учителя. Ему казалось, что он видит его впервые. Грубые черты лица Учителя излучали доброту, которая струилась, словно таинственный свет, сквозь одутловатые щеки. В его выпученных глазах таилась почти женская нежность, которая резко контрастировала с гладко выбритой головой, как у буддийских монахов.

– Ты готов? – повторил свой вопрос Учитель.

– Да. Я готов.

– Так вперед!

Ученики образовали два ряда; те, кто был одет в фиолетовые туники, шагали во главе колонны; затем следовали синие туники, а вслед за ними голубые, зеленые, желтые, оранжевые и красные. Андуз шел впереди Учителя. Процессия вышла из храма, пересекла вестибюль и стала спускаться по лестнице, ведущей в подвал. Андуз знал, что на его долю выпало суровое испытание. Он замерз и поэтому прижимал руки к туловищу. Он уже раскаивался в содеянном и внезапно вздрогнул, когда его соратники запели песнь. Но присоединиться к хору у него просто не было сил. Он и так с трудом переставлял ноги.

Солнце прогонит тьму…
Истина озарит землю и сердца тех,
кто принесет себя в жертву,
дабы возродиться в тебе, Митра,
единственный, несравненный источник
всех источников,
центр всех центров,
по ту сторону потустороннего мира…

Эхо повторяло слова песни. Мерцающие электрические лампы, словно маяки, указывали дорогу небольшому кортежу, сопровождаемому огромными тенями, которые скользили по стенам и по потолку. Изредка проход расширялся, и тогда можно было заметить заброшенные стеллажи для бутылок, с которых свисала паутина. Будучи хранителем имущества общины, Андуз уже несколько раз приходил сюда. Однако теперь он растерялся. Он вдруг столь явственно почувствовал собственное ничтожество, что начал задыхаться, и наверняка остановился бы, если бы Учитель не толкал его в спину. Да, он пробивался сквозь хаос видений. Этот подвал был не чем иным, как отражением бесконечно меняющегося лика иллюзорного мира. Он споткнулся о рельсы узкоколейки, когда-то служившей для перевозки ящиков шампанского, но Учитель подхватил его. К счастью, его бдительный покровитель всегда начеку. «Кем бы я был без него? – думал Андуз. – Обыкновенным бухгалтером, жалким человечком, тенью… Ах! Если бы и я смог стать его защитником! Но я ему докажу, что…»

Процессия остановилась. Впереди возвышалась глухая стена. Справа зиял лаз в подземелье. Андуз видел лишь его начало, но он знал, что скрывалось там в глубине, и сцепил пальцы, чтобы унять дрожь. Ученики молча расступились. Учитель приблизился к темному входу.

– Карл?

– Да, Учитель, – сказал голос.

– Можешь зажигать.

Красноватые блики заиграли на цементных стенах. Как-то странно зашелестела солома, словно ее топтали копытами, и сразу же послышалось хриплое дыхание. Учитель обратился к Андузу.

– Пробил час, – прошептал он. – Будь спокоен в момент превращения в самого себя… Мы помолимся за тебя.

Он возложил руки на плечи Андуза и заключил его в объятия. Потом друг за другом к Андузу стали подходить ученики. Они прижимали свою голову к его голове сначала с одной стороны, потом с другой… От Симоны Аламин пахло дорогими духами, от Каглера – табаком. Леа была столь нежна, что ему захотелось взять ее на руки. Он остался один в кругу посвященных. У его ног ступеньки уходили под землю. Он начал медленно спускаться, опираясь о стену. Лестница круто поворачивала и вела в крохотную каморку. Через небольшие отверстия в потолке просачивался серый свет. Помещение настолько пропахло стойлом, что Андуз старался как можно дольше задержать дыхание. Пот катился с него градом, как в сауне. Гигантская, как ему показалось, тень заслонила свет. Мощные копыта сотрясали потолок прямо у него над головой. Он даже пригнулся и поднял руки, приготовившись защищаться. Бык Митры!

Стреноженное животное хрипло заревело, и Андузу показалось, что крик ужаса вырвался из его собственной груди. До него этому испытанию подвергались другие ученики. Кастель утверждал, что все не так уж страшно, если не давать воли воображению. Но Жанна Беллем потеряла сознание. Нужно только все время повторять себе, что каждый день на бойни отправляются десятки миллионов животных, что планета истекает кровью животных, принесенных в жертву, чтобы прокормить людей. Следует помнить, что некогда жрецы, чтобы предсказать будущее или умилостивить богов, торжественно перерезали горло овцам, свиньям, священным коровам… А главное – нельзя ни на минуту забывать, что смерть не властна над нами, что в результате всеобщего переселения души обретают новые судьбы. И когда Андуз отправит на тот свет свою первую жертву, то он будет старательно думать именно о том, что смерть не властна над нами.

Но он настолько ослаб, что был уже не в состоянии даже опираться плечом о стену, шершавая поверхность которой расцарапала ему кожу. Он упал на колени, и в тот же самый момент раздался удар молота. Он понял тогда, что испытывает дерево под ударами топора, сотрясающего его до самых корней. В голове проносились бессвязные образы. Он был и срубленным дубом, и поверженным быком. Он слышал, как рушилась древесная масса, как падала плоть. Он открыл рот, чтобы закричать. Нечто огромное закрыло собой все дыры, проделанные в потолке, и на долю секунды он погрузился в могильную тьму… Где-то вдалеке он услышал шепот… ученики молились за него, чтобы помочь ему избавиться от дурных привычек, от жалких бренных остатков прежнего Андуза, от старого рубища. И вот упала первая капля, ударив его по лопатке. Она пробудила в нем те же самые чувства, что и первая капля надвигающейся грозы. Она была большая, теплая и густая, словно небесная слюна. Он стиснул зубы. Он догадывался, что капля – красная и что она пенится, и благословил темноту. Вторая капля упала на затылок и заскользила по шее – похожая на медленно стекающее растительное масло. И потом вдруг сотни, тысячи капель слились в единый поток. Тело стало липким. Он умирал от отвращения, но, несмотря на жару, отвратительный запах и слабость, держался.

Он попытался встать. Но жирные руки не могли найти точку опоры. Он поскользнулся и грузно повалился на левый бок. Он с трудом переводил дух, как раненый воин, истекающий кровью. Но уже в нем пробуждалась какая-то необузданная радость. Так родник пробивает себе дорогу в скале. Сила! Он обретет силу! Именно эта пролившаяся кровь, подобно ручьям, звонко журчащим среди тишины подземных гротов, и несла в себе силу! И сила поможет ему спасти Ашрам. Учитель прав. Тот, кто вскоре выйдет на свет божий, станет другим человеком. Да, внешне он останется Андузом, но его внутренний мир изменится. Теперь он достойный доверия атлет, который преодолеет любые препятствия. Он станет верным камикадзе.

Он не осмелился вытереть потное лицо, боясь испачкаться, и осторожно оперся на одно колено. Он рассчитывал каждое движение, как если бы ему предстояло сражаться с обледеневшей землей. Луч света осветил ступеньки.

– Как ты там? – спросил Учитель.

– Все в порядке. Сейчас приду.

Ему предстоял долгий и изнурительный путь. Учитель поставил лампу на самую верхнюю ступеньку. Лучи света едва проникали в каморку. Ноги Андуза утопали в тягучей жиже. От нее шел легкий пар, как от болота перед восходом солнца. Он дошел до лестницы и только тогда увидел, что весь перемазался. Но он, страшный чистюля, по утрам неизменно принимавший душ, тщательно смывавший грязь, каждый день менявший белье, испытывал нечто вроде ироничного наслаждения, созерцая покрасневшие руки и расцарапанную грудь. Он подумал о распятом Христе, который на третий день воскрес и вознесся на небеса. «Я тоже, – сказал он себе, – возвращаюсь из Ада и, преодолевая семь символических ступенек, прохожу через семь состояний всемирного бытия, чтобы затеряться в Пространстве, где нет ни начала, ни конца!»

Он повторял любимые слова Учителя, потому что само звучание этих слов, писавшихся с большой буквы, наполняло его таинственной, почти детской робостью. Все Андузы поддерживали тесные связи с катарами,[1] камизарами,[2] с множеством еретических сект, которые методично истребляли. Он последний и самый ярый приверженец священной науки. Его чуть не повергла ниц внезапная слабость на третьей ступеньке, на той, что олицетворяет проницательность человека, его оккультные возможности, его способность быть единым в двух лицах при помощи ясновидения и телепатии. Леа, милая Леа, почему ты такая недоверчивая? Что означают твои бесплодные эксперименты? Неужели ты не боишься рассердить столь терпеливого и снисходительного Учителя, который ждет меня наверху и готов по-отцовски раскрыть мне свои объятия?

– Я иду, – прошептал Андуз.

Он преодолел еще две ступеньки. Он не помнил, что они означали. Сквозь туман он видел склонившиеся лица. Когда же он вышел из тьмы, похожий на человека, уцелевшего после страшной катастрофы, но потерявшего рассудок, они резко отпрянули назад. Одна из женщин закричала. Учитель накинул на плечи Андуза дождевик.

– Пошли быстрее, – сказал он, – а то простудишься.

Он повернулся к неподвижно стоящим людям.

– Встретимся в столовой, как обычно.

Он увлек за собой Андуза.

– Ты потрясен, не так ли?.. Не разговаривай, иначе будешь стучать зубами. Теперь тебе надо принять горячую ванну, чтобы хорошенько согреться. А затем ты почувствуешь чудесное освобождение. Кровь несет в себе необъяснимую доблесть. Вот увидишь. Древние, которые знали обо всем, знали и об этом. Ты как следует подкрепишься и отдохнешь… Почта, счета – все отложи в сторону.

Андуз слушал его с удовольствием. У Учителя был низкий, вкрадчивый голос, каждую гласную он слегка тянул, как англичане, и раскатисто, на русский манер, произносил букву «р». Сколько языков он знал? Он часто разговаривал с членами секты на их родном языке. Андуз бы все отдал, лишь бы обладать хотя бы сотой долей поистине энциклопедических знаний Учителя. Ведь тот слыл не только выдающимся лингвистом. Он прочитал множество книг. В частных беседах он демонстрировал познания в самых разнообразных отраслях, будь то физика или химия, астрология или геральдика, и даже ботаника. Однако он не умел составить баланс, рассчитать бюджет. Вот за это Андуз и любил его, поскольку хоть и не разбирался в высшей математике, но, подобно счетной машине, точно и быстро оперировал цифрами. Если бы не Андуз, как бы Учитель справлялся со счетами, чеками, векселями, всякого рода банковскими документами? Андуз мог утверждать, что секта процветала и все больше пополняла свои ряды именно благодаря ему.

– Нужно купить другого бычка, – заметил он.

– Брось, – сказал Учитель, – сегодня праздник. Как твое самочувствие?.. Мне знакомы случаи, когда люди падали в обморок через час после испытания.

– Не волнуйтесь, со мной все в порядке.

Они поднялись из подвала. Ванная комната находилась справа от лестницы. Это было просторное помещение, оборудованное всем необходимым для массажа. Учитель открыл краны.

– Но сначала душ, – приказал он. – Я тебе помогу, одному тебе не справиться.

Андуз сбросил дождевик и предстал перед Учителем, забрызганный кровью с головы до пят, затем разделся донага. Учитель тем временем регулировал температуру воды.

– Расслабься… Через минуту ты будешь чист снаружи так же, как ты уже чист изнутри. Ведь крещение оказывает незамедлительный эффект, не зависящий нисколько от внутренней предрасположенности того, кто просит совершить таинство.

Учитель надел байковые перчатки.

– Прогни спину. Хорошо. Крещение обладает магической властью. Римские солдаты, почитавшие Митру, это хорошо понимали… Подними руки… Затем и христиане переняли этот обряд… Только они заменили кровь водой. Но тем не менее им понадобился крест. Очень важно, чтобы время от времени проливалась кровь. Именно кровь, основа единства…

Подожди, на икрах у тебя образовалась корка… Да, кровь, красная, как огонь, трепещущая, как воздух, жидкая, как вода, и тягучая, как ил. Кровь – душа Вселенной.

Андуз испытывал невероятное блаженство. Правда, он никак не мог понять, что такое душа Вселенной. Никогда прежде Учитель так с ним не разговаривал. Он подчинялся могучим рукам Учителя, жадно впитывая его проповеди на правах любимого ученика. Другие часто спорили. Например, малютка Леа… Она придиралась по пустякам. Она требовала доказательств, фактов. Она не верила, что духовный наставник может ходить по раскаленным углям или вызывать дождь. Впрочем, какое это имеет значение? Андуз просто хотел жить подле Учителя, слушать его, посвятить себя служению ему. Учение вторично. Хотя не совсем. Очевидно, не мешает знать тайны устройства Вселенной, постичь тысячи невидимых связей между предметами. Но важно прежде всего отрешиться от повседневной серости и безликости, от рутинного распорядка дня. Когда Учитель говорил: «Вы спите. Все спят. Ваше существование – сон», то насколько он оказывался прав!

– Теперь примешь ванну. И затем я сделаю тебе массаж.

Учитель скинул промокшую тунику и надел свой довольно-таки мятый костюм. Брюки на нем висели мешком. Потом он вытащил из кармана пиджака черную сигару, закурил от золотой зажигалки, подаренной ему арабским шейхом, и превратился в профессора Букужьяна, лекции которого притягивали в Париже столько людей. Андуз наконец расслабился, ему стало так хорошо, как никогда прежде.

– Пойми, – продолжил Учитель. – Тебе нужно усердно заниматься. Крещение, как любой обряд, означает только начало подлинной жизни. Но крещение обладает тем преимуществом, что благодаря ему ты можешь сконцентрировать все свои силы до такой степени, что в это трудно поверить.

Он наклонился над ванной и потрогал воду.

– Слишком горячая. На будущее запомни… тридцать семь градусов… температура тела. Нужно, чтобы ты почувствовал, как ты покидаешь свою плоть, как расстаешься с оболочкой. Нужно, чтобы ты плавал, как медузы в море. У медузы нет границ. Сквозь медузу свободно проходит первородный поток, и она всего-навсего лишь мимолетное утолщение этого потока.

Пепел от сигары упал на жилет Учителю. Он рассеянно стряхнул его.

– Ты знаешь, – продолжил он, – почему Ганг считается святой рекой? Потому что он растворяет формы. Но хорошая тренировка может его заменить.

Андуз закрыл глаза. Как бы он хотел простым усилием воли покинуть свою оболочку! Возможно, ему это удастся. Ведь Учитель не мог лгать! Но прежде Андуз должен убить всех четверых, потому что либо тот либо другой неизбежно заговорит. Сомнений нет. И тогда дело Учителя погибнет. Вот почему Учитель и Андуз лгали, но они лгали, движимые любовью. Андуз поднял веки, чтобы только посмотреть, как Учитель берет пузырьки и баночки с мазью в аптечке. На его бритом черепе прыгали лучики света.

– Думаю, – сказал он, – что ты самый талантливый. Другие тоже не бездари… Малышка Симона, если постарается… Однако у тебя есть то, чего не хватает им всем. Ты себя не любишь. Ведь как только начинаешь себя любить, то наступает конец, поскольку ты отдаляешься от других… Ты готов для массажа?.. Тогда ложись сюда.

Он говорил, зажав сигару зубами, и потому слегка шепелявил. Его голос звучал глухо, как у чревовещателя. Андуз растянулся на столе.

– Ложись поудобней… Ты сопротивляешься, твои мышцы напряжены. Расслабься… Представь, что ты труп… Вспомни изречение иезуитов: «Perinde ас cadaver».[3] Эту клятву дают при посвящении.

Его пухлые пальцы, украшенные кольцами с выгравированными на них таинственными знаками, пробегали по телу Андуза, как по клавиатуре. «Я его фортепиано, – подумал Андуз. – Я его вещь. Я сделаю для него то, чего никто еще никогда не делал и не сделает. И он никогда об этом не узнает!» От волнения у него сжалось сердце.

– Завтра, – сказал Учитель, – когда проснешься, сосредоточься на своей правой руке. Это легче всего… Многим нашим братьям это прекрасно удается.

– А Леа?

Учитель засмеялся, и с его сигары слетел пепел, упав Андузу на плечо.

– Леа, – сказал он, – пошла по неверному пути. – Он перевернул Андуза и стал быстро мять ему бока. – Вещи надо понимать сердцем, а не разумом.

– А если попробовать погасить свечу? – предложил Андуз.

– Это еще слишком трудно для тебя. Нет… Сначала рука… Начинай с большого пальца и двигайся к мизинцу. Бесполезно повторять, как иногда советуют: «Я – моя рука… Я – моя рука». Важно не думать, а сознавать… Если ты добьешься успеха, то сразу же почувствуешь это. Не ты найдешь свою руку… Рука тебя найдет… Понимаешь?.. И главное – не смотри на нее. Она останется простым предметом. Ты нутром должен себя ощущать живой рукой, по которой проходят артерии, вены, нервы…

Он перевернул Андуза на бок.

– Ты хорошо питаешься? Ты худой и мягкий. Это нехорошо.

– В полдень я обедаю в ресторане или, скорее, в столовой. В банке есть довольно приличная столовая. Ем что дают. А вечером я готовлю дома то, что не занимает много времени: яйца, макароны, рис. Пища меня не очень интересует.

– Неправильно, – сказал Учитель. – Ты куришь?

– Нет.

– Бегаешь за женщинами?

Андуз покраснел.

– Нет. Они меня не интересуют.

– В общем, никаких забот. Очень жаль. Если нет желаний, то как от них откажешься? Жизнь должна бурлить, чтобы ее можно было обуздать, усилить ее напор и направить на получение какого-то результата, – точно так же, как используют сжатый газ. Понимаешь?

Это было его любимое выражение: «Ты понимаешь?» На уроках он ограничивался намеками. Ученик должен пройти полпути. Андуз усердно кивал, даже если не понимал. А это с ним случалось очень часто.

– Одевайся. Если мы опоздаем, они станут ревновать.

Учитель рассмеялся, выбросил окурок сигары и вытер руки носовым платком. Андуз отбросил испорченные брюки, которые надевал для церемонии, и облачился в выходной костюм, аккуратно висевший на вешалке. Затем подошел к Учителю и порывисто схватил его за руку.

– Учитель… я хотел сказать…

– Ну! Ну! Не воображай… Ты ничто, малыш… Ничто!

Грубость после нежности. За это Андуз еще больше любил Учителя.


Когда на следующее утро Андуз проснулся у себя дома, он вдруг вспомнил, что теперь окрещен, что стойко выдержал испытание, на которое отважились бы очень немногие, и почувствовал, что теперь он стал сильным и могучим, как полноводная река. Ничто не сможет его сдержать. Он потечет к своей цели медленно и неотвратимо. Он сметет со своего пути всех четверых в слепом безмятежном порыве. И община будет спасена. «Я – Андуз!»

Он сел на кровать, потрогал грудь и спину. Кожа была сухой и прохладной, но кончики пальцев еще ощущали липкую кровь. Возможно, это воспоминание никогда не изгладится из памяти. Тем лучше! Учитель навсегда оставил свою метку. Он встал, раздвинул шторы. Дождь стучал по крышам, по трубам. Оцинкованное железо тускло поблескивало. Тут и там метались разорванные, гниющие листья, неизвестно откуда принесенные. За окнами стояла мрачная парижская осень.

«Меня окрестили», – повторил Андуз, словно магическое заклинание, которое позволит ему избавиться от прохожих, метро, клиентов, от всего того, что разрушало его жизнь до встречи с Учителем.

Андуз снял пижаму и побежал принимать душ. От горячего ливня его зазнобило. Мельчайшие детали оживали с поразительной ясностью: вот животное упало прямо у него над головой, вот хлынул поток крови… Он энергично растерся, понюхал руки. Ему, как кошке, хотелось себя вылизать. Затем он тщательно побрился и стал внимательно рассматривать свое лицо, он испытывал к себе неведомую ему прежде симпатию. «Я – Андуз! Я пришел из глубины веков. До сих пор я влачил жалкое существование. Но теперь я призван не допустить, чтобы дело Учителя потерпело крах, столь похожий на скандал».

Из-за жалкого узкого, уродливого лица, усеянного веснушками, он всегда принадлежал к отбросам человечества… он был то раб, то крепостной, то лакей, то развратник. Сейчас ему вспомнились болотные растения, которые прорастают из ила. С необыкновенным упорством они преодолевают толщу мутной воды, чтобы раскрыть свои быстро увядающие цветы. Андуз также приблизился к моменту своего расцвета. Он настолько дорожил этим событием, что непременно хотел защитить его от обыденности окружающей жизни.

Он оделся, не переставая любоваться собой, затем не выдержал и достал из кухонного шкафа подсвечник со свечой, поставил его на стол в гостиной, закрыл двери, чтобы не было сквозняка, зажег свечу и сел перед ней. Пламя колыхалось от малейшего дуновения, воск плавился, а черный фитиль сгибался пополам. Тонкая струйка дыма вилась над свечой. Сине-желтое пламя вытянулось и перестало дрожать. Эксперимент начался. Андуз попытался прогнать все мысли… Стать никем… забыть Леа… забыть банк… эту комнату, заваленную книгами… Теперь он не просто смотрел на пламя, а направлял в самый его центр луч энергии, поток, движимый безымянной силой, но которая, возможно, подобна той, что увлекает за собой мироздание. Вот пламя раздвоится, согнется и запляшет… Существуют такие выдающиеся личности, которые способны потушить свечу на расстоянии нескольких метров. Леа, которая работала в лаборатории Коллеж де Франс, дважды присутствовала на подобных опытах. Она говорила, что наука называет это явление телекинезом.

Он устремил неподвижный взгляд в самый центр пламени и напрасно старался расслабиться… perin-de ас cadaver… да, конечно, но… Он напрягался, пытался сосредоточиться. Свеча продолжала по-прежнему гореть, иногда чуть потрескивая. Ее фитиль переливался красноватыми оттенками. У Андуза сжалось сердце. Он напряженно ждал, когда же наконец пламя покачнется, и погаснет, и рассеется в черных клубах дыма. Впрочем, на это он и не надеялся. Пусть пламя хотя бы вздрогнет, хотя бы затрепещет… Ах! Неужели… Он не смог не залюбоваться этим огоньком, упрямо отстаивающим жизнь. Ему становилось все труднее смотреть в сердцевину пламени. Его отвлекала капелька воска, образовавшаяся на краю маленького белого кратера. Она раздулась, а затем скатилась вниз. Андуз закрыл глаза. Ничего не получилось. Он сидел с опущенными веками и видел зеленоватые свечи. Ему не терпелось добиться успеха. Учитель рассердился бы, если бы узнал, что… Следовало бы начать с руки… Он слишком поторопился. Впрочем, эти игры вовсе не самоцель. Он должен срочно сконцентрировать свое внимание на одном из четверых. Не важно, на ком именно.

Все же, чуть огорченный, он задул свечу. Быстро поднялся, сварил кофе. Половина девятого. Черт возьми! Он съел, как спортсмен перед соревнованиями, два кусочка сахара. До двенадцати ему предстоит считать деньги в банке. Через его руки проходили большие суммы, целые состояния, но он не испытывал ни зависти, ни жадности. Он стал бы счастливее любого богача, если бы сумел погасить свечу одним своим взглядом.

Он проглотил кофе, который отдавал железом, и спустился по черной лестнице. Ею пользовались только горничные да студентки. У него становилось тепло на душе, когда он слышал, как они смеются и что-то напевают. Иногда одна из них просила у него прикурить. Сам он не курил, но в кармане у него всегда лежал коробок спичек. Пока он спускался с седьмого этажа и выходил на улицу, ему вполне хватало времени, чтобы вновь стать господином Полем Андузом, кассиром Национального кредитного банка.

Он направился к метро. По мере того как он приближался к банку, Ашрам удалялся, и это всегда его беспокоило. Почему ему не удавалось в течение всего дня оставаться братом Полем? Он прочитал множество книг, посвященных мистикам. Они тоже занимались тяжелым трудом, но только они не давали себя подавлять. Они просто умели замыкаться в себе. Правда, если бы им пришлось лихорадочно пересчитывать пачки банкнотов, то они как миленькие вынуждены были бы спуститься на землю! И все же следует попробовать выкроить время для медитации. Он втиснулся в вагон между полицейским и гигантским негром, насквозь пропахшим одеколоном, и думал: «Они все спят. Они не подозревают, что над каждым из них витает Дух. Но мой разум скоро проснется… и благодаря Учителю я узнал высшие истины». Огромная толпа людей вынесла его на улицу. Радостное чувство не погасло. Оно теплилось, словно огонек под пеплом.

– Вы отлично выглядите, – сказала ему Алиса, машинистка из юридического отдела. – Выиграли на скачках?

– Вы совершенно правы, – сказал Андуз. – Я выиграл на скачках.

– Везет же некоторым!

Она не верила ни единому его слову. Все в банке знали, что Андуз вел скромную холостяцкую жизнь. Никаких скачек. Иногда, редко, кино. И то еще его нужно долго уговаривать: «Мсье Поль, право же, этот фильм стоит посмотреть». Когда он попал в аварию, которая чуть было не стоила ему жизни – два его спутника погибли, – то несколько дней банк лихорадило. Самые злые языки ворчали: «Погибают лишь отцы семейств!» Его начальник не удержался и спросил:

– Но как, черт возьми, вы очутились около Реймса?

– Хотел повидать друзей. Разве это запрещено?

– Разумеется, нет. Ваша малолитражка, должно быть, совсем разбита?

– Ее место на свалке.

– Разве вы не пристегнули ремни безопасности?

– У меня же очень старая машина. Их там просто нет.

– Собираетесь купить новую?

– На те деньги, что я зарабатываю…

Начальник счел за благо не настаивать. С Андузом было нелегко разговаривать. Замкнутый. Недоверчивый. Но все вдруг заинтересовались им. Двое погибших! К тому же оба американцы! Пожилая мадам Ансель из отдела ценных бумаг без зазрения совести начала свое расследование:

– Как это произошло?

Андуз сухо объяснил, что авария произошла не по его вине. Машина, которая шла впереди, потеряла управление. Непроизвольный резкий поворот, чтобы избежать столкновения. Малолитражка Андуза заскользила на свекольной ботве, рассыпанной по дороге, и врезалась на полном ходу в мачту высоковольтной линии.

– Все очень просто, – заключил Андуз.

Снисхождения окружающих ему ждать не приходилось.

Заместитель директора сказал:

– Он совершенно измотан.

Но все вынуждены были признать, что Андуз – примерный служащий. Никаких ошибок. Никаких жалоб. А Сюзанна Маркантье из бухгалтерского отдела подвела черту под всей этой историей:

– Если окажется, что он ведет двойную жизнь, меня это не удивит!

Она и не догадывалась, что попала в самую точку. Андуз вошел в свою клетушку, снял пиджак, и день начался. Сидя за решеткой, он часто представлял себя пойманным зверем. Мелькали лица – одно, другое, третье. Кончиками пальцев ему протягивали банкноты, как будто предлагали орешки арахиса. Он складывал их в пачки, а затем пересчитывал деньги со свойственной ему виртуозностью. Как только он чувствовал небольшую усталость, а это случалось крайне редко, он откладывал все в сторону, тер глаза и думал: «Я – другой!» Эту фразу он вычитал в поэтическом сборнике. Каком? Он и не помнил, но эта мысль ему понравилась. Она несла умиротворение и оказывала на него такое же действие, как влажное полотенце, приложенное ко лбу.

В полдень он отправился в столовую, где у него было постоянное место в глубине зала, возле телефона. Здесь он позволял себе немного расслабиться. Как правило, он читал частные объявления в газете, которую складывал вчетверо и приставлял к графину. Он как бы подглядывал в замочную скважину. Он любил расшифровывать загадочные формулировки, в которых, казалось, содержалось столько секретов: «Одинокая женщина, 45 лет, мат. необеспеченная, но миловидная, ищет скромн. обеспеченного мужч. с целью замужества…», «В связи с переменой места жительства продаю колл, редких марок. Цена договорная…», «Студент переводит на англ. и немецк.»… Часто незнакомые ему служащие звонили по телефону, и тогда он ловил обрывки разговоров: «И я ему сказала: лишь дураки так поступают…», «Нет, только не сегодня вечером… Ты знаешь, есть дни, когда женщины предпочитают оставаться дома…», «Конечно, я тебя люблю, дорогой. Ты глупый!..».

В эти минуты он вспоминал об Ашраме, о столь возвышенных проповедях Учителя и гордился тем, что он Андуз.

Когда он в шесть часов вышел из банка, то увидел, что его ждет Леа.

– Вы?

– Да, я. Мне кажется, что вы не очень-то рады нашей встрече.

– О! Как вы можете так говорить?

Он что-то забормотал, покраснел, стал подозрительно оглядываться вокруг. Ему не хотелось бы, чтобы его увидели в обществе молодой девушки, но она со своей обычной непосредственностью взяла его под руку.

– Вы не догадываетесь, почему я пришла?.. Просто хотела поговорить с вами. Какое впечатление на вас произвел обряд крещения?

– Пойдемте отсюда.

– Хорошо. Угостите меня чем-нибудь.

Он повел ее в большое кафе, расположенное на Бульварах. Они сели в сторонке. Она умирала от любопытства.

– Вы меня так напугали, когда словно выросли из-под земли, как воскресший Лазарь. Какая режиссура!

– Официант! Два чая с молоком… Но постойте! Какая режиссура?!

– Да будет вам! Неужели вы хотите заставить меня поверить в то, что вы почувствовали себя перевоплощенным… Извините меня, Поль. Я не хотела вас обидеть. Я пытаюсь понять.

Андуз принадлежал к тем молчунам, которые сами без труда понимают любые феномены, но не способны объяснить их другим.

– Послушайте, – сказал он, – вы же можете попросить Учителя окрестить вас.

– Ни за что на свете! Это отвратительно! И потом, мне нечем платить… Положа руку на сердце, скажите, во сколько вам это обошлось?

Андуз на минутку задумался и неторопливо стал пить чай. Имел ли он право раскрыть Леа некоторые аспекты своих отношений с Учителем?

– Вам, должно быть, известно, – начал он, – что я оказываю общине немало услуг?

– Вы и бухгалтер, и кассир?

– Если хотите.

– Вот именно…

– Мы договорились.

– Жаль, что вы ничего не хотите говорить. Это не очень-то любезно.

Он избегал смотреть ей в глаза, но в зеркале, висевшем позади нее, он видел отражение ее головы с короткой стрижкой, золотую цепочку на тонкой шее. Она протянула ему мятую пачку «Голуаз».

– О! Извините. Вы же не курите.

Краешком рта она выпустила густую струю дыма. Андуз восхищался каждым ее жестом.

– Давайте все-таки вернемся к разговору о крещении, – сказала она, – пусть я вас раздражаю, но это несерьезно.

– Но тогда зачем?.. И вообще, что вы у нас делаете?

– Да я сама задаю себе этот же вопрос… Допустим, из любопытства. Букужьян – занятный тип. Вы знали, что я пишу диссертацию?

– Нет. Я не знал.

– Так вот. Я работаю вместе с профессором Кремье в лаборатории экспериментальной психологии Сорбонны. Но вы меня обманываете. Это я вам уже рассказывала.

– Уверяю вас, что нет.

– Да, конечно, в Реймсе особенно некогда болтать.

– О чем ваша диссертация?

– Это не так просто объяснить. Мой патрон – ученик профессора Рина. Он стремится доказать существование экстрасенсорного восприятия посредством математического анализа. Я выпила бы чего-нибудь покрепче. Грог вас устроит?.. Официант. Два грога!

Официант улыбнулся с заговорщицким видом. Она – белокурая, изящная, с кошачьими манерами. Непринужденность делала ее еще более очаровательной. Она пьянила Андуза, как вино.

– Предположим, – продолжила она, – что тесты проходите вы. Я беру колоду карт и выбираю наугад одну из них, не важно какую. А вы говорите мне, что это за карта, и так несколько раз. Если вам удастся угадать пять раз из десяти, значит, вы хорошо выдержали испытание. Но если вы угадаете шесть, семь раз, значит, вы просто талантливы. Естественно, я упрощаю. Представьте, что опыт повторяется десятки тысяч раз с самыми различными испытуемыми… Закон больших чисел гласит, что шансы дать правильный и неправильный ответ должны уравняться. Если преобладают правильные ответы, следовательно, экстрасенсорное восприятие существует. Не верите? Сейчас попросим принести колоду карт.

Она щелкнула пальцами, чтобы привлечь внимание официанта. Андуз схватил ее за руку.

– Нет, – сказал он. – Нет.

Он внезапно испугался. Ему не хотелось, чтобы между ними возникли дружеские чувства. Он уже ощущал, что начинает уступать. У него никогда не хватит сил… Он постарался принять вежливый и равнодушный вид.

– Так вот, значит, над чем вы работаете.

– Да. Разумеется, есть исключительные личности, поэтому когда патрон, будучи в Америке, услышал о Букужьяне, то сразу поручил мне познакомиться с ним, узнать, в чем состоит его учение и обладает ли он способностями, которые ему приписывают.

– Вы шпионите за ним? – воскликнул Андуз.

– Ну что вы! Я подошла к нему после одной из лекций и четко изложила свои намерения. Он любезно предложил мне присоединиться к его группе, провести опрос среди учеников, принять участие в упражнениях. Это захватывающее зрелище. Но испытание крещением я не выдержу… к тому же существует немало вещей, которые для меня просто неприемлемы. Скажите откровенно, а?.. Поклонение Митре вам что-нибудь дает?

Он ответил не сразу. Его била внутренняя дрожь. Как можно более твердо он сказал:

– Да. Это мне дает много.

– Что, например?

– Вам не понять.

Он попал в точку. Она принадлежала к тем особам, которые тешат себя надеждой, что все понимают. Она тут же заартачилась:

– Вы принимаете меня за идиотку! Культ солнца я изучала, как и все остальные. Его исповедовали двадцать веков назад. Но в наше время!..

Он достал бумажник и хотел уже расплатиться. Хватит слушать эту чепуху.

– Я не тороплюсь, – сказала она. – Расскажите мне о Букужьяне. Как я ни стараюсь, у меня язык не поворачивается назвать его Учителем. Вы давно с ним знакомы?

– Вот уже два года четыре месяца и три дня.

– Вы шутите!

Он сурово взглянул на нее.

– Эта встреча перевернула всю мою жизнь, – сказал он. – Я ее никогда не забуду.

– Вы тоже специально к нему приехали?

– Нет. Все произошло банально просто. Он клиент нашего банка. Он искал человека, которому мог бы доверить вести дела общины. Директор порекомендовал меня. Теперь каждый выходной я езжу в Реймс. Но об этом никому не известно.

Он снисходительно улыбнулся.

– К счастью, у этого бедолаги есть я! В его делах царит такой беспорядок! Он никогда не знает, сколько получил, сколько потратил. Недавно я решил заглянуть в книгу Упенски, «Выдержки из неизвестной доктрины». Да вы читали ее. Там вместо закладок лежали неоплаченные счета.

Андуз невольно оживился. Он походил на восхищенного послушника, взахлеб рассказывающего об отце аббате.

– Думаю, он относится ко мне по-дружески, – добавил он. – Заметьте, что он всех любит. Но, как и любой другой человек, некоторым отдает предпочтение. Вы только что упомянули о культе Митры. Если он его возродил, значит, получил знамение свыше. Он говорил мне об этом. И я ему верю. Сейчас христианство переживает свой упадок, настала новая эра. Но вы совсем не похожи на верующую.

Она раздавила сигарету в пепельнице и пригубила грог.

– Я верю фактам, – сказала она. – То, что он телепат, – это факт. Он воскресил в моей памяти события, о которых я совершенно забыла.

– Вы лжете!

Удивленная, она подняла глаза. Лицо Андуза залилось краской, как если бы он поперхнулся.

– Вы лжете, – повторил он.

– Вы не верите, что он телепат?

Потрясенный, он напрасно старался прийти в себя. Он залпом осушил рюмку, и грог обжег ему горло.

– Я обязательно это проверю, – сказал он. – Не вам…

Ему не хватало слов, чтобы выразить свое возмущение и страх.

– Извините меня, – продолжил он. – Я один из самых старых его учеников и всегда считал, что хорошо знаю Учителя. Почему же он утаил от меня, что наделен этим даром?

– Какой вы странный, – сказала она, открывая сумочку и доставая пудру. – Вы хуже подозрительной любовницы. Он понял, что меня интересует, и хотел меня удержать, пробудив мое любопытство.

– Что же он вам рассказал?

Она быстро провела пуховкой по лицу, посмотрела в зеркальце.

– Ба! Пожалуй, я не стану делать из этого секрета. Речь идет о Робере.

– Кто такой Робер?

– Вы невыносимы! Мужчина, который меня бросил.

– Вы были помолвлены, – сказал Андуз с болью в сердце.

– Вы говорите как моя бабушка!.. Букужьян мне много что рассказал… что и побудило меня присоединиться к вашей группе.

– Это ужасно, – прошептал Андуз.

– Как мило!

– Нет… Я говорю «ужасно», поскольку думаю, что если он способен угадывать…

Она слегка подкрасила губы, скривив рот.

– Полагаю, что уж вам-то от него скрывать нечего? – Она закрыла сумочку и подвела итог: – Мне совсем не нравится, что он корчит из себя кудесника. Он просто пускает пыль в глаза. Сколько же сейчас расплодилось верховных жрецов, выходцев из Индии или Калифорнии, живущих припеваючи за счет доверчивых простофиль! Знаем мы их!

– Я запрещаю вам…

– Вы ребенок, Поль! Между нами говоря, на какие средства он живет?

– Он беден.

– Оставьте! Эти знаменитые крещения… вы знаете, во сколько они обходятся? Да, само собой разумеется, знаете, потому что вы ведаете деньгами… Две тысячи франков! Я навела справки… А пансион членов общины?.. Двести франков в день. Цена номера в роскошном отеле, и это за то, что тебе подают чечевичную похлебку и предоставляют место в камере, где стоит железная кровать! Согласитесь, что он не остается внакладе. Я уже молчу о пожертвованиях. Предполагаю, что они сыплются как из рога изобилия.

– Замолчите.

– Повторяю, Поль, я не хочу делать вам больно. Но не моя вина, что существуют два Букужьяна: мой Букужьян – просто-напросто медиум, каких наука знает немало, а ваш – выступающий в роли эдакого Ауробиндо[4] и Гурджиева![5]

Андуз больше ее не слушал. Он побледнел, на лбу забилась тоненькая жилка. Глупая! Разве она не понимает, что сама себе выносит смертный приговор? Она почувствовала смятение своего спутника.

– Вам плохо? – спросила она. – Да, кстати, как вы себя чувствуете после той аварии?

Андуз взял кусочек сахару и надкусил его.

– Еще немного побаливает плечо, – сказал он.

– Вы все уладили со страховкой?

– О! Нет! Каждую неделю получаю какую-нибудь бумажку.

– Вы счастливо отделались. И все из-за какого-то кота! Блезо затормозил столь резко, что меня бросило на спину Фильдара, сидевшего впереди. Ведь вы же ехали за нами почти вплотную. Я…

– Не совсем так, – отрезал Андуз. – Если бы у меня была новая машина, я смог бы затормозить вовремя. Но для моей бедной старушки нагрузка оказалась не под силу. Вот я вас и зацепил.

– Есть новости от Ноланов?

– Да. Вдова Че намеревается приехать, но ей надо уладить формальности. День ее прибытия неизвестен.

Андуз колебался. Возможно, настал момент расспросить ее. Вдруг она так ничего и не заметила… бедняга не подозревает, что сейчас поставит на карту собственную жизнь.

– Забавно, – сказал он дрожащим голосом, – но я вижу сцену аварии, как будто мне прокручивают кадры кинохроники. Но есть детали, которые совсем не запечатлелись в моей памяти… Я отчетливо помню, что ваш «рено» остановился довольно далеко, у рощицы слева. Зато совершенно не припомню, как вы подбежали ко мне. Я вижу, как Ван ден Брук помог мне встать…

– Да. За ним шел Фильдар. Я же еле передвигалась. На лбу образовалась шишка.

– И затем?

– Ну как вам сказать, кажется, что… Ах! Боюсь, от меня будет мало проку. У меня кружилась голова… Два тела лежали в траве.

– Постарайтесь вспомнить!

Леа посмотрела на настенные часы.

– Черт! Вы знаете, который час?.. Половина восьмого. А мне предстоит разложить кучу карточек!

Она встала, разгладила платье и взбила волосы.

– До скорого, – сказала она. – И не злитесь. Мне нравится подтрунивать над людьми.

Она выскользнула у него из рук в самый последний момент. Он видел, как она удалялась, изящно огибая столы. Очаровательное создание! Но возможно, она погубит Ашрам, если ему не хватит мужества идти до конца.


Андуз обнаружил в почтовом ящике новое уведомление страховой компании. Он раздраженно прочитал его. Если бы он знал, что авария настолько отравит ему жизнь, то предпочел бы погибнуть вместе с теми двумя пассажирами. На этот раз у него просили уточнить схему. Предыдущая им казалась недостаточно ясной. Он скомкал уведомление и хотел уже выбросить его. Чего они добиваются? Разве он не представил им все необходимые сведения, не говоря уже об отчете полиции? Не хотят платить, пусть так и скажут.

Он снял костюм, не переставая ругаться про себя, надел халат и вытянулся на кровати, скрестив руки на затылке. Значит, Учитель способен читать чужие мысли! Но тогда зачем прилагать столько усилий? Положение безвыходно. Продолжать, несмотря ни на что? Чтобы тебя разоблачили, подвергли презрению и выгнали? Отказаться? Чтобы кредиторы добились ареста на имущество и растащили Ашрам на части?

«В конце концов, – подумал Андуз, – я поклялся действовать на благо общины. Если Учитель так непредусмотрителен – в этом нет моей вины. Или, скорее, это означает, что он всецело полагается на меня. А раз он всецело полагается на меня, значит, он мне слепо верит. Слепо! То есть не пытается меня разгадать. Если он захотел удивить Леа, то это вполне в его духе. Он с ней кокетничает, чтобы покорить ее. А вот я – другое дело. Он уверен, что всецело может на меня положиться, и ему не надо меня проверять, прощупывать. Он пользуется мной, словно орудием. Заметил ли он, как я беспокоюсь за будущее Ашрама? Разумеется, нет. В таком случае, если я уничтожу тех, кто встал на пути Учителя, конечно при условии, что буду действовать терпеливо, спокойно, не выказывая ненависти, он тем более ни о чем не догадается… Выбора у меня нет. Но вот вопрос: насколько я владею собой?.. Давайте расставим все по своим местам. Речь вовсе не идет об убийстве. Это было бы выше моих сил. Я должен всего лишь устранить, ликвидировать их, не забывая ни на минуту, что смерть есть не что иное, как метаморфоза. Доктрина Учителя поможет преуспеть в этом. Если бы мы жили только единожды, разумеется, я не имел бы права поступать подобным образом. Но возьмем, например, Ван ден Брука. Этот человек взял от жизни все, что она может предложить. Он целое состояние истратил на путешествия, праздники, разные пустяки. Дело дошло до того, что семья Ван ден Брука лишила его права самолично распоряжаться деньгами. Она не выделяет ему денег на оплату пансиона, отдавая их Учителю, который, по сути, такой же транжира, как и Ван ден Брук. В результате этой рентой распоряжаюсь я. Ван ден Бруку шестьдесят восемь лет. Он никому не приносит пользы. Уйдя из жизни, он обретет блаженство. Где-то в другом месте он перевоплотится. И вновь станет прежним: молодым, сильным. В чем же моя вина? В чем же меня можно упрекнуть? Ах! Если бы я заставлял его понапрасну страдать, то да, конечно, я был бы виноват. Но если я найду средство, как ему спокойно перейти…»

Андуз встал, настроил радиоприемник на музыкальную волну. Передавали концерт Вивальди. Он отрегулировал звук и снова лег. Под музыку легче думать. Он восстановил ход своих мыслей. Прежде всего нельзя доставлять страданий. Затем – нельзя попасться. И это вовсе не трусость. Он охотно пожертвовал бы собой ради Учителя. В некотором роде, исполнив то, что он замыслил, он тем самым приносил в жертву свою духовную судьбу, ведь посмертная жизнь преступников всегда ужасна. Но безопасность Ашрама зависит от его собственной участи. Следовательно, нужно придумать хитроумный способ. Безболезненный и хитроумный. И кроме того, легковыполнимый, потому что время поджимает. «Я слишком многого требую, – подумал он. – И потом, у меня кишка тонка!»

В конце концов он устроил себе настоящий суд совести. С горечью он сознавал, что ни в чем не преуспел. В детстве он ничем не отличался от других. Учился кое-как. Ему уже тридцать пять лет, а у него так и не появилось никаких стремлений. Впереди бесперспективное будущее. И теперь он возомнил, что ему удастся совершить нечто особенное, что заставило бы вздрогнуть даже самые закаленные сердца. Но… но… он должен был признать, что за всеми доводами, угрызениями совести, сомнениями скрывалось наваждение. Оно возникло из глубины души. Нет, оно не походило ни на желание, ни на настроение. То было совершенно необъяснимое чувство, неуловимое, словно запах, который преследует тебя по пятам. По сути, ему хотелось бы, чтобы жизнь угасла от одного его взгляда, так, как он пытался погасить свечу. Что произойдет потом… последствия… он предпочитал не думать о них…

Вслед за концертом Вивальди зазвучала симфония Моцарта. Андуз не очень-то разбирался в музыке, но любил классические произведения за строгость формы. Они напоминали ему таблицы. Дебет. Кредит. Бухгалтерские расчеты, которые всегда точны. «Однако вернемся к нашей проблеме. Если я возьму в руки оружие, то мне крышка. Тотчас прибежит полиция. Этого нужно избежать любой ценой. Я могу расколоться. Остается несчастный случай. До чего глупо! Два человека погибли, хотя я и пытался избежать худшего, отчаянно вцепившись в руль. А теперь ума не приложу, как подстроить несчастный случай!..» Андуз с завистью подумал о курильщиках, которые всегда находили наилучшее решение, затягиваясь сигаретой. Но в свое время, когда Андузу было тринадцать лет, его мама, найдя в его кармане пачку сигарет «Кэмел», закатила ему такую сцену, что он больше к сигаретам не прикасался. И все же сигарета помогла бы.

Есть ему не хотелось, и он решил выпить чашку чая. Уведомление из страховой компании лежало на столе. Он перечитал его, пока заваривал чай, обдумывал ответ. Авария! Навязчивая идея – авария! Он вытащил из папки бланк заявления пострадавшего и принялся его заполнять: Поль Андуз, VI округ, улица Аббата Грегуара, 21. Марка машины – «ситроен». Регистрационный номер – 1189 FV 75. Номер водительских прав… Он не помнил его наизусть, порылся в бумажнике. Решительно они ничем не побрезгуют, лишь бы оттянуть момент оплаты.

Личности погибших: Патрик Нолан, родился в Сан-Франциско 6 июня 1929 г. Стоит уточнять, что он ходил, опираясь на костыль? О! С какой стати!.. Че Нолан, родился в Сан-Франциско 3 января 1931 г. Они, несомненно, поймут, что речь идет о двух братьях.

Андуз положил ложку заварки в чайник и снова принялся писать. Места, на которых сидели погибшие: Патрик – спереди, справа; Че – сзади, также справа. Обстоятельства автомобильной катастрофы. Они предельно ясны. Он несколько раз их объяснял жандармам, эксперту. Впереди ехал «Рено-16». Машину вел Блезо. Блезо, Ван ден Брук, Фильдар и Леа возвращались из Парижа. Это происходило 22 сентября, в субботу. Они присутствовали на лекции Учителя. Андуз же вез в Ашрам братьев, за которыми заехал в гостиницу… Нужно ли вдаваться в подробности? Говорить, что Патрик решил поселиться в Ашраме, уточнять, что он получил серьезное ранение левой ноги во время войны во Вьетнаме?

«Нужно, – решил Андуз. – Раз они считают, что недостаточно осведомлены, значит, нужно предоставить им максимум информации. И даже лучше, если они поймут, что я посмеиваюсь над ними». И он подробно объяснил, что дорожное полотно было мокрым и скользким, что «Рено-16» ехал медленно и что он решил пойти на обгон. Но в этот момент Блезо резко затормозил. Застигнутый врасплох, он тоже резко нажал на тормоза. «Ситроен» вильнул, слегка врезался в другую машину, помяв правое заднее крыло; затем его вынесло на правую сторону дороги, и здесь он врезался в мачту высоковольтной линии.

Он взял большой лист бумаги, предельно точно указал расположение машин до аварии, потом в момент столкновения и пунктиром обозначил путь «ситроена», когда его вынесло на встречную полосу. Наконец крестиками он пометил место, куда выбросило его пассажиров. Он же очутился лежащим плашмя в луже. Его слегка контузило. Ему неслыханно повезло! Причем даже дважды, поскольку он сохранил присутствие духа, что позволило сделать необходимое… Он на секунду задумался. Может, в конце концов, было бы лучше, если бы он потерял сознание!

Он вспомнил, что чайник, вероятно, уже давно кипит, и побежал выключить газ. Три куска сахару, нет, четыре, ведь чай, наверное, получился очень крепким. Он поставил под заявлением подпись, положил его в конверт, тщательно написал адрес. Он все проделывал машинально, словно школьник. Он даже не забыл о промокашке. Вдова Че много не получит. Несколько миллионов старыми франками, по курсу доллара… не больше. Если же она попытается подать в суд, то ей откажут в иске, потому что «ситроен» хоть и был старым, но вполне исправным. Он как водитель не совершил ни единой ошибки. Его могли упрекнуть лишь в том, что он не покинул свой ряд, но он уже пояснял жандармам, что с его малолитражкой нужно обращаться иначе, чем со скоростным автомобилем. При обгоне сначала следует до конца утопить педаль газа и приблизиться почти вплотную к впереди идущей машине. Нет. Страховой компании придется платить. А вдову Че подстерегает еще одно несчастье: она не сможет даже получить страховку за деверя, потому что Патрик завещал свое состояние Учителю…

И тут в его памяти всплыли слова Леа. Он сделал еще несколько глотков. Наверное, ему предстоит бессонная ночь. Чай был отвратительным. Она полагала, как и многие другие, что Учитель богат. Но уж он-то точно знал, что это не так. Прежде всего, Учитель дорого заплатил за замок и подсобные помещения. Ему пришлось влезть в долги. Затем он затеял грандиозное строительство. В глубине парка он решил возвести нечто вроде гостиницы для гостей. И потом… потом… расходы все возрастали. Иногда ему взбредало на ум, например, закатить шикарный банкет без всякого повода, просто так. Обычно пансионеры питались скудно, но время от времени вдруг устраивался праздник. Или Учитель менял машину. Он продавал «шевроле» и приобретал «линкольн». «Что такое деньги?» – спрашивал он. Безусловно, Леа имела все основания его критиковать. Но ей следовало бы понять, что Учитель уже миновал стадию аскетизма. Он относился к деньгам с презрением. Он не брал на себя никаких обязательств. Просто он хотел доказать, что лицо, посвященное в секреты культа, может то разделять мирские заботы, то уходить от них. И при этом оставаться безразличным ко всему происходящему вокруг. Вот чего Леа, жертва собственного менталитета, искаженного точными науками, никогда не сможет понять.

Он долго мыл свою чашку, поставил ее в кухонный шкаф, рядом с сахарницей… Ему необходимо опять увидеться с Леа, вновь расспросить ее, но ни в коем случае не упорствовать! Возможно, она ничего не помнит! Тогда, вероятно, он пощадит ее. Он относился к ней снисходительно, несмотря на ее неуместные замечания. Даже больше чем снисходительно… Скорее даже доброжелательно. И все же он не обращал почти никакого внимания на людей, на животных, на цветы, на все, что представляется реальным, будучи на самом деле иллюзорным. Но Леа! Она пробуждала в нем любопытство. Не только потому, что она была свидетелем аварии. Трое остальных – Блезо, Фильдар и Ван ден Брук – вызывали у него только беспокойство. Леа – другое дело. Ее отличало необыкновенное вольнодумство! Она жила, казалось, так непринужденно! Она не подозревала, что всецело в его руках, словно маленькая птичка, и достаточно сжать пальцы…

И тут он вдруг вспомнил, что не сделал упражнений. Он лег, чтобы лучше сосредоточиться, и закрыл глаза. Прежде всего ему следует научиться контролировать дыхание, вдыхать медленно, так же медленно выдыхать, затем сконцентрировать свое внимание на руке, мысленно спуститься вдоль нее, проникнуть вглубь, стать капелькой крови, которая течет по запястью и вот уже начинает биться в пальцах… в большом пальце, указательном… Но вдруг внимание рассеивается. Эта рука, держащая скомканный конверт, не принадлежит ему. Это рука Леа, маленькая, нервная… «Снова одно и то же. Мне трудно забыться… Однажды Учитель произнес какую-то фразу, которая должна мне помочь… Он сказал, что нужно уметь дать проявиться своему „я“… Что это, по сути, означает? Если я исчезну, то исчезнет и Учитель и служить станет некому. Я теряю смысл существования. Я испаряюсь, растворяюсь. Вот Леа посмеялась бы, если бы увидела меня. Ну и пусть! Все нужно начать сначала… Учитель знает, о чем говорит, когда проповедует, что познание ускользает от нас, как проточная вода. Я спускаюсь вдоль руки… проникаю вглубь… я там остаюсь… Она становится тяжелой, она покрывается мурашками… она…»

Андуз погрузился в сон.


Ван ден Брук открыл глаза. Девять часов. У него болела рука. Артроз не давал ему покоя. Он всегда испытывал странные ощущения, просыпаясь в железной кровати, расположенной в глубине большой комнаты, очень скромно обставленной. Там стоял шкаф, купленный на одной из распродаж, комод из светлого дерева, колченогий стол, под ножку которого была подложена сложенная в несколько раз бумажка. На стене висел умывальник, а вода стекала в проржавевший таз.

Он никак не мог забыть «Эрмитаж» в Монте-Карло. Молчаливый слуга подносил ему на подносе апельсиновый сок. На ковер падали лучи солнца, и достаточно было выйти из спальни, чтобы взору открылись порт и сверкающее море. Не то что здесь! Он поднялся, зевнул, подошел к окну. Он увидел хмурое небо да стаю ворон. И сразу же на его плечи навалилась усталость. Ведь ему предстоит прожить целый день. Накануне он прочел распорядок субботы, вывешенный в столовой: проповедь Букужьяна, обед, тихий час, групповые занятия и, как всегда по субботам, с 16 часов прогулка ad ibitum.[6]

Он шутки ради сравнил его с тем распорядком, которого он придерживался когда-то давно: просматривал газеты, лежа в кровати, прогуливался в парке перед казино, пропускал стаканчик-другой крепкого вина, обедал в «Эрмитаже», захаживал в тир и, наконец, играл в рулетку… Не стоит больше об этом вспоминать. Впрочем, Ашрам оказался довольно сносным домом для престарелых. Пожалуй, тут вели слишком много философских бесед. Но общество было приятным. Тут обитало несколько экстравагантных женщин, подобных тем, которых он знавал в прошлом. Он не переставал удивляться: постоялицы Ашрама походили чем-то на представительниц высшего света. Он однажды даже встретил одну очень ухоженную пожилую особу. Чувствовалось, что она частенько прибегала к помощи хирургов, массажистов, косметологов. Едва взглянув на нее, он воскликнул: «Глазам не верю! Вы, конечно…» – и последовали воспоминания. «Вы помните, как в Довиле…» И старая дама вздыхала: «Мне очень симпатичен этот Букужьян! Он так поддерживает, утешает! Как я вас понимаю, мой милый друг, вы так правы, что приехали сюда!»

Увы! Если бы она знала!.. Но разве он мог объяснить, что, разорившись, он впал в мистицизм. Он даже подумывал вступить в орден цистерцианцев.[7] Но затем, поразмыслив, он предпочел последовать за Букужьяном. В религии Букужьяна не было ни догм, ни раскаяния, ни исповедей, ни унижений, причиняющих боль, но не изменяющих внутреннего мира. Ашрам распахивал свои двери перед побежденными, одинокими, покинутыми. Здесь ничего ни от кого не требовали. Всем предоставляли возможность забыться, избавиться от ностальгии. Рядом с Букужьяном, которого Ван ден Брук называл профессором, страдальцы вновь обретали уверенность, что в их душе вот-вот воцарится долгожданный покой. Например, Фильдар сложил с себя духовный сан, чтобы вступить в профсоюз. Затем он забросил профсоюзную деятельность и занялся детской преступностью. Но и это занятие ему надоело, и он начал писать книгу, где страстно рассказывал о кризисе нравственности на Западе. Так вот Фильдар говорил, что с Букужьяном можно совершить метафизическое путешествие. Он ошибался. Профессор стремился приспособить свое учение к нуждам каждого. А Ван ден Бруку нужно было прежде всего забыть прошлое. Но унылая равнина и серое небо напротив пробуждали воспоминания о солнечных днях, проведенных на площадках для гольфа или на ипподромах. И тогда он задыхался, как больной, у которого вот-вот начнется сердечный приступ.

Машинально он ощупал пижаму, ища портсигар. Он нашел его в кармане и закурил последнюю сигарету. Нужно будет попросить Андуза выплатить небольшой аванс. Ван ден Брук задумался. Неужели он уже потратил свою пенсию? Но он почти ничего не покупал. Букет цветов, чтобы немного оживить комнату: он выписал из Ниццы гвоздики. Разумеется, сигареты, шелковый платок, поскольку наступили холода. А! Очень дорогой зимний костюм. Безусловно, можно отказаться от всего, но только не от элегантности. Элегантность – это, вероятно, отчаянное проявление мужества. Андуз рассердится, примется читать нравоучения. Ведь он во всем подражает профессору. И затем, сурово сдвинув брови, выплатит.

Странный тип этот юноша. Немного похож на надзирателя! Уж слишком много он проявляет усердия. А Ван ден Брук полагал, что усердие – это неизгладимый след плохого воспитания. Одно крещение чего стоит! Безумная идея! Бухгалтер должен знать свое место. Совсем другое дело, если получить крещение захочет, например, Кастель. В конце концов, Кастель имеет на это право. Он славно повоевал и в Индокитае, и в Алжире. После высадки ОАС[8] в Алжире его посадили в тюрьму. Ашрам прекрасно подходил для этого полковника в отставке. То же самое можно сказать и о любительнице новых приключений, графине де Рошмор. Она участвовала в ралли, играла на сцене, вероятно, пробовала наркотики. «Блудница в поисках вечного спасения», – утверждал Фильдар, не страдающий милосердием. Но Андуз! Вечное спасение Андуза! Смешнее не придумаешь!

Ван ден Брук потянулся, зевнул, решил не ходить на проповедь, посвященную непротивлению. Вкус к жизни появляется тогда, когда ты начинаешь пренебрегать всеми обязанностями, когда каждое мгновение ты стремишься превратить в удовольствие. Так из пустой породы добывают крупинки драгоценных камней. Он тщательно побрился, не торопясь оделся, машинально оглядел стены, ища большое зеркало, в котором он себя критически рассматривал столько лет. Так смотрят на скаковую лошадь при взвешивании. Но в его распоряжении находилось только узенькое зеркальце над умывальником. Он пожал плечами и прикрепил гвоздику в петлицу. «Когда я умру, – подумал он, – то мне бы хотелось, чтобы меня похоронили в этом костюме. Профессор напрасно говорит, что бренные останки – ничто. Все же я предпочел бы быть хорошо одетым. Это придало бы мне уверенности, и я мог бы достойно встретиться с тем, что меня ждет после!» Он спустился в столовую.

– Опаздываете, – недовольно пробурчала мадам Вильбуа. – Все уже пообедали.

Засучив рукава, она уже мыла кафельный пол, походя скорее на домработницу, чем на вдову банкира. Хотя и не забыла надеть резиновые перчатки. Странно, но эта женщина, которую всю жизнь окружали многочисленные слуги, теперь находила явное удовольствие в том, чтобы обслуживать других. Кухня и столовая находились в полном ее подчинении. «Она хочет, – шутил Фильдар, – стать одновременно и Марфой, и Марией!»[9]

Ван ден Брук не стал настаивать. Он отправился в библиотеку, небольшую комнатку, где на стеллажах вперемежку стояли самые разные книги, подаренные гостями и учениками. Здесь можно было отыскать произведения Генона,[10] Олдоса Хаксли,[11] Раймона Абелио,[12] трактаты и проповеди Мейстера Экхарта,[13] Упанишады,[14] а также бесчисленное множество научно-популярных книг, рассказывающих о тайнах пирамид, или об Атлантиде, или о домах, где водились привидения. Больше всего Ван ден Брука интересовали истории о призраках. Стоя на стремянке, он небрежно листал недавно вышедшую книгу Вильяма Томпсона, посвященную ирландским призракам, но она быстро утомила его своей монотонностью. «5 декабря 19… возвращаясь домой, доктор Дюрел заметил…» Или: «Служанку разбудили шаги, раздавшиеся на потолке…» Но как же разобраться в сложной фабуле? Букужьян утверждал, что призраки – всего-навсего «астральные коконы». Красивое словечко, но непонятное. А Ван ден Бруку так хотелось знать! С некоторого времени он часто думал о смерти. Ему только шестьдесят восемь лет, но он чувствовал, что дышит на ладан. Он был не прочь очутиться в машине Андуза в тот день, когда оба американца погибли. Мгновенная смерть. И никаких продолжительных болезней, унижающих человеческое достоинство. Если бы он заболел, то наверняка распрощался бы с Ашрамом. Его семья отправила бы его в какую-нибудь больницу, и он превратился бы в зловонного старикашку, каких пруд пруди!

Он поставил книгу на полку рядом с эссе Ромена Роллана[15] о Вивекананде.[16] В актовом зале профессор продолжал читать свою проповедь. Ван ден Брук заглянул в приоткрытую дверь. Профессор сидел за небольшим столом, положив руки на бювар, где лежали его конспекты. Но ими он никогда не пользовался. Ван ден Брук бесшумно вошел в кабинет Андуза. Но Андуза там не оказалось. Удивительно! Обычно он приходил к девяти часам. Ван ден Брук вышел в парк. Стоял серый печальный день, но ничто не предвещало дождя. «Самое время пройтись пешком, – сказал он себе. – И само собой разумеется, вдоль Марны». Он немного поколебался, так как было прохладно, но так и не смог заставить себя надеть засаленный плащ поверх роскошного костюма. И он бодро зашагал.

Андуз медленно брел по берегу. Он приехал первым утренним поездом и не спешил в Ашрам. Отступать некуда. Ему по-прежнему угрожала опасность. Она даже возрастала по мере того, как приближался момент, когда вдова Че Нолана решит отправиться в дорогу. И если внимательно разобраться, то все четверо свидетелей происшествия одинаково опасны. Бесполезно думать: «Я начну с этого или с того!» Бесполезно говорить: «Последней я убью Леа». И это при том, что из четверых Леа самая болтливая. Нет. Чувства в сторону. Но разве можно предпринять что-либо в Ашраме? Там слишком много людей. К тому же немало приезжих из Парижа. Преподаватели, студенты, одинокие женщины, не знающие, куда деваться от скуки в воскресенье. Любопытные, фанатики, бунтовщики, снобы шатались повсюду, разве что не спускались в подвал, который тщательно запирали. Так что же из этого следует?

Если бы он обладал силой полковника Кастеля, если бы, как он, занимался боевыми искусствами, то вопрос отпал бы сам собой. Достаточно одного из четверых куда-нибудь завлечь, и в мгновение ока все сделано. Смертельный прием, и свидетель замолк навсегда. Но полиция возьмет Ашрам под наблюдение, а Учителю, возможно, придется уехать в Германию. Такое намерение он уже высказывал. Эта мысль часто мучила Андуза. Что же с ним тогда станет?..

Он шел, опустив голову, ударяя ногой по кучкам сухих листьев, как в далеком детстве, когда он вместе с матерью гулял в Люксембургском саду. Спокойная серая река, словно водяная дорога, обсаженная перевернутыми деревьями, скрывалась за туманным горизонтом. И там, вдали, ее очертания едва просматривались, и только стаи ворон летали над полями. Ван ден Брук заметил Андуза издали и ускорил шаг. Андуз очень редко прогуливался здесь. Тем более не следовало упускать такую возможность. Ведь во время приятной беседы гораздо легче решить денежный вопрос. Ван ден Брук дружелюбно взмахнул рукой.

– Вы хорошо выглядите, – бросил он.

– Здравствуйте, – сказал Андуз. – Как видите, решил подышать свежим воздухом. Всю неделю торчу в Париже.

– Позволите пройтись с вами?

– Разумеется.

Андуз беспокойно посмотрел вокруг и обошел своего спутника справа.

– Принесло ли вам крещение долгожданное удовлетворение? – любезно спросил Ван ден Брук.

– В общем-то, да. Но сейчас у меня столько забот.

– А! Но не из-за Ашрама?

– Как раз из-за него.

Андуз обернулся. На берегу ни души.

– Эта авария доставила мне столько хлопот, – продолжил он. – Вы даже не представляете, с какими трудностями мне пришлось столкнуться. Никто не верит мне на слово!

– Я знаю. Я сам десять лет назад сбил велосипедиста в Экс-ан-Провансе. Он неожиданно выскочил на меня. Свидетели твердо стояли на своем.

– О! Свидетели, – со злостью сказал Андуз. – Возьмем наш случай. Вы же находились совсем рядом, как и остальные. Так вот, ваши свидетельские показания расходятся с показаниями Блезо и Фильдара. А малышка Фонтана утверждает, что не помнит, как все случилось.

– Постойте! – запротестовал Ван ден Брук. – Эта картина до сих пор стоит у меня перед глазами. Я смог бы уточнить все детали… Пожалуйста! Я уверен, что перед самой смертью Патрик Нолан еще пытался что-то сказать. Я отчетливо видел, как дрожали его большие усы…

Вдруг он почувствовал сильный удар и потерял равновесие. Левая нога увязла в мягкой земле у кромки берега. Он упал на колени, попытался встать, поскользнулся и, подняв фонтан брызг, опрокинулся навзничь. Его тут же подхватило быстрое течение. Он увидел Андуза, стоявшего наверху, открыл рот, чтобы позвать на помощь, но у него перехватило дыхание. «Что произошло?.. Ко мне!..» Его тело закоченело, и его потянуло вниз. Он скоро умрет. Он попытался двигать ногами, чтобы всплыть. Вода проникла в нос, в рот. Он пошел ко дну. Водоворот, вызванный его падением, перестал бурлить. Две большие волны ударились о берег.

Андуз замер в ожидании. И это конец, так скоро?.. Неужели так легко? Он дрожал с головы до ног. В нем проснулась сила… Сила… Просто толчок, а все остальное довершила река.

Он долго вытирал руки, словно их забрызгала кровь, затем снял куртку. Его бросило в жар. Ему было еще жарче, чем в тот момент, когда бык с перерезанным горлом рухнул над его головой.

Старший инспектор Мазюрье покуривал сигарету, ожидая результатов вскрытия. Он рассматривал предметы, найденные в карманах покойного: ключи, пустой золотой портсигар, золотую зажигалку, носовой платок, очки с двойным фокусом, юфтяной бумажник, где лежали выцветшие фотографии, удостоверение личности на имя Жупа Ван ден Брока… не то Брука… вода и здесь оставила свой след… и письмо. Чернила размыло, но адрес кое-как прочитывался: «замок Сен-Реми». Денег нет. На первый взгляд могло показаться странным, что в бумажнике не оказалось денег. А ведь утопленник был элегантно одет.

Мазюрье уже немало слышал о замке Сен-Реми. Сейчас им владел профессор с труднопроизносимым именем, который занимался, как ему сказали, оккультными науками. За этим могли скрываться странные религиозные обряды! Но ни разу в полицию не поступало никаких жалоб. Профессору часто наносили визиты влиятельные граждане. К тому же ему оказывали покровительство высокопоставленные особы. Так что придется действовать осторожно.

Вошел, вытирая руки, судебно-медицинский эксперт.

– А! Мазюрье, так это вы занимаетесь расследованием? Думаю, что вам не придется ломать голову. На данном этапе я исключаю версию об убийстве. На теле нет никаких подозрительных следов. Произошел несчастный случай… или самоубийство. Не угостите сигаретой? Спасибо.

Он присел на краешек стола, снял очки и протер глаза.

– Организм старикашки поизносился, – продолжил он. – Если бы он не утонул, то его ждал бы инфаркт… Желудок пустой. Немного воды в легких. От переохлаждения он потерял сознание и пошел ко дну. Классический случай.

– Сколько времени он пролежал в воде?

– Два дня… возможно, три… но никак не больше… А! Забыл сказать, что в левой туфле полно грязи.

– Благодарю, – сказал Мазюрье шутливым тоном. – Теперь картина полностью прояснилась. В последнее время пошли дожди, и уровень воды в Марне сильно поднялся. Здесь течение довольно сильное. Тело нашли у железнодорожного моста. Зная, что тело находилось в реке по крайней мере два дня, мы найдем место, где случилась трагедия, элементарно, доктор.

Они улыбнулись друг другу, и эксперт встал.

– Я представлю отчет… Так, сегодня вторник… скажем, к завтрашнему вечеру. Идет?

– Превосходно.

– Много работы?

– Э-э… Ну так, текучка, в общем, терпимо.

– Счастливый человек! Чего обо мне не скажешь. Вы уже ознакомились с вещичками нашего подопечного?

– Да. Предполагаю, что он жил в замке Сен-Реми.

– Смотри-ка! У этого колдуна.

– Вы с ним знакомы?

– Нет, только не я. Моя дочь с подругой как-то раз туда ходила.

– Он что, немного того?

– Отнюдь. Я думаю даже, что он весьма незаурядная личность. Он пытается воскресить какой-то древний культ. Забыл, как он называется. Молодежь к нему валом валит!

– Молодежь и люди постарше… Судя по тому, что удалось расшифровать на удостоверении личности утопленника, он родился в тысяча девятьсот шестом или тысяча девятьсот восьмом году… Так как же зовут вашего колдуна?

– Букужьян.

– Придется хорошенько все продумать! Для начала нанесу ему визит.

– Желаю удачи.

Они обменялись рукопожатиями, и Мазюрье, положив в пакет вещи, найденные на трупе, вышел из морга. Замок Сен-Реми, окруженный большим парком и виноградником, возвышался в двух километрах от Реймса, близ дороги, ведущей в Вервен. Мазюрье прекрасно знал эту местность. До войны там изготавливали розовое шампанское, которое пользовалось неимоверным успехом. Он поехал в замок на своем «фиате». Десять часов. Времени предостаточно. Легко представить себе, что же произошло. Этот Ван ден – как там его – отправился прогуляться по берегу Марны. У него закружилась голова и – бултых! Он падает в воду. По сути, в визите к профессору нет никакой необходимости. Но раз представилась такая возможность, то почему бы не выведать кое-что. А Мазюрье обожал вынюхивать. Если даже не в интересах дела, то для самого себя. Причем с равным успехом он посещал аукцион, заглядывал к букинистам, антикварам. А когда появлялось свободное время, он наведывался в Париж. Вот уж где можно было вдоволь порыскать! Он коллекционировал – но тайно, не дай бог, об этом проведает высокое начальство и сочтет это увлечение сомнительным – иллюстрированные журналы для детей моложе четырнадцати лет – «Эпатан», «Бон пуен», «Интрепид»… Он собрал почти все номера. А также «Буффало Билл», «Ник Картер». В Париже он встречался с другими коллекционерами. Эти славные маньяки первыми же и смеялись над собственными слабостями. Он не причинял никому беспокойства, поскольку жил один. Иногда он спрашивал себя: почему он испытывает необъяснимое влечение к иллюстрированным журналам? Из какого далекого детства оно пришло… И поскольку Букужьян, возможно, напоминал ему некоторых героев мультипликационных фильмов, то он сгорал от нетерпения увидеть его, поговорить с ним. Он уже представлял себе его с тюрбаном на голове.

К замку вела широкая аллея. Хотя это строение походило не столько на замок, сколько на то, что раньше называли особняком. Нет ни башенок, ни причудливой крыши, просто квадратное, богато отделанное здание, над которым возвышался громоотвод. В парке работали мужчины и женщины. Мазюрье сразу понял, что они не имеют никакого отношения к садоводству. Так просто любят покопаться в земле! Он поставил свой «фиат» за длинной американской машиной и поднялся на крыльцо. Никто не обратил на него внимания. Ему встретился старик с орденом на груди, о чем-то сам с собою разговаривающий, и девушка, несшая простыни. Он прошел через холл, постучал в дверь. Никакого ответа. Он толкнул дверь и вошел в своего рода приемную, напоминавшую ему приемную лицея. Длинный стол. Стулья расставлены по периметру комнаты, на стенах висят фотографии большого формата. Он подошел ближе.

Странная картинная галерея. Мужские и женские лица анфас, в профиль, в основном молодые люди. Она походила на сборник фотографий рекламного агента, работающего в сфере кино или театра. Все подаренные фотографии были сделаны лет двадцать тому назад. Часто встречались посвящения: «Глубокоуважаемому Учителю…», «Моему спасителю» – и даже надписи, напоминавшие о посвящении: «На память о моем обращении в веру…», «В честь неожиданного спасения…».

Инспектор вдруг понял. Фотографии присылали благодетели Букужьяна, по крайней мере самые влиятельные из них. Англосаксы со светлыми глазами, жители Востока с черными нежными глазами. Бодрые, худощавые, суровые, страдальческие, улыбающиеся лица…

«Церковь! – подумал Мазюрье. – Это церковь!»

Он вышел на цыпочках и обратился к женщине, которая держала в руках швабру и тряпку.

– Мне хотелось бы увидеться с мсье Букужьяном.

– Учитель сейчас в своем кабинете, второй этаж, первая дверь направо.

В эту минуту Мазюрье услышал, как кто-то стал ритмично хлопать в ладоши. Где-то танцевали. Не переставая удивляться, он поднимался по лестнице, пахнущей воском, равно как и приемная, и постучал в массивную дверь.

– Войдите!

Толстый лысый человек, медленно печатавший на машинке двумя пальцами, и оказался Букужьяном. Он так и не обернулся, и инспектор быстро осмотрел комнату. Кругом царил лирический беспорядок. Везде валялись книги, папки, из которых высыпались бумаги, скоросшиватели. Стулья завалены кипами газет. Полки из светлого дерева прогибались под тяжестью журналов. Книги также лежали и на полу, и на батареях, и на подоконниках. Они штурмовали письменный стол. Они поддерживали телефон, вот-вот готовый свалиться с груды отпечатанных страниц. С какой радостью Мазюрье порылся бы здесь! Мимоходом инспектор прочитал несколько заголовков: «Катары… Филокалия»…[17] Он начинал понимать сущность Букужьяна.

Учитель взглянул на Мазюрье.

– Прошу прощения, – сказал он. – Садитесь… О! Извините!.. Я немного занят.

Он поднялся и обогнул стол с такой живостью, что инспектор изумился. Букужьян схватил стул, хорошенько тряхнул его, словно хотел прогнать кота. Со стула беспорядочно посыпались книги.

– Кто направил вас? – продолжил он.

Интересно! Значит, к нему приходят только по рекомендации!

– Старший инспектор Мазюрье. Мы нашли тело некоего Ван ден Брока…

– Брука… Что произошло?

– Он утонул.

– Понимаю, – задумчиво сказал Букужьян.

– Он жил здесь?

– Да… В Ашраме живет около двадцати гостей.

– В Ашраме?

– Вы разве не знаете?.. Конечно, в полиции… Речь идет об эзотерической общине…

– Нечто вроде монастыря?

– Как вам угодно. Но мое учение носит скорее философский, нежели религиозный характер. Разумеется, мы сами организуем похороны. Надо соблюдать ритуал, помогающий усопшему должным образом устроиться в своей новой жизни.

– По вашему мнению, он мог покончить с собой?

– Нет. Духовно он оставался еще ребенком. А самоубийство…

Букужьян на секунду задумался.

– В данный момент мы подвергаемся воздействию, которое меня беспокоит, – сказал он. – На днях два американца, приехавшие сюда, разбились на машине… Мы недостаточно молимся, если говорить упрощенно.

– Авария произошла близ Реймса?

– Да. Приблизительно в десяти километрах.

Мазюрье запомнил эти сведения.

– А вы не нашли странным, что этот Ван ден Брук пропал? – спросил он.

– В Ашраме каждый свободен в своих действиях. Я не устанавливаю ни за кем слежки. Если наш друг захотел отлучиться на несколько дней, то он имел на это полное право. И если он захотел покончить с собой, как вы говорите, следовательно, и на это имел полное право.

– И вы бы не стали ему мешать?

– А что такое смерть? – спросил Учитель.

– Он занимал здесь комнату?

– Да. На третьем этаже.

– Я могу ее осмотреть?

– Ну конечно. Я буду даже рад показать вам Ашрам, потому что люди думают бог весть что, как только заходит речь о нашем доме.

Его ровный, приятный голос напоминал голос священника, который уже ничему не удивляется.

– Здесь рядом наш секретариат. Позвольте… Я пойду впереди.

Он открыл дверь. Инспектор остановился на пороге. Комната выглядела уютно и чисто и походила на кабинет управляющего делами. Металлическая мебель. Металлическая картотека. Настольная лампа в форме голубого шара. Телефон. Учитель улыбнулся.

– Здесь все расставлено по своим местам. Не то что у меня. Наш друг Андуз привык к порядку. Этот юноша приезжает сюда по выходным. Он занимается материальными проблемами, улаживает все формальности.

– У Ван ден Брука есть семья?

– Да. Его сестра живет в Роттердаме. Занимается крупными импортно-экспортными операциями… Далее расположены жилые комнаты. Поскольку они оказались слишком большими, я разделил их надвое. Это позволяет приютить больше приверженцев… Ван ден Брук жил в комнате, расположенной в самом конце коридора. Пойдемте.

Шум стих.

– Сейчас наступил час медитации для самых одаренных, – объяснил Учитель. – Вот его комната. О! Здесь все очень скромно. Но наши друзья и желают познать здесь лишения.

«Армянин? – подумал инспектор. – Русский? Скорее, выходец из Ирана. Говорит со странным акцентом. Наверняка на него заведено досье в префектуре. Во всяком случае, человек он неординарный».

Он прошелся по комнате.

– Кровать не убрана, – заметил он. – Разве это не доказательство, что он собирался вернуться?.. И потом, обычно, прежде чем покончить с собой, человек оставляет письмо.

– У нас, – возразил Букужьян, – начинают с того, что избавляются от своих привычек.

Мазюрье открыл шкаф, пощупал висевшую одежду, осмотрел поношенную обувь, порылся в ящиках туалетного столика.

– Очень интересно. У солдата в казарме и то больше вещей. А тут нет даже ни одной книги!

– Они получают весьма полную устную информацию.

Инспектор встал перед Учителем.

– Вы могли бы мне объяснить, чему вы здесь обучаете?

– Как раз, – ответил Учитель, терпеливо улыбаясь, – это и не нуждается в объяснениях.

– Вы им читаете катехизис?

– Напротив. Верить не во что. Я только учу их жить с открытыми глазами. Того, что люди хотят познать, нет ни на небе, ни на земле, но в каждом из нас.

– Это Бог?

– Это единство.

– Допустим, – отрезал инспектор не без раздражения. – Я не способен к метафизике. Итак, по вашему мнению, это убийство?.. Несчастный случай?

Учитель поднял брови и медленно окинул бархатистым взглядом комнату.

– Это метаморфоза, – сказал он наконец. – Продолжим, если желаете.

«С таким типчиком, – подумал инспектор, – хлопот не оберешься!»

– Весь третий этаж, – продолжил Учитель, – занимают кельи. Впрочем, как и чердак. Пойдемте вниз.

Женщина, чье лицо скрывалось за голубой вуалью, почтительно поклонилась Букужьяну, скрестив руки.

– Это леди Бейкфильд, – прошептал Учитель. – Поэтесса! Ерундой занимается!

– Вы не любите поэзию? – спросил удивленно Мазюрье.

– Я не люблю наркотики!

Он проворно спустился, как молодой человек, на первый этаж и уже открывал дверь приемной.

– Знаю, знаю, – сказал Мазюрье. – Я уже заходил сюда. Предполагаю, что на стенах висят портреты ваших благодетелей?

– А! – заметил Учитель. – Угадали… Да, это наши благодетели. Ашрам в основном существует на пожертвования… А вот актовый зал… Здесь мы проводим важные собрания.

– А что означают рога?

– Они символизируют Митру.

– Кто такой Митра?

– Солнце. Жизнь. Первоначальная энергия. Вибрация, порождающая все прочие вибрации. Если вы коснетесь камертона около хрустальной рюмки, то она начнет вибрировать вслед за ним.

– В унисон, – заметил Мазюрье.

– Вы только что произнесли основополагающее слово. И я не теряю надежды увидеть вас однажды среди нас. Зал для упражнений.

Он приоткрыл дверь, и инспектор увидел, как покрытые вуалью фигуры исполняли замысловатый танец под дикую монотонную музыку, лившуюся из громкоговорителя.

– А здесь столовая… Но это неинтересно.

Букужьян топнул ногой по полу.

– Внизу подвалы, старинные подвалы, где хранили шампанское. Хотите посмотреть?

– О нет! Зачем?

– Однако они весьма примечательны. Не могу утверждать, что они тянутся на сотни километров, но это настоящая сеть широких подземных ходов. Во время последней войны там находился склад боеприпасов. Кое-какие церемонии мы проводим в подвалах, поскольку они олицетворяют низменный мир, мир хитростей и уловок, проявлений грубости, от которой каждый из нас должен избавиться. Но я вам наскучил.

– Совсем нет. Можно, я закурю?

– Пожалуйста. Вы ведь видели парк и сад. Так что туда я вас не приглашаю.

Инспектор набил трубку.

– У вас работают добровольные садовники, не очень-то разбирающиеся в садоводстве.

Букужьян от души расхохотался.

– Они в этом совершенно ничего не смыслят. Впрочем, они и не ухаживают за садом. Просто я заставляю их выполнять неприятную физическую работу, чтобы испытать их добрую волю и помочь им избавиться от старых привычек, понимаете?

– Бросить дурные привычки, – сказал Мазюрье. – Как сказано в Священном Писании.

Букужьян фамильярно похлопал инспектора по плечу:

– Ладно… ладно… Еще вопросы?

– Сколько людей живет в Ашраме?

– Обычно около двадцати, если не считать случайных гостей. Но на выходные к нам приезжает немало людей из Реймса и Парижа.

– Кончина этого Ван ден Брука, кажется, вас не очень огорчила?

– В наших обителях, – сказал мэтр, – смерть не считают печальным событием. Скорбят лишь атеисты. Но не заблуждайтесь. Мы любили нашего брата Жупа… Прошу меня извинить. Мне нужно два слова сказать Карлу.

Карл ждал около черной машины, стоящей перед крыльцом. Вероятно, шофер… Широкоплечий мужчина. Похож не на мистика, а скорее на борца. Учитель вернулся обратно.

– Это ваша машина?

– Да.

Мазюрье уже перестал чему-нибудь удивляться. Он выбил трубку о каблук и протянул руку Букужьяну.

– Что ж, благодарю вас. Мой визит к вам оказался очень полезным.

– Приходите когда угодно, – сказал Учитель. – Я всегда к вашим услугам. Уверен, что вы еще не раз нас навестите.

– Сомневаюсь. Дело мне представляется ясным. Правда, всякое бывает.

Он спустился по ступенькам, направился к машине.

– Карл! – крикнул Учитель.

И показал на «фиат».

Шофер устремился вперед, открыл дверцу перед инспектором, потом закрыл ее и на немецкий манер щелкнул каблуками.

«Оригинал? Вельможа? Ясновидец? Пройдоха? – спрашивал себя Мазюрье. – Возможно, все, вместе взятое».

Он резко тронулся с места.


Андуз готовил себе чай, когда в дверь постучали.

– Боже мой. Когда же меня наконец оставят в покое, – проворчал он. – У меня и без них забот хватает!

Он пошел открывать.

– Вы!

На пороге стояла Леа.

– Вы очень любезны, – сказала она. – Можно войти?

Но она уже стояла посреди комнаты и хотя была очень изящной, тем не менее заполнила ее всю.

– А вы неплохо устроились, знаете ли! У меня гораздо теснее.

Она посмотрела повсюду, сунула свой нос даже на кухоньку.

– Я тоже с удовольствием выпью чаю. Я так устала. Я по горло сыта статистическими отчетами.

Она обернулась к нему. Бог мой, какие белокурые волосы! А шея! Нежная, хрупкая, как у ребенка. Достаточно слегка надавить!..

– У нас происходит что-то невероятное, – продолжала она. – Поэтому я пришла. Букужьян позвонил мне около полудня. Ему не удалось отыскать вас в банке… Умер Ван ден Брук.

– Умер? – с наигранным недоверием спросил Андуз.

– Да… По-видимому, он упал в Марну во время прогулки. Такова версия полиции…

– А! Поскольку полиция…

Он сел и машинально забарабанил пальцами по столу.

– Полиция ведет расследование?

– Ну и ну! Да вы как с луны свалились, мой бедный друг!.. О! Чай!

Она побежала к плите.

– Да, – пробормотал он, – я понимаю, что расследованием занимается полиция, но только когда речь не идет о несчастном случае. Несчастные случаи находятся в компетенции жандармерии… Что вам, собственно, сказал Учитель?

Она вернулась, неся две чашки, и села рядом с ним.

– Он сказал мне, чтобы я вас поставила в известность. Всем займется сестра Ван ден Брука. Она хочет увезти тело в Роттердам.

– Но… Что он думает по поводу смерти?

– Ничего. Что вы хотите, чтобы он думал? Если все происходит не на глазах…

– И что из этого? Он же имеет представление о том, как утонул Ван ден Брук?

– Как он может иметь представление?.. Разумеется, произведено вскрытие. Полицейский инспектор посетил Ашрам… И все.

– Странно!

– Да нет, Поль. Это вы какой-то странный. Я вижу, что вы потрясены. Хотя вы не поддерживали с Ван ден Бруком близких отношений.

– Почему Учитель попросил вас поставить меня в известность?

– Как почему? Вы же его секретарь!

Он постепенно успокаивался, но сердце еще продолжало громко стучать. Она попробовала чай.

– Кусочек лимона не испортил бы его, – сказала она. – Но у вас нет лимона… В общем, у вас ничего нет… Вы живете здесь словно сыч.

Она рассмеялась.

– Вы даже моргать стали как он… Мой бедный Поль, я вас раздражаю. А что это такое?

На столе она увидела отчет об аварии, предназначенный для страховой компании. Она взяла лист бумаги, посмотрела на план, прочитала несколько строк.

– О! Понимаю.

– Мне следовало бы уже давно его представить, – объяснил он. – Но я несколько раз переписывал.

– Что означают эти крестики?

– Расположение тел… Вы помните?

Вновь учащенно забилось сердце. Так бьется пойманная рыба.

– Нет. Не помню. Я знаю, что видела ноги… одно тело с одной стороны, другое – с другой… Это кошмар… Я так и не подошла поближе…

– Этот крестик – Че Нолан… а этот – Патрик… Нет, подождите… Возможно, наоборот…

Он делал вид, что колеблется, хотел заставить Леа заговорить. Может, она скажет: «Тот, с усами, вроде бы шевелился». В таком случае… Он посмотрел на шею девушки. В таком случае…

– Спросите других, – сказала она. – Они-то не боялись смотреть. Они должны помнить… Я ничего не видела. Когда я приблизилась, они уже скончались…

Казалось, ее вдруг озарила некая мысль.

– А вот Ван ден Брук не может дать показания.

Андуз заставил себя отпить немного чаю. Во рту пересохло.

– Хорошо! – воскликнула Леа. – Поговорим о чем-нибудь другом… Вы всегда такой мрачный? А сколько вам лет?

– Тридцать пять.

– И вы влачите жизнь старика. Если бы я не пришла… Ну… сознайтесь… Вы бы съели яйцо или даже не стали бы ужинать, предпочитая бить баклуши, другого слова я не нахожу.

Она грациозно встала, открыла холодильник и присела на корточки, едва качнув бедрами, как это умеют делать только женщины.

– Так и думала… завалявшийся кусок колбасы, очевидно, уже прогоркшее масло… банан, которым пренебрег бы даже бродяга… До чего же странный! И вы намеревались провести весь вечер в полном одиночестве, наедине с бог весть какими мыслями!.. Вам нужно развеяться, Поль… Может, поужинаем где-нибудь вместе?

Она покачалась на каблуке, при этом одно ее бедро обнажилось, потом резко вскочила и взяла его под руку.

– Подъем! Мы уходим. Учитель не запрещает вам развлекаться, а я не собираюсь надевать траур из-за того, что Ван ден Брук утонул!

В этой девушке жизнерадостность била ключом. Глаза радовались, глядя на нее. От нее веяло необыкновенной нежностью. И она не заговорит, потому что ничего не заметила!

– Мне нужно переодеться, – сказал он.

Он просто хотел выкроить еще несколько минут, чтобы кое-что обдумать.

– Вы и так прекрасно выглядите, – отрезала она. – Надеюсь, вы не вообразили, что мы едем в «Риц»? Вы становитесь старомодным!

Ему стало даже приятно, что Леа торопила его. Но с особенным удовольствием он твердил себе, что она спасена. Он горел желанием расцеловать ее в обе щеки, поблагодарить, как будто она преподнесла ему бесценный подарок. Возможно, у него не хватило бы сил продолжать, если бы она сама себе вынесла смертный приговор! Но теперь она выступала в роли сообщницы. Она помогала ему забыться, а ведь он только об этом и мечтал!

– Куда мы едем? – спросил он, надевая плащ.

– Я полагаю, что танцевать вы не умеете.

– Нет.

– Я так и думала. Вы неотесанны, словно крестьянин из самой глухой деревни. Решительно мне везет на оригиналов! Один мой патрон чего стоит! Я уж не говорю о Букужьяне. И в довершение всего вы!

Она кубарем скатилась вниз по лестнице, прыгая сразу через две ступеньки, как маленькая девочка, которая использует малейшую возможность, чтобы поиграть. На улице она повернула к небу свое лицо, похожее на мордочку трепетной лани.

– Какая прелесть этот дождь!

Он ненавидел дождь. Она взяла его под руку.

– Как насчет того, чтобы немного пройтись? Я обожаю гулять. И потом, огни… шум… люди… Не возражаете, если мы отправимся в «Сен-Жермен»?

И тут он сделал нечто такое, что привело в изумление его самого. Он остановил такси и сразу же извинился:

– Я немного устал. Но в следующий раз мы пройдемся. Даю вам слово!

Ибо ему казалось очевидным, что следующий раз обязательно наступит и даже следующие разы. Вдруг он понял, что нуждается в ней. Он обнаружил… Он точно не знал, что именно обнаружил. Но боль исчезла. Он как бы повис между прошлым и будущим. Ему было хорошо в этой машине, где он плечом прижимался к плечу Леа. Для него город зажег свои огни. Он словно очутился в незнакомом городе. Он пожалел, что они приехали так быстро.

Леа взяла его под руку и увлекла за собой в ярко освещенный ресторанчик, где звучала оглушительная музыка. Будучи завсегдатаем, она быстро нашла два места в глубине зала. Здесь оказалось еще теснее, чем в такси. Ресторанчик заполнили студенты. Кто стоял, кто сидел, и все кричали, чтобы расслышать друг друга.

– Это другая разновидность Ашрама, – сказала она. – Подождите, я принесу два чинзано, а то пока нас обслужат…

Он восхищался ее непринужденными манерами, но более всего поражался, что пришел сюда, что так легко сменил обстановку и при этом не ощущал никакой вины. Она принесла два бокала, где сталкивались друг с другом кусочки льда.

– Ну, что скажете? Получше, чем у вас? Снимите пиджак, если вам жарко.

– Нет. – Пожалуй, это уж слишком. Иначе у него появится чувство, что его раздели донага. – Вы часто здесь бываете? – спросил он.

– Да, довольно часто. Я живу в этом квартале, на улице Дофин. Я немного похожа на вас. Вечером у меня совершенно нет желания готовить. Прихожу сюда поесть бутербродов, встретиться со старыми друзьями, поболтать.

– И о чем же вы разговариваете?

Они чокнулись.

– Чин-чин… Мы говорим о серьезных вещах. Вы даже не представляете, насколько они серьезны, эти мальчики… Революция… Изменение жизни к лучшему… Бог мой! Но это не мешает им смеяться и развлекаться. Напротив. Что вы будете есть?

– Это я должен вас спросить… Ведь вы мой гость.

– Поль, будьте благоразумны. Каждый платит за себя, разумеется. Бифштекс. Их здесь неплохо готовят… Так я и знала! Вы обиделись? И все из-за того, что я сказала, что каждый платит за себя! Хорошо, я согласна, угощаете вы. Но вы зайдете ко мне, и мы выпьем по стаканчику.

Он заказал бифштексы. Она любила бифштексы. Она любила бифштексы с кровью, он же – хорошо прожаренные. А как же иначе!

– Я вам говорила, – начала она, – что встретила вчера в метро Блезо? Он совершенно обескуражен. Его проект супермаркета отвергли. Он собирается уехать за границу, поскольку считает, что предприимчивый характер может преуспеть в Африке.

Андуз насторожился.

– И как скоро он уезжает? – спросил он.

– Не знаю. Он хлопочет, но формальности всегда отнимают много времени.

Андуз положил свою руку на руку Леа.

– Забудем о нем… Забудем об Ашраме… Забудем обо всем… Я счастлив, Леа. Глупо, не так ли? Но я так говорю только потому, что со мной подобное не часто происходит.

Шедший мимо высокий негр в расстегнутой куртке чуть не сбил бокал Андуза. Андуз едва успел подхватить его на лету. Но ничто не могло омрачить его радостное настроение.

– А вы, Леа, счастливы?

– Я? О! Далеко не всегда. Со мной, как и со всеми, случаются неприятности. Но я никогда не сдаюсь.

– Скажите мне по секрету, что вам дает Ашрам?

– Вот видите, вы опять принялись за свое! По правде говоря, почти ничего. Я езжу туда только затем, чтобы собрать материал для диссертации.

– Вы ищете из ряда вон выходящее?.. А обо мне что скажете?

– О вас?

Им принесли бифштексы и много жареного картофеля.

– Это только половина порции, – сказала она. – Вы?.. Вы, вне всякого сомнения, феномен.

– В каком смысле?

– Вы рассердитесь.

– Да нет же. В этот вечер меня не так-то просто рассердить.

– Я полагаю, что вы чересчур стараетесь. Вы готовитесь к познанию высокой мистики так, как готовятся к выпускным экзаменам. А что касается самой высокой мистики, то, между нами говоря… я имею в виду ту, что проповедует Букужьян… Да, можно развивать определенные способности, и я с полным правом готова это засвидетельствовать. Впрочем, наука пристально изучает их. Но делать далеко идущие выводы и разглагольствовать о каком-то внутреннем «я», о первоначальном единстве и бог знает еще о чем!..

– Вы отрицаете опыты святых?

– Я не присутствовала при их проведении.

– Вы меня разочаровываете.

– Ешьте, пока не остыло. Сочный бифштекс и нежная картошка, вот в чем заключается истина.

Андуз задумчиво жевал.

– Мне следовало бы на вас рассердиться, – прошептал он. – Вы топчете меня ногами! Если бы я потерял веру во все это, то мне оставалось бы… оставалось бы…

У него чуть не сорвалось «утопиться», но он промолчал.

Она уже съела всю свою картошку и подцепила вилкой кусочек в тарелке своего спутника.

– Вы же не станете утверждать, – продолжала она, – что нормальный молодой человек нуждается во всех этих возбуждающих средствах, так как все эти упражнения по концентрации внимания и есть не что иное, как возбуждающее средство.

– Вы не делаете этих упражнений?

– Боже упаси!

– Даже не пробовали?

– Один раз, и у меня сразу же появилось желание заняться любовью.

– О! – воскликнул он, задетый за живое.

Она рассмеялась и крепко сжала руку Андуза.

– Не нужно на меня сердиться, Поль. Я очень непосредственная. Знаете ли, вы очень странный.

Он отодвинул тарелку. Есть ему больше не хотелось. Ему теснило грудь. Он спросил себя, что она сделает, если он признается ей, что убил Ван ден Брука? И почему. Но эта мысль казалась ему чужой. Она зародилась вне его самого, словно преступление совершил не он, а какой-то безответственный родственник.

– Кофе? – предложила она.

– Нет, спасибо. Я уже немного отупел от этого шума.

Он попросил счет, вытащил бумажник, отсчитал мелочь, бросил ее на стол, как игрок в шашки, и помог Леа надеть плащ. Они не заметили, как очутились на бульваре.

– Я живу в двух шагах отсюда, – сказала она. – Вы обо всем рассказываете Букужьяну?

– Мне нечего скрывать… то есть я хочу сказать, что мне нечего было скрывать…

– Ах! Ах! – наигранно фыркнула она. – Вам нечего было скрывать до сегодняшнего вечера?

Они обогнали парочку, шедшую в обнимку.

– А теперь, – продолжала она, – у вас появились непристойные мысли. Поль, вы какой-то не от мира сего. Поцелуйте меня… Неужели это так трудно?

Она остановилась и подняла на него глаза. Капли дождя падали ей на лицо. Он наклонился и, сжав зубы, прикоснулся к ее губам. Ему стало немного противно, когда он почувствовал, что она приоткрыла рот. Влажная плоть заставила его отпрянуть назад. Леа схватила его за руку.

– Вы застенчивы по природе, не так ли?.. Держу пари, что вам не часто приходилось целоваться с девушками.

– Нет… не думайте так… я… я очень занят.

Он что-то мямлил и страшно злился на себя за то, что покраснел.

– Вы слишком плохо к себе относитесь, – сказала она. – Я вижу, что вы очень скованный и недоверчивый человек… и, откровенно говоря, это причиняет мне боль. Нужно идти навстречу жизни с распростертыми объятиями, а не сжав кулаки.

Вечерняя толпа толкала их локтями, иногда разделяла, и теперь уже он взял Леа под руку. Они пошли по узким улочкам, сплошь застроенным гостиницами и антикварными магазинами.

– Я безумно люблю этот квартал, – сказала она. – Тут ты одновременно и дома, и где-то далеко. Словно душа отделяется от телесной оболочки… Смотрите! Вот и мой дом. Я живу на шестом этаже. Пойдемте.

Он знал, чего ей хотелось, и больше не сопротивлялся. Он последовал за ней по скрипучей лестнице. Боясь, что его могут увидеть, он шел на цыпочках.

– Высоковато, но мы уже пришли, – сказала она. – Входите. Располагайтесь, будьте как дома. Но прежде снимите плащ.

Квартира состояла из небольшой гостиной, спальни, ванной и кухни. Он медленно прохаживался, осматривался по сторонам и ничего не видел, настолько был взволнован.

Она подошла, положила руку ему на сердце.

– Ну и ну! Только не говорите, что в такое состояние вы пришли, поднимаясь по лестнице. Хотите что-нибудь выпить?.. Нет, выпьем потом… Так что ж, Поль, не стоит усложнять… Раздевайтесь в спальне, я же приму ванну.

Все так просто и все так сложно! Совсем растерявшись, он снял с себя одежду и по привычке тщательно сложил ее на стуле, рядом поставил ботинки. Он скользнул в постель, которая оказалась очень холодной. Ему еще никогда не было так холодно. Он вытащил из-под одеяла руку, чтобы потушить свет. Она не заставила себя долго ждать, и он сразу же провалился в небытие, но позже, однако, признавался сам себе, что испытал разочарование. Он ждал страсти, исступления, о которых читал в книгах.

– Вот видишь, – сказала она. – У тебя неплохо получается… Ну вот, не станешь же ты дуться теперь!

– Вы меня любите?

Она приподнялась на локте, чтобы лучше его разглядеть.

– Поль, что ты себе воображаешь? Ты мне интересен, если хочешь знать. Но не стоит все валить в одну кучу.

Она погладила его по волосам.

– Разве тебе недостаточно дружбы? Знаешь, я вовсе не шлюха. Но ты так одинок! Мне хочется научить тебя маленьким радостям, а не ловким трюкам, вызывающим исступленный восторг… на это я не способна. Эти штучки хороши для учеников Букужьяна, которые хотят превратиться в божество, ни больше ни меньше… И ты тоже, ты немного похож на них. Видишь, куда тебя это привело?

Она говорила совсем тихо. Он уткнулся ей в плечо. Ему хотелось плакать.

– Что же это такое, по-вашему, маленькие радости? – прошептал он.

– Честное слово, я никогда не задавала себе подобный вопрос. Я их чувствую, вот и все. Животные знают о них лучше, чем мы… Идет дождь. Светит солнце, а люди вместе. Вместе спят, пьют кофе с молоком. Я хорошо умею варить кофе, ты увидишь… Потом они идут гулять… Это и есть маленькие радости. И они заполняют целый день! За ними не надо гоняться. Они находят нас сами. Так цветок поджидает пчелку.

– Да, да, – сказал он печально.

Его лоб касался потной подмышки Леа. Она служила как бы спасительным укрытием. Ему хотелось туда спрятаться и спать… спать…


В субботу утром Андуз получил в Ашраме важную корреспонденцию. Как всегда, счета, запросы, благодарственные письма. И большой конверт из Америки. Одним движением вскрыл его. Он уже давно чувствовал, что опасность приближается.

Мсье секретарь!

Я довольно серьезно болела, но теперь мне стало лучше, и через пару недель я собираюсь приехать во Францию в сопровождении своего адвоката. И хотя вы мне подробно описали обстоятельства гибели моего мужа, я не слишком хорошо разобралась в них. Покорнейше прошу меня простить, но столь внезапная кончина мужа и деверя настолько потрясла меня, что я прихожу в себя с большим трудом, и, возможно, мне станет легче, если я сумею ознакомиться с местом, где произошла авария. Вероятно, у меня больное воображение, но вы отнеслись ко мне столь любезно, и это вселяет в меня уверенность, что вы поймете меня. Я надеюсь, что вы не откажетесь сопровождать меня в этом скорбном паломничестве.

На французский язык письмо перевел мой адвокат. Я же на вашем языке говорю очень плохо, о чем весьма сожалею, потому что те, кого я горячо любила, нашли успокоение в земле вашей страны. Точную дату нашего прибытия я сообщу телеграммой.

Искренне ваша,

Вирджиния Нолан.

«Влип! – подумал Андуз. – Вот так влип… Блезо… Фильдар… Да у меня не хватит времени! К счастью, Леа можно больше не опасаться!»

Он на мгновение задумался. Свидетели, не знавшие, чему они стали свидетелями! Абсурд! И однако это и делало их столь опасными! Он убрал письмо в бумажник. Нет никакого смысла показывать его Учителю. Две недели! Его бросило в жар. И вдруг у него появилось желание встретиться с ними, и с тем и с другим, расспросить их. Ван ден Брук умер потому, что сказал лишнее слово! А вот Леа, ничего не захотевшая видеть, спасена. Если, на свое счастье, Блезо не заметил одну мелочь… Блезо или Фильдар… а может, и оба. Нет! Уж Фильдар-то обязательно должен был заметить… Тем не менее! В течение двух недель гораздо легче отправить на тот свет одного, чем двух. Ведь без предварительной подготовки здесь никак не обойтись. Ван ден Брука на берег Марны привел случай. Но такая удача больше не повторится.

Андуз вышел. Он вспомнил, что ученики собрались в актовом зале, куда их пригласил Учитель для последней беседы в память о Ван ден Бруке. Они закончат не раньше чем через час. Он принялся прохаживаться по вестибюлю, заложив руки за спину, как вдруг заметил Карла.

– А я как раз вас искал, – сказал Карл.

Он так и не смог избавиться от немецкого акцента. Да и кто говорил без акцента в этом доме?

– Прислали нового быка. Мне он кажется слишком большим. Хотите на него взглянуть?.. Вам следовало бы предупредить Учителя. Он никогда не торгуется, и все этим пользуются. К чему нам такие огромные животные?

– Хорошо, – сказал Андуз, – но давайте поскорее.

Они спустились по лестнице в подвал.

«Я прошел через это, – думал Андуз. – Я ждал чуда, и чудо свершилось. Я, ничем не рискуя, убрал Ван ден Брука и встретил Леа. И моя жизнь изменилась благодаря ей. В лучшую сторону? В худшую? Не знаю. Во всяком случае, она стала полнокровней. Потому что я предал. Я предал Учителя, Ашрам, предал собственные обязательства. Может, я безумец. Любить – значит предавать!»

– Привезти его стоило немалых трудов, – сказал Карл. – Это строптивое животное. Поэтому нам его и продали. Вы не знаете, когда состоится очередное крещение?

– Нет.

Они услышали издалека, как он мечется. Солома шуршала под его копытами… Он глубоко дышал… Все это впечатляло не меньше, чем в первый раз. Андуз представил себе, что произойдет, если бык вырвется на волю… если этот необузданный зверь примется блуждать по подземелью… и исступленно мычать.

– Он хорошо привязан?

– У меня большой опыт. Теперь мяса нам хватит надолго. Идите за мной. Здесь особенно не развернешься.

Клетка стояла в глубине туннеля. Отблески электрического света играли на черной шкуре животного. Карл похлопал через прутья решетки по крупу животного, оценивая его с видом знатока.

– Посмотрите, какие у него рога, какая грудь. Он слишком хорош для нас. Какая жалость… Кстати, я подумал, что старый гараж можно будет использовать под помещение для разделки туш. Там мне будет сподручнее. К тому же внизу есть небольшой погреб, где можно хранить все необходимое. Правда, погреб завален пустыми бутылками, да и лестница требует ремонта. Одна ступенька вот-вот провалится. Когда я в первый раз спускался, то чуть не сломал себе шею.

– Хорошо. Я это учту.

Бык повернулся к ним, ударил копытом об пол. Красноватый огонек блеснул в его неподвижных глазах. Рога сверкали, как клинки.

– Какая жалость! – повторил Карл. – Но я хотел показать вам еще одну вещь.

Возвращаться назад они не стали. Они свернули в другую галерею, плавно поднимавшуюся вверх. Здесь рельсы узкоколейки блестели как новенькие. Они вышли к небольшому ангару, где стояли две вагонетки. Карл стал открывать раздвижную дверь, но на полпути ее заклинило.

– И здесь не обойтись без ремонта, – заворчал Андуз. – Прямо напасть какая-то.

– Да это мелочь, – сказал Карл. – Но, как вы могли заметить, у меня нет инструментов. Хорошо бы иметь несколько блоков, чтобы поднимать тушу к потолку, раз уж я ее приношу сюда. Я работаю здесь в немыслимых условиях! В то время как бывший гараж… там цементный пол, туда подведена вода. На его оборудование потребуется не так много денег.

– Сразу видно, что платите не вы. Я поговорю об этом с Учителем.

Но Андуз уже знал, что Учитель не станет и слушать, а просто скажет: «Делайте!.. Делайте!..»

Он вышел из ангара и очутился в глубине парка, недалеко от новых строений, которые уже начинали расти как грибы.

– Черт знает что! – проворчал он. – Черт знает что!

Прощаясь с Карлом, он не подал ему руки. Его обуревала ярость. Денег Патрика Нолана не хватит. Так придется вечно латать дыры. Он уже решил было послать все к чертям. Тем хуже для Ашрама. Фильдара он не тронет. Равно как и Блезо. Он заживет тихой, спокойной жизнью, которую украсит своим присутствием Леа.

«Я устал, – подумал он. – Я и вправду устал!»

Но Учитель любил его. Учитель избрал его. Хорошо бы умереть ради него. А ведь в глубине души Андуз жаждал умереть. Но в сущности, почему он привязался к Учителю? Потому что Учитель сказал ему: «Нужно учиться умирать. Все великие духовные отцы были живыми трупами!» Он пошел через парк к замку. Ученики покидали актовый зал, молчаливые, сосредоточенные. Учитель вышел последним. На ходу он расстегивал белые одежды, которые еще не успел снять. Он взял Андуза за локоть.

– Поль… У меня есть для тебя работа. И потом, мне нужно с тобой поговорить… Зайди ко мне.

Он удалился с озабоченным видом. Андуз поискал Блезо, который стоял рядом с приемной и что-то обсуждал со слишком накрашенной молодой женщиной.

– Мадам Ришом, – представил он. – Новенькая.

– О! Я еще не решила, – прервала она. – Мои парижские друзья мне очень много рассказывали о профессоре Букужьяне, вот я и решила увидеть все собственными глазами.

– Можно вас на минутку, мсье Блезо? – спросил Андуз. – Благодарю вас.

Он отвел Блезо в сторону и вытащил письмо мадам Нолан.

– Прочитайте-ка.

Блезо пробежал письмо глазами.

– Я сыт по горло этой аварией, – сказал он. – Что вы собираетесь делать?

– Я думал, что вы согласитесь по просьбе этой несчастной женщины изложить то, что произошло, в двух словах, сам я уже написал. Может быть, ее это удовлетворит. Иначе последует продолжение. Она начнет докучать вам, мне, Фильдару, Леа… И это будет длиться до бесконечности.

– Что, по вашему мнению, я должен изложить?

– То, что вы видели, разумеется.

– Да я ничего и не видел. Там нечего было видеть, кроме двух трупов.

– Что ж, так и напишите. Пойдемте в мой кабинет. Там есть машинка. Это займет всего несколько минут. И возможно, тогда она оставит нас в покое.

Он увлек за собой Блезо, усадил его за пишущую машинку.

– Разумеется, пишите очень коротко. Нет нужды описывать само происшествие. Она уже знает, почему оно произошло. Внезапно на дорогу выбежала кошка. Машина резко затормозила… Ее интересует, что вы увидели, когда подбежали к моей разбитой малолитражке.

Блезо выглядел немного удивленным.

– Ну, это проще простого, – произнес он наконец.

Он на какое-то мгновение застыл неподвижно, опустив руки на клавиатуру, словно подыскивал слова, затем принялся печатать, говоря вслух:

– Мы все четверо почувствовали, что нас ударила следовавшая за нами машина, но тревогу поднял наш друг Фильдар. Он сидел сзади и, обернувшись, увидел, что малолитражка врезалась в столб. Мы тотчас остановились. В этот момент мы находились в сотне метров от места аварии. На дороге лежал человек. Им оказался Поль Андуз. Я увидел, как он зашевелился, потом попытался подняться… Так пойдет?

– Очень хорошо, – сказал подавленным голосом Андуз. – Продолжайте.

– Я посмотрел в сторону обочины. Двух незнакомых мне людей выбросило под откос. Один, в очках, был мертв. Второй агонизировал. Фильдар, бывший священник, встал на колени рядом с ним. Умирающий пытался что-то сказать. Потом подошел Андуз. Его поддерживал Ван ден Брук. Через несколько секунд священник поднялся и сказал: «Все кончено». И тогда Андуз нам сказал, что эти двое братья Нолан – Че и Патрик.

Блезо перестал печатать.

– В общем и целом это все, – сказал он. – В траве валялся костыль. Я помню, как подобрал его. Затем приехали жандармы. Они обыскали оба трупа, забрали документы, ценные вещи, все запихнули в два мешочка… Но я не понимаю, какой смысл…

– Нет, этого вполне достаточно!

Голос у Андуза так дрожал, что Блезо поднял глаза и пристально посмотрел на него.

– Вас до сих пор бросает в дрожь, не так ли?.. Понимаю. До чего глупо вот так умереть… Мне нужно подписать?

– Да, пожалуй.

Блезо поставил свою подпись, встал, протянул руку Андузу.

– Всегда к вашим услугам.

Он вышел, Андуз перечитал текст, затем разорвал листок. Блезо подписал себе смертный приговор.


– Садись, – сказал Учитель.

– Я лучше постою.

Букужьян долго рассматривал своего ученика, и Андуз понял, что он не сможет больше ничего скрывать. Но о чем догадался Учитель?

Букужьян вынул из кармана едко пахнущую сигару.

– Что-то не ладится? – спросил он. – Как только я тебя вчера увидел, то сразу подумал: Поль не в духе, не такой, как всегда. Я прав?

– Да.

– Тогда говори… Ты хочешь, чтобы я тебе помог? Женщина?

– Да.

– Хорошо. Женщина… отсюда?

– Да… Леа.

– Бедный Поль. Ты никогда не перестанешь делать глупости.

– Почему, Учитель?

– Потому что эта женщина не для тебя.

Учитель тщательно раскурил сигару. Он совершенно не выглядел рассерженным.

– Крещение часто приводит к таким последствиям, – продолжил он. – Кровь заставляет бурлить кровь. Тогда удовлетворяют страсть и об этом больше не говорят. Это не имеет никакого значения. Но твой случай особенный. Держу пари, что ты ее любишь.

– Не знаю.

– Знаешь, даже очень хорошо знаешь. А влияние этой малышки может оказаться для тебя пагубным. О! Я ее хорошо изучил. Она пришла сюда, чтобы шпионить за мной, а не для того, чтобы попытаться изменить себя. Ашрам? Она в него не верит. Она не верит ни во что. И не по своей вине. Она так устроена. Разум погубил ее. Но не настоящий разум, а тот, которым наделены преподаватели. А у тебя, конечно, не было ничего более важного…

Он сказал несколько слов на иностранном языке, стряхнул пепел, упавший ему на брюки.

– И давно все это началось?

– Нет.

– Ты порвешь с ней. Да, я знаю, ты будешь страдать. А что потом?.. Не позволишь же ты телу командовать собой! Заметь, ты свободен в своих действиях. У меня нет на тебя никаких прав.

– Учитель, не оставляйте меня.

– А я и не собираюсь оставлять тебя. Послушай меня, Поль. Ты обладаешь некой силой, которую непременно следует обуздать. Скажу откровенно: я считаю, что ты один из тех, кто впадает в крайности. Но научиться владеть собой можно только через насилие. Это настоящее сражение. Если ты его проигрываешь, то конец. Случится наихудшее. А любовь – предвестник поражения. Или ты убьешь демона, или он тебя. Ты хочешь излечиться?

– Постараюсь.

– Очень хорошо… Тебе больше не в чем признаться?

Андуз быстро взвесил все за и против. Преступление? В этом он никогда не признается. Впрочем, Учитель о нем даже и не подозревал. Он почувствовал, что его ученик что-то скрывает, и он получил признание. Нет необходимости делать другое признание.

– Нет, Учитель.

– Хорошо. Ты должен думать только об одном: об Ашраме. Кстати, я хотел бы с тобой поговорить о Фильдаре. Ты заходишь к нему?

– Довольно редко.

– Как этот Фильдар мне досаждает! Тебе известно, что раньше он был священником?

– Мне говорили об этом.

– В некотором роде он им остался. Таинства христиан обладают магической силой, хотя они об этом даже и не подозревают. Христианство оставило неизгладимый след в душе Фильдара, и он оказывает здесь плохое влияние. Я напрасно принял его в общину. Я придерживаюсь принципа «все желающие могут приехать ко мне». Те, кто не находит у меня то, что ищут, уезжают. Так сделает малышка Леа. Фильдар же отвергает некоторые постулаты моего учения, но остается. И это начинает создавать проблемы.

– Например?

– Например, он отрицает переселение душ, а ведь это так успокаивает слабых духом. Он упорно цепляется за прежнюю веру в Спасителя, как будто каждый из нас не является своим собственным спасителем. Понимаешь?.. Повторяю: лично я его ни в чем не упрекаю. Это его дело. Но чтобы он убеждал в этом наших друзей – нет, ни за что! Мне хотелось бы, чтобы он уехал. Кажется, он собирается заняться перевоспитанием малолетних преступников… Ты мог бы поговорить с ним, поддержать его намерения. Фильдара нужно убрать, понимаешь?

– Убрать? – задумчиво сказал Андуз. – Вы предоставляете мне свободу действий?

– Разумеется.

– Я подумаю.

– Что-нибудь еще?

– Письма. Как обычно, много писем. Одно от мадам Нолан. Она подтверждает, что скоро приедет.

– Мне хотелось бы, чтобы вопрос о наследстве был решен, – сказал Букужьян. – Здесь не должно возникнуть никаких проблем.

– Карл попросил меня переоборудовать старый гараж.

– Хорошо… хорошо… Это твое дело… Что там Блезо думает о новых зданиях?

– Я с ним еще не говорил на эту тему.

– Что ж, поговори. Умерь его аппетиты, если сможешь. Совсем не нужно, чтобы здания походили на дворец. Держи меня в курсе, хорошо? А с малышкой Леа веди себя поосторожней!

– Я обещаю.

Учитель встал и проводил Андуза до двери.

– Что бы мы без тебя делали, – сказал он, смеясь.


Андуз все больше чувствовал, как наваливается усталость. И ни минуты покоя! В дверь стучали не переставая. «Это секретариат?» Новые лица. «Мне хотелось бы записаться на лекции». Заезжали бывшие ученики. «Ах! Если бы вы знали, как я скучаю по Ашраму!» Все время суетился Фильдар. Уголок его рта нервно подергивался. Чтобы хоть как-то скрыть нервный тик, он курил трубку, вернее, постоянно покусывал небольшую трубку, которую никогда не разжигал. «Как дела, Поль?.. Вы не могли бы мне передать несколько листов бумаги?» Ему не сиделось на месте, пока Андуз распечатывал пачку. Он теребил волосы, подстриженные бобриком. Подходил к окну. Несколько раз останавливался у картотеки. «Спасибо, старина». Андуз, у которого голова раскалывалась от мигрени, попытался его задержать. «Я спешу. Не сегодня, Поль». Он убежал. В потертой куртке и висевших мешком вельветовых брюках, он выглядел довольно странно. Затем некая дама потребовала, чтобы ее немедленно принял Учитель. Затем…

Между двумя посетителями Андуз обессиленно облокачивался на стол и обхватывал голову руками. Все происходило слишком быстро! Как будто крещение вознесло его на высокую гору, а теперь он скользит вниз с головокружительной скоростью… Но картина бешеного спуска невольно навела его на мысль о падении. Нужно заставить Блезо или Фильдара упасть. Ведь толкнуть человека вовсе не означает убить его. Но как? Он уже и забыл, почему он непременно должен их уничтожить. Сейчас он походил на изобретателя, у которого иссякло воображение. И именно это доставляло ему страдание. Он видел лестницы, кабины лифта, мосты, переброшенные через бездну. Кровь стучала в висках. «Войдите!» Еще один надоедливый тип. «Да, каждую субботу Учитель читает лекции в Париже… Да, разумеется, платные!.. Список тем?..» Он вытащил из ящика стола размноженные на ротаторе листы. «Вот. Это программа до Рождества… На следующей неделе Учитель расскажет о культе Митры в первом веке… Адрес внизу… Бульвар Сен-Жермен. Географический зал».

Леа пришла незадолго до перерыва на обед.

– Здравствуй, мой милый Поль. Сегодня мне некогда было даже тебя поцеловать.

Она перегнулась через стол и быстро чмокнула его в лоб.

– Тише! Если кто-нибудь войдет…

– Да нет же! Ну и трусишка… Вечером я тебя забираю!

– Нет. Мне нужно работать допоздна.

– Неправда. Посмотри-ка на меня. Не отводи глаз… Ясно. Ты, дорогуша, все рассказал патрону.

– Нет.

– Да! Поклянись, что ни словом не обмолвился.

Он пожал плечами.

– Знаешь, я далеко не все ему сказал. Ты уже воображаешь, что я его раб. Отнюдь.

– Нам на все плевать, – заключила она, смеясь. – Мы свободны. Хорошо. Ты придешь на собрание?

– Не думаю. Посмотри на эту кучу писем.

– Можно подумать, что кто-то тебя заставляет! Глупенький! Так гнуть спину за здорово живешь! Если старику нужен секретарь, пусть наймет. Деньги у него есть. Завтра я могу заехать за тобой в банк?

Он отодвинул назад кресло, чтобы лучше ее увидеть. Учитель прав. Он ее любил. Никто никогда ему не объяснял, что такое любовь. Но эта потребность заключить ее в объятия, раствориться в ней… И обо всем забыть. И вот уже больше нет ни Блезо, ни Фильдара… Канул в небытие Ашрам!

– Только не завтра вечером, – прошептал он.

Ему хотелось добавить: «И не послезавтра… и не через два дня. Никогда!» Силы оставили его. Учитель сказал: «Нужно убить демона». Он и не думал раньше, что от этого можно умереть.

– Я тебе позвоню, – продолжил Андуз. – Я неважно себя чувствую… Наверное, схожу к врачу.

– Ты слишком много работаешь, мой бедный Поль. Ни минуты передышки. Он тебя доконает, этот Букужьян. По сути, к этому ты и стремишься!

Они с неприязнью посмотрели друг на друга. Но она тотчас ласково провела рукой по его щеке.

Андуз уставился на закрытую дверь. «Мне было бы спокойней, – подумал он, – если бы я внес ее в список! Тогда я не попался бы в ее сети!» Устранить двух последних свидетелей будет, возможно, легче, чем избавиться от Леа. И он вновь погрузился в горестные размышления. Подстроить падение? Но как, боже мой? Какое именно падение?.. На рельсы метро? Возможно. У Блезо офис в Париже. Редко, но он все же туда ездил. И что из этого? Назначить ему встречу в час пик, например? На станции «Шателе» или «Страсбург-Сен-Дени»… пригласив его на ужин?.. На перроне в это время – толпы людей… Легкий толчок в спину, совсем незаметный… Да, но такая же толпа соберется на перроне напротив. Сотни, тысячи внимательных глаз. Кроме того, на пути смотрит и машинист, готовый остановить состав при малейшем подозрительном движении… Нет. Метро исключается. Жаль!

Андуз, чтобы лучше сосредоточиться, сжал кулаки. Это точно так же сложно, как и упражнение «Рука». Подумаем… Откуда можно упасть совсем случайно, где падают повседневно?.. Полистать бы перечень несчастных случаев на производстве. Падают кровельщики, каменщики. Каменщики… возводящие дом… Внутри что-то сработало. Андуз повторил себе: «Падают каменщики». А Блезо – архитектор. А архитектор ходит на стройки. Луч света становился все ярче. Занималась заря. Она высвечивала все новые подробности. Строящиеся здания… Их везде много… Даже в пригородах Реймса. Андуз видел, как над высокими стенами, зияющими проемами для окон, возвышались красноватые подъемные краны. Направляясь в Ашрам, он проходил мимо незаконченного жилого массива в конце авеню Эмиля Золя. На огромном панно он как-то прочитал: «Предприятие братьев Буржуа. Резиденция „Босолей“». И был указан адрес конторы, занимающейся продажей квартир.

Он закрыл дверь на ключ. Замер, засунув руки в карманы. Главное – не упустить эту идею, не позволять себе расслабляться. «Предположим, мне захотелось купить небольшую квартиру на последнем этаже. „Босолей“ – очень высокое здание. Где-то восемь-девять этажей. Три метра на этаж. Значит, высота составит около двадцати пяти метров. Я спрошу у Блезо совета. Надо непременно привести его в воскресенье… возможно, уже в следующее… Мы обсуждаем цену. Это его конек. Я ему скажу, что у меня возникли сомнения… что я не знаю, во сколько обойдется строительство, хорошего ли качества материалы… Мне нужно мнение эксперта. Мы поднимемся на девятый этаж. Полагаю, что лестницы уже готовы. Вроде бы их строят одновременно со всем остальным. Если с „Босолей“ ничего не выйдет, подыщу что-нибудь другое. Рабочих в воскресенье не будет. Кроме нас, никого… Естественно, он начнет задавать вопросы. Ведь мне нет никакого смысла покупать эту квартиру. А почему бы нет? Я хочу жить рядом с Ашрамом. Париж мне надоел. Впрочем, я последую примеру многих. Утром и вечером буду садиться на поезд. Или же добьюсь перевода в филиал Реймса…»

В дверь постучали, подергали за ручку. Андуз не двинулся с места. Шаги удалились.

«…Итак, мы одни. Я покажу ему первую попавшуюся квартиру. Скажу – вот эта… Затем мне останется только его слушать. В нем, конечно, проснется профессионал. И он захочет осмотреть каждую мелочь, в том числе лоджию или балкон. Я начну критиковать открывающийся вид. И вот тогда я встану за его спиной…»

Андуз сел. Он обессилел. Все это легко осуществимо и все же безрассудно. И реально и обманчиво, как сон. После автомобильной аварии у него как будто что-то заклинило в голове. Он ни на минуту не переставал слышать жуткий скрежет металла. Но затем все как в тумане. Он встал. Нет. С головой у него все в порядке… Тогда почему вот уже три недели он воспринимает все как бы со стороны? Словно некое стекло отделяет его от живых существ? Стекло, искажающее действительность. Через него он видит только врагов! Что побудило его столь внезапно попросить совершить над ним обряд крещения? Он мог бы это сделать гораздо раньше. Почему именно сейчас? Чтобы обрести силу исполнить то, что считал своим долгом? Да… да… только поэтому. Те, кто постоянно рискует… своей жизнью, будь то солдаты, пожарные или даже каскадеры, должны испытывать подобное чувство… сон наяву. «Я привыкну, – подумал Андуз. – Я укреплю свой дух. Ашрам или я. Но я уже ничего не значу!»

Он пообедал вместе со всеми в столовой, настолько переполненной посетителями, что пришлось приносить стулья. Чисто случайно он сел рядом с Фильдаром. Тот, прежде чем развернуть салфетку, быстро осенил себя крестным знамением.

– Как работа, движется? – рассеянно спросил Андуз.

– Так себе, потихоньку. К несчастью, эта тема неисчерпаема. Я вам разве не рассказывал?

– Нет. Не помню.

– Если в двух словах, то мне хотелось показать, что во всех античных религиях существовал Отец… Юпитер, Иегова, божество, которое нужно постоянно ублажать… Им на смену пришло христианство. Это – религия Сына, богочеловека и брата-мученика, которому постоянно нужно помогать… А сейчас наступила эпоха обновленной религии, религии Святого Духа, религии трансцендентного присутствия, ломающего границы, которые мы устанавливаем сами. Букужьян это хорошо понял. Он не глуп, немного путает понятия. Немного индуизма, немного христианства, чуточку иллюминизма…[18]

На другом конце стола Учитель что-то объяснял молодой женщине, сидящей от него справа. Фильдар потянул Андуза за рукав:

– Вы меня слушаете?

– Разумеется.

– Я прав или не прав?

– Мне кажется, правы.

– Истина неизбежно на моей стороне, потому что история движется в одном направлении…

Он нервно раскрошил бутерброд, лежащий перед ним.

– Что нам нужно – так это религия, свободная от своих оков, догм, непонятных обрядов. Иными словами, истинный католицизм!

– Вы остаетесь католиком?

Фильдар гортанно рассмеялся. У него затряслись плечи, но черты лица остались натянутыми.

– А разве это не видно?

– Я слышал, что вы хотите осуществить какой-то проект.

– А! Работа с трудными подростками. Я действительно кое-что задумал.

Он наклонился к Андузу и зашептал ему на ухо, не сводя глаз с сотрапезников:

– Ему это доставит удовольствие. Между нами. Я ему наскучил. На днях, вынимая платок, я уронил четки… Да, когда я работаю, мне нужно что-нибудь теребить. Нужно занять пальцы… Видели бы вы его лицо!

Он вновь рассмеялся, сохраняя маску мученика.

– Я и вас шокирую. Богу угодно, чтобы я шокировал людей. Таково мое призвание.

– Вы собираетесь уезжать?

– Позже. Позже.

Кончиком ножа он рисовал на скатерти загадочные фигуры.

– Вам, – продолжил он, – я могу сказать. Я предпочел бы, чтобы меня отсюда выслали. Мой епископ меня прогнал. Моя паства меня прогнала. Мне доставит удовольствие, если Ашрам отвергнет меня.

– Понимаю.

Фильдар был, казалось, потрясен. Он схватил Андуза за руку.

– Это правда?.. Вы меня понимаете?.. Вы не обманываете меня?.. Нам следует обстоятельно поговорить. Почему вы никогда не зайдете ко мне? Странно. Ко мне никто никогда не заходит.

Он нетерпеливо отодвинул блюдо, которое предложил ему Андуз.

– Спасибо. Я не голоден. Вы обратили внимание? Здесь каждый занят своими собственными проблемами. Никакого общения. Букужьян напрасно повторяет: «Нужно забыть о тщеславии». Каждый, наоборот, стремится стать маленьким богом для самого себя.

Андуз вежливо кивал головой и думал: «А его откуда столкнуть? С колокольни? Смешно… Тогда откуда?» Фильдар отвернулся от него, чтобы ответить соседу справа, полковнику в отставке. Андуз едва прикасался к еде. Пожилая женщина, сидящая слева от него, робко спросила:

– Вы часто приезжаете, мсье?

– Очень часто, – ответил он. – Практически на все субботы и воскресенья.

– Тогда вы, может, мне посоветуете. Меня сюда послала подруга… Потому что я потеряла сына… Когда я говорю «потеряла» – это не совсем точно… Он совсем рядом. Но он больше не появляется в том обществе, в котором вращаюсь я… Кажется, профессор – искусный медиум?

– О! Совсем нет. То есть не в том смысле, в каком вы это понимаете. Здесь не занимаются спиритизмом.

– Вы уверены?

Она устало опустила на скатерть морщинистые руки.

– Не знаю, к кому и обратиться, – прошептала она. – Бедный мальчик!

– Тише, – сказал Андуз, – Учитель будет говорить.

Букужьян несколько раз слегка постучал ножом по стакану. Разговоры сразу же стихли.

– После перерыва, – сказал он, – мы соберемся в зале заседаний. Вновь прибывшим я объясню, в чем заключается суть культа Митры, как мы его понимаем и как поклоняемся ему в наше время. До скорого свидания.

Пора. Андуз поднялся и быстро вышел. Никто не обратил на него внимания. Как только он вышел на дорогу, то свернул налево и увидел над новым жилым массивом, опоясавшим город, высокие стрелы подъемных кранов. Он почти бежал – так ему не терпелось убедиться, насколько осуществим его план. Чем больше он размышлял, тем больше полагал, что план вполне разумен. Само это слово вызывало смех, но он не мог подобрать другого, чтобы охарактеризовать столь эффективное и совсем не жестокое действие. Очевидно, опять вмешается полиция, так же как в случае с Ван ден Бруком. Но ей придется констатировать несчастный случай. Нет, полиции не стоит опасаться.

Нельзя сказать, чтобы комплекс «Босолей» был неудачно расположен. Он строился на отшибе, образуя правое крыло здания, окружавшее небольшую площадку, все еще загроможденную различными материалами, грудами кирпича, компрессорами и грузовиками. Андуз посмотрел на часы. Половина второго. Ни души. Стройка не охранялась. Из осторожности он изображал из себя случайного прохожего. Есть любопытные, которые замечают каждую мелочь, а ты об этом даже и не догадываешься. Вокруг строящегося массива стояли другие здания, вздымая ввысь ряды окон. Но все пока сидят за столом. И потом, отступать уже поздно.

Он вошел в нечто, что скоро превратится в вестибюль, но пока походило на дот. В глубине просматривалась неотделанная лестница. Он стал подниматься. На втором этаже квартиры были почти готовы, на третьем – работы еще хватало. Начиная с четвертого этажа по комнатам свободно разгуливал ветер. К плиточным работам еще не приступали, перегородки отсутствовали. Андуз высоко поднимал ноги, чтобы не испачкаться. Он поднялся на пятый, на шестой… Здесь проступала арматура, а на полу толстым слоем лежала пыль. Через зияющие отверстия город просматривался как на ладони. Вдалеке на фоне серого неба возвышался серый собор. Вот она, бездна, она окружала его. Андуз продолжал свой подъем, а она преследовала его по пятам. Она возникала на каждой лестничной площадке, в конце каждого коридора. Бездна разверзалась под ногами.

Андуз остановился на восьмом этаже. Дальше идти бесполезно. Он осмотрел квартиру, расположенную слева. Слишком большая для него… Пять комнат. Из комнаты в комнату переходишь, словно играешь в классики. Квартира в центре еще больше. Блезо никогда не поверит в серьезность намерений Андуза. К счастью, квартира справа оказалась поменьше. Три комнаты. Андуз внимательно осмотрел ее. Гостиная выходит на запад, правда, пока вместо окна зияет дыра. Балкона нет. Держась за шероховатый цемент, он боязливо высунул голову. Стена с головокружительной быстротой уходила вниз. Он сделал несколько шагов назад. Значит, действие развернется здесь. Но как? Следует все предусмотреть. Импровизировать он не умел. Будет достаточно одного толчка? Или придется ударить Блезо по ногам и выбросить через проем?..

Он сомневался еще и по другой причине. Он знал, что если первая попытка окажется неудачной, то он сломается. Он вновь подошел к проему, рискнул выглянуть наружу. Здание по другую сторону строительной площадки еще не заселили. Свидетелей не будет. Все соответствовало его плану. Значит, в воскресенье…

Он осторожно начал спускаться. Теперь у него сложилось впечатление, будто кто-то шел сзади и внимательно разглядывал его. Но это ветер гонял по лестнице мелкий строительный мусор. Очутившись внизу, он поднял голову, чтобы лучше измерить стену, затем приблизительно определил место, куда тело… На земле сплошь и рядом валялся цемент, песок, бумага. Как бы ему хотелось тщательно убрать под окнами. Как бы ему хотелось – что за бред! – чтобы архитектор отправился на тот свет, не испытывая боли, не испачкавшись, чтобы он не походил на те трупы, которые ему довелось видеть около своей разбитой вдребезги машины.

Разволновавшись, он ушел.


Блезо прогуливался в парке, куря сигарету за сигаретой. Андуз мысленно оценил его, прикинул, сколько тот может весить, словно видел его в первый раз. Максимум семьдесят килограммов. Сорок лет. Сухощавый. Крепкий на вид. Очевидно, легок на подъем, поскольку архитектору не привыкать ходить по пересеченной местности. Он подошел к нему сзади, посмотрел на спину. Блезо носил спортивную куртку с хлястиком. Этот хлястик послужит мишенью. Толкать нужно будет именно в это место. Блезо как бы почувствовал его взгляд, обернулся.

– А, здравствуйте. Что-то я вас утром не видел. Вы меня искали?

– Да. Мне нужен ваш совет.

– Но… для чего же тогда существует Учитель?

– Нет. Мне нужно знать мнение архитектора.

– О! А архитектор сейчас не в лучшей форме. По правде говоря, я совершенно пал духом. К тому же мой проект застройки крупной территории опять отвергли. И вы знаете, в чем меня упрекают? В том, что я слишком масштабно мыслю. В том, что я хочу использовать слишком много земли. А земля нынче дорого стоит. Держитесь от меня подальше, мой дорогой. Если хотите начать строительство, обратитесь к одному из моих коллег.

– Я хочу только купить, – сказал Андуз. – Я тут недалеко заметил строящееся здание… «Босолей».

– Знаю, – сказал Блезо, пожав плечами. – Архитектор Гамелен… на самом деле он только воображает из себя архитектора. Сам же не в состоянии построить газетный киоск. И вы хотите купить квартиру в этом комплексе? К вашим услугам!

– Я еще не решил. Ведь я ничего не понимаю в строительстве, а вы оказали бы мне услугу, если бы согласились сопровождать меня.

Блезо взял Андуза под руку.

– Хорошо. Пойдемте прямо сейчас.

– Ах нет! – испуганно воскликнул Андуз. – Нет. Незачем торопиться. Сегодня мне нужно просмотреть много писем. И потом, я не привык все делать наскоком. Лучше через неделю.

– Что ж. Значит, через неделю.

Слова теснились в голове Андуза. Ему хотелось сказать: «Поживите в свое удовольствие эту неделю. Извлеките из нее пользу. Неделя – это не много… Но для меня она будет длиться бесконечно. Я буду агонизировать вместо вас».


На следующий день Андуз почувствовал, что по-настоящему заболел, и в первый раз чуть не ошибся, заполняя счета. Его бросало то в жар, то в холод. Спина, затылок, даже уши покрылись потом. Он прекрасно осознавал, что с ним происходит. Что касается Ван ден Брука, то сам случай протянул Андузу руку помощи. Блезо – другое дело… Здесь следует продумать массу деталей, собрать их воедино, словно в хрупкий карточный домик. Не закончив дела, он вдруг замер. Нужно поехать в контору по продаже квартир в «Босолей». Естественно, нужно получить буклет, ознакомиться с ценами… Иначе Блезо удивится. Значит, необходимо как можно скорее вернуться в Реймс, причем не поставив никого в известность. Он извлечет выгоду из своей болезни. Если потребуется, он возьмет бюллетень на две недели… Он считал деньги и видел, как падает Блезо. Он летит плашмя, как парашютист. Ветер раздувает его спортивную куртку, и на спине у Блезо появляется нечто вроде трепыхающегося горба… Нужно также нарисовать схему, чтобы объяснить Блезо, как он себе представляет расположение комнат. Иными словами, ему предстоит влезть в шкуру реального покупателя.

Впрочем, идея не так уж глупа. Разве плохо жить рядом с Ашрамом и все свободное время проводить здесь, общаясь с Учителем? Ведь в конце концов, ради чего он старается?.. Чтобы спасти Ашрам, разумеется, обеспечить ему благодаря наследству Нолана продолжительное материальное благополучие. Но все же самое главное – это выведать у Учителя секрет его непревзойденного безразличия, этой радости, благодаря которой Учитель всегда, казалось, пребывал в невозмутимом настроении, как если бы он на все смотрел с высот внутренних небес. Значит, необходимо оставаться рядом с ним, подражать ему, копировать его. Посещать Ашрам один раз в неделю недостаточно. У Андуза появилось желание жить в Реймсе. Он взял лист бумаги и написал в столбик:

Контора по продаже…

Предупредить Б…

Встретиться с ним в Париже…

Объяснить, почему он не должен ничего говорить о моей просьбе…

Уточнить расписание…

Когда он писал, ему становилось спокойней. Он словно облегчал свою ношу. Во второй половине дня он предупредил заместителя директора, что не выйдет завтра на работу. О, только один день, он неважно себя чувствует и боится допустить ошибку…

– Сходите к врачу. Не запускайте болезнь. Вам следовало бы немного отдохнуть после аварии.

– Да, – сказал Андуз, – все-таки схожу к врачу.

Чудесно! Первое препятствие преодолено. Андуз почувствовал себя лучше. Но когда он увидел Леа, ожидавшую его около банка, то почувствовал сильное раздражение.

– Ты меня больше не узнаешь? – спросила Леа. – Рассердился?

– Нет же, – произнес Андуз раздосадованно. – У меня просто раскалывается голова.

– Бедняжка! Я тебя провожу. Прекрасно понимаешь, что я не брошу тебя в таком состоянии. Ты ляжешь в постель, выпьешь две таблетки аспирина вместе с чаем. Ты простудился?

– Нет-нет. Я просто переутомился.

– С тобой такое часто случается?

– Да. Я уже привык.

– Как же ты лечишься?

– Я лежу в темноте. Это лучшее лекарство.

Андуз не лгал. Сильные мигрени часто мучили его. Они начались много лет назад, когда умерла его мать, но после того как он доверился Учителю, они давали о себе знать столь редко, что он уже начал думать, что избавился от них навсегда.

– Может, возьмем такси?

– Нет, я лучше пройдусь.

Наступала ночь. Небо еще чуть краснело на самом горизонте.

– Почему бы тебе не взять отпуск?

Он молчал. Если бы он открыл рот, его прорвало бы. Он бы ей заявил: «Я хочу, чтобы меня оставили в покое, чтобы меня оставили наедине с моими мыслями. У меня дело, которое я должен провернуть в одиночку. Я должен убить человека!» Она прижалась к нему.

– Поль, я хочу тебе помочь. Я знаю, что ты от меня что-то скрываешь.

– Я? Я что-то скрываю?

– Да. Ты несчастен, потому что ты не нашел у Букужьяна того, что ожидал. Скажи мне, что у тебя не ладится?

Он гневно топнул ногой.

– Но, боже мой, в конце концов! У меня нет секретов. Вы везде видите секреты. Когда я возвращался из школы, моя мать мне говорила: «Поль, что-то случилось!» Я уходил с друзьями: «Поль, ты опять поссорился!..» А сейчас: «Поль, ты несчастен!» Так вот, я не несчастен. Нет. Я не разочарован. И Ашрам мне дает все, чего я от него ожидал!

– И тем не менее Букужьян разговаривал с тобой обо мне. Я в этом уверена.

Она мило, нежно упорствовала, и ему стало стыдно за свой гнев. Он предпочел согласиться с ней.

– Так вот почему вы пришли ко мне.

– Ты можешь называть меня на «ты».

– Хорошо, давай на «ты»… Что Учитель мог мне рассказать? А? Это тебя мучает.

– Я не люблю, когда за моей спиной шушукаются.

– Успокойся. Мы, как всегда, говорили об Ашраме, о строящейся гостинице, которая обойдется в бешеную сумму…

– Все?

– Да. Это все.

– Он тебе не говорил, что малышка Леа такая-сякая, держись от нее подальше?

– Но чего ты добиваешься?

Он рассмеялся и состроил гримаску.

– О-о. Это мне действует на нервы.

– Извини меня, Поль. Может, я напрасно обижаюсь? Но мы, женщины, о многом догадываемся. Я чувствую, что он относится ко мне с подозрением.

– И ты хочешь отдалить меня от него. Ты мне об этом уже говорила. Давай прекратим разговор на эту тему.

Они медленно поднимались по лестнице. У Андуза нога как свинцом налились. Он направился прямо к кровати, рухнул на нее и закрыл глаза. Леа ходила по квартире, передвигала кастрюли, зажигала газ. «С ней, – думал Андуз, – все станет сложнее. И все же хорошо, что она здесь. Приятно слышать шорох ее платья. Но это не для меня! „Что такое счастье?“ – как любит спрашивать Учитель».

Она вернулась, неся дымящуюся чашку.

– Пей, пока горячий.

Она присела на кровать.

– Тебе нужно раздеться и укладываться спать. Тебе помочь?

– Нет. Спасибо. Погаси свет… Леа… ты очень добрая. Но ты напрасно возишься со мной. Я этого не стою… Оставь меня, уходи… Так будет лучше для нас обоих. У нас с тобой ничего не выйдет.

Из окна в комнату лился свет уличных фонарей. Андуз видел силуэт девушки. Он задыхался. Слишком многое ему хотелось бы ей сказать.

– Ты меня не знаешь, – продолжал он. – Я, может, способен на такие вещи, которые…

– Не волнуйся… Пей… Медведь, вот ты кто. Злобный, нелюдимый… Видишь, я совсем не щажу тебя. Немного фанатичный… Разве не так?.. Признайся, что если бы Букужьян тебе приказал, ты бы облил себя бензином и поджег.

– Это тебя и привлекает?

– Да. Я пытаюсь понять. Это так противоречит моей натуре. Как можно посвящать себя целиком какой-то идее… идее… даже не имеющей никакого отношения к политике! Боевики Ирландской республиканской армии… члены Организации освобождения Палестины… да, я понимаю довольно хорошо, что ими движет… Это порождение несправедливости. Но тебя-то кто породил?

– Я сам, – сказал Андуз.

Она забрала у него пустую чашку и прошептала:

– Хорошо. Отдыхай. Ты уже не знаешь, что говоришь.

Он слышал, как она моет чашку, наводит порядок на кухне. Ощупью она поискала плащ, затем склонилась над ним и прикоснулась губами к его лбу.

– Постарайся уснуть, гордец!

Она ушла на цыпочках. «Гордец!» Это еще что такое? Он погружался в это слово, как в пучину. Гордец! Теперь он ничего не понимал. Гордец, который ничего не нажил… Гордец, который всегда останется трудолюбивым учеником и привратником монастыря, последним послушником… Слезы обожгли ему глаза. Он поднялся, чтобы принять снотворное.


Реймс!.. Он внезапно проснулся, и сразу же его охватило возбуждающее чувство тревоги, как в давние годы, когда он на следующее утро после каникул собирал свой портфель. Он заглянул в расписание, которое всегда носил с собой в бумажнике. Поезд отправлялся в десять часов восемнадцать минут. В полдень он пообедал в буфете. В привокзальном буфете никто не обратил на него внимания. Он тщательно оделся, взял демисезонное пальто и, подумав, прихватил с собой кейс. Он должен произвести впечатление серьезного господина, который очень спешит и который как бы случайно попал в контору по продаже недвижимости, чтобы прицениться, не имея твердого намерения покупать. О нем тотчас забудут.

Он выпил бы перед уходом чашку кофе, но у него болел желудок. На улице он почувствовал легкое головокружение. Ему стало не по себе, что он прогуливался, вместо того чтобы быть в банке. Когда он сел в поезд, то совсем стушевался. Он не знал, то ли он в отпуске, то ли ему предстоит совершить нечто весьма трудное, весьма необычное и в некотором роде весьма захватывающее.

Он пробежал взглядом по вагону забавы ради… ненужная мера предосторожности, так как он заранее знал, что знакомых среди пассажиров он не встретит.

В буфете оказалось мало народу. Чужие лица. Он проглотил бутерброд, от которого его тут же стало тошнить, зашел в кафе. Там он подождал, пока откроется контора. В пятнадцать минут третьего он навел справки. Большинство квартир в «Босолей» еще не было продано. Квартира на восьмом этаже справа стоила сто пятьдесят тысяч франков. Он получил всевозможную информацию, где расхваливалось удобное расположение здания, его естественное освещение, всякие другие привлекательные стороны.

– Будьте добры, ваша фамилия, мсье?

– О! Мне кажется, это преждевременно, – сказал Андуз. – Я хочу пока получить представление об установленных здесь ценах.

Он очень вежливо попрощался и вернулся на вокзал, избрав замысловатый маршрут, чтобы избежать опасной встречи. Достаточно набраться смелости, и все становилось до смешного простым. В Париж он вернулся на пассажирском поезде.


Блезо предавался размышлениям, стоя перед макетами зданий. Авровиль – Город утренней зари, звучит неплохо. Даже созвучно духу Востока, хотя немного смахивает на гостиничный стиль. Настоящими архитекторами можно назвать, безусловно, тех неизвестных мастеров, которые впервые построили романскую церковь, которая со всех сторон защищает человека. Так сложенные ладони укрывают язычок пламени. Только эпоха войн и великих страхов осталась позади. Наступили времена толпы. Католики соорудили ужасный сарай в Лурде, этот маленький ангар. Чтобы получить причастие, нужно оседлать велосипед. Современную церковь еще только предстоит построить. Вот она на столе. Пока еще в виде чертежей, где указаны все размеры… церковь, воплощающаяся в форме собора, простирающегося в глубину, ибо Митра – это потаенный бог, это свет в конце подземелья. Долгое странствие души, блуждающей в потемках внешнего мира, выражено с помощью вереницы лестниц, ведущих в залы для медитации, а извилистые коридоры заключают в себе скрытый смысл. Эти вдохновенные катакомбы образовывали лабиринт, выходящий к обитаемой центральной части здания – к быку, к крови, передающей энергию Вселенной и пульсирующей как внутри галактики, так и в артериях человека. Вот в чем заключается гениальность замысла. Базилика, вывернутая наизнанку. Но где найти мецената? Букужьян, безусловно, ворочал крупными суммами, однако он не так уж богат. И потом, он неверующий. Он настроен против массовой религии. Ему хватало узкого круга последователей. Он человек прошлого. Эзотеризм, откровение из уст в уста, это выглядит очень мило, но немного театрально. Блезо же смотрел намного дальше. Его взору открывалась современная Мекка, движение народов, планета, бьющаяся словно сердце, которая побуждает все новых и новых паломников отправляться на поиски истины. Циркуляция веры, диастола, систола. Вокруг святого места расположатся гостиницы, центры по приему гостей. Да там вырастет целый город! И Блезо уже знал, каким он будет. Утопия? Так значит, уже забыли, какие величественные церемонии проходили в Нюрнберге в эпоху господства свастики?

Зазвонил телефон, и Блезо вздрогнул, охваченный тревогой и надеждой. Он не сомневался, что однажды вдруг зазвонит телефон и звонок изменит его судьбу. Ему сообщат, что его проект рассмотрен и что найдены источники его финансирования. Блезо снял трубку.

– Алло… А, это вы, Андуз? Да, вечером я свободен… Хорошо. Буду вас ждать… До скорого.

Но звонил всего-навсего Андуз. Неплохой парень. Серьезный, аккуратный, но главное – по-настоящему убежденный. Этого малого следовало бы взять в союзники, если однажды дело примет серьезный оборот. Он вышел из – как он ее называл – своей лаборатории, закрыл дверь на ключ, но не из боязни или предосторожности, а потому, что эта комната была его святая святых, куда никто не смел входить, даже он сам, если пребывал в дурном настроении. «Он хочет, – подумал Блезо, – поговорить со мной об этой квартире, которую собирается купить. Смешно! Эта квартира свяжет его по рукам и ногам. Он слишком молод, чтобы обосноваться окончательно. Мне следует его отговорить. Это в его интересах». Он услышал шум лифта и пошел открывать.

– Здравствуйте. Вам повезло, что вы меня застали. Увы! Я здесь бываю не часто. Заказами меня не заваливают. Входите!

Андуз вошел в кабинет и с первого взгляда заметил царивший там беспорядок. Этот Блезо смахивал немного на подмастерье, немного на художника!

– Извините, – сказал Андуз, – что помешал… Я вам принес кое-какие бумаги.

Трясущимися руками он разложил на столе буклеты.

– На восьмом этаже есть небольшая квартира. По-моему, довольно удачно расположенная.

– Всю зиму вам в окно будет стучать дождь, – заметил Блезо. – Западный фасад – далеко не лучший вариант.

– Но цена приемлемая… сто пятьдесят тысяч франков… Ковровое покрытие, оборудованная кухня.

– Ерунда, – сказал Блезо. – Кухонный комбайн сломается через полгода, а через год от коврового покрытия останутся одни воспоминания. Я знаю качество работы Гамелена.

– Все ж… мы могли бы вместе осмотреть квартиру?

– О! Если вы так настаиваете! Но, черт возьми, что вы собираетесь делать в Реймсе? Здесь ужасно тоскливо.

– Да, тоскливо, – сказал Андуз задумчиво. – По правде, я еще не принял окончательного решения, вот почему мне важно, чтобы вы осмотрели квартиру.

– Вы говорили о своем намерении с Учителем?

– Нет, – поспешно воскликнул Андуз. – Ни в коем случае. И вас я прошу держать язык за зубами.

– Даю слово.

– В следующую субботу у меня много дел, и я не поеду в Ашрам, а в воскресенье как раз смогу заскочить в Реймс. Не возражаете, если мы встретимся в час перед «Босолей»? Рабочих на стройке не будет, и нам никто не помешает все спокойно осмотреть. Мне хотелось бы с этим закончить побыстрее.

– Судя по вашим словам, можно подумать, что этой сделке вы придаете чрезвычайное значение. Честное слово!

– Да уж немаловажное!

– Ба! Ну не подойдет вам эта квартира, так найдете другую. Эка невидаль. Я даже считаю, что вы напрасно бросаетесь на первое, что попалось под руку. Как вы собираетесь платить?.. Извините за вопрос, но я думаю, что вам имеет смысл взять ссуду. Ведь девальвация выгодно сказывается на выплатах… Вы удивлены? Вы никогда не задумывались над этой проблемой?

– Нет, – сознался Андуз, внезапно смутившись.

– Вы очень странный покупатель, – пошутил Блезо. – Значит, решено. В воскресенье.

– И никому ни слова, – настаивал Андуз. – Предположим, я передумаю. Как я буду выглядеть, если весь Ашрам узнает о моих планах? Скажут, что я сам не знаю, чего хочу… или начнут давать советы.

– Вы преувеличиваете!

– Но вы же знаете людей. Сплетни возникают даже на пустом месте.

– Ладно. Даю слово.

Блезо проводил Андуза. На пороге он остановился.

– На вашем месте, – прошептал он, – я бы не спешил. Квартира – это как женитьба. Конец свободе.

– Но кто свободен в этом мире? – спросил Андуз.

Прошла неделя. Он считал каждый день. В субботу он решил сходить к врачу. Мигрень не давала ему ни минуты покоя. Слишком глупо потерпеть неудачу в последний момент, не имея сил поехать на назначенную встречу. Он нашел в справочнике фамилию врача, живущего далеко от его дома: доктор Амьель. Им оказался человек неопределенного возраста, лысоватый. Его проницательные голубые глаза прятались за очками в массивной оправе. Андуз, стесняясь, описал симптомы болезни.

– Беда в том, – сказал врач, – что мигрень возникает по самым разнообразным причинам. Как аппетит?

– Не слишком хороший.

– Сон?

– Беспокойный.

– Пищеварение?

– Очень плохое.

– Что ж, посмотрим. Раздевайтесь.

Он долго слушал Андуза, постучал по коленям молоточком, осмотрел глазное дно, рот, горло, измерил давление, взвесил его.

– Ваши родители?

– Мама умерла лет десять назад от рака печени.

– А ваш отец?

Андуз запнулся.

– Тоже умер? – спросил врач.

– Не знаю. Он нас бросил много лет назад, когда я был совсем ребенком.

– Так. Думаю, что это сильно потрясло вас.

– Да, разумеется. Мы сняли другую квартиру. Мама пошла работать.

Врач сел за стол.

– Я не нахожу ничего существенного, – сказал он. – Давление низковато. Вы принимаете успокоительные?

– Снотворное.

– Вам никогда не приходило в голову проконсультироваться у невропатолога?

– По поводу мигрени?

– Совершенно верно. Ее могут вызвать психические факторы. Таких, как вы, обычно называют психопатами. Это бросается в глаза.

– Я психопат? – спросил недовольно Андуз.

– Случай довольно распространенный, учитывая, какую жизнь вы ведете!

– Как это понимать: жизнь, которую я веду?

– Вы мне сказали, что работаете кассиром. В этом и кроются причины нервного напряжения. Вы часто раздражаетесь без видимого повода?

– Да, такое со мной случается.

– Вот видите. А доводилось ли вам впадать в депрессию, в уныние?

– Как и всем остальным.

– Да что вы об этом знаете! Послушайте меня. Сходите к невропатологу. Я дам вам адрес своего коллеги.

Он начал писать. Андуз покусывал губы. «К невропатологу? Никогда! Пусть психи к нему и ходят. А я пока вполне в здравом уме. Да, возможно, я раздражителен. У солдата, ожидающего час атаки, нервы сжимаются в комок. Но я знаю, чего хочу и как это осуществить. Я прошу его всего лишь снять эту боль в висках».

– Вот вам таблетки… Принимайте одну во время обеда и две перед сном. Не садитесь за руль. И позвоните доктору Марескье. Выписать бюллетень?.. Тогда вы сможете выбраться за город, а вам это так необходимо. На десять дней?.. Лучше на две недели.

Андуз спускался по лестнице, сжимая рецепты и бюллетень. Его мысли напряженно работали. Бюллетень пришелся как раз кстати. Через три-четыре дня он обоснуется в Ашраме и уже на месте станет следить за ходом полицейского расследования, а также займется Фильдаром… Ведь после Блезо наступит очередь Фильдара… С другой стороны, он поступит благоразумно, если будет держаться подальше от Леа. Она уже учуяла, что от нее что-то скрывают. Одно лишнее слово, и она поймет… Хотя скорее так и не поймет. Никто не в состоянии понять! Но она примется искать. Двое погибли с интервалом в одну неделю. Причем оба ехали в «Рено-16»… Но догадается ли она сопоставить факты? И даже если догадается… Голова болела все сильнее. Он купил в аптеке прописанное ему лекарство и вернулся домой.

Оставалось восемнадцать часов и несколько минут. Он съел два банана и проглотил таблетки. Потом прочитал аннотацию к лекарству. Его всегда восхищали своей непроницаемостью эти заумные тексты. На этот раз названия компонентов показались ему особенно отвратительными. Хотя речь шла всего-навсего об успокоительном средстве. Он поискал радиостанцию «Франс-мюзик», надел пижаму и вытянулся на кровати, скрестив руки на затылке. Сейчас бесполезно делать какое-либо упражнение. Потом! Когда список жертв будет исчерпан. Когда уедет американка. Когда Ашрам окажется в безопасности. Ван ден Брук, Блезо, Фильдар уже стоят у врат рая и готовятся к новой жизни. Они поймут, простят… Его сморил сон.


И наступило воскресное утро, такое солнечное, что сердце наполнилось грустью, ведь стояла поздняя осень, деревья сбросили последние листья, небесная голубизна казалась столь хрупкой, столь уязвимой. Андуз чувствовал себя утомленным, отупевшим под действием успокоительного. Он забыл выключить приемник. Из него лились звуки знакомой мелодии… возможно, Бетховен… Он зевнул, заставил себя сесть. В голове – туман, тело словно ватное. Что за бредовая идея – проглотить сразу две таблетки. Этот день казался ему гладкой стеной. Забраться на самый верх! Он мысленно представил себе квартиру на восьмом этаже. «Не могу! Я не убийца!» – подумал он. И тем не менее он оделся, с трудом выпил чашку кофе. Руки двигались помимо его воли. Он делал тщательно и прилежно все то, что ему не хотелось делать. Сейчас хозяином положения стал другой Андуз. На улицу он вышел слишком рано и пешком отправился на Восточный вокзал. Но вскоре, сраженный усталостью, спустился в метро.

Ватага мальчишек с мячами весело направлялась к спортивной площадке. Воскресный праздник для пленников города! Они-то сбегут. Он же походил на подсудимого, которого приковали цепью. Он побродил по вокзалу, выпил еще одну чашку кофе, не переставая думать о Блезо, который где-то там тоже собирался в дорогу, не ведая, что ему – Андуз посмотрел на часы – оставалось жить всего три часа. При условии, что все сложится благополучно!

Время от времени Андуз сжимал и разжимал кулаки, как бы проверяя, сколько сил у него осталось. Он проглотил кружку пива, поскольку кофе оставил во рту горький привкус. Затем, как только подали состав, он вошел в вагон. Его тянуло в сон, как он ни старался взбодриться; тогда он заставил себя встать в проходе, мешая пассажирам, задевавшим его чемоданами.

Наконец поезд тронулся. Андуз задремал, но он настолько хорошо знал дорогу, что смутно слышал, как грохочут мосты, как гудит железнодорожное полотно, и открыл глаза в тот момент, когда состав въезжал в Реймс. Пора. Он сошел с поезда, тревожно озираясь по сторонам. Сейчас совсем не время встретить кого-либо из Ашрама. Он пошел по улицам, опустевшим в обеденные часы, остановился перед витриной магазина, чтобы взглянуть на свое отражение. Он казался спокойным. Наконец он направился в «Босолей». Среди брошенных вагонеток бродила собака. На стройке, как он и предполагал, ни души. При входе в здание, сидя на груде кирпича, его уже ждал Блезо. Он пошел навстречу Андузу, пожал ему руку.

– Ну как, полный порядок? – спросил он.

Андуз был не в силах ответить.

– Пойдем? – с энтузиазмом вновь спросил Блезо.

– После вас, – пробормотал Андуз.


Блезо останавливался на каждом этаже, стучал ладонью по перегородкам. «Ну и халтура! Через пятьдесят лет здание пойдет на слом. И вы собираетесь здесь купить квартиру!» Андуз шел за ним, настолько уставший, что держался за стены. Блезо бросал на ходу:

– О! Попробуйте сами. Я отвечаю за свои слова. Никакой звукоизоляции! Вы услышите, как за стеной чихают!

Он рыскал всюду, шарил в каждом углу. Еще четыре этажа. Время от времени Андуз посматривал на часы.

– Я еще не обедал, – заметил он, – и, потом, я должен вернуться в Париж.

– И то правда. Извините. Я вас задерживаю… говорю… говорю… Но когда я вижу их нынешнее творчество, то выхожу из себя. Мне просто необходимо высказаться.

На шестом он остановился.

– Послушайте, Андуз. Вы славный малый. Давайте я вам что-нибудь подберу. Я найду вам квартиру. Время у меня есть. Мне не хочется, чтобы вы бросали деньги на ветер. Да что с вами?

– Мне нездоровится, – сознался Андуз.

– Тогда дальше не пойдем. Я уже достаточно посмотрел, и у меня сложилось определенное мнение.

– Нет. Нет. Мы уже почти у цели.

– Да вы не стоите на ногах, старина.

– Ничего. Я напрасно не позавтракал утром.

– Тогда давайте быстрее. А потом я отвезу вас обедать.

«Замолчи же, – умолял Андуз про себя. – Замолчи. Ты не понимаешь, что, если бы не Ашрам, я мог бы стать твоим другом. Я твой друг…» Эта фраза стучала в голове. Он все повторял ее, пока они взбирались на восьмой этаж.

– Теперь направо, – пробормотал он. – Квартира справа.

Блезо вошел первым. Андуз остановился на пороге. Мужество его покинуло. И неудивительно! Если бы не эта катастрофа! Если бы братья Нолан остались в живых! Вот цена за неудачный поворот руля! Какая высокая цена! Он подошел к Блезо, который вертелся вокруг своей оси посередине гостиной, рассматривая с недовольным видом потолок.

– Нет, – сказал он, – покупать здесь – просто глупо. Зимой здесь холодина, а летом – парилка.

– Зато прекрасный вид из окна.

– Согласен. Но он вам вскоре надоест.

Блезо подошел к проему. Один шаг, другой. Пустота его не пугала. Он встал, расставив ноги, поискал сигарету в кармане. Сейчас обе руки его будут заняты. Андуз, мертвенно-бледный, стоял сзади.

– Скоро начнется строительство нескольких комфортабельных домов, – сказал Блезо, – недалеко отсюда, слева от дороги, ведущей в Лион. Сейчас я вам покажу…

Он вытянул руку.

– Видите эти деревья там, позади водонапорной башни? Архитектор – один из моих друзей. Я могу с ним поговорить.

Он зажал сигарету губами, вытащил зажигалку и прикрыл ладонями пламя.

Как все произошло, Андуз не помнил. Только что перед проемом стоял человек. Теперь там никого не было. Он остался один. Он напряженно прислушался, словно считал секунды, разделяющие сверкнувшую молнию и раскаты грома.

Падение не наделало большого шума. Его собственное сердце стучало куда сильнее. Каждое биение походило на удар. Все кончено. Блезо переступил черту. Он очутился по ту сторону. Он познал истину. Теперь он обрел покой, и Андуз завидовал ему. Он упал, разбился, но все это всего-навсего перипетии… гримасы смерти. Нужно уметь распознать сущность явлений, как неустанно проповедовал Учитель. Возвращение к Вечности… вот единственная реальность. Хороши любые пути, ведущие к ней…

Андуз быстро спустился. Осторожность требовала, чтобы он покинул это место как можно скорее. Он сделал невероятное усилие, чтобы не смотреть туда, куда… Все же краем глаза он заметил, как оседает облако пыли. Очутившись вдалеке от стройки, он зашел в кафе и взял рюмку коньяку. От алкоголя на глазах выступили слезы. Он совершенно успокоился. Словно разум окутала ночь. Ни мыслей, ни образов. Сладострастная потребность погрузиться в сон. Он вышел. Ноги сами довели его до вокзала. Он ощущал себя безобидным кусочком дерева, плывущим по течению.


– Алло! – произнес инспектор Мазюрье. – Вот уж не ожидал!.. Что новенького в Ашраме?

Зажав плечом телефонную трубку, он спокойно набивал табаком трубку.

– Блезо?.. Да, понял… Но чего вы, собственно говоря, опасаетесь?.. Ба! Он не пришел на ужин, хорошенькое дело!.. Так, подведем итог. Вчера он вышел около половины первого. И с тех пор не появлялся. Вы звонили в Париж. Безрезультатно. Я правильно излагаю?.. Да, я знаю. То же произошло с Ван ден Бруком… Но это еще не довод… Минутку. Прошу прощения. Меня вызывают по другому аппарату.

Он подошел к внутреннему телефону.

– Это ты, Бернар?

Он чиркнул спичкой и так и оставил ее гореть, забыв, что собирался закурить.

– Думаешь, самоубийство?.. Хорошо… У меня как раз Букужьян на проводе. Этому типу принадлежит замок в Сен-Реми, где жил Блезо… Ты беги скорее, я его предупрежу.

Он опустил трубку на рычаг. Желание курить пропало. Он вернулся к разговору с Букужьяном.

– Алло!.. Мсье Букужьян… У меня для вас плохие новости. Рабочие только что обнаружили тело вашего друга… Да, он умер… Это произошло недалеко от вас. Здесь строится дом, «Босолей»… Блезо выпал из окна одного из последних этажей… Простите?.. Именно это следствие попытается установить, но на первый взгляд можно склониться к гипотезе о самоубийстве… В противном случае – что он делал в этом здании?.. Хорошо. Жду вас.

– Вот так история, – произнес он, вновь раскуривая свою трубу. – Опять Букужьян со своим Ашрамом! Продолжение не замедлило последовать.

Он открыл центральный ящик стола, порылся в бумагах. Куда он сунул досье на Букужьяна? Впрочем, сведения там весьма скудные. Обычное досье, какие заводят в полиции. Ах да! Вспомнил. Он приколол его к копии рапорта жандармерии об автокатастрофе на автомагистрали 380. Привычка! Мания коллекционировать! Но незначительных деталей не существует… Посмотрим! Букужьян Базиль… американский гражданин… В паспорте указан год рождения – 1914-й… Родился в Требизонде… Доктор наук. Ничего примечательного! Человек так и не раскрыл своей тайны.

Инспектор быстро перечитал рапорт. В «Рено-16» они ехали вчетвером, и из четверых двоих уже нет в живых. Среди пассажиров пострадавшего «ситроена» тоже двое погибших: братья Нолан, американские граждане, и один оставшийся в живых: Поль Андуз. Он-то и вел машину. Обычное дорожно-транспортное происшествие, виновником которого был не только Андуз, но также Блезо. Он допустил ошибку, когда слишком резко затормозил. Впрочем, вина ложилась и на неизвестного крестьянина, небрежно сложившего свеклу в повозку, и, в конце концов, на дорожно-строительное управление, не отремонтировавшее этот участок дороги из-за нехватки средств. Блезо замучили угрызения совести?.. Может, он считал, что авария произошла только по его вине?..

– А! Бернар! Наконец-то. Рассказывай.

– К несчастью, – сказал молодой инспектор, – рассказывать нечего. Придя на стройку, рабочие сразу же обнаружили труп. Сколько времени он там пролежал?.. Если хотите на него взглянуть, то он в морге. На данный момент больше ничего не известно. Я осмотрел дом. Но как определить, с какого этажа он упал? Безусловно, с одного из верхних этажей… Я склоняюсь к версии о самоубийстве, но, подумав, можно предположить, что он хотел осмотреть здание. Судя по его документам, он архитектор, и тогда…

– Вернись туда, мой славный Бернар. Расспроси соседей. Может, кто-то видел, как он пришел.

– Соседи находятся далеко, патрон. Если только кто-нибудь совершенно случайно…

– Это ничего не значит. Разузнай. Кто знает. В этом деле… э-э… как бы это сказать…

Он поднес руку к носу, словно вдыхал аромат вина.

– …Я что-то чувствую…

Он проводил Бернара до двери.

– Я вернусь ближе к вечеру. Сам понимаешь: морг, замок, рапорт и, вероятно, отчет дивизионному комиссару, ведь владелец замка Сен-Реми – это далеко не первый встречный.

Он заметил Букужьяна, стоящего в конце коридора.

– Давай… Беги… И постарайся что-нибудь найти.

Он сделал знак Букужьяну:

– Сюда, мсье профессор. Входите, прошу вас… Мне не нужно вам объяснять, как я огорчен… Садитесь… На ваш дом обрушивается несчастье за несчастьем… Пока я вас ждал, я ознакомился с делом… Из семи четверых нет в живых.

Букужьян нахмурил густые брови.

– Из семи четверых нет в живых?

– Ну да! Семеро попали в автомобильную катастрофу… Четверо ушли из жизни: братья Нолан, затем Ван ден Брук и, наконец, Блезо… Пока я не решаюсь давать какие-либо объяснения, но все мне представляется странным. Расскажите мне о Блезо.

– Это был хорошо успевающий ученик, – сказал Учитель, – и… вы уж меня простите, я очень взволнован… Добровольно уйти от нас он не мог.

– Почему?

– Месяц назад он стал Гелиодромом.

– Простите?

– Гелиодромом… то есть он достиг определенной степени посвящения. Мне трудно дать более точное пояснение.

– То есть, говоря без обиняков, по-вашему, он не покончил с собой.

– Нет. Речь может идти только о несчастном случае.

– В том-то и дело, мсье Букужьян… С некоторых пор у нас слишком много несчастных случаев.

Мазюрье разжег трубку, не сводя глаз с Учителя, который оставался бесстрастным, как статуя.

– Итак, – сказал он, – начнем все с самого начала. Сначала братья Нолан. Расскажите мне о них.

– Здесь все проще простого. Я познакомился с Патриком в Лос-Анджелесе. Он вернулся из Вьетнама не только с израненным телом – ему приходилось ходить с костылем, – но и с искалеченной душой.

– Стал неврастеником? – уточнил Мазюрье.

Учитель слегка улыбнулся.

– Это гораздо сложнее, но, чтобы упростить, скажем, что он стал неврастеником. Я там организовал Центр духовных знаний, и Патрик привязался ко мне, как… короче, я стал его духовным наставником… Понимаете?

– Вполне. Когда вы вернулись во Францию, он решил последовать за вами.

– Приблизительно так.

– Расскажите мне, что произошло в день автомобильной катастрофы:

– Как вы знаете, Патрика сопровождал его брат Че, потому что он с трудом передвигался. Мы пообедали в Париже вместе с Андузом, моим секретарем. Патрик вручил мне чек, потому что хотел передать в дар Ашраму определенную сумму.

– Большую?

– Десять тысяч долларов.

– Черт возьми! Он был очень богат?

– Да. Их отец создал сеть магазинов, и Че продолжал его дело. Патрик был счастлив, словно жених, подаривший невесте кольцо. Ашрам так много для него значил.

– Извините, мсье Букужьян, вы часто получаете такие дорогие подарки?

– Нет, и я очень сожалею об этом, так как, если верить Андузу, мы живем не по средствам. Но мы рассчитываем на то, что вы называете Провидением.

Инспектора забавляла эта беседа. Он никогда еще не встречал более колоритной личности.

– И как же проявляется ваше Провидение?

– О! По-разному. Порой кое-кто составляет завещание на мое имя. Как, например, Патрик… Иногда мне оставляют в наследство недвижимость. Такое уже случалось. Я всегда бедствовал, и мне всегда приходили на помощь в нужный момент.

– Вам везет! Что же дальше?

– Дальше… Мы расстались в половине третьего. Я оставил их на попечении Андуза, который должен был им показать Париж. Я же отправился читать лекцию. Больше в живых я их не видел.

– Четверо пассажиров «Рено-шестнадцать» знали их?

– Нет. Совершенно случайно «ситроен» Андуза в какой-то момент оказался позади машины Блезо.

– Случайно, да не совсем, потому что все направлялись в Ашрам. – Мазюрье отодвинул рапорт и выбил трубку. – У него есть семья? – продолжил он.

– Мать. Она живет в Дижоне. Я не помню ее адрес, но могу сообщить его вам по телефону. Я думаю, что его похоронят там.

– Его материальное положение?

– Он не много работал, но деньги у него водились.

– Естественно, он дружил с тремя остальными?

– Дружил? Не знаю. Не уверен.

– Вы же не станете утверждать, что они тоже случайно оказались в одной машине.

– Думаю, именно так и произошло. Блезо просто спросил, не хочет ли кто-нибудь поехать с ним.

– Подведем итог, – вдруг нетерпеливо воскликнул инспектор. – Волей случая две машины следуют одна за другой. В этих машинах сидят люди, случайно очутившиеся вместе. Случайно происходит катастрофа. Сначала случайно гибнут два человека. Затем по очереди еще двое, тоже случайно. Нет! Так не пойдет!.. И вы, профессор, ничего не знаете?.. Между тем утверждают, что у вас исключительные способности.

Учитель поднял толстую, массивную руку.

– Я не шарлатан, – сказал он. – Вы меня очень обяжете, если впредь не будете об этом забывать.

– Извините… В конце концов, мы столкнулись с классической серией происшествий… Бог троицу любит. На сегодня все. Но прошу мне разрешить посетить замок, когда я сочту это необходимым.

– Вы всегда желанный гость.


Андуз отослал в банк заявление с просьбой предоставить отпуск по болезни и заключение врача. В чемодан он положил белье, которое понадобится ему в Ашраме. Несколько раз он пересчитывал рубашки, носки, носовые платки. Его не покидало ощущение, что он обязательно что-нибудь забудет. Он никак не мог унять легкую дрожь в руках. Он ни о чем не думал, но руки помнили! Он закрыл ставни, отключил счетчики, обошел квартиру, еще раз проверил счетчики. Он находился так далеко от всего этого.

Чемодан показался ему столь тяжелым, что он взял такси. Тот же самый вокзал, тот же самый поезд, как будто все повторялось вновь. Он принялся педантично выбирать место, желательно где-нибудь посередине вагона. Сейчас он простой бухгалтер, старый холостяк, мелочный человечек с разными причудами, которые одновременно защищали его и успокаивали. Время от времени в памяти всплывало это имя: Фильдар! Но Андуз не давал воли воображению, приводил в действие засовы, замки, как в банке, когда он запирал сейф. Он закрыл глаза, чтобы не видеть мелькающие станции, знакомые пейзажи, напоминающие о том, что Реймс приближался. Он попытался думать о Леа. Леа – это оазис в пустыне. Кто знает… может, потом, позже… когда все будет кончено… он сможет вновь ее видеть, встречаться с ней… Просто чтобы иногда, наспех, получить от жизни то, на что другие мужчины имеют право каждый день… присутствие женщины, шелест юбки, духи… Большего он и не требует. Теперь он навсегда лишен права требовать. Он даже перестанет желать этих откровений, внутренних перевоплощений, которым Учитель обещал научить своих учеников. С болезненной остротой он понимал, что метил слишком высоко. Но он чувствовал себя обязанным защитить Учителя. Его миссия заключалась в самопожертвовании. Так солдат подрывает мост и гибнет сам…

Реймс… Приехали. Нужно выходить, придать лицу выражение ничего не знающего человека. «Блезо?.. Умер?.. Не может быть!..» Он сел в такси, низко наклонил голову, когда машина проезжала мимо стройки. «Прости!» – сказал он про себя. И вот перед ним длинная аллея поднимается к Ашраму. Символично! Он принадлежал к числу тех, кого впереди ждало восхождение. Бедный, жалкий Христос, воплощающий преданность и верность. По пути он встречал учеников, которые приветливо здоровались с ним. Здесь он пользовался уважением, и эта мысль придала ему немного уверенности. Он поставил чемодан в кабинете и тотчас отправился к Учителю.

– Надо же! – удивился Учитель. – В понедельник?

– Я взял отпуск по болезни на две недели.

– Что-нибудь серьезное?

– О нет! Переутомление, усталость, мигрень. Вчера весь день провалялся в постели.

– Ты в курсе, что у нас случилось?

Андуз довольно хорошо изобразил удивление. Поднял брови. Слегка скривил рот.

– Что?

– Блезо умер.

– Ах! Какой ужас! Сердечный приступ?

– Нет. Упал из строящегося здания «Босолей». Это совсем рядом.

Андуз сел, продолжая разыгрывать непонимание.

– Но что он там делал?

– Вот этого… боюсь, мы не узнаем никогда. Я оповестил его мать. Похороны состоятся в Дижоне. Ты поедешь со мной?

Андуз с опаской посмотрел на Учителя. Почему он задал этот вопрос?

– Я неважно себя чувствую, – ответил он.

Но нет, Учитель спросил это без всякой задней мысли. Он выглядел как обычно. В больших неподвижных глазах отражался свет, падающий из окна.

– Я доволен, что ты приехал, – сказал он. – Я должен чувствовать ваше присутствие. Сегодня вечером мы соберемся. На Западе люди не знают, как должны происходить похороны. Покойника кладут в коробку, его перевозят, обращаются с ним, как с вещью. Мне хотелось вам как-нибудь показать обряды, которые нужно совершить, чтобы помочь усопшему обрести новое состояние. Это очень важно, особенно если он умер насильственной смертью.

– Почему? – спросил Андуз дрогнувшим голосом.

– Потому что дух страдает, когда грубо отделяется от тела.

– По вашему мнению, Блезо будет страдать?

– Да. Он, Ван ден Брук, братья Нолан… Все наши друзья, насильно вырванные из этой жизни и не успевшие принять… ранние христиане об этом уже знали, что и подтверждает таинство соборования. Но сам смысл таинства забыт, как и многое другое.

– Ужасно… мне… мне жаль их.

Учитель показал на десяток писем, лежащих стопкой около пишущей машинки.

– А вот тебе и работа. Но время терпит.

Андуз вскрыл письма. У Учителя никогда нет ничего срочного. Несколько счетов, как всегда. Письмо от предпринимателя…

Смета…

– Что это такое?

– Я собираюсь, – сказал Учитель, – оборудовать новое помещение для освежевания туш, пристроить один этаж к гостинице. К нам приезжает столько гостей!

– Сто пятьдесят тысяч франков! Где вы хотите, чтобы я их взял?

– Наследство Нолана.

«А если мне не удастся избавиться от Фильдара, – подумал Андуз, – если я не придумаю как?.. Если я заболею! Если все брошу. Очень легко витать в облаках, а другим предоставлять возможность месить грязь!»

– Наследства Нолана, возможно, мы не получим, – заметил он.

– Хватит тебе, Поль!.. Вечно ты со своими сомнениями. Ты знаешь так же хорошо, как и я, какие распоряжения сделал Патрик.

Учитель ничего не понял. Ни смерть Ван ден Брука, ни смерть Блезо не вызвали у него подозрений. Какая прелесть эта высокая метафизика. Или он просто ничего не хотел знать… Нет, это предположение выглядело оскорбительным. И все же Андуз продолжал настаивать.

– А если вдова Че в последний момент начнет чинить препятствия?

– Какие препятствия? Условия завещания совершенно недвусмысленны. И потом, не забывай, она и так очень богата. Наконец, вы все можете подтвердить свои свидетельские показания.

– Наши свидетельские показания!.. К несчастью, остался только Фильдар и я.

– А малышка Фонтана?

– Леа?.. Она ничего не видела.

Уступая внезапному желанию вызвать беспокойство у Учителя, затащить его силой в эту грозовую полосу, где он уже чувствовал себя потерянным, он вдруг забыл всякую осторожность.

– Она ничего не видела, – повторил он.

– Но послушай, ты же сам говорил…

Большие глаза Букужьяна оживились. Он наклонился вперед.

– Я-то там не присутствовал. Я знаю об аварии с твоих слов… Ты же не ошибся!

Наконец он соизволил покинуть башню из слоновой кости! Андуз горько улыбнулся:

– Нет. Я не ошибся. Не бойтесь.

Ему хотелось добавить: «Предоставьте мне эту гнусную работу. Возвращайтесь к вашей медитации!»

– Ладно, ладно, – произнес Учитель. – Нечего беспокоиться напрасно… Ты можешь поселиться в комнате рядом с Фильдаром. Я думаю, она свободна. Пока ты отсутствовал, я отдал твою комнату одной англичанке…

Он перечитал лист бумаги, вставленный в пишущую машинку, всем своим видом показывая, что разговор закончен, и вновь принялся печатать. Андуз отнес почту к себе в кабинет. Если Учитель прошел мимо истины, то это лишний раз доказывает, что полиция в этом деле вообще не разберется. Никто не мог догадаться, что существовала связь между братьями Нолан, Ван ден Бруком, Блезо… И эта связь не станет более очевидной, когда Фильдар в свою очередь…

Андуз листал страницы перекидного календаря. Восемь страниц! Столько событий поместилось на этих восьми страницах! Красным карандашом он пометил приблизительный день приезда вдовы Нолан. Так мало времени! И ни одной идеи! Он долго размышлял. Фильдар почти никогда не покидает Ашрама. А убить его в стенах замка совершенно невозможно. Здесь слишком много людей, которые постоянно перемещаются. Перво-наперво: неустанно следить за Фильдаром, чтобы досконально изучить его привычки.

Андуз взял чемодан и пошел по коридору. Свободная комната находилась в самом конце… не столько комната, сколько келья. Это вполне в духе Учителя – всем распоряжаться, бестолково импровизируя – на ходу. Андузу нравилась комната, которую он занимал по выходным. Теперь он почувствовал себя бедным, ограбленным, униженным. Он пощупал жесткую кровать-клетку, которая скрипела. Как работать в таких условиях! К тому же в комнате отчетливо слышался стук машинки. Ведь за стеной, толщиной с ладонь, Фильдар что есть мочи печатал свой манускрипт. Звенел колокольчик, когда каретка доходила до конца.

«Я не имею права даже на головную боль», – проворчал Андуз.

Шкаф оказался совсем крошечным, умывальник висел слишком низко. Окно выходило на стройку, где уже начали возводить гостиницу. Вагонетки, груды кирпича, мешки с цементом, как на той, другой стройке! Это превращалось в навязчивую идею.

«Я не выдержу, – подумал Андуз. – Я ненавижу этот дом. Я ненавижу Фильдара. Я даже сам себя спрашиваю: уж не ненавижу ли я иногда Учителя?» Он сжал кулаки, несколько раз пробежался взглядом по узкому пространству между дверью и окном. Убить Фильдара! Чтобы обрести покой! Смертельный удар, нанесенный самому себе. Затем… жизнь вновь обретет свои краски. Он перестанет считать дни. Будущее откроется, как бегущая среди цветов и деревьев тропинка. Да, он должен ненавидеть Фильдара всеми силами души, рассматривать его как личного врага. Чем дольше стучала эта проклятая машинка, тем глубже она проникала в его сознание и тем легче становилась задача.


Фильдар прекратил печатать. Он прохаживался по комнате от окна к двери и от двери к окну, посасывая пустую трубку. Его грубые ботинки громко стучали по полу. Временами он принимался разговаривать сам с собой, останавливался и возражал себе: «Да, но извините…» Он пожимал плечами, вновь принимался ходить. Или же стучал правым кулаком по левой ладони. Приняв вдруг внезапное решение, он вырвал из машинки бумагу, скомкал ее, бросил через всю комнату, нервно вставил новый лист, сел на край стула и начал: «Примечание 14. Показать, что доктрина Букужьяна есть не что иное, как пантеизм. Но Букужьян боится называть вещи своими именами…»

В стену постучали, приглушенный голос крикнул:

– Вы когда-нибудь закончите?.. Пора спать!

Удивившись, Фильдар приподнял рукав и посмотрел на часы. Половина одиннадцатого. Он услышал, как заскрипела кровать в соседней комнате, как зашлепали босые ноги, и вскоре чья-то рука возмущенно дернула за ручку двери. Он открыл.

– Андуз!.. Я думал, вы в Париже… Когда вы приехали?.. На ужине вас не было… Заходите, старина.

– Я заболел, – сказал Андуз. – Какое-то время проведу в Ашраме. Понимаете, мне нужен покой… Вы обычно работаете допоздна?

– По-разному.

Фильдар пододвинул ему единственный стул, а сам сел на кровать.

– Присаживайтесь. Я сейчас очутился в мерзкой ситуации.

Он показал на машинку, на бумаги, разбросанные на столе.

– Пытаюсь разобраться, но окончательно запутался в противоречиях. Вы знаете, почему я отказался от своего сана?.. Извините, мне нечего вам предложить, но вы можете курить… если угодно. Современная церковь больше не верит в сверхъестественное. Видения, чудесные выздоровления, изгнание бесов… все это выброшено на свалку… Существует человек, существует Бог, и между ними – ничего!

Он резко вскочил, обошел комнату, сложив руки за спиной.

– Между тем, – продолжил он, – согласно традиционным учениям, между ними простирается мир, где царят духи, некие силы воздействия. И с ними следует считаться. Вера – это хорошо. Но при условии, что она опирается на науку о невидимом. Религия, отрицающая философию магов, не имеет корней.

Андуз кашлянул, чтобы напомнить, что он здесь и что ему в легкой пижаме совсем не жарко.

– Вы следите за ходом моей мысли? – спросил Фильдар. – Хорошо. Теперь возьмем Букужьяна. Прежде всего, чему оригинальному он может нас научить?.. Все его знания почерпнуты в веданте,[19] суфизме[20] и даже – что далеко ходить – в произведениях Генона. И к чему сводится его учение?.. К тому, что якобы Я растворяется в Себе, в Едином, но не исчезает там. Так вот: нет. Я говорю: нет. Одно из двух: или Я – только видимость и Я просто-напросто теряется. Тогда мы с вами есть не что иное, как иллюзия. Или Я вполне осязаемо, и тогда не существует Себя, Единого, не существует Бога-создателя. В этом заключается фундаментальная дилемма, и, на свою беду, я не могу сделать выбор. Мне нужна философия магов, и мне нужен личный бог. Что вы об этом думаете?

Андуз горько улыбнулся.

– Вы неудачно выбрали собеседника. Я плохой мыслитель. Для меня истина в том, что Учитель – это как раз тот самый человек, каким я стремлюсь стать… потому что… ну… потому что он не похож на других… потому что он выше их… А вы действительно верите, что все то, что вы мне только что объясняли, имеет грандиозное значение?

Фильдар подпрыгнул, как будто его ударили.

– Грандиозное значение? Нет, старина. В этом заключается вся моя жизнь. Если я ошибаюсь, значит, я просто несчастный человек.

Он развязал кисет.

– Возможно, я несчастный человек… Я признаюсь вам кое в чем, Андуз. Только между нами… Впрочем, если вы кому и скажете, мне плевать… Я всегда себя ощущаю священником. Это и есть доказательство существования сверхъестественного. На мне как бы поставили клеймо, в самых глубинах моего существа.

Он раскурил трубку, выпуская небольшие клубы дыма. Потом раздавил спичку каблуком.

– Временами, – продолжил он, – во мне звучат молитвы. Это происходит помимо моей воли. Молитвы переполняют меня… Более того. Здесь, в Реймсе, каждое утро, рано-рано, я иду на мессу без песнопений. Я незаметно проскальзываю в церковь, как бы стыдясь самого себя, прячусь за колонной. «Уйдите оттуда. Разрешите мне». Или, наоборот, я сжимаюсь в комок и думаю: «Все, что ты рассказываешь, дружище, – ложь!» И когда выхожу, впадаю в отчаяние… Извините меня… Вы, наверное, принимаете меня за сумасшедшего, но кто не сумасшедший в этом доме?

– Да, – согласился Андуз. – Кто не сумасшедший?

– У меня, впрочем, нет никакого намерения оставаться здесь, – продолжил Фильдар. – Общаться с людьми, которые сюда приезжают, просто невыносимо. К вам это не относится. По правде говоря, мне гораздо больше нравились сбившиеся с пути истинного, с которыми я занимался до того, как все бросил. Преступник – это нечто неуловимое, опасное, но ужасно сентиментальное. Ощущение схватки… Возможность действовать… А сейчас я попусту теряю время…

– И как скоро вы собираетесь уезжать? – равнодушно прошептал Андуз.

– После того, как закончу книгу.

– Это надолго?

– Пять-шесть недель.

– А… А закончить ее в другом месте вы не можете?

– Нет. У Ашрама есть по крайней мере одно преимущество. Здесь спокойно.

– Спокойно? А Блезо?

– Несчастный случай.

– А давно вы работали с преступниками?

– Нет. Около года тому назад.

– А где?

– В Труа.

У Андуза внезапно зародилась новая идея. Если что-то случится с Фильдаром, следствие, вероятно, пойдет по этому руслу.

– Я с ними работал восемь месяцев, – сказал Фильдар. – И не только по воскресным дням. Уж поверьте мне. Но я твердо стоял на земле. Никакого Митры, крещения кровью, смехотворных упражнений… Не хочу вас обижать, старина. Но я не могу удержаться от смеха, когда вижу, как эти славные женщины изображают факиров! Мне уж больше по нраву причуды старых богомолок!

Учитель прав. Этот тип опасен. От него следует срочно избавиться. Андуз встал.

– Пойду лягу. Чувствую, что простудился. Будьте любезны, не мешайте мне поспать.

Фильдар улыбнулся, и его лицо преобразилось: оно так просветлело, так помолодело, что у удивленного Андуза появилось желание пожать Фильдару руку.

– Спасибо.

– Нет, – возразил Фильдар, – это я вас должен поблагодарить за то, что вы меня выслушали. Я встаю рано… в шесть часов, но постараюсь не шуметь. Обещаю. А вдруг у вас появится желание? Я не хожу в собор. Это слишком далеко и слишком торжественно. Но на площади Республики есть часовенка, которая как раз мне подходит.

– Я подумаю.

– Рискните, – сказал Фильдар, – и вы тотчас поймете, что отрешиться от мирских забот вовсе не значит просто сосредоточиться. Доброй ночи.

Андуз вернулся в свою комнату. Сон не приходил. Если Фильдар говорил правду, то он покидал Ашрам только по утрам, когда направлялся в эту часовенку. Учитывая это обстоятельство, подстроить несчастный случай просто невозможно. Тогда остается что?.. Убить его… голыми руками? То есть совершить убийство? Сдавить горло? Ударить тяжелым предметом по голове?.. В семь часов? В семь на улице уже есть люди. Велосипедисты спешат на работу. Открываются магазины…

И вдова скоро приезжает! Она начнет расспрашивать Фильдара. Он все ей расскажет. Он скажет, что видел…

Нет! Нет! Андуз тревожно ворочался, никак не мог найти удобную позу. Он проглотил две таблетки, надеясь впасть в забытье, как если бы выпил упаковку люминала. Мысли развеялись, но уверенность в неудаче оставалась еще долго, забившись в самую глубину его притупленного сознания, словно зверь, готовый в любой момент укусить.


Мазюрье бродил из комнаты в комнату, осматривал каждый этаж. Рабочие, проходя мимо, подозрительно поглядывали на него. Он показал свой значок прорабу, чтобы получить возможность беспрепятственно передвигаться. И теперь он старательно размышлял, но ему не удавалось выдвинуть ни одной гипотезы. Вскрытие не дало никаких результатов, но судебно-медицинский эксперт категорично заявил, что в день гибели Блезо чувствовал себя превосходно. И сердце, и мозг находились в отличном состоянии. Ни капли алкоголя в крови.

– Боже мой! – повторял инспектор. – Но ведь без причины люди не падают!

Он подошел к отверстию, внимательно прислушался к себе.

«У меня кружится голова?.. Отнюдь. Это все же не скала!»

Несчастный случай, пожалуй, стоит исключить. Но самоубийство тем более казалось нелепым. Из-за чего? Сердечные страдания? Человек, который принял решение жить под наставничеством Букужьяна? Это столь же маловероятно, как самоубийство семинариста. Однако, если отбросить несчастный случай, остается самоубийство. Но в него Мазюрье не верил. Инстинктивно. Значит, преступление?.. Он обдумывал эту идею, убежденный в ее нелепости. Он стоял на последнем этаже и смотрел на раскинувшийся внизу город. Он вновь и вновь возвращался к этой версии, стараясь придать ей логическую форму. Версия абсурдна, но допустима, если, конечно, рассматривать смерть Ван ден Брука как убийство. Если предположить, что голландца убили, то напрашивается неизбежный вывод, что некто решил уничтожить пассажиров «Рено-16». Ван ден Брук… Блезо… оставались Фильдар и девушка. Если кто-нибудь из них погибнет, то всякие сомнения отпадут…

Его хлестал сильный ветер. Он спустился на пятый этаж и сел на груду облицовочного камня… Сумасшедший! Это, должно быть, дело рук сумасшедшего! Только безумец совершает несколько преступлений подряд. Это известно всем. Допустим. Но почему псих взялся за этих четверых?.. Предположить можно все, что угодно!.. Например, он считал, что они все виноваты в смерти братьев Нолан… Нет! В этом случае единственной подозреваемой оказалась бы вдова. А она живет в Америке. Псих мог ненавидеть Букужьяна и поэтому решил бросить тень на Ашрам. Уничтожить его!.. Или же… На самом деле, возможно, что преступник вовсе не псих, а очень расчетливый убийца, наметивший одну-единственную жертву, но уничтоживший несколько человек, чтобы запутать следы…

Мазюрье, вдруг разволновавшись, прошелся по квартире и, остановившись перед окном, стал наблюдать за подъемным краном. Все версии не стоили и ломаного гроша, но ему доставляло удовольствие сочинять роман об этом преступнике. Некий мужчина влюбился в Леа? А что, если она ему вежливо отказала? Он хочет отомстить. И начинает с того, что толкает Ван ден Брука в воду, а Блезо – в бездну. Он знает, что поиски полиции не увенчаются успехом… «Если я все это расскажу дивизионному комиссару, – подумал Мазюрье, – в ответ услышу такое!» Вне всякого сомнения, он терял время. И все же… Не такая уж глупая мысль убить по очереди всех пассажиров «Рено-16» и заставить думать, что их смерть имеет отношение к гибели братьев Нолан…

Стоп! Бесполезно продолжать. Мазюрье вышел из здания, обернулся, чтобы еще раз взглянуть на высокий фасад. Он нисколько не продвинулся вперед. Он ничего не понимал, но несомненно, что понимать здесь было нечего. Из осторожности он навел справки о Фильдаре и Леа Фонтана. Кое-кто мог извлечь выгоду из их смерти. Он желал этого всеми фибрами своей души, потому что был хорошим полицейским.


Андуз не замедлил заметить, что Фильдар придерживался строгого распорядка. С мессы он возвращался к семи часам, брился электрической бритвой. Ее шум выводил Андуза из себя. До восьми он работал. Он не печатал, но все время ерзал, отчего стул то скрипел, то трещал. Стул издавал самые раздражающие звуки, а Фильдар то разговаривал сам с собой, то вполголоса перечитывал абзац. Андузу оставалось только вставать и заниматься своим туалетом. Но он старался уронить все, что только попадалось ему под руку, чтобы выразить протест и утвердить свое право. Небольшая война прекращалась в восемь часов. Тогда они вместе выходили в коридор и вместе спускались в столовую.

– Я не очень вас беспокою? – любезно спрашивал Фильдар.

Он не слушал ответа, если таковой следовал, и тут же начинал говорить о проблемах, волновавших его в данный момент.

– Я тут размышлял о пантеизме…

– Послушайте, мой дорогой Фильдар, давайте отложим этот разговор.

Но Фильдару требовалось высказаться, сбросить со своих плеч груз сомнений, который он не мог нести один. Он принадлежал к тем людям, которых любое возражение заставляет бледнеть, а неопровержимый довод мучает, словно грех. Он едва прикасался к еде. Иногда застывал, пристально глядя в одну точку, в то время как его рука автоматически тянулась к записной книжке, куда он ежеминутно что-то записывал. Из-за стола он выходил последним, и, когда размышления заводили его в тупик, он просто швырял салфетку на стол и шел в сад, где хватался за лопату. Целый час он усердствовал в схватке с самим собой. Затем он поднимался к себе и принимался печатать. Ему хватало сил работать до вечера. Андуз нервничал. Как подобраться к Фильдару, перехитрить его, загнать в угол, чтобы покончить с ним?

И пока Фильдар настойчиво преследовал истину, печатая страницу за страницей, Андуз за стеной тщетно искал способ заставить его замолчать навеки. Недомогание служило хорошим оправданием поведения Андуза. Он не присутствовал на собраниях. Он отказался прийти на траурную церемонию, организованную Учителем в память о Блезо. Он еле-еле согласился пожать руку матери архитектора при выносе тела. Следя за Фильдаром или находясь один в своем кабинете, он думал до умопомрачения. Единственный благоприятный момент – утро, когда Фильдар отправлялся на мессу. Таков непреложный факт. Теперь он без конца пережевывал одно и то же. Какое избрать оружие? Как нанести удар? Если он промахнется…

Руки покрывались потом. Сердце громко стучало. Он старался взглянуть на проблему со стороны, сформулировать ее как можно более нейтрально: допустим, молодой преступник хочет свести счеты с Фильдаром. Он вышел на след и поджидает его где-то на пути от Ашрама до часовни. Хорошо. Он не станет нападать в открытую. Он подкрадется сзади и нанесет удар каким-то предметом. Но каким? Дубинкой? Что может заменить дубинку? Молоток? Кусок свинцовой трубы? Разводной ключ? Неплохо. Разводной ключ! Но встает вопрос: где найти достаточно увесистый разводной ключ?.. Ответ?.. Ответ?.. Может, в ящике с инструментами от грузовика.

Он отправился в гараж. Грузовик стоял здесь. Его кузов был забит пустыми ящиками. Инструменты в беспорядке лежали под передним сиденьем: домкрат, пусковая рукоятка, молоток и разводной ключ. Он обернул руку тряпкой, поднял ключ, слегка подбросил его. Оружие – практичное, удобное в обращении, достаточно тяжелое, чтобы нанести смертельный удар, но слишком громоздкое! Куда его спрятать? Под плащ? Как его закрепить, ведь его хорошенько нужно закрепить, потому что он должен выглядеть естественно и идти с пустыми руками… Удрученный Андуз принялся бродить по саду. Глупо останавливаться из-за подобных трудностей. Но разве в глубине души он не радовался, что наткнулся на препятствие?.. Он заперся в своем кабинете, перелистал отрывной календарь. Впереди, конечно, еще пять-шесть дней. Может, даже больше, потому что мадам Нолан могла задержаться в последний момент. Зазвенел телефон.

– Алло!.. Андуз слушает… A-а! Это ты!.. Да, ты правильно делаешь, что сердишься… Ну да, я знаю. Мне следовало бы тебя предупредить. Я взял отпуск по болезни. Врач любезно предоставил мне две недели. Послушай, Леа, незачем настаивать, чтобы я куда-нибудь уехал. Здесь почти как в деревне… Ты сейчас станешь смеяться. Он посоветовал мне проконсультироваться у невропатолога… Как? И ты тоже?.. Но почему вы все ополчились против меня?.. Да, у меня часто болит голова, так что с того? Это еще не повод. Почему бы не сходить к психиатру?.. Это очень мило с твоей стороны. Спасибо… Уверяю тебя, ты беспокоишься напрасно… Что?.. А! Нет. Это не повторится! Но в чем влияние Учителя может оказаться опасным для меня?.. Не настаивай. Я тебе уже говорил: Ашрам – мой дом… Честное слово, ты ревнуешь! Да, да… Я уже не раз обращал внимание.

Он вздохнул, отодвинул немного трубку от уха, посмотрел на календарь. Потом его вдруг охватила ярость.

– Я запрещаю тебе так говорить. Я достаточно взрослый, чтобы знать, что я должен делать… В конце концов, Леа, я тебя не понимаю. Ты хочешь мне быть всего лишь подругой… очень нежной… очень преданной… не так ли? Вспомни. Однако ты ведешь себя как требовательная, подозрительная любовница… вот именно! Подозрительная! Хочешь, я скажу тебе правду?.. Ты окажешься на седьмом небе, если я навсегда забуду об Ашраме. Да ты бы послала ко всем чертям мой Ашрам! Как бы тебе хотелось его уничтожить… Нет, я не сержусь… Просто не понимаю, зачем ты сюда приезжаешь, что ты тут ищешь… Знаю. Ты собираешь материал. Тогда почему ты так враждебно настроена?.. Но объясни ты мне, что Учитель сделал тебе такого плохого? Можно подумать, что ты жаждешь свести с ним счеты. И к тому же с моей помощью!.. Ладно. Я ошибаюсь. Ну разумеется, я буду рад, если ты приедешь… Да, конечно… в субботу, как обычно… Я тоже тебя целую.

Уф! Он положил трубку. Сейчас у него просто нет времени на ссоры. До чего же странная девица!

Дверь широко распахнулась. Учитель никогда не стучал.

– Поль, у меня к тебе небольшая просьба. Мадам Брийон хочет уехать завтра утром. Ты сможешь отвезти ее на вокзал?

– А что, разве Карл не в состоянии ее проводить?

– Нет. Я должен ехать в Париж, и мы вернемся поздно. Возьми грузовик.

– Когда уходит поезд?

– В половине седьмого. Немного рановато. Тебя не затруднит?.. Я сначала хотел заказать такси, но ты же их знаешь. Никогда нельзя на них рассчитывать.

– Хорошо.

– Спасибо. Как ты себя чувствуешь? Получше?

Он ушел, не дожидаясь ответа. В другой раз Андуз обиделся бы. Но сейчас он в страхе убеждал себя: «Грузовик, половина седьмого, завтра… Такой удобный случай больше не представится. Так просто припарковать машину на площади Республики, пойти навстречу Фильдару, предложить ему: „Хотите, я вас подброшу? Грузовик стоит в двух шагах. Я еду с вокзала“». И тогда разводной ключ… Достаточно придумать любой предлог… плохо поступает бензин… барахлит зажигание… Фильдар всегда любезен. Этого у него не отнимешь. Он любит оказывать услуги. Он откроет капот, наклонится… Разводной ключ сделает свое дело. Благодаря своей тяжести.

Опять потянулось жуткое бесконечное ожидание. Ожидание неясного результата. Возможно, оно окажется удручающим. Если Андуз промахнется, то неизбежно последует арест, тюрьма. Какой адвокат, какой судья поймет мотивы, которыми он руководствовался?.. Он сам-то не всегда толком их понимал. Разумеется, самый ясный довод – это Ашрам. Во что бы то ни стало обеспечить материальное будущее Ашраму. Он уже все рассчитал, основываясь на доверительных откровениях Учителя. После уплаты налогов и пошлин останется кругленькая сумма почти в шесть миллионов. Если их толково вложить, то они обеспечат доход, который позволит общине безболезненно переживать потрясения, вызванные опрометчивыми действиями Учителя. Он уже знал, какие акции следует покупать. Он четко представлял, как составить портфель ценных бумаг. В некотором роде эти деньги принадлежат ему. И сейчас он их зарабатывал в поте лица. Эта мысль не была кощунственной. Он никогда не испытывал – и он мог в этом поклясться – желания взять, украсть… Достояние Ашрама – это святое. Он только поставил перед собой цель управлять финансами, следить за ними с карандашом в руке, выступая в роли необычного управляющего делами. Он совершенно не возражал встать вровень одним ему известным способом с теми важными господами, которых он каждый день видел в банке, просматривающих финансовые газеты или шушукающихся с директором. Он станет богатым по доверенности. Он получит право подписи. При условии, что Фильдар… Нужно убрать Фильдара.

Во второй половине дня, чтобы убить время, он занялся накопившейся почтой. Однообразная, механическая работа. Он быстро с ней справился. Он вышел в парк и пошел в старый гараж, где работали двое рабочих. Они прикрепляли к потолку рельс, по которому будет перемещаться блок, поднимая вверх мертвых быков. Работой руководил Карл. Он пожал Андузу руку.

– Как видите, – сказал он, – они почти закончили. Позже я освобожу подвал от всех бутылок, которые его загромождают. Мы там устроим холодильную кладовую.

– Подождите, – сказал Андуз. – Об этом проекте вы мне не говорили.

– А! Прошу прощения… Я думал… Но подрядчик согласен… На следующей неделе он представит вам смету.

– Хорошо. Хорошо, – проворчал Андуз. – Мы это обсудим.

До чего же Карл предан Учителю! Все время предлагает что-то переоборудовать, то здесь, то там. Как получилось, что религиозная община, ставившая перед собой единственную цель духовного перевоплощения, начала походить на промышленное предприятие? Невероятно! Это уже не монастырь, а больница!

Он прошел мимо гостиницы, окруженной строительными лесами, повернул к замку, поднялся к себе в комнату. Фильдар стучал на машинке. Он смочил холодной водой полотенце, положил его на лоб и лег в кровать. Во второй половине дня головная боль давала о себе знать довольно остро. Она превращалась в посетительницу, привычки которой он начал запоминать. Оставалось только смириться. Она не только завладела его нервами, артериями, больно стучала в висках, но проникла в его мысли, разговаривала с ним шепотом, присущим ей одной. Словно кто-то другой незаметно занял его место. И он уже не хозяин себе. Кто ударит разводным ключом? Он или другой? Скорее, другой, который, впрочем, смелее, а возможно, и злее. Убрав Фильдара, сможет ли он остановиться? Не потребует ли он новых жертв? Угрожает ли что-нибудь Леа? Сама по себе она опасности не представляет, но, в конце концов, авария произошла у нее на глазах. И почему она все время лезет со своими советами? Сходить к невропатологу! Забыть об Ашраме! Сплошное наваждение. Если на тебя нападают, ты должен защищаться… Пишущая машинка замолкла, и головная боль разжала тиски. Фильдар постучал в дверь, приоткрыл ее.

– Пойдемте ужинать?

– Без меня, – прошептал Андуз.

– Вам что-нибудь принести?

– Бутерброд, если вам не трудно. Я заморю червячка. Спасибо.

Фильдар ушел, покусывая пустую трубку, а Андуз воспользовался тишиной, чтобы вздремнуть. Он удивился, когда вновь появился Фильдар. Он проспал целый час. Фильдар принес на тарелке бутерброд с паштетом.

– Перед уходом Букужьян попросил меня напомнить вам, что вы должны проводить мадам Брийон на вокзал.

– Знаю.

– Она будет вас ждать с шести часов. Но если вы устали, то я могу ее отвезти. Ведь я все равно иду на мессу. Я возьму грузовик.

Андуз приподнялся на локте и сурово посмотрел на Фильдара.

– Нет. Это моя обязанность.

– Но если вы заболели…

– Я не заболел.

Фильдар прошелся по комнате Андуза, как по своей собственной. Он посчитал необходимым закрыть ставни.

– Включить ночник?

– Нет. Свет меня раздражает.

Фильдар сел у его ног в темноте. Андуз не осмеливался попросить его уйти. А оставаться рядом с тем, кто через несколько часов… нет, это выше его сил.

– Завтра утром, – продолжил Фильдар, – вы окажетесь в двух шагах от часовенки. Вам непременно следует туда зайти. Кто не присутствовал на мессе без песнопений в час, когда все еще спят, не может понять, что такое умиротворение. Здесь гримасничают, кривляются, из кожи вон лезут. В то время как забвение – это так просто.

– Мне хотелось бы отдохнуть, – сказал Андуз.

Но Фильдар продолжал размышлять, и Андуз вцепился в железный край кровати, чтобы сдержать вопль.

– Достаточно, – в изнеможении сказал он. – Думаю, будет лучше, если вы уйдете. Да, для вас, для меня… так будет лучше.

– Что ж. Я вас покидаю. Спокойной ночи… Но мне бы очень хотелось увидеть вас завтра утром.

– Да! – закричал Андуз. – Вы меня увидите.

Фильдар вышел на цыпочках, но тем не менее умудрился хлопнуть дверью.


Мадам Брийон удалялась по перрону, неся два чемодана, и вскоре исчезла в подземном переходе. Андуз должен был бы ей помочь, проводить до поезда, но он спешил вернуться к грузовику и посидеть спокойно несколько минут, прежде чем приняться за дело.

День наступит не скоро. Шел мелкий дождь, отчего улицы казались еще более пустынными. Андуз положил разводной ключ рядом с собой, мысленно перечислил все принятые меры предосторожности, словно летчик, который, как молитву, повторяет про себя все маневры, которые ему предстоят. План готов. Он включил дворники, завел двигатель, выжал сцепление и поехал. Начался отсчет чего-то необратимого.

Прохожие встречались редко. Иногда проезжала какая-нибудь машина. Занималось ненастное утро, наводившее тоску. Он быстро доехал до площади Республики, покрутился немного, выбирая подходящее место немного в стороне, плохо освещенное, ничем не загроможденное, где бы он смог удобно расположиться. Вооружившись электрическим фонариком, он отключил бензонасос. Затем завел двигатель, тот почти сразу заглох. Явная неисправность. Он закрыл дверцы машины на ключ и прислонился к кузову, чтобы перевести дух. Как только он начинал волноваться, у него тут же перехватывало дыхание. Он завидовал людям, которым хватало мужества совершать вооруженные ограбления. Он часто думал о них, сидя в банке. Хотя, может, не так уж трудно терроризировать людей, размахивая автоматами. А вот хладнокровно нанести удар! Посмотрим!..

Он пересек площадь и направился к небольшой церкви. Он пришел заранее, и поэтому ему пришлось войти внутрь. В боковом приделе священник совершал богослужение. Фильдар был здесь. Он стоял, преклонив колени, в первом ряду, рядом с пожилой женщиной. Царила почти неземная тишина. Священник невнятно бормотал какие-то слова, по таинственным причинам ходил вдоль алтаря, то нагибался, то выпрямлялся. Фильдар, закрыв лицо руками, не двигался. Андуз сел в самой темной части нефа. Его присутствие выглядело святотатством. И эта мучительная уверенность обжигала его. Он помолился бы, чтобы снять с души грех, но не знал, что в подобном случае говорят христиане. Он только и сумел вымолвить: «Я невиновен. Клянусь, что я невиновен». Священник широким жестом благословил присутствующих, и Фильдар перекрестился. Месса закончилась. Андуз выскользнул наружу; увидев, как вышла пожилая женщина, подождал еще несколько минут. Наконец показался Фильдар, увидел Андуза и подошел к нему. Каждая деталь врезалась в память. Счет пошел на секунды. Андуз уже никогда не сможет забыть эти мгновения.

– Вы опоздали, старина, – сказал Фильдар. – Но это так любезно с вашей стороны! Хотите осмотреть церковь? Подождем следующей мессы?

– Нет. Я только подумал, что вам будет приятно, если я составлю вам компанию. Идет дождь. А грузовик стоит там. Вы поступите просто глупо, если решите возвращаться пешком.

– Неплохая идея.

Они поспешили к стоянке и сели в машину.

– Надеюсь, что она заведется, – сказал Андуз. – Сегодня она капризничает. Я даже думал, что мадам Брийон опоздает на поезд.

Он включил стартер один раз, другой.

– Прогрейте двигатель, – посоветовал Фильдар. – Он остыл.

– Тогда зальет свечи.

Он старался изо всех сил, но безуспешно.

– Бросьте, – сказал Фильдар. – Возможно, что-то случилось с бензонасосом. Чувствуете запах?

Он открыл дверцу.

– Вы умеете чинить машины? – спросил Андуз.

– Я мастер на все руки, – смеясь, ответил Фильдар. – Откройте капот.

Все шло по плану с какой-то трагической точностью. Андуз потянул за рычаг замка, и Фильдар поднял капот и опустил его на упор.

– Ничего не видно, – проворчал он. – У вас, случайно, нет фонарика?

– Нет.

– Тем хуже. Придется работать на ощупь.

Он склонился над двигателем. Андуз схватил разводной ключ. Голова гудела. Он растерянно огляделся вокруг. На площади ни души. Дождь. Согнутая спина Фильдара. Андуз вспомнил слова Учителя: «Они страдают… те, кто умирают насильственной смертью, страдают после…» И, чуть скрипнув зубами, поднял разводной ключ.

– Нашел, – сказал Фильдар. – Клапан бензонасоса.

Его голова скрылась под капотом. Андуз не смог нанести удар. Он медленно опустил руку. В то же мгновение Фильдар выпрямился, вытащил платок, чтобы вытереть руки. Он увидел разводной ключ и улыбнулся:

– И этой штуковиной вы собирались чинить неисправность? Она хороша только для многотонки. Ну-ка, заводите двигатель, посмотрим!

Андуз даже не пытался сопротивляться, искать другое решение, быстро подготовиться к еще одному нападению. Он вновь сел за руль. Больше у него никогда не получится… И даже сейчас он всего-навсего разыграл комедию. Он взмахнул ключом, чтобы убедить самого себя, что он пойдет до конца, и тем не менее не ударил. Теперь он в этом почти не сомневался.

– Двигатель, – крикнул Фильдар.

Андуз повернул ключ зажигания. Двигатель завелся. Он окончательно проиграл партию. Проиграл с самого начала. Он всегда об этом знал. Ашрам требовал от него непомерно много. Фильдар, слегка нажимая на акселератор, запустил двигатель на полную мощность, прислушался, довольно кивая головой. Он опустил капот и забрался в кабину.

– Сколько продержится, столько и продержится, – сказал он. – Я починил на глазок. Нужно сказать Карлу, чтобы он посмотрел внимательней… Ну что? Все же я оказался здесь весьма кстати, а?

Он набил трубку. Андуз начал маневрировать, чтобы выехать со стоянки. Была ли это трусость, слабость или же некая болезнь, словно мозг отказывался давать команды? Сказывалось нервное напряжение. Он запутался в скоростях, заглушил мотор, тронулся рывком, как новичок.

– С вами что-то неладно? – заметил Фильдар.

– После аварии я сам себя не узнаю, – сказал Андуз.

– Еще бы. Кстати, как у вас со страховкой?

– Неважно. Они ко мне придираются.

– Вы не присутствовали, когда Букужьян рассказывал нам о дурном влиянии, которому подвергается Ашрам. Вы много потеряли. Он говорил о неверии некоторых, а также о психическом воздействии отрицательного разума… В качестве примера он привел Иуду… Догадываетесь почему?

– Нет.

– Потому, что я еврей по материнской линии… Если разобраться, то ему это совсем не нравится. Но возможно, он прав, что причина беспокойства заключается во мне. Я иду от одной церкви к другой. Я лишний. Не верите?.. Э-э! Сейчас заедете на тротуар!

– Лучше ведите машину вы, – сказал Андуз. – Я, право, не знаю, что со мной.

Фильдар обошел грузовик, пока Андуз пересаживался на его место.

– Вы беспокоите меня, старина, – возобновил разговор Фильдар. – Если вы заболеете, то я тоже подумаю, что нас сглазили. Братья Нолан ушли из жизни. Умерли Ван ден Брук и Блезо. Вы совсем расклеились! Это эпидемия… Мне самому только и остается, что держаться изо всех сил!.. Когда мы приедем, вы сразу же ляжете, а я о вас позабочусь. Я и это умею делать. Чего я только не умею!

Он свернул на аллею, ведущую к замку, помог Андузу выйти из кабины.

– Обхватите меня рукой за шею.

– Нет. Я не смогу.

– Черт возьми. Вы ведете себя глупо. Если бы я заболел, разве вы не помогли бы мне?

Андуз повис на Фильдаре. Его тошнило. Он покорно позволил довести его до комнаты. Фильдар раздел его. Андуз не сопротивлялся. Как только он лег, то сразу же закрыл глаза. Но попросил Фильдара задержаться.

– Не оставляйте меня одного, – прошептал он. – Курите, если хотите. Мне это не мешает.

Фильдар пощупал ему лоб, руки.

– У вас все-таки поднялась температура. Наверное, начинается грипп.

– О нет!.. Садитесь… Спасибо. Вы очень любезны… Расскажите мне об Иуде.

– Об Иуде? – радостно переспросил Фильдар. – Прелюбопытнейший тип! Его никто не понял. Представьте себе, каков был его Учитель… С точки зрения Иуды, Он все время витал в облаках. Берется то за одно, то за другое… За душой ни гроша. Никогда не сидит на месте. Нечто вроде странного бродячего комедианта. Иуда же не предавался мечтам. Он хотел где-то обосноваться, создать что-нибудь основательное, иметь крышу над головой…

– Он предал.

– Да нет же… Его довели до крайности. Это не одно и то же. Он устал, бедняга. Он все время ссорился с остальными. В Святом Писании об этом ни слова. Но это правда. Я уверен, что он неоднократно упрекал Петра и Иоанна: «Попробуйте сами вести учет. С меня довольно. Вы транжирите то, что мне удается сэкономить». Измучившись, он отказался от дальнейшей борьбы. Он смирился. «Хотите его арестовать? Воля ваша. Арестовывайте. Возможно, так будет лучше для всех. Вот он… Бросьте его в тюрьму. Только дайте нам возможность свободно дышать!» Он не догадывался о последствиях. Он и повесился потому, что был честным человеком. Я очень сочувствую Иуде.

Андуз уже не слышал последних слов Фильдара. Он спал. Когда он почувствовал, что Фильдар встал, то схватил его за рукав и прошептал сквозь сон: «Нет. Не уходите…» Проснувшись, он увидел, что так и не отпустил Фильдара, и сильно смутился.

– Извините… Я совершенно отключился… Я разговаривал во сне?

– Нет.

– Вы непременно должны мне сказать… Мне часто снятся кошмары. Я говорю бог весть что. Думаю, что я в состоянии подняться. Еще раз спасибо. Я справлюсь сам… Который час?

– Почти одиннадцать.

– Черт! Если Учитель вернулся, то, возможно, ему нужна моя помощь. Но ни слова. Он не должен знать.

– Но если вы заболели?

– Я привез с собой лекарства.

Андуз закрыл за Фильдаром дверь. И вновь на него навалились заботы, от которых раскалывалась голова. Есть ли у него шанс? Отныне он оставит в покое Фильдара. Следовательно, все потеряно. Либо одно, либо другое. Альтернатива раскрывалась перед ним с болезненной ясностью. Фильдар останется в живых, и вдова попросит его рассказать о том, что произошло во время аварии. Чтобы ее утешить, Фильдар не преминет добавить, что вместе с умирающим читал молитвы, он припомнит малейшие детали. Обо всем этом Андуз уже думал раз двадцать, но еще никогда столь напряженно. Если поразмыслить, то ему самому бояться нечего. Его никто не станет обвинять… Но в определенном смысле он и Ашрам едины. И вдруг Ашрам исчезнет… как он сможет жить, все время помня о двух убитых? Вот тогда он и превратится в настоящего преступника. Сдаться полиции? Во всем сознаться? Какой скандал! Пострадает репутация Учителя. Скажут, что Учитель знал обо всем, что он сообщник Андуза. Нет. Надо молчать, молчать во что бы то ни стало.

Он оделся, умылся. В соседней комнате Фильдар так и не сел за машинку. До чего он милый, этот Фильдар. Он оказался совсем другим человеком, совсем не таким, каким представлял его себе Андуз. По сути, он жил по законам братства! Итак, все складывалось следующим образом. Фильдар не умрет и пойдет своей дорогой. Ашрам перестанет существовать. Учитель найдет пристанище где-нибудь в другом месте. А он сам останется наедине с воспоминаниями о грандиозной хитроумной авантюре, закончившейся провалом. Жуткое поражение. Леа не в счет. Он прекрасно понимал, что и здесь его ждет неудача. Пустота. Останется пустота. Вся дальнейшая жизнь представлялась ему каменистой пустыней. А на самом горизонте виднелся маленький силуэт, который не замедлит отправиться в дорогу.

Андуз спустился в свой кабинет.


Карл постучал в дверь.

– Войдите! – крикнул Фильдар.

– Вы очень заняты? – спросил Карл.

– Видите ли… Я всегда очень занят. Но если я вам нужен…

– Да, на пару минут… В подвале, знаете, что под бывшим гаражом… там каменщики позавчера закончили работать. Я хотел убрать бутылки, но Учитель отправляет меня в город. Но я приготовил большие корзины. Придется, может, спуститься раз пятнадцать. Просто поставьте бутылки перед гаражом. Во второй половине дня, ближе к вечеру, их заберут.

– Иду, – сказал Фильдар.

– Осторожно спускайтесь по лестнице. Она коварная.

– Не беспокойтесь!

Фильдар собрал листы бумаги, валявшиеся на полу. Когда он работал, то разбрасывал вокруг себя законченные страницы. Он положил их в объемистую папку и побежал за Карлом.

– Э! Купите мне табаку. Но только крепкого. Когда вернетесь, я вам заплачу.

В гараже он наткнулся на Андуза, который проверял работу каменщиков. Андуз держал в руках канат, перекинутый через блок.

– Нет, вы только посмотрите, – сказал Андуз. – Я же ясно объяснил: цепь и система блокировки. Они приделали этот канат. Теперь придется скандалить… Как мне все надоело!

Фильдар поискал выключатель.

– Справа, – подсказал Андуз. – Над корзинами.

Фильдар снял куртку, повесил ее на гвоздь и засучил рукава рубашки. Затем он схватил корзинку и стал спускаться по лестнице. За ним захлопнулась дверь. Глубоко внизу свет освещал стеллажи, уставленные бутылками.

– Э! Андуз! – крикнул он. – Вы уверены, что они все пустые?

До него донесся приглушенный голос Андуза:

– Да… Начинайте!

– Предупреждаю. Если я обнаружу хоть одну полную, то я ее выпью.

Посвистывая, он принялся за работу. Ему нравилась физическая работа. «Из меня получился бы чертовски неплохой монах, – подумал он. – Богослужение! Плуг! Богослужение! Телега! Богослужение! Мозолистые руки творят самые прекрасные молитвы!»

Он приподнял корзину.

«Увесистая штучка! Эти корзины слишком уж большие!»

Он прикинул, как поудобнее взяться за них. Проще всего было волочить эту тяжесть по земле до ступенек. Бутылки позвякивали. Неизбежно некоторые из них разобьются.

Добравшись до лестницы, он понял, что никогда не поднимет корзину, держа ее перед собой. Он повернулся спиной к ступенькам, прочно ухватился одной рукой за ручку, а другой уперся во влажную стену. Затем, пятясь назад, поднял корзину на первую ступеньку, потом на вторую. Получается! Но в следующий раз корзину не стоит так нагружать.

Он обернулся. Он почти у цели. Еще небольшое усилие. Он напряг спину, судорожно напряг колени, и вдруг ступенька зашаталась и рухнула у него прямо под ногами. Он бросил корзину, попробовал за что-то зацепиться, но его потащило вниз в жутком грохоте битого стекла. Он чувствовал, как в тело вонзаются острые осколки, а он все падал и падал до тех пор, пока не ударился плашмя о слой битого стекла. Сознание он не потерял, но двигаться больше не мог. Что-то текло по животу, по бедрам. В одной из бутылок, наверное, оставалось шампанское.

Вдруг он понял: это его кровь. Он позвал сдавленным голосом:

– Андуз!.. Андуз!..

Андуз, мертвенно-бледный, вцепился в ручку двери и прислушивался. У него было такое ощущение, словно его самого покидала жизнь. Безумные мысли лихорадочно сменяли друг друга. «Ступенька!.. Карл меня предупреждал… Я тут ни при чем… Я ничего не сделал… Это несчастный случай. Настоящий!» Он посмотрел на свою руку, побелевшую от напряжения, и приказал ей разжаться. Она не повиновалась. Он должен бежать, позвать на помощь. Наверняка еще не поздно. Но он не двигался и напряженно слушал. Ему почудился стон, и он сильнее сжал ручку. Последний свидетель… Он никогда уже не заговорит. Судьба после некоторых колебаний только что выбрала Лифам. Не идти против ее воли. Андуз сделал шаг назад… потом еще один… Не оказать помощь человеку, которому грозила смертельная опасность. Но что все это означает? Ведь Фильдар умер. Теперь он в этом не сомневался. Но как спуститься, если в самом верху лестницы зияет дыра? Он удалялся, все время поглядывая назад. С его уст слетали слова: «Я ничего не сделал… Я ничего не сделал…»

По мере того как он приближался к замку, в нем зарождались искорки надежды. Но он еще не почувствовал облегчения. Просто он стал как-то иначе дышать, держать голову. В парке возились добровольцы с лопатами и мотыгами. Они ничего не заметили, поскольку находились слишком далеко. Андуз вернулся к себе в кабинет, долго массировал глаза, но ему никак не удавалось стереть образ тела, лежащего среди мерцающих звезд. Фильдар вознесся на свои небеса. А теперь?.. Что ж, теперь все кончено. Сражаться больше не с кем. Вдова может приезжать.

«Могу ли я думать о Фильдаре без угрызений совести? – спросил он сам себя. – Да. Я смирился с судьбой. Я больше ничего не предпринял бы против него. Я пропал. Он умер. Мы в расчете!»

Но все дело было в том, что он, возможно, не умер. Андуз собрался с силами, чтобы хладнокровно рассмотреть такой вариант. Несомненно, Фильдар серьезно ранен. Как только его обнаружат, то сразу же отвезут в больницу. А там никто не станет его расспрашивать об автомобильной катастрофе, стоившей жизни братьям Нолан. Если же Андузу начнут задавать вопросы, то он ответит, что он сразу же вышел из гаража и вернулся в кабинет. Нет. Он ничем не рискует. И каждая минута возвещала о его победе. Фильдар упал уже больше четверти часа тому назад. Андуз притаился у окна, чтобы наблюдать за учениками… Прошло полчаса… Сорок минут… В доме ни малейшей тревоги. Он выиграл! Андуз упрекнул себя, что произнес столь оскорбительное слово. К Фильдару он питал только дружеские чувства и всем сердцем сожалел, что все обернулось трагедией. Ну и что? Ведь он и сам глубоко страдал. И вдруг ему сообщают: «Вас помиловали! Можете выйти из тюрьмы!» Ведь чуда ожидаешь только для себя!

Он увидел, как вернулся грузовик. Из него вышел Карл. В руках он держал пачку табаку. Он сразу направился к бывшему гаражу. Андуза охватило ужасное волнение. И он сел за стол. Началось невыносимо жестокое, настоящее ожидание. Оно длилось бесконечно долго… Насколько труднее его переносить, чем любое другое! «Вот почему у меня болит голова, – подумал он. – Две недели я жду и больше ничего не делаю. Каждый час звонит колокол. Кто это выдержит? Если я должен понести наказание, то вот оно. Клянусь, наказание ужасно!»

Он услышал, как кто-то взбежал по лестнице и постучал в соседнюю дверь. Раздался хриплый, запыхавшийся голос Карла:

– Учитель! Идите быстрее!.. Фильдар… Мне кажется, он мертв!

Андуз закрыл лицо руками. Он заплакал от усталости, от нервного истощения и от радости.


Мазюрье, держа в руках переносную лампу, осмотрел лестницу и ощупал соседние ступеньки.

– Все сгнило, – сказал он. – Вот еще одна, которая так и просит, чтобы ее заменили.

Учитель, Карл и Андуз столпились у входа в подвал и наблюдали за ним. Тело уже унесли, и осколки стекла грудой лежали в стороне.

– А ведь я предупреждал его, чтобы он был поосторожней. Ступенька, которая рухнула, шаталась уже давно, – сказал Карл.

– Какое несчастье, – сказал инспектор. – Ему, безусловно, хватило времени позвать на помощь. Если бы кто-нибудь услышал его крик, Фильдара могли бы спасти, наложив жгут.

– Это я виноват, – сказал Карл. – Если бы я знал…

– Он впервые спускался в подвал?

– Да.

– Мы собирались делать новую лестницу, – сказал Учитель. – Мы хотели переоборудовать помещение под холодную кладовую.

Инспектор продолжал водить лампой по стенам. Он осторожно переступил через зияющее отверстие и спустился вниз. Снизу он на глазок прикинул расстояние.

– Приличная высота, – оценил он. – Удивительно, что он ничего себе не сломал. И надо же было случиться, чтобы этот кусок стекла перерезал ему бедренную артерию!.. Согласитесь, что здесь вмешалась сама судьба!

Андуз держался немного в стороне. Он нисколько не сомневался, что от лестницы пахло смертью. Он до сих пор слышал, как стонал Фильдар. «Но почему они привели меня сюда? – подумал он. – Почему они все время меня мучают? Я хочу уйти. Оставьте меня в покое!»

Инспектор поднялся и заметил шпагат и блок, прикрепленный к потолку гаража.

– Это что такое?

– Это приспособление для разделывания туш животных, которых мы убиваем, – объяснил Учитель.

– Вы убиваете животных?

– Да. Наш культ требует, чтобы при определенных условиях ученики получали крещение кровью. Поэтому время от времени мы убиваем быка и затем, что совершенно очевидно, мы его съедаем.

– Кто мясник?

– Карл.

Мазюрье бросил короткий взгляд на Карла, затем вновь обратился к Учителю:

– Странные вещи творятся в вашем Ашраме. Если я правильно понял, вы живете под знаком крови.

– Извините. Под знаком Митры!

– Как вам будет угодно. А это, случайно, не может расстроить психику некоторых ваших учеников? Собственно, как происходит крещение? Вы окропляете вашего ученика кровью?

– Нет. Он находится в своего рода камере, сделанной под тем местом, где бык приносится в жертву. Таков ритуал. Кровь должна пролиться на него.

– И где происходит церемония?

– Под домом. Там огромные подвалы, где раньше хранилось шампанское.

– А почему вы не совершаете обряд в парке, например?

– Потому что подземелье имеет символическое значение. Посвященный сначала должен вновь упасть в первородный хаос. Темнота, окружающая его, означает материю, от которой он вскоре избавится, обретя силу, жизнь, творческую энергию…

– Вот вы только что сказали, что посвященный должен упасть. И это невольно наводит на мысль… о ваших трех трупах… Ван ден Брук упал в воду. Блезо упал из окна дома. Фильдар упал с лестницы… Любопытно, не так ли?

Все больше и больше теряясь в догадках, Андуз пытался понять, к чему клонит инспектор. Да и Учитель оказался в затруднительном положении.

– Они прошли обряд крещения? – продолжил Мазюрье.

– Нет, – сказал Учитель, – Ван ден Брук искал здесь скорее убежища, чем истины. Блезо утверждал, что ему спешить некуда. Фильдар был диссидентом, если хотите.

– Представьте, что рядом бродит сумасшедший, – продолжил инспектор. – Разумеется, это только гипотеза. Но в конце концов, она не так уж и абсурдна. Сумасшедший знает, что три человека отказались от крещения, что они в некотором смысле находятся в оппозиции и могут причинить Ашраму только зло. Он их уничтожает, то есть бросает их в то, что вы называете хаос.

– Я в это совершенно не верю, – запротестовал Учитель.

– Здесь нет сумасшедших, – живо подхватил Андуз.

– Возможно. Хотелось бы в этом убедиться. Фильдар, кажется, действительно стал жертвой несчастного случая. Но ничто не мешает предположить, что и его тоже толкнули и что, упав на ступеньку, он ее сломал. Но я опять поостерегусь делать выводы. Тем более что эта теория не объясняет другой, еще более странный факт. Все три жертвы были пассажирами «Рено-шестнадцать».

Они вышли из гаража. Мазюрье остановился перед Учителем.

– Поймите меня правильно, мсье Букужьян. Вы придерживаетесь гипотезы о несчастных случаях. Я иного мнения. И безусловно, ошибаюсь я. Но я считаю необходимым принять меры предосторожности. Я прошу у вас разрешения прислать сюда своего человека для наблюдения. Обещаю, что он не будет слишком назойливым. Мне, однако, на некоторое время требуется наблюдатель.

– Ладно, – сказал Учитель. – Нам скрывать нечего. Андуз введет его в курс дела. Ты согласен, Поль?

– Безусловно, – сказал Андуз.


Инспектор Бернар приехал на следующий день, и Андуз занялся им, устроил его, показал Ашрам. «Любопытно, право, очень любопытно», – не уставал повторять молодой инспектор. Вместе перебрали всех тех, кто постоянно жил в замке или кто регулярно туда приезжал.

– Только достойные люди, – пояснял Андуз. – Добавлю, что здесь никто не интересуется жизнью соседей. Каждый занят своими проблемами. Вы зря потеряете время. Предположим даже, что преступник скрывается среди нас. Но вы же не можете одновременно наблюдать за всеми.

– Конечно. Но с вас-то я могу постоянно не спускать глаз.

– Что?

Андуз остановился. Еще шаг, и он споткнулся бы.

– Патрон, – продолжал Бернар, – думает, что вам грозит опасность. Правда, он не вполне уверен. Но постарайтесь взглянуть на это дело его глазами, непредвзято. Кто погибнет? Те, кто в той или иной степени замешан в аварии, в которой погибли братья Нолан. На данный момент в живых осталось двое: девушка и вы. Значит, вас надо охранять. Патрон принял меры в отношении девушки. А я здесь, чтобы защищать вас.

Андуза вдруг стал разбирать смех, и он почувствовал, как сдавило грудь.

– Значит, он отверг версию о сумасшедшем? – воскликнул Андуз.

– Нет. Напротив. Как вы догадываетесь, он досконально изучил каждое происшествие. Так вот, ни один из погибших не имел врагов. Все сведения подтверждают друг друга. Ван ден Брук, Блезо и Фильдар вели уединенный образ жизни. Ни семьи, ни состояния. Нет никакой причины для убийства. Я имею в виду, как вы понимаете, причины с точки зрения здравого смысла. Хотя, может, существовал тайный мотив. Три падения – это уже не совпадение. Если патрон полагает, что где-то рядом находится сумасшедший, то он не имеет в виду, разумеется, больного, подверженного припадкам. Речь идет о человеке, одержимом навязчивой идеей, который наносит удары с трезвой расчетливостью, свойственной некоторым душевнобольным. А внешне он пребывает в здравом уме, так же как вы или я.

– Это смешно! – отрезал Андуз.

– Бессознательное хранит в себе много тайн. Если этот сумасшедший и правда существует, то, будьте уверены, он считает, что на него возложена конкретная миссия и у него есть весомые основания… Таково мнение патрона.

– Но разве я кому-нибудь перешел дорогу? – спросил Андуз.

– Кто знает? Может, вы кое-кому внушаете опасение.

– Сомневаюсь.

– Как сказать. Все возможно. Я не удивлюсь, если узнаю, что преступник питает подозрения к самому себе. Нет. Я шучу. Извините. Я все же считаю, что произошли всего-навсего несчастные случаи. Только патрон любит везде совать свой нос… «Он хочет достичь совершенства», – как говорит дивизионный комиссар.

– Вы будете ходить за мной как тень? – спросил Андуз. – Хотя меня это не смущает.

– Нет. Все же нет. Я просто всегда буду неподалеку.

– И долго это продлится?

– Не знаю.

– Что ж, я иду в свой кабинет. Так что не волнуйтесь. До скорого.

Чувствуя себя не в своей тарелке, Андуз долго обдумывал планы полицейского. Подпал ли он под подозрение? В таком случае Мазюрье останется с носом. «Я больше ничего не боюсь. Я в безопасности. Мы все в безопасности. И я не сумасшедший. Конечно, иногда мне казалось, что я теряю контроль над собой. Но выяснилось, что у меня все же есть голова на плечах и я могу вынести любой удар судьбы…» Однако эта мысль жгла как кислота. Полицейский приблизился к истине, когда сказал: «Преступник питает подозрение к самому себе!»

«Питаю ли я к себе подозрение? – подумал Андуз. – В некотором смысле да… Но в каком смысле? Что это означает? Что, сражаясь за Ашрам, я убиваю себя? Это правда. Мне пришлось насиловать себя днем и ночью, не имея ни минуты передышки. А потом, что еще? Существовала какая-то подоплека? Мною двигали таинственные, неуловимые мотивы? Ну хватит! А то я себя не знаю!» Он мысленно возвращался к каждой смерти, анализировал обстоятельства со свойственной ему дотошностью. Он не собирался убивать. Просто его поставили в безвыходное положение. И в конце концов он отказался от убийства. Именно это его и оправдывало. Это делало его похожим на других. Он был таким же человеком, как и все остальные: тихим, аккуратным и весьма уравновешенным. Доказательство: он вскоре вернется к прежней спокойной жизни. Наступил конец драмы, и он больше никогда не услышит о Мазюрье…

Он вздрогнул, когда Учитель вошел в кабинет.

– Похороны состоятся в субботу, – сказал Букужьян. – У Фильдара не было родственников, как ты знаешь. Мы вправе похоронить его так, как сочтем нужным. Но я думаю, что лучше это сделать по христианским обычаям. Он бы так распорядился. Я уже договорился с кюре и с похоронным бюро. Тебе не придется ни о чем заботиться. Этот полицейский тебе не очень досаждал?

– Нет. Но ему любопытно все знать.

– Пошли его подальше, если он проявит излишнюю назойливость. Нужно, чтобы он понял, что мы просто его терпим. И ничего более… Как ты себя чувствуешь?

– Получше.

– Что думаешь по поводу Фильдара?

– Безусловно, несчастный случай.

– Я так тоже считаю, но этот несчастный случай может нам повредить… Мне уже задают слишком много вопросов. Сейчас звезды не благоприятствуют Ашраму. Сатурн посылает на нас пагубные импульсы. Кто-то сглазил Обитель счастливых ценностей. Я спрашиваю себя, правильно ли мы поступаем, принимая наследство…

– Учитель… Вы не откажетесь!.. У нас столько долгов!

Учитель машинально теребил себя за волоски, торчащие из ушей.

– Я колеблюсь, – сказал он. – Решение примут Небеса!.. Сегодня вечером мы соберемся в актовом зале. Повесь объявление на двери столовой.

Андузу так хотелось удержать его, вступить с ним в спор, как будто Учитель никогда не чудил! Он чуть не показал кулак закрывшейся двери. Вдруг его охватило негодование. Отказаться от наследства! Теперь, когда до него рукой подать! Нет, это немыслимо. Если здесь и скрывается сумасшедший, то это – Учитель. Легко сказать: «Решение примут Небеса». Но Ашрам от его врагов избавили, и вовсе не Небеса. Андуз перечислял про себя всех кредиторов. Разве Небеса будут платить подрядчику, поставщикам? Да этому списку конца нет! По сути, Учитель жил в кредит. Кто станет улаживать дела с недовольными, которым приходится сталкиваться с вечно расстроенным бюджетом? Кто? Он! Как всегда!

«Ах! – сказал сам себе Андуз. – Если бы этот дом принадлежал мне! Если бы я мог им управлять по своему усмотрению! Я бы создал что-нибудь солидное, надежное. Никогда я не позволю ему отказаться от наследства. Если он заведет об этом речь, я скажу ему всю правду. Мы погибнем вместе!..» Он весь кипел от возмущения и долго не мог успокоиться. Он написал объявление и прикрепил его к двери столовой… Инспектор прочитал объявление, затем спросил Андуза, представит ли его Букужьян ученикам. Как принимали новичков?

– Учитель, – объяснил Андуз, – выжидает неделю. Если новичок упорно постигает азы культа, то проводится небольшая церемония обращения. Не удивляйтесь, если вам покажется, что собраний слишком много. Вы не обязаны их посещать. Чуть не забыл. На важные собрания наши друзья приходят в особых одеждах, в зависимости от того, насколько они подвинулись в учении. Так что не следует изумляться.

…Однако через несколько часов инспектор с трудом верил своим глазам. Он увидел, как в актовый зал вошел Учитель, облаченный в белую мантию, в сопровождении колоритного кортежа учеников. Инспектор сидел в самой глубине зала в полном смятении. Это напоминало сборища ку-клукс-клана или же Кающихся грешников Севильи.[21] Лица собранные, внимательные, почтительные, обращены к сцене, где неподвижно замер Учитель, словно ожидая таинственного вдохновения. «Моление о горе!» – подумал Бернар.

Наконец Учитель заговорил. Он отнюдь не блистал красноречием. Напротив, он излагал только факты. Он напомнил, что карма направляет эволюцию души во всех ее жизнях. Только невежда мог удивиться, что с Фильдаром произошел несчастный случай. В действительности это расплата за ошибку, совершенную в предыдущей жизни. Этот несчастный случай надо рассматривать не как возмездие, а как искупительное приношение. Андуз слушал, неимоверно взволнованный, поскольку он часто размышлял о собственной карме. Та неизведанная бездна, разверзшаяся позади него, всегда его зачаровывала. Из какого прошлого пришел человек, которого временно звали Поль Андуз? Что он делал? Какие неведомые грехи наложили на него свой отпечаток?

– Нельзя допустить, – продолжал Учитель, – чтобы разнообразие наших жизней заставило забывать нас об их глубоком единстве. Каждый из нас похож на шахматиста. Вначале у него есть определенное количество фигур. Он волен сыграть бесконечное множество или всего лишь несколько партий. Все зависит от его сил, вернее от чистосердечия. Есть личности, которые обретают освобождение сразу, таких называют святыми. Есть те, кто блуждает в потемках и совершает одни и те же ошибки. Это преступники…

Это слово, словно пуля, насквозь пронзило Андуза. Разве он сам не преступник? А разве в былые времена, много веков тому назад, он не совершал других преступлений? Он думал об Ашраме, затерявшемся в глубине столетий, и об этой личности, в некотором смысле сливавшейся с ним самим и возложившей на себя вину, от которой уже никогда, возможно, не избавиться!

Учитель говорил со свойственной ему простотой, а инспектор, все больше и больше изумляясь, делал записи. Теперь Учитель затронул проблему ада.

– Очевидно, – заметил он, – ада не существует в том виде, в каком его обычно представляют. Тем не менее это вполне реальное явление. В некоторых случаях он возникает из-за цикличного повторения одних и тех же обстоятельств. Есть потерянные души, которые уже больше не могут уйти от судьбы. И никто из нас не знает, относится ли он к числу этих отщепенцев.

Он вытянул руку, как бы собираясь указать на затаившегося среди учеников виновного. «Он никогда так не говорил, – подумал Андуз. – К кому он обращается? И почему он смотрит в мою сторону?»

– Вот почему, – продолжал Учитель, – сейчас мы споем «Песнь ночи», дабы воссоединиться с тем, кто был нашим братом.

По сигналу ученики начали гнусаво бормотать нечто похожее на медленный гимн, а инспектор выскользнул наружу. Ух! Черт побери! Недаром у патрона возникли подозрения. Он закурил сигарету и не спеша направился к бывшему гаражу. Он заранее знал, что ничего не обнаружит, но, во всяком случае, сейчас он был один и мог отвлечься от кликушеской обстановки, так действовавшей на нервы.

Он вошел в гараж, еще заваленный стремянками и мешками с цементом, включил свет в подвале, еще раз осмотрел зияющую дыру на месте рухнувшей ступеньки. Затем он прошел к строящейся гостинице, где деловито сновали полдюжины американцев. Отсюда гараж не просматривался. Если совершено преступление, то убийца хорошо выбрал место и время. Ему, наверное, придется попотеть, защищая Андуза! Чертова работенка. Он вернулся через сад и увидел, что почтальон передает Андузу письма и пакеты.

– В это время всегда приходит почта, – сказал Андуз. – Я отлучусь на минутку. Вы подождите меня в библиотеке.

Он сортировал письма, не переставая разговаривать. Последнее письмо пришло авиапочтой. На нем стоял штемпель США. Он отвернулся от полицейского и побежал в свой кабинет.

Мсье секретарь!

Мадам Нолан поручила мне сообщить вам, что она прибывает в Орли 7 ноября рейсом 215. Я забронировал два номера в гостинице «Плаза». Мадам Нолан все еще очень плохо себя чувствует и будет отдыхать весь следующий день. 9 ноября мы вместе отправимся в Реймс и остановимся в гостинице «Европа». Мадам Нолан просит профессора Букужьяна не беспокоиться и передает ему через вас привет. Мы приедем в Ашрам в 10 часов.

Искренне ваш,

Генри Г. Салливан.

– Сразу чувствуется рука адвоката, – проворчал Андуз. – Девятого, однако… черт, это же послезавтра.

Он отнес письмо Учителю.

– Мы просто обязаны устроить небольшой прием, – сказал Учитель. – Организуем что-нибудь попроще из-за траура… в приемной. Побольше цветов и шампанского. Нельзя забывать, что Патрик Нолан – наш благодетель. Понимаешь это, а?.. В половине десятого я пошлю за ними машину.

– Вы думали о наследстве? Учитель, мы не должны от него отказываться. Иначе мы просто погибнем.

– Разумеется, мы примем наследство. Я над тобой подтруниваю, Поль. Просто ты никогда не веришь. Мы выйдем из положения, не бойся.

Андуз вернулся к себе, и его вновь охватило сомнение. Этот адвокат, этот Салливан, а вдруг он начнет разнюхивать… Однако нет. Он ничего не сможет обнаружить. Свидетелей не осталось в живых. Они уже не откажутся от того, что заявили жандармам. Единственный человек, который в состоянии отвечать на вопросы юриста, – это он сам. Следовательно… Он вытащил из картотеки досье Нолана и убрал в него письмо. В досье хранилось не так уж много документов, но каждый из них служил вещественным доказательством. Вот первое письмо Патрика Нолана:

Я устал от жизни. Я пережил слишком много кошмарных событий. Все, чего я хочу теперь, – это тишины. Примите меня к себе, Учитель. Во время своего очень короткого пребывания в Ашраме Лос-Анджелеса я познал такое умиротворение, что спешу оборвать последние нити, которые удерживают меня здесь, чтобы присоединиться к вам. Вы поможете мне познать Всевышнего в самом себе и скажете, как примириться с моими жертвами…

Никаких сомнений. Патрик Нолан без обиняков утверждал, что хотел поселиться в Ашраме. Второе письмо не менее ценно:

…Ничто меня здесь не держит. Мой брат руководит нашим делом с должной компетентностью и пользуется большим авторитетом. Я ему совершенно не нужен. В моем состоянии о женитьбе не может идти и речи. Я слишком богат, чтобы работать, и меня не прельщает никакая деятельность. Истина заключается в том, что я чем-то похож на нахлебника, и моя невестка иногда мне на это намекает. Все вздохнут с облегчением, когда я уеду. Если вы дадите свое согласие, Учитель, – а я знаю, что вы скажете «да», – я немедленно отдам последние распоряжения и навсегда покину свою родину…

Но самым весомым вещественным доказательством служило третье письмо. Андуз мог прочитать это письмо наизусть, настолько досконально он его изучил. Красным карандашом на полях он отметил главное:

Я поделился своими планами с братом. Он нисколько не возражал. Итак, я решил все свое состояние завещать Ашраму, если Че умрет раньше меня. И в самом деле, невестка получает очень большие доходы и совсем не нуждается в моем имуществе, в то время как вы, Учитель, существуете только благодаря щедрости своих учеников, как я не раз убеждался. Однако если я умру первым, то мое состояние перейдет к Че, ведь он всегда хорошо относился ко мне. Но я все же выражу вам свою благодарность как-то иначе…

Как иначе? Он не уточнял. Но теперь это не важно. В четвертом письме он сообщил Учителю, что завещание хранится у нотариуса семьи Нолан. Патрик зачитал и подписал завещание в присутствии Че и его жены. Все формальности соблюдены, так что комар носа не подточит. Учителю бояться нечего. В последнем письме говорилось о приезде Патрика:

Мой брат захотел меня сопровождать, поскольку я передвигаюсь с большим трудом. Но у него есть и более личная причина. Дело в том, что он сражался во Франции и его полк был расквартирован в Реймсе. Ему не терпится вновь увидеть эту страну.

Несчастные! Один воевал во Франции, другой – во Вьетнаме. Но оба нашли свою смерть в кювете, из-за неверного движения руля. Как нелепо! Но Андузу упрекать себя не в чем. Конечно, он растерялся, когда Блезо резко затормозил, но за все остальное он не несет ответственности!

Он закрыл папку, на мгновение задумался, пытаясь взглянуть на себя со стороны, словно он председательствовал на суде. По совести, он ничего не замышлял, ни о чем не жалел. После смерти братьев Нолан он действовал как верный эконом. Ван ден Брук – да… Блезо – да… О них можно сожалеть. Но либо они, либо разорение. «Ответственность ляжет на Учителя, – подумал он. – Почему он выбрал меня? Если я плохой слуга, то только потому, что слишком предан… Поль, займись цветами… Поль, обсуди смету… Поль, рассчитываю на тебя». Он вдруг вспомнил, что забыл предупредить Леа. Она приедет на выходные, а ведь до сих пор она, безусловно, не знала, что Фильдар умер и вскоре состоятся похороны. Он бросился к телефону. Он набирал то один номер, то другой, наконец она сняла трубку.

– Леа… Извини меня… Дел по горло… Умер Фильдар… Точно не знаю. Его нашли в подвале бывшего гаража. Он выносил пустые бутылки и сорвался с лестницы… Да, представь груду битого стекла. Кажется, ему разорвало бедренную артерию… Нет. Никого не оказалось рядом. Не повезло… Разумеется, приехала полиция. Избавлю тебя от ее предположений. Совершенно очевидно, что они заинтересовались совпадением, а как ты думаешь!.. Они даже приняли меры, чтобы защитить тебя и меня, если вдруг нам тоже будет угрожать опасность… Ну нет! Это совершенно нелепо… Похороны в субботу утром… Если у тебя нет темного платья, ничего… Я… мне лучше. Хотя вся эта история меня потрясла, а как иначе. Мне Фильдар нравился… Хорошо, хорошо… Не стану тебя задерживать. До субботы, да. Я тоже тебя целую.

Он подвинул телефон. Она встретится с вдовой. Она, несомненно, приедет сюда, когда мадам Нолан захочет посмотреть на место, где погибли оба брата. Ну и что? Она скажет то же самое, что и он. Он попробовал предусмотреть каверзные вопросы. Где лежали тела? Здесь все предельно просто. Леа подтвердит его слова. Нет. Она не видела, как умер Патрик. Когда она подошла ближе, он уже не шевелился. Фильдар читал молитву. Он осенил труп крестом, затем преклонил колени перед Че, который погиб мгновенно. Теперь ему не страшны никакие вопросы. Опасность исходила бы только от Ван ден Брука, Блезо и Фильдара. Они присутствовали при недолгой агонии, и если бы они уточнили хоть одну подробность… Теперь же не существовало ни малейшей щелочки, через которую смогли бы просочиться сомнение или недоверие. А если этот Салливан намеревается проводить собственное расследование, то и ему придется в конце концов опираться только на одно свидетельское показание – Андуза. Круг замкнется.

Немного успокоившись, он начал думать о приеме.


– Мне нужно с тобой поговорить, – сказала Леа. – Я много думала.

Они уединились в библиотеке, куда редко заходили ученики. Андуз рухнул в кресло. Похороны оказались для него серьезным испытанием.

– Больше не могу, – сказал он.

– Я приехала сюда в последний раз…

Она снимала черные перчатки, высвобождая каждый палец со сдержанным гневом.

– Я закончила свою работу. Я поняла, что хотела понять. Ты, естественно, продолжаешь?

– Я продолжаю что?

– Прекрати. Ты прекрасно меня понял… Разве Ашрам не может обойтись без тебя?

– Нет.

– Значит, ты обойдешься без меня.

Она резко поставила стул рядом с креслом и села.

– Послушай меня, мой милый Поль, и не сердись.

– Но я ничего не сказал.

– Мне больно видеть, как тебя буквально пожирает Букужьян. Ты достоин лучшей участи. Из-за него ни одна женщина не сможет никогда тебя полюбить… Нельзя любить того, кто от тебя постоянно ускользает. Я… Я попыталась. Как видишь, я откровенна. Так вот нет… Но открой глаза, Поль! Позавчера, как только я по телефону произнесла имя Букужьяна, ты сразу же встал на дыбы… Так что, пока это еще возможно, давай расстанемся по-хорошему, без скандала, спокойно… Я пойду своей дорогой, а ты своей. Если случайно встретимся, то пропустим по рюмочке, как друзья.

Андуз долго не сводил с нее глаз. Любопытно, как два существа могут оскорблять друг друга по пустякам, как они способны мгновенно озлобиться друг на друга.

– Ну так скажи все, что у тебя накопилось, – прошептал он.

– Все, что у меня накопилось? – переспросила она удивленно. – Ты действительно хочешь, чтобы мы выяснили отношения?

– Ты начала первая.

– Зачем? По правде говоря, я просто хотела, чтобы ты лечился… не лекарствами… а иначе… Потому что именно это тебя сюда и привлекает…

Она покрутила пальцем у виска.

– Ты похож на одержимого. Фанатика.

Он рассмеялся, встал, прошелся перед полками с книгами, в которых содержалась вся мировая мудрость.

– Фанатик! Я просто верующий.

– Верующий, да. Копия верующего. Эдакий маленький Букужьян. Вот почему я ухожу. Ты меченый, Поль.

Она остановилась, озадаченная, как если бы вдруг почуяла угрозу, затаившуюся в этом слове.

– Я плохо выражаю свои мысли, – продолжила она. – Однако мне хотелось тебе помочь… Ты выглядишь спокойным, внушаешь доверие, но ты вовсе не такой безобидный, как кажешься… Пожалуйста, Поль, сделай мне приятное. Сходи к невропатологу. Он тебя вылечит от непонятной мне болезни, но я ее чувствую.

Он стоял к ней спиной и машинально расставлял книги в алфавитном порядке. Его потрясло до самой глубины души. Подлинным врагом была она… с самого начала! Под ее светлым взглядом он превращался в пресмыкающееся, которое пригвоздили к земле.

– Ладно, – сказал он. – Можешь не продолжать. Мои комплексы – это мои комплексы. И я сумею справиться с ними. Но ты права. Так больше продолжаться не может.

Он повернулся к ней лицом и тихо добавил:

– Я сержусь на самого себя. И я жду, когда Учитель даст мне избавление.

– Бедный Поль!.. Скажи, а ты уверен, что не ненавидишь его?

– Что?

– Чрезмерная привязанность никогда не бывает очень прочной! Я не ясновидящая, но держу пари, что однажды ты уйдешь от него, громко хлопнув дверью. Поэтому я опять прошу тебя: оставь его сейчас. Вернись со мной в Париж.

– Нет.

– Что ж, Поль. Все кончено. И без обид.

Она протянула ему руку. Он сжал ее робко, боязливо, как-то устало.

– Ты едешь прямо сейчас?

– Нет. В понедельник утром. Почему ты спрашиваешь? Уж не думаешь ли ты, что я даю тебе отсрочку?

Он пожал плечами. Нет, конечно. Он думал только о завтрашнем испытании. Поскольку Учитель учил его видеть во всем приметы, он не мог не вспомнить, что Блезо тоже собирался уезжать и умер. Фильдар тоже хотел покинуть Ашрам и умер… Он проводил Леа до вестибюля и следил за ней глазами, пока она поднималась к себе в комнату. Придется ли ему ее убить, из предосторожности, чтобы ничего не оставлять на волю случая? И все же какое-то чувство теплилось в нем, может даже любовь…

Он нашел Карла в приемной. Карл передвинул длинный стол в глубину комнаты и расставлял бокалы.

– Цветы, – сказал он, – поставим завтра утром. Кто будет присутствовать на церемонии?

– О! Почти все.

– На всех бокалов не хватит. Придется одолжить. Я приготовил двенадцать бутылок. Достаточно?

– Думаю, что да.

На пороге показался инспектор.

– Моя помощь не требуется?

Он подмигнул Андузу и пошел с таинственным видом к нему навстречу.

– Малышка, которую вы провожали, это она?

– Да. Это Леа.

– Жаль, если с ней что случится! Не буду терять ее из виду, можете мне довериться.


Вирджиния Нолан была высокой красивой женщиной, превосходно сохранившейся благодаря должному уходу. Она говорила любезным, но повелительным тоном, внушающим страх. Она носила очки в весьма изящной оправе, что только подчеркивало суровые черты ее лица. Ее адвокат, Салливан, худощавый, гладко выбритый, молчаливый мужчина, прятал глаза под темными очками и держал на коленях дипломат. С Учителем они разговаривали по-английски, сидя втроем на заднем сиденье «линкольна». Леа сидела впереди, между Карлом и Андузом. Машина ехала по Реймсу.

– Если тебе начнут задавать вопросы, – шептал Андуз, – скажи, что ничего не помнишь. Эта поездка все равно не принесет никакой пользы. Поэтому чем раньше мы закончим, тем лучше.

Он повернул голову, изучая дорогу. Этот путь, проделанный в обратном направлении, его сбивал с толку. Он пытался представить обстоятельства, при которых произошла катастрофа, мысленно сел за руль «ситроена». Тогда перед его глазами простирался большой отрезок дороги, идущей все время прямо, а по диагонали ее пересекала высоковольтная линия. А сейчас до самого горизонта он видел серую равнину, а ему навстречу бежали бесконечные провода и опоры. Андуз окончательно запутался. Он несколько раз просил Карла замедлить ход, оборачивался, чтобы посмотреть на дорогу через заднее стекло. Его взгляд наталкивался на вдову, которая слушала, как всегда, словоохотливого Учителя. Салливан машинально поглаживал портфель, где лежали… Что?.. Какие документы?.. Какие бумаги?..

– Там, – сказала Леа. – Я узнаю это место. Я помню это ограждение, справа. А напротив видна мачта.

– Остановите, – сказал Андуз Карлу, – не доезжая ограждения… Да, я тоже вспомнил.

Карл потихоньку съехал на обочину и, сняв фуражку, открыл дверцу. Пассажиры вышли, образовав необычную группу на фоне низкого неба. Женщина, усыпанная драгоценностями, мужчина в черном, как могильщик, и Учитель, любезный и услужливый, будто он встречает гостей в своей усадьбе.

– Что мне делать? – спросил Андуз.

Учитель перевел. Мадам Нолан и Салливан посовещались между собой. Адвокат ответил Учителю. Тот опять перевел:

– Объясни, как ты себя вел, очень подробно…

Но Салливан прервал его и обратился по-французски к Андузу:

– Пожалуйста… Вы расскажете нам все, что произошло… Покажите, где вы находились, когда начали тормозить…

Это уже не паломничество, а следственный эксперимент. И Андуз понял, что юрист начал проводить собственное расследование. Учитель и вдова перешли через шоссе и остановились около мачты высоковольтной линии. Андуз с адвокатом отошли назад метров на пятьдесят.

– Приблизительно здесь я затормозил.

– Где сидели жертвы?

– Справа от меня находился мсье Патрик. Он держал костыль между ног. Мсье Че сидел сзади, тоже справа.

Адвокат открыл портфель и вытащил несколько отпечатанных на машинке листов и сверился с ними. Что это за отчет? Где он его раздобыл?..

– Продолжайте, прошу вас.

Андуз попытался объяснить американцу, как себя вел старенький «ситроен» на скользкой дороге с выбоинами. Адвокат, привыкший к шикарным машинам и великолепным автомагистралям, старался вникнуть в суть.

– Да, да… – говорил он из вежливости.

Андуз, вытянув обе руки вперед, объяснял, как машину занесло. Они подошли к мачте, и Андуз остановился на том месте, где его выбросило из машины.

– Я очутился на земле. Меня оглушило, но я остался цел и невредим и почти тотчас поднялся.

Адвокат полистал свое досье, изучил схему, измерил большими шагами расстояние, затем задумался. Время от времени мимо проезжали машины, из-за стекол выглядывали любопытные лица. Адвокат перешагнул через ограждение и осмотрел подножие мачты. Затем быстро поговорил о чем-то с мадам Нолан по-английски. Он повернулся к Андузу.

– Где находились трупы?

– Мсье Патрика выбросило вперед, на другую сторону кювета, примерно на то место, где сейчас находится мадам Нолан. Его костыль валялся чуть поодаль.

– Он был мертв?

– Нет. Он еще жил несколько минут.

– Вы уверены?

– Совершенно уверен. Он пытался что-то сказать. Его губы шевелились.

– Другие свидетели это подтвердили?

– Все без исключения. К несчастью, я остался последним свидетелем, потому что трое других… Вы ведь в курсе.

– А девушка?.. Будьте любезны, позовите ее.

Все решалось в эту секунду. Андуз знаком подозвал Леа.

– Что вы видели? – спросил адвокат.

– Я была настолько потрясена, что ноги мне отказали. А когда я все-таки подошла ближе, то они оба уже умерли. Мсье Фильдар стоял на коленях перед Патриком Ноланом. Потом он поднялся и подошел к телу Че.

Адвокат повернулся к Андузу.

– Где лежал Че?

– В кювете, на куче мусора. Он погиб сразу.

– Значит, он умер первым.

– Несомненно.

Салливан взял за руку вдову и Учителя и отвел их в сторону, чтобы кое-что обсудить. Андуз, сжавшись в комок, даже не смел и взглянуть на Леа. Как он оказался прав, заставив замолчать всех троих! Мадам Нолан привело во Францию не столько горе, сколько главным образом желание подробно выяснить обстоятельства катастрофы, получить доказательство, что именно Патрик умер последним. Хорошенькое дельце для адвоката! А Андуз вообразил себе, что вдова едет поклониться месту, где ее муж и деверь распростились с жизнью. Отнюдь. И сейчас она, скорее всего, говорила о делах и о наследстве! Иногда ее очки поблескивали, когда она поворачивалась в сторону Андуза. Но они напрасно старались. Андуз себя чувствовал хозяином положения. Мадам Нолан не опустится до того, чтобы попросить Леа описать трупы! И однако, задай она только один этот вопрос, как произойдет катастрофа. Если Леа спросит: «Патрик – это тот, что с усами?», тогда откроется правда… Какой скандал!.. Только… опасаться нечего. Напрасно адвокат проявлял профессиональную подозрительность, мог ли он догадаться, что Андузу хватило ума перепутать имена… Ведь это единственный, хотя и отчаянный способ добиться наследства.

Андуз ждал, уверенный в себе и в то же время терзаемый опасениями. С полицией все гораздо проще. Она могла опираться только на свидетельские показания, полученные на месте происшествия и неоднократно подтвержденные. А свидетели, введенные в заблуждение, подтвердили, что Патрик Нолан пережил Че на несколько минут. А теперь единственным свидетелем оставалась Леа, видевшая лишь два трупа.

Адвокат перешагнул через кювет и вновь заглянул в свои бумаги.

– Вы приезжали сюда после аварии?

– Нет, – ответил Андуз.

– Теперь, когда мы вновь заговорили об аварии, всплыли ли у вас в памяти другие подробности?

– Нет.

– Священник после окончания расследования мог невзначай передать вам последние слова Патрика Нолана… Этот момент неясен, однако он имеет огромное значение.

– Думаю, что он ничего не сказал членораздельно. Его губы просто шевелились.

– Благодарю вас.

Опять они принялись что-то обсуждать. Андуз перешел через дорогу. Леа догнала его около «линкольна».

– Чего они дожидаются? – спросила она. – Здесь очень холодно.

Мадам Нолан перекрестилась, и они направились к машине. Наконец-то! Испытание закончено. Пассажиры заняли свои места. Андуз с наслаждением уселся в мягкое кресло. Столько усилий, страданий, переживаний, чтобы отвоевать эти миллионы! Он станет яростно сражаться за них с Учителем. Он их заработал с таким трудом! Он ни о чем не сожалел. Две жизни, ибо Фильдар не в счет, две жизни в обмен на все духовные благодеяния, которые Ашрам продолжит вершить… Что это значит? Покой. Безмятежное спокойствие. Жизнь войдет в свое русло. Он вдруг почувствовал прилив нежности к Леа, поискал ее руку.

– Я непременно начну лечиться, – сказал он. – Обращусь к невропатологу. Может, ты права.

Она не ответила и отдернула руку. Тем хуже! Он обойдется без Леа. Целомудрие и послушание, как у монаха! Все его мысли и заботы обратятся к Ашраму. Он посвятит ему всего себя. Он станет воистину любимым учеником. Он облагородит общину, очистит ее от подозрительных субъектов, не позволит Учителю принимать каждого встречного-поперечного. Великодушие, преданность, милосердие – это прекрасно. Но порядок, дисциплина, строгость – гораздо лучше. Именно он будет распоряжаться материальными благами!


«Линкольн» вернулся в замок.

– Через четверть часа я всех жду в приемной, – сказал Учитель.

Он провел гостей к себе в кабинет. Андуз пошел проверить, все ли готово. Цветы, очень хорошо. Бутылки убраны в холодильник. Хорошо. Молодой инспектор появился в дверях.

– Можно войти? Я не помешаю? Что вы собираетесь праздновать?

– Это вовсе не праздник. Просто мы принимаем мадам Нолан и ее адвоката.

Ученики стали молча собираться.

– Вы можете остаться, – сказал Андуз. – Встаньте где-нибудь в уголке. Извините.

Он выстроил учеников полукругом, удержал Леа, которая хотела уйти.

– Не уходи. Доставь Учителю удовольствие.

– Это неприлично, – сказала Леа.

– Вовсе нет. Нужно же поблагодарить мадам Нолан.

– За что?

– Ну, за ее приезд. Семья Нолан – наш благодетель. Патрик Нолан завещал все свое состояние Учителю.

– Я не знала. И много?

– Да, довольно много.

– Мои поздравления.

Учитель вновь облачился в длинную белую тунику. Он усадил в первый ряд вдову и адвоката и повернулся лицом к ученикам.

– Я убегаю, – шепнула Леа. – Терпеть не могу речей.

– Прошу тебя. Давай тихонько встанем сзади. И не дергайся.

– Друзья мои, – начал Учитель, – вы не забыли о трагическом происшествии, унесшем жизни мсье Патрика Нолана и его брата. Патрик Нолан, с которым я близко познакомился еще в Америке, приехал, чтобы присоединиться к нам. Он отличался исключительными способностями, и Ашрам потерял в его лице выдающегося ученика. Мне хотелось бы от вашего имени выразить мадам Нолан, на которую обрушился страшный удар, ибо смерть настигла одновременно ее мужа и деверя, наши соболезнования, нашу почтительную симпатию, а также нашу признательность.

– Он действует мне на нервы, – прошептала Леа.

– Тише!

– …Да, нашу признательность, ведь Патрик Нолан принес в дар Ашраму все свое состояние. Он знал, что общине живется порой трудно. И этим поступком он хотел показать ту важность, которую он придавал нашей деятельности. Он, чье тело изранила война, не сомневался, что мир обретет спасение благодаря возрастающему влиянию обществ, похожих на наше, которые от Запада до Востока трудятся во имя примирения людей во вновь обретенном единстве. Я хочу только добавить, чтобы утешить его близких, что хотя он и стал невидимым нашему взору, он все равно продолжает жить в абстрактном мире, где зреет зародыш его новой жизни, более полной и богатой, так как он был добрым и великодушным. Давайте почтим его минутой молчания.

Ученики склонили головы. Андуз заметил вдову, по-прежнему владевшую собой, и рядом с ней сосредоточенного адвоката, как всегда сжимавшего свой портфель.

– Спасибо, – сказал Учитель.

Послышался легкий шепот, и адвокат вышел на середину круга.

– Слова, которые мы только что услышали, – сказал он, – нас глубоко тронули. Мы благодарим вас за такой теплый прием. Я знаю, что вы никогда не забудете Патрика Нолана. Тем не менее мадам Нолан, которая просит прощения за то, что недостаточно хорошо знает ваш язык, хочет преподнести вам подарок…

Он открыл портфель, перебрал документы и вытащил большую фотографию, которую и протянул Учителю.

– Этот портрет, – продолжил он, – по праву займет свое место среди портретов друзей и благодетелей Ашрама, украшающих эти стены…

Учитель поднял высоко над головой фотографию, чтобы все ученики смогли ее увидеть. Леа сжала руку Андуза.

– Он ошибся, – сказала она. – Это не Патрик Нолан.

Окаменевший Андуз превратился в комок нервов.

– Это не Патрик. Я уверена. Очки носил Че. А у Патрика были усы.

– Замолчи, – зашептал он. – Я тебе объясню потом…

– Что ты мне объяснишь? Я вполне в своем уме. Ты нам сам так сказал… Думаешь, я не помню?

– Пожалуйста, замолчи.

К ним обернулись несколько лиц.

– А! Ну нет, – сказала Леа тихо. – Если Фильдар или Блезо…

Она вдруг замолкла. Андуз понял, что она обнаружила истину и это ее потрясло. Тем временем Карл прикреплял портрет к стене. Патрик через очки, казалось, наблюдал за залом печальными глазами. Его правая рука опиралась на костыли. Леа посмотрела на Андуза.

– Но я не могу допустить…

Она сделала движение, чтобы отодвинуть в сторону двух учеников, стоявших перед ней. Андуз ее задержал.

– Вы мошенники! – воскликнула она.

Ее голос затерялся в поднявшемся гаме, поскольку все присутствующие столпились около мадам Нолан, желая пожать ей руку.

– Выйдем, – сказал Андуз. – Ты должна меня выслушать.

Он вытолкнул ее в пустой вестибюль. От ярости он стал заикаться.

– Ты спятила?.. Патрик или его брат, какая разница?

Молодой инспектор появился на пороге вестибюля и закурил сигарету. Андуз хотел увести Леа подальше. Она принялась отбиваться:

– Отпусти меня… и постарайся говорить откровенно… Это чей портрет?

– Патрика.

– Тогда почему ты хотел нас заставить поверить, что Патриком зовут другого?

– Из-за наследства. Если Патрик умрет первым, то его состояние перейдет к брату. Но если он умрет последним, то наследником становится Учитель… И к несчастью, он умер первым… Чуть раньше! Но условия завещания все же остаются в силе.

– Идиотизм, – сказала она. – Тебе следовало подумать, что…

Она сдавила руками уши, стиснула лицо пальцами, как бы борясь с невыносимой болью.

– Нас было четыре свидетеля, Поль!

– Но никто из вас не знал в лицо братьев Нолан. Кроме меня. Вы не могли отличить Патрика от Че, ведь он не носил обручального кольца. Меня охватило возбуждение… я действовал на благо общины. Когда приехали жандармы, все уже давно закончилось. Они записали наши свидетельские показания.

– Но послушай… они же изъяли документы обоих погибших, их паспорта с фотографиями!

– Ну и что? Они же не собирались устраивать вам перекрестный допрос, предъявив фотографии!.. Пять человек утверждали, что Че скончался раньше Патрика. Разве этого недостаточно?

– Нет! – упорствовала Леа. – Нет. Этого недостаточно.

Инспектор наблюдал за ними издалека.

– Прошу тебя, – сказал Андуз. – Подумай. Мы не обездолим мадам Нолан. Она богата.

– Ты нам солгал, – продолжила Леа. – Мы не могли догадаться, кто из них был инвалидом. Но достаточно, чтобы один из нас совершенно без злого умысла в разговоре упомянул о какой-нибудь детали, как истина стала бы очевидной… Ты знал, что мадам Нолан собиралась приехать?

– Да.

– И ты знал, что она начнет задавать нам вопросы?

– Да… Она или ее адвокат.

– Вот именно. И если бы Ван ден Брук или Блезо сказали, что тот, кто с усами, пытался что-то произнести, или же чтобы Фильдар рассказал, как он стал на колени перед ним…

Андуз молчал. Он больше не мог воспрепятствовать мрачной работе мысли Леа, идущей к логическому концу.

– Они умерли, – прошептала она. – А я? Если бы я присутствовала при агонии Че, если бы видела то, что видели другие, я тоже умерла бы, не так ли?.. Это ты… Да, это ты… Я теперь хорошо понимаю… Но вы чудовища. Ты и твой Букужьян. Вы чудовища!

Она повысила голос, и инспектор, охваченный любопытством, переступил через порог.

– Пойдем в парк, – сказал Андуз.

Он протянул руку. Она отшатнулась.

– Не прикасайся ко мне. Он был в курсе, да?

– Нет. Клянусь, что нет.

– Значит, ты его обманул! Надо же, как ты любишь деньги!.. Ашрам распался, твой Учитель предан… может, его даже арестуют… и все это из-за гнусной корысти. Знаешь, кто ты?.. Ну…

Он схватил ее за горло.

– Нет! – крикнул он. – Только не это! Неправда. Я не виновен, Леа. Я ничего не замышлял. Все произошло помимо моей воли.

– Эй! Вы там!

Инспектор устремился вперед. Андуз отпустил девушку, она упала на колени. Она задыхалась, но ей еще хватило сил крикнуть: «Будь ты проклят! Проклят!»

Андуз пустился бежать, обогнул дом, увидел бывший гараж, устремился туда, закрыл дверь на ключ. Он запыхался. Выиграть время! Прийти в себя! Кто-то застучал кулаком в дверь.

– Андуз!.. Откройте!.. Откройте!..

Андуз оглянулся кругом. Он пропал. С потолка свисал канат. Еще одна примета. Последняя. Учитель говорил правду. Столько примет вокруг, а он ничего не понял. Он принес стремянку, сделал скользящую петлю.

– Андуз!.. Это я, Бернар… Откройте!

Он просунул голову в петлю. Теперь он знал, из какого прошлого пришел… какого Учителя предал когда-то давно. И в каждой новой жизни он начнет все сначала. Он обречен предавать во веки веков.

– Это не моя вина, – сказал он.

Ударом ноги он опрокинул стремянку.

На склоне лет

Глава 1

До ограды четыреста шагов. До скамейки, что в глубине парка, – моей «персональной» скамейки – четыре тысячи двести двадцать два. Никто и никогда там ко мне не подсаживается. На дорогу до автобусной остановки у меня уходит шесть минут, если идти по теневой стороне. И двадцать две минуты до вокзала, где я, случается, покупаю газеты, которых не читаю. Или же, запасшись перронным билетом, усаживаюсь в зале ожидания и пробегаю глазами «Фигаро», «Орор», «Нисматен». Я воображаю себе, что жду поезда, который так и не прибывает. Экспрессы следуют один за другим. Из Парижа, Страсбурга, Брюсселя. Тяжеловесные ночные железнодорожные составы – тихие, запертые, со спущенными шторками. Последний, на котором я ехал… направлялся вроде бы в Лиссабон… но это не точно.

Воспоминания, если не проявлять о них заботы, сплетаются и вьются, как дикие растения. А я очень привязан к неухоженному парку своих буйных воспоминаний. Мне случается проводить в нем целые часы, особенно в послеобеденное время. Надо учиться жить организованно, когда, вставая поутру, заведомо знаешь, что у тебя в запасе пятнадцать или шестнадцать часов на то, чтобы стариться с каждой секундой. Основное занятие пожилого человека – постараться выжить. Его постигаешь не сразу. Медлительность, которую я семьдесят лет считал недостатком, я теперь холю и лелею. Ждать в постели утреннюю чашку кофе с молоком, поболтать с Франсуазой, пока та ставит поднос… но внимание! Следует повторять как можно чаще одно и то же. Чтобы скользить без помех, времени нужны привычные, обкатанные склоны!.. Затем снова возможность поболтать – с Клеманс, пока та готовит шприц, открывает ампулу… Благодаря ей я в курсе всего, что происходит в доме.

Уже девять часов. Пора одеваться. Не спеша. При некоторой сноровке тут можно выкроить еще час. Потом, до полудня, – мертвый сезон. Прогулка по парку. Поздороваться с Фредериком, садовником.

– Как дела, господин Эрбуаз?

– Ни шатко ни валко. Ишиас – не вам мне объяснять, что это за штука.

– Да уж! Мне можете не рассказывать. Ведь я гну хребет день-деньской.

Далее я встречаю Блеша в синем спортивном костюме. Он прыгает, пыхтя как паровоз. Семьдесят четыре года. Когда ему говорят, что по виду не скажешь, краснеет от удовольствия. Смысл его жизни – выглядеть моложе всех нас. Старый болван. Ну да ладно. В конце аллеи, обсаженной гвоздиками, замечаю Ламиру за его мольбертом, он корпит все над той же картиной.

– Не удается передать этот розовый цвет, – говорит он.

Кончиком кисти он терпеливо смешивает на палитре краски, чтобы обрести желаемый оттенок. Я завидую ему: в поисках ускользающей гаммы утро для него пройдет незаметно.

Воздух под деревьями теплый, благоухающий. Будь мне лет так двадцать, и я захотел бы, улегшись на лужайке, ни о чем не думать. Ни о чем не задумываться можно, когда впереди долгое будущее. А вот когда будущего нет!..

Одиннадцать. Консьерж раздает почту. Я писем не жду. Впрочем, и никто на самом деле ничего не ждет. Конечно, дети пишут. Но у них своя жизнь, а кому под силу рассказать свою жизнь? Они сообщают новости. Это я уже проходил. В своих письмах родителям я ограничивался информацией: встретил такого-то… отнес рукопись в издательство «Галлимар»… подыскал новую комнату, получше… короче – сводками, за которыми прячется молодой человек, доверяющий лишь самому себе. Так оно всегда и бывает. Я ловлю обрывки разговоров: «Полина ждет ребенка к зиме…», «Жак намерен провести месяц в Лондоне». Им этого хватает. Тем лучше. Я же предпочитаю, чтобы мне никто не писал.

Еще один круг по парку, в попытке расходить эту ногу, которую уже несколько недель донимает седалищный нерв. Едва почувствовав, что остаюсь один – редкость в этом доме, где все наблюдают за всеми, – я позволяю себе прихрамывать. На мгновение вступаю в сделку с болью, сбрасываю с себя маску человека, умеющего ее преодолевать. А если мне легче, когда на каждом шагу лицо искажается гримасой боли? Если мне нравится хотя бы до конца аллеи побыть старым хрычом? Потом-то я стану лишь небрежно опираться на трость, чтобы они говорили между собой: «Все-таки он еще держится, старина!» – «Верно, ведь если бы он по-настоящему страдал от боли, то выглядел бы иначе!» Здесь, как и повсюду, но, возможно, больше, чем повсюду, – горе побежденным!

До полудня осталось четверть часа. Возвращение прогулочным шагом. Тут все идет в счет! Оса, за которой следишь глазами; радуга, плавающая над водной пылью фонтанчика для полива… Каждая деталь, привлекающая ваше внимание, спасительна. А между тем что такое четверть часа? Или, скорее, что это было раньше? Время выкурить сигарету. Но я больше не курю. Единственная радость, обещанная в конце этой четверти часа, – обед.

Поскольку я решился в этих записках видеть себя в истинном свете, должен признаться, что теперь придаю еде большое значение. Деловые застолья, обильные и изысканные, – их у меня в жизни, несомненно, были тысячи. Но они проходили рассеянно, без подлинного наслаждения пищей, поскольку я всегда спешил перейти к кофе и сигарам, чтобы обсудить условия ожидаемого контракта. Теперь же я должен избегать всего, что содержит крахмал, жиры и не знаю что еще… список запрещенных продуктов лежит у меня в бумажнике рядом с карточкой, где обозначена моя группа крови; но я с постыдной жадностью поглощаю закуски, которые мне еще дозволены. Подумать только, какое же падение – эта постоянная забота о собственной персоне! Это внутреннее око, постоянно направленное на себя. Итак, в полдень обитатели пансиона группками направляются в столовую. Она длинная и светлая, как на пассажирском пароходе. Маленькие столы, цветы, приятная музыка. Дамы всегда элегантны и слегка пугают своими белыми лицами грустных клоунов. Мужчины, смирившись со своими морщинами, лысинами, животиками, всегда радостно спешат ознакомиться с меню. Это меню – целая поэма. Напечатано на бумаге типа веленевой. «Гибискусы». Нигде не говорится, что это дом для престарелых. Всем известно, что «Гибискусы» – название роскошного дома для богатых стариков. Так что необходимости расшифровывать его название нет. Следует перечень сладостей, предлагаемых его обитателям. Шеф-повар знает их вкусы. Начинается обмен секретными признаниями: «Это блюдо, запеченное в тесте, – просто объедение, вот увидите… Припоминаю, однажды на борту „Нормандии“…» Им годится любой предлог, чтобы вспомнить молодость. Я занимаю свое место рядом с Жонкьером слева и Вильбером визави. Наш столик – сиротский. Его так прозвали – естественно, я узнал это от Клеманс, – поскольку нас никто не навещает. У Жонкьера из родственников остался только брат, который живет близ Лилля. А у Вильбера есть приемный сын, с которым он в ссоре, что меня не удивляет при его неуживчивом характере. Нас соединил случай, но совсем не сблизил. Мы относимся друг к другу терпимо, что неплохо уже само по себе.

Обед тянется долго. У Жонкьера плохие зубы, у Вильбера – язва двенадцатиперстной кишки. Он говорит об этой язве так часто, что она стала как бы нашим четвертым сотрапезником справа от меня. Жонкьер пьет то бордо, то бургундское. Он не упускает случая обсудить качество вина, щеголяя терминами заправского дегустатора, и всегда угощает Вильбера, который с досадой отказывается.

– Извините, – говорит Жонкьер, – правда, ведь вы не можете себе этого позволить… Жаль!

Такая сцена повторяется почти при каждой трапезе, делая их просто убийственными. Я еще вспомню об этом дальше, поскольку они влияют на решение, которое я, возможно, приму. А пока я только хочу наглядно представить, без всякой жалости – к чему тут жалость? – то, что можно назвать содержанием моего дня, именно потому, что мой день лишен всякого содержания, он не являет собой ничего иного, кроме абсолютной пустоты; это какое-то бесплодное и мертвое пространство, на котором мои шаги сегодня продолжают вчерашние, позавчерашние и так до бесконечности…

Наконец, предшествуя кофе, наступает время принятия лекарств. Перед Вильбером на столе лежат коробочки, бутылочки, флакончики, расположенные как фишки домино. Он ковыряется в них с кислой миной.

– Вы в них не запутываетесь? – спрашивает Жонкьер.

Но Вильбер не отвечает. Он вынул из уха пробку слухового аппарата. Когда мы ему надоедаем, он заслоняется своей глухотой. Его больше с нами нет. Он смешивает свои порошки, измельчает или дробит свои таблетки, с отвращением запивая водой, тщательно вытирает усы, приоткрывая в уголке рта зубы, похожие на старые кости. Потом нащупывает ладонью крошки вокруг тарелки, собирает их в кучу и заглатывает. Подают кофе. Жонкьер встает.

– Кофе не для меня… из-за давления.

Невозможно не знать, что у него повышенное давление, – он оповещает об этом всех и каждого. Свое давление он выставляет напоказ больше, нежели орден Почетного легиона. Я пью свой кофе маленькими глотками, желая продлить удовольствие. Я не возражаю против дремоты, которая обволакивает меня туманом блаженного состояния. Вильбер набивает трубку. Он курит, глаза его мутнеют. Несомненно, он тоже задается вопросом, чем бы ему заняться во второй половине дня. В июне послеполуденное время длится нескончаемо. Люди полагают, что время однородно, как если бы один час равнялся другому. Чистая иллюзия! Днем, с двух до четырех, время застывает. Не для всех, так как в гостиной дамы болтают без умолку, никогда не уставая. Для меня же это сущая пытка.

Я скрываюсь у себя в спальне, растягиваюсь на кровати в надежде, что сон, возможно, придет и поможет мне перейти эту no man’s land,[22] тянущуюся между обедом и ужином. Но сон никогда не приходит. В этом пансионе встречаются недуги всякого рода, более или менее серьезные, что для стариков нормально. Я же страдаю от бессонницы. В семьдесят пять лет невозможность спать более трех-четырех часов – испытание, которое становится невыносимым. Но в особенности после еды, когда чувствуешь, что до сна, можно сказать, рукой подать. Он тут. Он уже коснулся тебя. Но это как сладострастие, в котором тебе отказано. Это действительно своего рода фригидность, влекущая за собой горечь и озлобление. Она отравляет настоящее. Остается прошлое.

Надо лишь позволить себе погрузиться в него, как погружается на дно моря ловец губок. Там зарослями водорослей живут воспоминания: одни колючие, как морские ежи, другие цветут нежными цветами. Главное – запретить себе выбирать. По воле волн переноситься от одних к другим. Порой это воспоминания детства. Я снова вижу морщинистые лица своих бабушек. Играю с давно умершими товарищами. Но вскоре ко мне возвращается Арлетта, чтобы меня мучить, а правильнее сказать – призрак Арлетты, поскольку не знаю, что с нею сталось. С тех пор как она ушла от меня, прошло пятнадцать лет! Мне было шестьдесят, ей – сорок восемь. Эти цифры – я твержу их днем и ночью. Несмотря на кондиционер, я задыхаюсь. И встаю.

Нет еще и трех. Вильбер вернулся к себе. Я слышу, как он семенит крысиным шагом. Конечно, стены дома фундаментальные, но, подобно всем тем, кто страдает от бессонницы, я обладаю тончайшим слухом. Его кресло трещит. Должно быть, читает. Он выписывает всякого рода научные журналы. Иногда он приносит их с собой в столовую. Он что-то размечает в них красным карандашом. Жуткий тип! Как он изловчился получить самую приятную квартирку в этом доме – с окнами в сад, с западной стороны? Мне самому так хотелось бы поселиться в этой квартире. Спальня, кабинет, удобства. Мечта! У меня тоже три комнаты, но после обеда все время солнце и доносится шум с улицы. Я подал заявление. Как знать. Он может умереть. В таком случае директриса сразу же удовлетворит мою просьбу. Но, несмотря на свою язву, он крепкий малый.

Три с четвертью. Время чуточку сдвинулось с мертвой точки. Пойду-ка попробую походить взад-вперед. От ночного столика до библиотеки семнадцать шагов. Достаточно, чтобы придать мечтам больше воздуха и пространства. Мечтать стоя – совсем не то, что мечтать лежа. Происходит некое слияние образов и мыслей, позволяющее отфильтровать навязчивые идеи. Я отчетливо вижу, что вправе отказаться от своего бессмысленного существования. Единственно правильное решение – покончить с ним, точно все рассчитав, решительно и даже изящно, по примеру Монтерлана.[23]

Я хожу от стены к стене. Исчезнуть! Что это значит? Что я забегаю вперед самое большее на несколько лет. В моем возрасте покончить с собой – значит просто чуточку опередить события. Другие станут говорить о мужестве, достоинстве, гордости. Сущий вздор! Правда заключается в том, что я умираю со скуки. Она снедает меня, истачивает до самого сердца, как термиты старую балку. Я еще не знаю, когда решусь, но яд уже приготовлен. И поскольку он у меня всегда под рукой, мне хватает сил выторговывать у себя самого день за днем. Так у меня впервые появилось ощущение свободы. Это произойдет, но только когда я пожелаю.

Четыре часа. Самое трудное позади. Будто отступают на небе черные тучи. Возможно, у меня неустойчивая психика – так раньше утверждал доктор. Я способен и желать смерти, и в то же самое время стремиться выкурить Вильбера из его квартиры. Я чувствую себя в противоречиях как рыба в воде. Привилегия возраста – принимать себя таким, какой уж я есть. Если мне захочется выпить чашку чая со сладкой булочкой, зачем лишать себя маленькой радости только из-за того, что она не вяжется с моим отвращением к жизни?

Вот, нашлось чем заняться: спуститься в бар, обменяться парой ничего не значащих слов с Жанной, попросить ее не забыть про лимон, вдохнуть запах лакомств – бисквитных пирожных, печенья, вафель… все это создает малюсенькое продвижение к будущему, как бы возбуждение аппетита к тому, что последует, – медленное вкушение чашки чаю, сидя у окна, распахнутого в зеленую листву, кипарисы и голубое небо. Это мое обычное место. Здесь у каждого свое место, и, увидев, что кто-то занял его, он зарычит как медведь.

В мгновение ока стало пять. Во мне есть что-то от циферблата солнечных часов; я реагирую на удлиняющиеся тени, неумолимые перемены света, который, по мере продвижения дня к вечеру, гуще накладывается на гибискусы и розы, подобно вечернему макияжу дам. На меня откуда-то издалека нисходит покой – мир с самим собой, и вечер обещает стать приятным. В такое время я люблю побеседовать с тем, кого зовут отец Доминик. Ему восемьдесят четыре, у него борода Деда Мороза, а за очками в железной оправе испытующий взгляд рассеянного анахорета. В бытность журналистом он объехал весь мир. Все видел, все прочел. Он считает себя учеником Ганди. Верно одно – он излучает безмятежность. Я расспрашиваю его о будущей жизни, карме. Он прекрасно осведомлен о загробной жизни – не только как посвященный, но и как специальный корреспондент. Он описывает различные состояния бытия с почтительной фамильярностью, объясняет многочисленные значения священного слога «Аум», продолжая на ходу гладить чистые головки китайских астр. Он настолько безумен, насколько безумным может быть мудрец. Все его обожают. Он ободряет. Он не верит ни в дьявола, ни в ад. Иногда он соглашается провести беседу с дамами, озабоченными своей внутренней жизнью. Как сказала одна из них: «Это не может причинить зла и поможет скоротать время!»

Но я еще вернусь к этим проблемам организованного отдыха. А пока я стараюсь охватить разнообразные аспекты продолжительности моей жизни, чтобы лучше понять, насколько этот четвертый возраст, о котором по-настоящему никто не осмеливается вести речь, – мерзкая вещь. Говорят «третий возраст» из стыдливости. Под этим еще подразумевается бодрость, порыв; он отрицает старость и как бы намекает на время мирных радостей. Вранье. Все врут. И я это докажу.

Но вот и подошло время ужина.

У тех, кто придерживается общественных условностей, суровая жизнь – они переодеваются к ужину. Разумеется, дело не доходит до смокинга или вечернего туалета. Тем не менее появляются драгоценности, на деформированных артритом пальцах блестят дорогие кольца. Появляется несколько декольте на костлявой груди. Мужчины надевают галстуки. Идет обмен церемонными улыбками, Жонкьер, который выглядит старше своих лет, надушился. Лично я сменил костюм. Где времена ночных кутежей, когда я вел под руку Арлетту – владычицу моего сердца?

– Тюрбо[24] по-королевски, – говорит Жонкьер. – Лучшее, какое мне приходилось отведать, было в…

Является Вильбер. Этот плюет на условности. На нем всегда один и тот же поношенный костюм, из карманов которого он извлекает Sureptil, Diamicron, Pindioryl, Spagulax, Bismuth, Primpiran.[25] Он продолжает ощупывать карманы.

– Куда-то я сунул Dactilase?

Он вставляет в ухо белую пробку слухового аппарата.

– Не оставил ли я его в обед на столе?

Подозрительный взгляд в сторону Жонкьера. Человек, который выпивает за каждой трапезой полбутылки, способен на все. Жонкьер рассказывает нам, как он провел день. Он профукал двести франков в казино. Рядом сидела особа, которая не выглядела неприступной… Пожав плечами, Вильбер отключает слуховой аппарат.

– Старый пуританин! – говорит Жонкьер.

– Не так громко. Он может вас услышать.

– Сомневаюсь. И потом, мне наплевать.

Жонкьер – точная копия персонажа «романов с продолжением», где, бывало, фигурировал похотливый старик. Он любит игривые истории, смотрит порнографические фильмы и ужасно старается заставить нас поверить в то, что, невзирая на годы, не утратил еще мужских достоинств. Вильбер испытывает отвращение к такому бахвальству. Случается, он слушает все до конца и время от времени восклицает: «Не может этого быть! Не может этого быть!» – чем приводит Жонкьера в бешенство. Подумать только, Вильбер закончил Высшую политехническую школу и стал выдающимся инженером. Он разбогател на своих патентах. На пароходах есть какая-то лебедка, носящая его имя. Он награжден орденом Почетного легиона за выдающиеся заслуги в области искусства и литературы. А в данную минуту с маниакальной осторожностью отпиливает кончик ампулы.

Правда, Жонкьер и сам был незаурядной личностью. Выпускник Центральной школы, он создал Восточные мукомольные заводы – очень большое предприятие, высоко котировавшееся на бирже. Мне стало это известно, конечно же, от Клеманс. Денег у него гораздо больше, чем у Вильбера, которого он считает заштатным инженеришкой. Тогда как Вильбер смотрит с высоты своих дипломов на Жонкьера как на что-то вроде старшего мастера, которому подвезло. Им случается заводить нешуточный спор, и, пока Вильбер, переводя дыхание, кашляет в свою тарелку, Жонкьер, ища поддержки, поворачивается ко мне:

– Скажите, Эрбуаз, ну разве я не прав?

И тогда, подобно слуге в комедии,[26] я стараюсь доказать, что если один из них и не прав, то другой, быть может, и не совсем ошибается. По счастью, десерт восстанавливает мир.

Наступает время перебраться к телевизору. Тут два зала: просторный – для второго канала и поменьше – для первого. Дамы предпочитают вторую программу – цветную. Некоторые из них спешат покончить с ужином и занять лучшие места – не слишком далеко от экрана и не слишком близко. Они вслух комментируют последние известия, возмущаются, сочувствуют, зубоскалят по адресу рупора левых сил. Вильбер – любитель американских сериалов. Но поскольку он туговат на ухо, поскольку запаздывает к началу и вынужден садиться в глубине комнаты, вскоре он засыпает и начинает храпеть. И вокруг него образуется зона приглушенного движения, негодующих протестов.

Лично я отдаю предпочтение первой программе, малюсенькое предпочтение, – все эти зрелища оставляют меня хладнокровным. Важно не следить за сюжетом, а смотреть на экран, пока не впадешь в гипнотическое состояние. И с этой точки зрения черно-белый экран воздействует на меня эффективнее цветного. Частенько я покидаю зал последним. Мне предстоит еще несколько мучительных часов. Ночной консьерж совершает обход помещения, выключает телевизоры. Мы перебрасываемся парой слов. То, чего не успела рассказать Клеманс, досказывает мне он, Бертран:

– …знаете, кажется, у Камински – этой старухи, похожей на фею Карабос… так вот, у нее случился приступ аппендицита. Пришлось вызывать врача. – И он заключает: – Ничего удивительного. Жрет, как саранча.

Дело идет к полуночи. Я стою несколько минут на крыльце. От бесконечного множества звезд кружится голова! Послушать отца Доминика, нашего гуру, так звезды – бесчисленные очи Господа Бога. Пусть так. Только бы заснуть!

Поднимаюсь к себе. Одеяло на постели уже откинуто. Анисовая настойка в кружечке еще не остыла. Выпиваю целую чашку. Давнишняя привычка, привитая мне другом, уверившим меня, что анисовая настойка действует лучше всякого снотворного. Разумеется, сущая ерунда, но составляет часть ритуала, который я дотошно выполняю; чтобы приручить сон, я готов прибегнуть к магическим приемам. Настойка – один из них.

Короткая прогулка по комнате, от стены к стене, – тоже часть этого ритуала. Я не подвергаю свою совесть ревизии, а просто перебираю в памяти истекший день. Пустой. Бесполезный. Как и все предшествующие. И как в предшествующие вечера, я пытаюсь постичь, что же такое скука. Мне кажется, сумей я распознать ее природу – и тогда смысл моей жизни изменится. Ведь, как я уже говорил, меня разрушает именно скука. Она состоит из уверток, уловок, как будто сам с собой играешь в прятки. И пока всячески стараешься уснуть, как бы это сказать, подспудно идет непрестанный хруст минут, постоянная утечка времени. Стареешь неприметно, не сдвигаясь с места, не меняясь. Время живет, а я уже не живу вместе с ним. Я четвертован в глубине самого себя. Жить – значит идти за руку со временем. Стариться – значит выпустить его руку. Отсюда и скука. Я чувствую себя старым, и я стар. И все мои умствования бессильны что-либо изменить. В постель, старый хрыч!

Начинается нескончаемое паломничество по ночи. Я слышу все, что происходит за пределами моих стен. Скольжение лифта, который останавливается на четвертом. По всей вероятности, Максим – шофер пикапа – возвращается с очередного любовного свидания. Флиппи, сосед прямо надо мной, кашляет и плюется. Он вызывает Клеманс. Бедняжка! Она спит рядышком с медпунктом, в конце коридора, и звонок, соединяющий его со спальнями, частенько вырывает ее из сна. Я слышу его дребезжащий голос. Клеманс случается сетовать на судьбу. «С ума сойдешь, – поверяет она мне. – Если я скажу вам, что позавчера мадам Блюм подняла меня посреди ночи, чтобы я измерила ей давление. Быть здесь медсестрой – рабский труд!»

Потом близкие шумы стихают. Остаются более упорные шумы соседнего города, вдалеке сигнал «скорой помощи» или же под самое утро – гул «боинга», идущего на посадку. Я проваливаюсь в небытие. И тут звонок будильника. Шесть утра. Это у Жонкьера, справа от меня. Этот человек совершенно не считается с другими. Ему прописано принимать в это время лекарство от печени. Где он купил этот чертов будильник, который бешеным звоном возвещает время по нескольку раз? Я обещаю себе отругать Жонкьера. Мне уже случалось делать это, и он извинялся, а толку чуть. Я больше не усну. Начинающийся день не принесет мне ни радости, ни страданий. Бессмысленный день. Но в таком случае… зачем продолжать?

Эгоист ли я? Я часто задавался таким вопросом. Так вот – нет. Я отписываю деньги на разные благотворительные цели. Впрочем, здесь все дают на них деньги, и от чистого сердца. Но «дают» – не то слово. Следует сказать: «Посылают». Потому что здесь тщательно избегают всякого контакта с несчастьем, касается ли то животных или людей. Не из трусости. А просто потому, что интерес, проявляемый к другим, влечет за собой утрату тепла, а мы такие зябкие! Тут уже ничего не поделаешь. Возраст сказывается. Право же, не моя вина, если я перестал излучать тепло.

Но только меня не проведешь. Я не разыгрываю комедию беззаботности, радости. Я прекрасно знаю, почему все они притворяются, что воспринимают жизнь, как они выражаются, с хорошей стороны. Хоровое пение, лекции в университете, партии в бридж – все эти развлечения не что иное, как транквилизаторы. Правда, мерзкая правда, которую они ни за что на свете не желают видеть, но которая их точит, заключается в том, что в глубине души они ждут. Да, да, мы ждем наступления конца. В часы одиночества мы слышим его приближение. Так что поспешим! Надо болтать – не важно с кем, не важно о чем. Заглатывать лакомства, садиться за игорные столы, шуметь – делать все, что одурманивает и придает уверенность в себе. Ибо страх – эгоизм стариков. Сколько раз я ловил себя на мысли: «Покупаю себе последнюю пару обуви!» Или же: «Мое пальто продержится столько же, сколько я сам!» От таких соображений мне ни жарко ни холодно, потому что я не страшусь смерти. Но они – их они терроризируют. Они предпочитают затыкать уши и изучать русский, ходить на выставки, выслушивать откровенные признания или пичкать себя пирожными.

В восемь Клеманс приходит делать мне укол.

– Повернитесь! Еще немного!

Она ласково помыкает мной и всеми своими пациентами. Это краснощекая, быстрая толстуха неопределенного возраста; у нее крестьянская речь. Она гораздо больше, чем медсестра, – она устная газета.

– У мадам Камински вовсе не аппендицит. Ей так говорят, чтобы не испугать. Но тут дело посерьезнее. – Она понижает голос: – Вы меня понимаете?

Главное – не называть его своим именем, этого страшного зверя, которого никогда не выгнать из логова. Как ни лечись, какие исследования ни проходи – остается опасностью номер один.

– Родственников предупредили, – продолжает она. – Ее положили в клинику. Но она неоперабельна.

Я не могу удержаться от вопроса:

– А сколько ей лет?

Вопрос, от которого никто не может удержаться, когда человеку, даже незнакомому, угрожает смерть. Ответ наводит на размышления, подсчеты, сопоставления.

– Ей пошел девяносто шестой год. В таком возрасте, согласитесь, пора и честь знать. Ее квартиру уже кому-то пообещали.

– Право же, вы знаете все.

– Ну нет. Не скажите.

Она хихикнула. Меня застал врасплох такой игривый девичий смех в устах этой крепко сложенной бабы.

– Я видела письмо на столе у директрисы, – уточняет она. – Мадемуазель де Сен-Мемен оставила меня на минутку присмотреть за кабинетом.

– Значит, вы читаете чужие письма. Докатились!

– О-о! Мсье Эрбуаз. Как вы могли подумать? Я просто бросила взгляд. Речь идет о супружеской чете. Опять на мою голову свалилась работа, черт подери. Супружеская пара – хуже не придумаешь.

Она уходит, и круг замыкается. Одним днем больше или, скорее, одним днем меньше. Что еще может нас затронуть, если не болезнь? События мирового значения разворачиваются от нас вдалеке. О кровавых трагедиях, катастрофах, преступлениях мы знаем понаслышке. И даже разразись война, нам угрожают только связанные с ней лишения. Что нам отныне заказано, так это дрожать за свою жизнь вместе с другими людьми, разделить их страх. Мы утратили право на всякое волнение. Для нас все, что бы там ни было, – только повод для комментариев и болтовни. Мы статисты драм, которые нас самих уже не затрагивают. Так разве же я не прав, говоря, что с меня довольно?

Остается набраться мужества в последний раз!


Перечел написанное. Получилось нескладно и сбивчиво. Я утратил привычку писать. И все же у меня было основание – хорошо ли, плохо ли – выразить то, что должно обернуться бунтом. Доведись мне дать определение старческому разжижению мозгов, я сказал бы, что его отличительная черта – поддавшись на обман, поверить в те романтические бредни о старости, которыми нас пичкают средства массовой информации. Разобраться во всем этом – источник утешения. И потом, следует отметить еще один момент. Свидание, которое я назначаю самому себе перед чистым листом бумаги, позволяет мне без особого страха ожидать мучительные послеобеденные часы. Вместо того чтобы по-стариковски пережевывать свои претензии к жизни, сожаления, я усаживаюсь, как некогда, под лампой и начинаю охотиться за словами. Я уже разучился стрелять, но в конечном счете в настоящий момент довольствуюсь и мелкой дичью. Где мои двадцать лет с их непомерными надеждами? Два опубликованных романа имели успех. Они стоят тут, на полке моей библиотеки, – свидетели обвинения. Мне случается их перечитывать. И я наивно говорю себе: «В то время у меня был талант. Как мог я пренебречь им ради специальности – интересной, слов нет, сделавшей меня богатым, но и бесплодным? Вот выйду на пенсию, – думал я, – и у меня появится свободное время. А пока суд да дело, постараюсь набраться недостающего мне жизненного опыта, а возможно, и опыта по части женщин, без чего нет писателя – серьезного, основательного».

Я полагал, что с годами к человеку приходит зрелость. Но теперь знаю, что воображение подвержено склерозу, как и артерии. Даже эти заметки, которые я вразнобой заношу на бумагу, не торопятся сами сойти с моего пера. Они сочатся и затвердевают, как сталактиты. Только что я говорил об охоте. Бедный старикан, вообразивший себе невесть что! Заслуга моих трудолюбивых желез внутренней секреции хотя бы в том, что они фиксируют время. Пока я ублажаю свою скуку, я перестаю поминутно смотреть на часы, и вот, глядишь, и полночь на дворе. А пока я раздеваюсь, в моей голове подспудно продолжается работа – замедленная химическая реакция образов, фраз. Всего этого мне никогда не довести до ума. Слишком поздно. Но прежде чем умиротворенно рухнуть в сон, я осознаю, что прожил день менее бесполезно. Вот почему я беру на себя обязательство продолжить свою хронику, ничего не упуская, ради одного-единственного удовольствия – спустить перо, как спускают бешеного пса. Что в этом зазорного? Ведь никто, кроме меня, этого не прочтет, и если моя правда и невыносима, она никого не терзает, кроме меня самого. И еще: единственный способ заполнять пустоту дней – это, быть может, описывать ее до омерзения. Попытка не пытка.


Франсуаза сообщила мне эту новость во время первого завтрака.

– Мамаша Камински приказала долго жить, – довольно свирепо буркнула она.

Скончалась на операционном столе! Вот самый пристойный образ смерти. Все происходит вдалеке от дома. Никто тебе не мешает своим хождением туда-сюда. Смерть, настигающая где-то там, в месте столь же неопределенном, как преддверие ада, где хранят покойников до того момента, когда погрузят на роскошный катафалк и запрут в могиле, прикрытой букетами и венками. Некоторые предпочитают кремирование, но большинство людей его не приемлют, наверное, из-за картины всепожирающего пламени, которое наводит на мысль об аде. Лучше уж, скрестив руки, мирно ждать воскрешения.

Это наводит меня на разговор о религии – не вообще, а о той религии, какую практикуют обитатели «Гибискусов». Тут все ходят к мессе – и верующие, и неверующие – прежде всего потому, что это признак «хорошего тона», а еще потому, что это своего рода клуб. Здесь мы остаемся среди своих, так как наша часовня – частная. Службу служит старый священник – убеленный сединами, очень сладкий, внушающий доверие. А главное – очень снисходительный. Уж мне-то хорошо известно, что грех тоже уходит на пенсию, и члены его паствы винят себя разве только в грехах воображаемых. Он выслушивает проповеди и дает отпущение, однако с толикой интегризма, что не отвращает от него людей, а, напротив, нравится им.

Роль служки при священнике выполняет генерал Мург. Хотя у него и не сгибается нога, он ловко снует вверх-вниз по ступенькам алтаря и обладает неподражаемой способностью звонить в колокольчик. Повышение тона звучит настоящей музыкой – чем-то вроде вздохов мольбы, которая нежно ведет молящихся к сосредоточенности. Я часто замечал, что старые офицеры умеют лучше кого бы то ни было служить мессу. Нет, я вовсе не шучу. Я прекрасно понимаю, что человек, одержимый манией самоубийства, должен бы воздержаться от рассуждений о религии. Но как бы это сказать? Я не впал в отчаяние. Я не очень люблю атеистов, которые, как мне кажется, рубят сплеча. Но не люблю и тех христиан, которые говорят о Христе как о своем младшем брате. Я занимаю выжидательную позицию. Бог? Возможно. Но существует он или нет, интересуется ли мной или нет, проблема заключается в другом – а именно в том, что я себя уже не выношу. Я констатирую такой факт без гнева и ненависти. Не моя вина, если я живу в стороне от себя, а посему в стороне от всех. И если я исчезаю незаметно, как бы на цыпочках, то в чем же тут богохульство?

– Не нужно быть таким пессимистом, – говорит мне Клеманс, когда я выразительным жестом показываю ей, что жизнь мне в тягость.

Но я не пессимист. Не человеконенавистник. Я стараюсь проявлять любезность и хорошее воспитание и во взаимоотношениях с моими родственниками, и со всеми прочими. Только ничто не может мне помешать смотреть на них – как, впрочем, и на себя – глазами энтомолога. И это началось уже давно. А точнее, это началось вскоре после того, как меня покинула Арлетта и я впал в депрессию. Я больше и думать не хочу об этом ужасном периоде моей жизни. Похоже, я оказался тогда на грани умопомешательства. Но все кончилось тем, что я выплыл на поверхность и стал другим человеком. Лазарем,[27] одолеваемым скукой! Я все оставил: свой пост председателя совета директоров, свою квартиру на авеню Маршала Лиоте, привычный круг, свой «бентли» – все. Я даже не пытался узнать, где скрывается Арлетта. Впрочем, разве она пряталась? Это было вовсе не в ее характере. Наоборот, она должна была выставлять себя напоказ с мужчиной, которого предпочла мне.

С той поры прошло пятнадцать лет. А может, и больше. К чему уточнять. И все-таки любопытно то, что наш внук Жозе никогда не упоминает о ней в разговоре со мной. Правда, он так редко дает о себе знать! Но в конце концов, ему-то должно быть известно, где его бабушка! Поначалу я думал, что обрету мир – или смирение – в роскошном доме для престарелых. Тот, в Блуа, где я поселился поначалу, был превосходен. Но прошел год, и я решил, что там скучно. Я переехал в «Незабудки», рядом с Бордо (забавная деталь: все дома для престарелых, где я обитал в одном за другим, носили названия цветов). Слишком шумно, на мой вкус, – доказательство того, что от депрессии никогда не выздоравливают. Я попробовал жить в Альпах, близ Гренобля. Слишком холодно. А теперь вот в «Гибискусах». Шум с улицы. К чему переезжать еще раз? Куда бы ни ехать, от себя не уедешь!

Зачем я все это заношу на бумагу? Да потому, что отдаю себе отчет, день ото дня яснее, в том, что все еще страдаю от тоски по Арлетте. И в сущности, если уж быть откровенным до конца, то должен признаться, что идея этого своеобразного дневника пришла ко мне не случайно. Прошло так много времени, а у меня все еще осталась потребность говорить о ней. В будущем месяце ей стукнет шестьдесят три. Но готов поклясться, что возраст не наложил на нее никакого отпечатка. Гибкая и худенькая, какой она была всегда! Я уверен, что у нее в запасе еще по меньшей мере лет десять. Право же, я задаюсь таким вопросом без всякой снисходительности к себе. Нет, у меня-то с любовью покончено. Никакого риска, что я разыграю роль старого хрыча с истерзанным сердцем. Жена меня бросила, ну и ладно, с этим вопросом раз и навсегда покончено. Тогда почему я все еще продолжаю мысленно рыскать вокруг нее? Если правда, что в глазу существует слепая точка, то мне думается, что слепая точка существует и в сердце. Иначе непонятно, почему мне не удается выбросить ее из моей жизни. Я – руины памяти, которые посещает ее призрак.

Но о чем это говорит? По-моему, она убила во мне доверие. Не то наивное доверие, с каким можно относиться к любимой женщине, нет. А то доверие, какое жизненно необходимо человеку и рождает в нем голод по дружбе, успеху, наполняющему его живительной силой, когда он чувствует, что будущее у него в кармане. Я был мужчиной в полном смысле этого слова – могу утверждать это со всей объективностью. Мне случалось вступать в случайную связь, про которую я тут же и забывал, – мимолетные интрижки, которыми наряду с шампанским бывает отмечен праздничный вечер. Но мне никогда и в голову не приходила мысль, что я обманываю Арлетту. Наоборот, после каждой новой любовной связи я делал ей подарки, осыпал ее драгоценностями. Она была моим домом, почвой, на которой я крепко стоял двумя ногами. Она была моей силой притяжения и моим равновесием. Я хочу сказать, что, когда она исчезла из моей жизни, я стал похож на животное, которое чувствует приближение землетрясения. Все произошло так, будто порвались узы, связывавшие меня с жизнью. Все вокруг стало угрожающим и опасным.

И вот тут-то у меня и возникла потребность в логове, норе, уединении, где никто бы мною не интересовался, где женщины, которых я мог встретить, были бы уже не женщинами, а старыми мымрами. Да, примерно так. Я не лгу. И я не обманываю, утверждая, что забыл, каким бывает желание. А между тем достаточно мне выйти к берегу моря, чтобы увидеть чуть ли не голых, и я еще достаточно крепок, чтобы… Но нет! Я не представляю себя обремененным любовницей. Никто и никогда уже не завладеет мной. Начнем с того, что мне осталось так мало времени!

Завладеть мной… Только что я написал эти слова не задумываясь и замечаю, что они уводят меня в далекое прошлое. Ведь не я женился на Арлетте. Она вышла за меня замуж. Мне было сорок лет. Я уже возглавлял крупную страховую компанию, самую, пожалуй, серьезную в Марселе. Она была дочерью одного из адвокатов фирмы. Встреча наша была предопределена. Но ее продолжение – непредсказуемо. Я на двенадцать лет старше Арлетты, а девушки, как правило, умеют хорошо считать. Сорок лет и двадцать восемь – это еще куда ни шло. Ну а пятьдесят и тридцать восемь? Семьдесят и пятьдесят восемь? Такой момент, когда еще молодая женщина подает руку старикашке, наступает быстро. У Арлетты было перед чем отступить. К этому следует добавить мои вечные отлучки. Мне приходилось ездить в командировки в такие места, куда я никак не мог брать ее с собой. Корабли обычно тонут вдалеке от дворцов. Короче, я был не тем, что называют хорошей партией. Однако имел солидный счет в банке. Вот тут я теряюсь. Неужели Арлетта из холодного расчета приняла решение выйти за меня замуж? Или же по мере того, как шли годы, усталость сделала свое черное дело? Или же на склоне молодости и красоты она нашла свой последний шанс – любовь, стирающую морщины с сердца и лица? Вот чего мне никогда не узнать…

Короткий антракт на то, чтобы выпить, как всегда по вечерам, свою целебную настойку. Я проведу бессонную ночь, пережевывая воспоминания, перечитывая записи. Я пишу как курица лапой. Нанизываю фразу на фразу. Кривляюсь, как старый клоун. Но как выразить правду? Правда продолжает от меня ускользать. Я никогда не узнаю, что же все-таки произошло между Арлеттой и мною. Ну и плевать. Спокойной ночи.


Я пошел на кладбище. Нога болела не сильно, а погода стояла великолепная. Пока покойную засыпали, я гулял по аллеям. В траве звенели цикады, прыгали дрозды. Если бы я нашел скамейку, я бы охотно тут задержался. Я присел на несколько минут на первую ступеньку вычурной часовенки и сказал себе, что мне будет хорошо в этом саду. Я воображал себе такую надпись:

Здесь покоится Мишель Эрбуаз

1903–1978

Не молитесь за него

Тем хуже, если это похоже на вызов, но если однажды здесь случайно пройдут Жозе или его бабушка, главное – чтобы они не остановились. Впрочем, я ничем не рискую. Моему нотариусу будет трудно с ними связаться. С Жозе – чтобы предупредить его о наследстве. А Арлетта? Возможно, она умерла. Я никогда не переставал о ней думать. Она продолжает оставаться моей законной супругой. Вчера я написал, что она, несомненно, вышла за меня из-за денег. Но тогда почему она не пожелала оформить развод, чтобы получать большие алименты? Не оставь она на моем письменном столе эту ужасную записку: «Я ухожу. Наслаждайся своей свободой. Ты о ней так мечтал…» – я мог бы подумать, что она стала жертвой автомобильной катастрофы, и разыскивал бы ее с помощью полиции.

Я буду вечно помнить это мгновение. Я вернулся из Лориента, где купил небольшой танкер, потерпевший аварию, наскочив на скалы у берегов Груа. Она выбрала момент, когда я не без труда обскакал своего конкурента-голландца, чтобы швырнуть мне мою свободу в лицо. Возможно, мне случалось защищать ее с излишней страстью, но она никогда не была направлена против Арлетты. Бедная моя Арлетта! Ты так ничего и не поняла!

Я снова пустился в путь, и моя прогулка привела меня в глубь кладбища, на пустырь, где могильщики копали свежие могилы. Агент по недвижимости сказал бы, что отсюда открывается великолепный вид на залив. Земля тут сухая и хрустящая, самая подходящая для мумифицирования трупа. Мне было бы неприятно разлагаться в болотной грязи. Выходя с кладбища, я встретил генерала, ковылявшего к автобусной остановке.

– Бедная Элиана, – сказал он, хватая мою руку.

– Элиана?

– Да. Мадам Камински. Я хорошо ее знал. О, все мы – лишь горстка праха. К счастью, она не страдала.

– Я мало с ней сталкивался.

– Жаль. У нее был очень сильный характер. Я сказал бы, энергичная женщина. Подумайте, после смерти мужа она сменила его на посту директора проволочного завода, где-то на севере. Ее сын с превеликим трудом сумел уговорить мать переселиться в пансион.

– А ей не мешала инвалидность?

– Какая еще инвалидность?

– Да как же, ведь она почти ослепла. Она всегда ощупывала дорогу своей белой тростью.

У генерала начался приступ кашля, от которого он чуть не задохнулся.

– Да она была слепой не больше нас с вами. Она вооружилась палкой и черными очками, чтобы вынудить людей держаться на расстоянии и переходить улицу где придется, без оглядки на машины. Уверяю вас, презабавная особа.

Он уверенно направился в бистро на углу.

– Вы не откажетесь выпить со мной рюмочку ликера? В пансионе мне запрещают спиртное. Я и хожу на похороны, чтобы иметь право на глоток бодрящего. Только пусть это останется между нами, ладно?

Я посмотрел на часы.

– Ну-с, – продолжил он. – Никто нас не ждет. И уж коль скоро мы в кои-то веки встретились!.. Даже любопытно. Мы ежедневно здороваемся – так, но практически не имели случая поговорить…

– Это моя вина… Наверно, я несколько робок.

– Будет вам! Сколько времени вы уже с нами?

– Скоро пять месяцев.

– Ах, это нехорошо, дорогой друг. Вам следовало присоединиться к нам сразу же по приезде.

Его переполняли благодушие и добрая воля. Он заказал бармену два пастиса и сообщил, что организовал группу по изготовлению всякого рода поделок.

– Забивать гвозди… орудовать рубанком – нет лучшего способа не замечать время.

– И что вы мастерите?

– Сам еще не знаю.

– И на что это сгодится?

Он медленно осушил свой бокал и понизил голос:

– Боюсь, ни на что.

Кортеж машин медленно въезжал на кладбище.

– А что, много народу умирает в «Гибискусах»? – спросил я.

Этот вопрос рассеял замешательство, которое мы начали было ощущать.

– Нормально, – ответил он. – В среднем одна кончина каждые три-четыре месяца. Если учесть, что у нас нередки старики, которым за восемьдесят.

Я счел уместным пошутить:

– Выходит, что за год вам перепадает не так уж и много порций подкрепляющего!

– Больше, чем вы полагаете, – грустно уточнил он. – В округе есть и другие дома для престарелых. И у нас много друзей. Все мы знакомы между собой. Кстати, вы слышали о советнике Рувре?

– Нет. Кто он такой?

– Судья, которого я встретил когда-то, он тоже участвовал в Сопротивлении. Если это действительно он, то ему должно быть лет семьдесят пять – семьдесят шесть. Судя по слухам, которые бродят со вчерашнего дня, он займет место Элианы Камински.

– Клеманс мне что-то говорила о супружеской чете.

– Вот-вот. Квартира Элианы очень подходит для старых супругов. Помимо просторной спальни там есть гостиная-кабинет, где вполне уместится кровать и даже можно оборудовать то, что называют таким смешным словом – кухонька… Им станет это в копеечку. «Гибискусы» – это хорошо, и даже очень, но это сущее разорение, вы так не считаете? Впрочем, ведь, в конце концов, это последняя роскошь, какую мы себе позволяем.

Видя, что он не спешит возвращаться домой, я откланялся. По правде говоря, я и сам спешил не больше, но начинал пугаться его болтовни. От советника Рувра он перешел к Сопротивлению. От Сопротивления к военной академии Сен-Сир. От Сен-Сира к годам учения в коллеже. Целая биография, рассказанная в обратном хронологическом порядке, каких я уже наслушался, – нудные вариации одного и того же в стиле этого дома. Заниматься пустой болтовней – вот что я категорически себе запретил. Среди всех более или менее ясных причин, понудивших меня вести эти записки, одна выступает на первый план. Мне достаточно их перечитать, чтобы удостовериться, что я не впадаю в умственный маразм, угрожающий всем нам. О, я знаю, что к тому моменту успею их закончить. Но если по слабости характера стану под различными предлогами откладывать свое решение со дня на день, а по тону этих заметок обнаружу, как мое старческое слабоумие проявляет себя на деле, я уже больше не смогу отступать. Это соображение меня ободряет.


Вчера вечером, после ужина, я засиделся на террасе, носящей громкое имя «солярий», но куда днем никто никогда не заходит из-за жары. Зато вечером там бывает очень приятно. Ветерок, дующий с земли, доносит запахи цветов. Свет долго не меркнет, как будто между ночью и днем заключен таинственный союз. Тут стоят шезлонги, плетеные кресла, лампы на низеньких столах, и крупные насекомые с гудением пролетают мимо. В это время посетители редко заглядывают сюда – это час партий в бридж и телевизоров, которые создают шум, проникающий сюда из открытых окон. С того места, где я сижу, мне слышна пальба вестернов, и я хорошо представляю себе эти старые лица, вновь обретшие невинность первой молодости.

Жанна, барменша, пришла осведомиться, не нуждаюсь ли я в ее услугах. Настойка? Прохладительный напиток? Нет, я ни в чем таком не нуждаюсь, только хочу побыть один. Два истекших дня были для меня особенно тяжкими. Все мои демоны словно сорвались с цепи. Я задаюсь вопросом: неужто я опять впаду в депрессию? Только не это. Я даю себе еще два дня. Последний срок. Растянувшись в шезлонге и поглядывая на звезды, я составляю завещание. Фразы складываются в моей голове сами собой. Мне остается только воспроизвести их на бумаге.

Я, нижеподписавшийся Мишель Эрбуаз, находясь в здравом уме и твердой памяти (это надо еще посмотреть, но так или иначе – я продолжаю), завещаю все свое имущество внуку – Жозе Иньясио Эрбуазу, с одной оговоркой: если моя жена Арлетта, урожденная Вальгран, не объявит о своих правах на наследство, хотя прошло уже пятнадцать лет с тех пор, как она покинула семейный очаг. У господина Дюмулена, моего нотариуса, хранится наше свидетельство о браке, оговаривающее, что наш союз предусматривал раздел имущества, а посему он может признать за ней минимум, предусмотренный законом. Последний адрес, который Жозе пожелал мне сообщить: 545, авенида Сан-Мигель, Рио-де-Жанейро. Но этот адрес уже устарел, поэтому я поручил господину Дюмулену навести необходимые справки, и если внук по этому адресу больше не проживает или в случае если Жозе нет в живых – предположение вовсе не абсурдно, учитывая то неведение, в каком он всегда держал меня относительно своего существования, – тогда мое состояние перейдет к Жану и Ивонне Луазо – кузенам в четвертом или пятом колене. Я с ними почти не знаком, но, выбирая между государством и ими, предпочитаю сделать своими наследниками их. Составлено в «Гибискусах»…


Короче, все кажется мне ясно изложенным. Я переписываю набело и ставлю подпись. Мой текст звучит торжественно и имеет вычурный слог, что придает ему юридический вес. Я прекрасно улавливаю смешную сторону этой завещательной комедии. Но как выразить суровую правду, а именно то, что я – старый хрыч, которым никто не интересуется, даже этот внук, неизвестно где обитающий, о котором я знаю, в сущности, только по рассказам. Конечно, разразится большой скандал. Возможно, мне следует оставить записочку с извинением на имя мадемуазель де Сен-Мемен, которая управляет этим пансионом с большой сноровкой, – воздадим ей по заслугам. Рискую повториться, но мне бы хотелось, чтобы меня поняли правильно – я не пасую ни перед отчаянием, ни перед усталостью, ни перед болезнью, ни перед этими «огорчениями в личной жизни», на которые легко все свалить, когда все аргументы исчерпаны. Я прощаюсь. И делу конец. Допив свой бокал, я разбиваю его.

Все приготовления давно закончены. Яд лежит наготове в коробочке между лекарствами, которых скопилось у меня достаточно за последние месяцы, и слава богу, он совершенно безвкусен. Я высыплю его в свою кружку с настойкой и залпом выпью это пойло до последней капли, как Сократ. Меня проводят на кладбище, и славный генерал выпьет в память обо мне свою дозу… Что касается деталей похорон, то они сумеют выйти из положения. Переезды с одного места на другое всегда меня убивали. Тем не менее я хотел бы облачиться в синий костюм – серьезный, но не строгий. Я обязан подумать о тех, кто придет склонить голову перед моими бренными останками. А они придут все, движимые бездельем и любопытством. И вот еще что не забыть: я хочу, чтобы два моих романа положили в гроб рядом со мной. Я уйду из этого мира вместе с моими двумя мертворожденными детьми – единственными плодами того существования, которое я считал заполненным до краев.

Глава 2

Сорвалось! Сорвалось самым глупым образом! Рувры прибыли к нам в прошлый четверг, перед тем самым моментом, как я собирался осуществить задуманный план. Не знаю, успели ли даже вынести из квартиры покойницы все, что ей принадлежало. Новые жильцы чертовски торопились. А когда прибывают «новенькие», весь дом ходит ходуном. Пансионеры собираются группками! Напускают на себя понимающий вид! Шушукаются! «Говорят, он очень болен…», «Да нет же! Он вовсе не старый: ему семьдесят шесть…», «Как мне ее жаль! Похоже, она намного моложе мужа!». Распространяются секретные сообщения со ссылкой: «Мне сказал Морис!» Слова массажиста Мориса вспоминаются здесь почти с таким же доверием, как то, что сообщает Клеманс. «Рувр! Это имя мне что-то говорит…», «Погодите-ка, я знавал одного Рувра – это было во время алжирских событий…».

И вот уже они копаются в своих воспоминаниях – старьевщики, разгребающие прошлое. Возбуждение достигло кульминации около шести вечера, когда кто-то пустил слух, что «они прибыли». Возбуждение, проявляющееся с безупречным вкусом, разумеется. Сторонний наблюдатель, возможно, ничего бы и не заметил. Нужно принадлежать к какой-либо группе, клану, чтобы учуять приближение чего-то экстраординарного. Годился любой предлог, чтобы пройти через холл, где только что сгрудили багаж, чемоданы, дорожные сундуки. В гостиную проникали обрывки новостей. Кружки болтунов составлялись не совсем так, как обычно. В них допускались новые лица. Угадывались едва заметные нарушения табели о рангах, оправданные размахом события.

Что до меня, то я посвятил день последней экскурсии в город – распрощаться со всем тем, что суждено было оставить навсегда. Поэтому, когда я вернулся, все мои чувства были обострены, и я почуял, что в нашем пансионе происходит нечто необычное. Я сразу же понял, что должен временно отказаться от своего прожекта. У меня не было никакого основания омрачать трауром день, когда неизвестные приехали обосноваться в «Гибискусах». Так не поступают – и точка. Умереть – согласен. Но соблюдая приличия!

Теперь я говорю себе, что, несомненно, переборщил со своими угрызениями совести, но чтобы лучше разобраться в этом, должен обо всем рассказать. В положенное время я спустился в столовую. Было восемь вечера, и я заметил, что, вопреки обыкновению, все уже в сборе. Ни одного опоздавшего. Вильбер приоделся в черную бархатную куртку, которую надевает по воскресеньям, отправляясь в часовню. Между Вильбером и мною, напротив Жонкьера, появился четвертый прибор.

– Мы кого-то ожидаем? – спросил я, удивляясь и в то же время досадуя.

– Ожидают мадам Рувр, – сказал Вильбер. – Мадемуазель де Сен-Мемен не захотелось усадить ее за отдельный столик. Для первого вечера это походило бы на наказание. И поскольку за нашим столом всего трое…

У Жонкьера был сердитый вид.

– Так что мы познакомим эту особу с обычаями пансиона, – с воодушевлением продолжал Вильбер. – Вот кто внесет некоторое оживление в нашу жизнь. И заставит вас держать свои казарменные шуточки при себе.

Жонкьер не отреагировал на этот выпад, что меня удивило, так как он не любил оставлять последнее слово за Вильбером.

Внезапно шум от разговоров стал глуше, как бывает в театре, когда занавес медленно поднимается. На минуту любопытство взяло верх над воспитанием. Мадемуазель де Сен-Мемен направлялась к нашему столу, за ней следовала мадам Рувр. Краткое представление. Обмен улыбками. Шум голосов возобновился. Мадам Рувр извинилась. Ей не хотелось бы навязывать свое общество. Ее муж слишком устал, чтобы ужинать. Впрочем, по вечерам он не кушает.

– И чем же болен господин Рувр? – спросил Вильбер, знаток всех болезней.

– У него артрит, и он передвигается с превеликим трудом.

– Очень болезненная штука, – сказал Вильбер. – Стапорос и витамин В. Другого средства не существует.

Пока они говорили о лекарствах, я наблюдал за своей соседкой. Определить ее возраст невозможно. Безукоризненный макияж, безупречная прическа, свое вечернее лицо она носила как драгоценность. Можно было с трудом догадаться, что ее волосы подкрашены, настолько натуральной блондинкой она выглядела. Улыбкой она отдаленно напоминала Арлетту. Я стеснялся класть на скатерть рядом с ее длинной белой кистью, украшенной переливчатым перстнем, свою руку, испещренную коричневыми старческими пятнами.

Похоже, Жонкьер чувствовал себя не лучше меня. Он кивал головой в доказательство того, что интересуется разговором, но выглядел скованным и хранил молчание. Что касается Вильбера, обычно такого молчаливого, то он был говорлив, игрив и кокетлив в своем застольном разговоре, даже если его ответы и звучали невпопад из-за того, что, случалось, он недослышал. В сущности, он спасал честь нашего стола, так как без него мы имели бы жалкий вид: Жонкьер – потому что он наверняка обиделся на мадемуазель де Сен-Мемен за то, что она не согласовала свое решение с ним, а я…

Право, точно не знаю, чему приписать мое плохое настроение. Мне испортило его женское присутствие. Я был как ослепленный зверь, которого понуждают выйти из норы, и он чувствует, как становится беззащитным. Вильбер расхваливал преимущества нашего пансиона так, словно был его рекламным агентом и владельцем. Прогулки… в двух шагах от моря… Меньше часа ходьбы от горы… Превосходный климат… Он превращался в живую рекламу туристического агентства, старый дурень.

Мадам Рувр любезно слушала. Жонкьер меня заинтриговал. Вначале я подумал было, что он злобно реагировал как холостяк, которого потревожили. Теперь я был в этом уверен меньше. Я чувствовал, что он весь сжался и занял, так сказать, оборонительную позицию. И вдруг меня осенило, что мадам Рувр не была для него незнакомкой. И эта мысль продолжает меня преследовать. Вот почему я пытаюсь записать свои тогдашние впечатления – такие смутные, беглые и в конечном счете малообоснованные. От десерта мадам Рувр отказалась. Она поблагодарила нас за столь любезный прием.

– Стоит ли об этом говорить, – сказал Вильбер. – Надеюсь, отныне вы окажете нам честь считать этот стол своим.

По взгляду, который бросил на него Жонкьер, я понял, что он охотно бы его задушил.

– Ничего не обещаю, – прозвучал ответ. – Я еще не знаю, как мы организуем свою жизнь.

Засим последовали улыбки, приветствия. Уход дамы со сцены.

Я думал, что Жонкьер обрушится на Вильбера. Ничего подобного. Он ушел, не пикнув. Я предоставил Вильберу заниматься своей фармацевтической алхимией и тоже удалился. Совершенно очевидно, что люди, принадлежащие к одной социальной среде, порою связанные общими интересами, по чистой случайности могут в один прекрасный день оказаться в одном и том же доме для престарелых на Лазурном Берегу. «Гибискусы» пользуются большой популярностью. Это все равно что «Негреско» для третьего возраста. Значит, Рувры и Жонкьер, возможно, однажды уже соприкасались. Но ко мне это отношения не имеет!..

Имеет! По зрелом размышлении я прекрасно вижу, почему после этого ужина я закусил удила. Эта дамочка меня занимает. Я целеустремленно шел по трудному пути, сосредоточился, как спортсмен перед последним испытанием, а теперь мое внимание рассеивается. Все идет к тому, что я дам втянуть себя в пересуды, интриги, злословие, царящие в нашем пансионе. Доказательство тому – я расспросил Клеманс. Обычно она затевает треп, готовя иглу и ампулу для инъекции. На этот раз я сам навел ее на разговор о Руврах.

– Бедняга, – сказала она. – Он точная копия Папы Римского. Правая сторона наполовину парализована. Надо видеть, как он передвигается на двух костылях. Но голова при нем. И достоинство. Когда он в пижаме, то скажешь – сам президент. Меня бы удивило, если б он долго протянул. Ему всего семьдесят шесть, но можно дать на десять лет больше.

– А она? Сколько лет ей?

– Шестьдесят два года. Вот уж не скажешь, правда? Насколько я поняла, она много занималась спортом. Но у нас еще не было времени поболтать наедине. Знаете, я прихожу и колю его, измеряю давление. Это одна минута, а они только что приехали. Он, должна вам сказать, уже не отойдет. А она – совсем другой коленкор. Я уверена, что у нее тяжело на сердце.

– Почему?

– Как вы думаете, весело ли день за днем жить рядом со стариком, который наводит уныние. Меня трудно чем-либо удивить, но этот человек – мерзкий старик. Злюка. Это написано у него на лице.

А я – вот уже я и прислушиваюсь ко всем этим сплетням. Какое мне дело, что собой представляет этот Рувр? И тем не менее я продолжаю расспрашивать:

– В полдень они обедают вместе?

– Да. Им приносят еду на подносе. Как я поняла, он плохо владеет правой рукой. Хотите, господин Эрбуаз, знать мое мнение? Лучше уж помереть.

– Меня удивляет, что их тут приняли.

– О! Они здесь наверняка по чьей-либо рекомендации.

Клеманс уходит, а я, как последний дурак, начинаю переписывать ее слова. Стараюсь представить себе мадам Рувр в тот момент, когда она кормит «господина президента» с ложечки. Кошмар! Но ведь Арлетта тоже кормила меня с ложечки. Мою машину занесло, и я сломал запястье. Когда же это было?.. Но попробуй-ка разобраться в полутьме ушедших лет! Анри был еще жив, поскольку он справлялся о моем здоровье из какого-то, уже не помню точно, города в Южной Америке… И теперь готов дать руку на отсечение, что мой несчастный случай привел Арлетту в неописуемый восторг. В кои-то веки я полностью зависел от нее. Поверженный самец! Кто знает, за какие такие унижения терпеливо мстит мадам Рувр, день за днем поджариваясь на медленном огне! Разве может эта добрая толстуха Клеманс догадаться об их мрачной «борьбе на финише», как выражаются боксеры! Правда, возможно, я все это просто выдумал. Вот и хорошо, так как это доказывало бы, что мое воображение, которое я считал уже омертвевшим, всего лишь притупилось. И если я способен еще рассказывать себе истории, придумать, пусть и не имеющую ничего общего с живой моделью, некую г-жу Рувр, я готов воскликнуть: «Превосходно!» О чем не приходится и мечтать, так это почувствовать, как во мне зреет замысел романа. Мне кажется, тогда я снова обрел бы вкус к жизни. Именно сейчас, когда я подыхаю от своей несостоятельности!


Вчера вечером она пришла в новом наряде. Я никогда особенно не присматривался к костюмам дам. Помню только, что Арлетта постоянно меняла туалеты, и у меня создалось впечатление, что мадам Рувр еще только начинает свои метаморфозы. Так вот, вчера вечером она изменила прическу, в ушах бриллианты, черное платье отличного покроя, дорогое ожерелье. Наш стол начинает плодить завистников! Вильбер так и виляет хвостом. А Жонкьер сидит с замкнутым лицом, как с ним бывает в худшие дни. Любопытный тип! Когда он желает показать, что не участвует в разговорах, ему нет нужды, как Вильберу, отключать слуховой аппарат; ему достаточно поднять очки на макушку. Ему и невдомек, что эти круглые протуберанцы делают его похожим на близорукую амфибию. Впрочем, даже если бы он это и знал, ему было бы и горя мало, поскольку Жонкьер давно уже не обращает внимания на мнение других. Он тут вроде иностранца, который не понимает нашего языка, и с течением времени его нарочитая немота начинает вас задевать.

Мадам Рувр делает вид, будто ничего не замечает. Фаршированные крабы служат ей предлогом завести разговор о путешествиях, которые ей привелось совершить. Вильбер подхватывает эту тему. Он путешествовал почти столько же, сколько и я. Я невольно втягиваюсь в разговор. Теперь уже поздно корить себя за это. И потом, я испытываю новое ощущение, приятное, слов нет, но и немного болезненное, как будто пытаюсь пошевелить старыми, одряхлевшими мышцами.

– Вы бывали в Норвегии? – спрашивает она.

– Да, но не в глубине страны. Только на побережье.

– Скажите на милость. Но почему?

Вильбер встревает, чтобы подлить в бочку меда каплю дегтя.

– Господин Эрбуаз был торговцем обломками кораблекрушений.

Мадам Рувр смотрит на меня удивленными глазами. Они серо-голубые, широко расставленные, и в уголках, несмотря на макияж, заметны морщинки.

– Торговец обломками кораблекрушений, это правда? – спрашивает она.

Почему Вильбер выбрал самый уничижительный эпитет? Я тороплюсь объяснить суть своей профессии, как будто бы в ней содержится что-то зазорное.

– Не торговец. Нет. Моя компания ограничивалась приобретением затонувших судов, когда их уже невозможно реставрировать и использовать по назначению. Мы их разрушали, чтобы извлекать ценные металлы. Если вы предпочитаете – я скупал металлолом. Все, что больше не плавало, проходило через мои руки.

– Как увлекательно!

– Кому что нравится, – колко замечает Вильбер, рассердившись на меня за то, что я завладел вниманием мадам Рувр.

Жонкьер извлек из портсигара длинную голландскую сигару. Он закуривает, дотошно соблюдая ритуал. Готов поклясться, он нарочно ведет себя так, как будто сидит за столом один.

– У меня сохранился альбом фотографий, – сказал я. – Если вас это интересует, могу показать. Но предупреждаю: некоторые из них запечатлели драму.

– Бойня, – хихикая, комментирует Вильбер. – Остовы мертвых кораблей.

– Не слушайте его. Хотя признаюсь, нередко у меня сжималось сердце, когда я обнаруживал порушенные или наполовину затонувшие голые каркасы, покрывшиеся ржавчиной или заросшие ракушечником.

Я завелся. Уж больно хороша тема! Я знал это по опыту – она неоднократно совершала чудеса в те времена, когда я еще бывал в свете. Эти корабли, выброшенные на берег, всегда будили воображение красоток – любительниц позднего ужина.

Только не Арлетты. Обломки кораблекрушения – да она плевала на них. А вот другие женщины – напротив. И вот теперь мадам Рувр. Старый ханжа, каким я – увы! – продолжаю оставаться! Я рассказал ей несколько эпизодов, эффект которых запрограммирован. Жонкьер ушел, даже не кивнув. Вильбер продержался дольше, явно раздосадованный. Потом, извинившись, оставил нас наедине. И тут разговор принял другой оборот, не скажу, что более интимный, но более личный. До этого мы были как бы соседи по отелю, которых ненадолго свели превратности путешествия. Но я отдавал себе отчет – как и она – в том, что здесь, в этой столовой, в этом доме мы находимся навсегда. Мое персональное «всегда» будет непродолжительным, если я останусь тверд в своих намерениях. Но она? Она, производившая впечатление еще такой молодой! Вот почему я расспрашивал ее как можно тактичнее, давая понять, что мы дорожные спутники и проявляемый мною интерес к ее особе в порядке вещей. Я узнал, что они жили в Париже, но им разонравилось тамошнее окружение!

– Признаюсь, – сказала она, смущаясь, чем очень меня тронула, – мой муж не подарок. Болезнь делает его раздражительным. Я боюсь лишь одного: как бы он не исчерпал снисходительность персонала.

Я утверждал, что ее страхи необоснованны, поскольку местный обслуживающий персонал привык к перепадам в настроениях пансионеров.

– Все мы в большей или меньшей степени ненормальные, – рассмеялся я.

Я не смеялся многие месяцы. Я себя не узнавал. Настроившись на доверительные излияния, она продолжала:

– Нам порекомендовал «Гибискусы» один друг. У него самого был друг, который… ну да вы знаете, как это бывает: слухами земля полнится. Справки, наведенные через агентов.

– И каково же ваше первое впечатление?

Она заколебалась.

– Скорее, хорошее.

– Разумеется, будь вы тут с кем-нибудь знакомы… это смягчило бы шок от непривычной обстановки.

Я ввернул такое замечание как бы невзначай, и она ответила мне в таком же тоне:

– К сожалению, это не наш случай. – И тут же добавила, словно хотела исправить впечатление от своего ответа: – Но на что стала бы я жаловаться? Все кругом так любезны!

– Мы стараемся кто во что горазд. Нам случается быть нелюдимыми. Мсье Вильбер часто брюзжит, потому что его мучит язва. А господин Жонкьер чудаковат. В данное время, похоже, его одолевают мрачные мысли. Не стоит обращать внимание. Я сам… но к чему говорить обо мне? Знайте одно: если я могу быть вам полезен… можете мною располагать.

Она поблагодарила меня… как бы это сказать: от полноты души? горячо? – во всяком случае, это было не сухое «мерси», оброненное из вежливости.

– Вы не пойдете смотреть телевизор? – задал я еще один вопрос.

– Я не смею оставлять мужа в одиночестве надолго.

– Но все же он способен передвигаться?

– С трудом.

Я понял, что не должен расспрашивать. Запрещенная тема! Пожелав ей спокойной ночи, я вернулся к себе.


Время очень позднее. Я оставил окно открытым в ночь. Я напоминаю себе больного, диагноз которого врачи оставляют при себе. И то верно – я должен быть уже мертвым, а толком не знаю, хочу ли умереть. В самом деле, хочу ли я умереть? Не ограничился ли я трепом по поводу своей смерти?

Я доискиваюсь ответа со всей ясностью мысли, но эта ясность не гарантирует чистосердечия, и я допускаю существование причины, которую не рвусь обозначить; но так или иначе, а она все еще удерживает меня на грани жизни. В данный момент она смахивает на любопытство. Хотя мне и нет дела до того, был ли Жонкьер когда-то знаком с мадам Рувр, тем не менее такая мысль удерживает меня на плаву. Лучше бы уж эта женщина никогда не появилась рядом со мной. Я вроде бы организм, давно уже лишенный некоего гормона – назовите его гормоном «Ж» (женский). И вот – стоило мне оказаться по соседству с ней, в ауре ее духов, как во мне началась химическая реакция, в результате которой очень отдаленная зона моего «я» как бы оживала, перестала хиреть. По крайней мере, такое объяснение кажется мне самым доходчивым. Но моя проблема так и не разрешена. Бесцельность своего существования – я ощущаю ее с прежней остротой. Я почти что готов сказать, что констатация этого факта укрепляет мою решимость, и я готов себя глубоко презирать, если после такой готовности в самый последний момент уклонюсь от задуманного шага.

Два часа. Я выпил свою кружку настойки. Франсуаза переборщила с анисом. Я сделаю ей замечание. Когда аниса кладут слишком много, настойка приобретает терпкий и горький привкус. Помнится, еще в мальчишеские годы я любил ходить на рыбалку и смачивал анисовым соком хлеб, служивший мне наживкой, на которую клевала плотва и уклейка. Благословенная пора! Моя бабушка жила неподалеку от речки Ионны. Мне приходилось только перейти дорогу и сбежать к ее берегу. Может, в память об этих счастливых днях теперь я каждый вечер отправляюсь удить сны, помогая себе напитком забвения.

Сегодня утром Клеманс сообщила мне, вперемешку со всем прочим, что мадам Рувр зовут Люсиль. Мне нравится это имя. Старомодное, но милое. Возможно, оно слишком напоминает мне коллеж и страницы Шатобриана, которые надо было учить наизусть. «Гряньте, желанные бури…» Да что говорить! «Люсиль» звучит намного благороднее «Арлетты»! Я всегда терпеть не мог имя Арлетта. Оно ассоциируется у меня с девушкой, являвшейся расчесывать волосы святой Екатерине. Однако самой Арлетте оно было по душе. Она сердилась, когда я звал ее Арли, Летти, и я решил перейти на Минуш или Минушон, в зависимости от настроения. Забудем об этом.

Клеманс, от которой ничто не ускользает, сказала мне, что сегодня утром глаза у мадам Рувр были красными и заплаканными. Отчего она огорчается, если только Клеманс не ошиблась? Есть над чем помечтать. И несомненно, из желания помечтать я гулял почти до полудня по берегу моря, несмотря на боль в ноге, которую я, похоже, тяну, как упирающуюся собаку. Я долго размышлял над словом «старик». Когда начинается старость? А я – старик? Рувр – старик? Он-то уж без сомнения, поскольку ходит с двумя металлическими палками и подтягивает ноги – по крайней мере, так я себе представляю. Ну а я? У меня седые волосы, разумеется. И несколько вставных зубов. Зато все остальное имеет еще приличный вид. В сравнении с Вильбером и даже с Жонкьером я считаю, что хорошо сохранился. Всего лет пять-шесть назад у меня была еще очень молодая фигура. Тогда почему же Арлетта?.. Испугалась, что вскоре превратится в мою сиделку? А ведь мне тогда едва исполнилось шестьдесят. Может, у мадам Рувр – но я предпочитаю говорить Люсиль – красные глаза потому, что она считает себя обязанной оставаться при старике?

Я повстречался с группой молодых людей. На меня даже чуть не налетела девушка в купальнике. Она не извинилась – она меня не видела. Я был для нее прозрачен, как призрак. Просто не существовал. Так, может, это и означает старик? Некто, кто еще здесь, но уже не существует. В таком случае бедный мсье Рувр! И бедный я!

Жонкьер дал знать, что пообедает в городе. Странно! На ужин он явился, но удовольствовался овощным супом и крошечной порцией пюре. Краткое «до свидания» в сторону, и он ушел. Вильбер отсчитывал капли в свой стакан, насыпал туда белый порошок и присовокупил половину таблетки. Он поглотил все, сначала бросив на нас уничижительный взгляд. Люсиль удержалась от улыбки.

– Побудьте немного, – сказал я ему. – Ведь это единственный приятный момент за весь день.

– Не желаю навязывать свое общество, – буркнул он.

Не сдержавшись, я передернул плечами, настолько его замечание показалось мне глупым и неуместным.

– Ведь я предупреждал, что они бывают несносными, – пробормотал я слова, предназначенные для слуха мадам Рувр.

Она посмотрела Вильберу вслед.

– Как мне неприятно нарушать ваши привычки. Должна же найтись какая-нибудь возможность предоставить мне другое место!

– Не нужно ничего предпринимать! – вскричал я и, желая покончить с этой темой, спросил, довольна ли она своей квартирой.

– Надо уметь довольствоваться малым, – сказала она. – Вот в Париже… Но я не хочу больше думать о Париже. Да, все очень хорошо. Разве что первый завтрак… Молодая официантка имеет плохую привычку…

– Франсуаза…

– Да. У Франсуазы плохая привычка поднимать два подноса одновременно. Один она ставит на стол, при входе в коридор, и, пока приносит второй, кофе успевает остынуть. Это неприятно.

«Черт возьми, – подумал я, – у нее тоже характер не из легких!»

Желая отвлечь ее от Франсуазы, которая мне лично пришлась по душе, я заговорил о других обитателях пансиона.

– Вы их оцените – вот увидите. Возраст придает им оригинальность, которая наверняка не была им свойственна. Я хочу сказать, раньше. Вот, к примеру, прямо за моей спиной сидит миниатюрное существо. Это мадам Бутон… восемьдесят семь лет… Когда ее хотели соборовать в первый раз… Это было давно, я тут еще не поселился… Она отпрянула от священника со словами: «Только не этот… Он же просто урод!» Такого нарочно не придумаешь.

Люсиль смеялась от всего сердца.

– Не станете ли вы утверждать, что здесь живут одни оригиналы?

– Нет, разумеется. Но за редким исключением.

– А как насчет развлечений?

– Ну что ж, вы можете посещать курсы йоги, записаться в хор или в университет третьего возраста, есть также много других занятий, список которых находится в конторе.

– К несчастью, я не свободна в своих действиях из-за мужа. А есть ли здесь библиотека?

– Да, но очень бедная. Несколько сот томов. Но если позволите, я могу ссужать вас книгами.

Я чуть было не ляпнул, что и сам некогда был писателем. Остатки стыдливости вовремя меня удержали. Я увидел, что мое предложение доставило ей величайшее удовольствие.

– Еще один вопрос, – сказала она. – Есть ли на ваших книгах какая-нибудь пометка – экслибрис или подпись, свидетельствующая о том, что они принадлежат именно вам?

– Нет. Почему вы спрашиваете?

– Потому что моему мужу это может прийтись не по душе. Он – непредсказуемый!

Тут есть над чем поразмыслить, прежде чем поддаться усталости.

Глава 3

Боюсь, что я занимаюсь тем, что меня не касается. Однако должен признать, что скука сродни туману, в котором я барахтался, как заблудившийся парусник, но он начинает рассеиваться. Вот почему я запишу события этого дня без жалоб и сетований – так, будто в мою тьму мало-помалу просачивается что-то более светлое. Конечно, это не надежда. Надежда на что? Но мои мысли приобрели определенное направление, настойчиво ориентируются на одного человека – мадам Рувр.

Раскрыть чью-то тайну – в моем положении это уже стимул для жизни. Я хотел бы знать – из чистого любопытства (да будет благословенно любопытство!), – почему Люсиль плачет. Правда, и сейчас, когда я пишу эти строки, я не намного продвинулся в этом вопросе. Тем не менее я сделал интересное открытие.

Вернемся вспять. Начнем с первого завтрака. Мадам Рувр права: кофе чуть теплый. Эта деталь от меня как-то ускользала, но совершенно очевидно, что Франсуаза плохо выполняет свои обязанности. Надо будет сделать ей замечание.

Затем эпизод с ежедневным уколом. Небольшой разговор с Клеманс.

– Неужто вы, господин Эрбуаз, верите во все эти снадобья? По мне, так если костяк сдал, то лучше уж оставить его в покое.

Ее устами глаголет здравый смысл девушки из народа – нечто вроде философии фатализма, не лишенной в то же время юмора, которая меня забавляет.

– А как поживают Рувры? – спрашиваю я. – Расскажите мне о Руврах.

– С утра к господину председателю было просто не подступиться.

– Когда вы так говорите, похоже, вы над ним потешаетесь.

– Я просто не в силах сдержаться. При такой сухонькой, атрофированной заднице, как у него, спрашивается, ну какой смысл требовать, чтобы тебя величали «господин председатель»?

Мы смеемся, как два сообщника.

– Клеманс, вы ужасный человек. Вы ничего не уважаете.

– Наверное, потому, господин Эрбуаз, что ничего достойного уважения просто не существует.

Ладно! Пока что этот день похож на любой другой. Жара с самого утра невыносимая. Душ. Бритье. Перемирие с моим двойником в зеркале. Виски заметно лысеют. И эти две морщины, которые пролегли от носа к уголкам рта и вроде бы поддерживают губы как веревочками! Старый петрушка, которому еще не приелся этот кукольный театр! Порой я просто не выношу себя за то, что я такой… Есть слово, пусть грубоватое, но выражающее то, что я хочу передать, – облезлый. Облезлый – вот каким я стал!.. Не убеленный сединами, не потрепанный, а облезлый. Иными словами – обветшалый, вроде статуй в общественных садах, изъеденных окисью меди и загаженных птицами. Что не мешает мне предпочитать среди моих костюмов элегантный шерстяной с серой прожилкой, который меня худит. Словно бы я стремился понравиться! Но внешний вид многое значит в нашем доме.

Теперь я подошел к главному – прогулке по парку. Я машинально отправился на прогулку по аллее кипарисов очень медленным шагом, чтобы разогреть ногу. И вдруг услышал неподалеку от себя спор, показавшийся мне горячим. Вначале я узнал голос Жонкьера. Он говорил что-то вроде: «Так дело не пойдет», но я в этом не вполне уверен. Потом я заметил его голову, возвышавшуюся над изгородью. Он очень высокого роста, и было забавно наблюдать за его головой – головой сердитого человека, – пока она перемещается вдоль зеленой стены, возвышаясь над ней, как если бы снизу ею манипулировал шутник-кукловод. Второй персонаж, которого мне видно не было, подавал ему реплики. Женский голос. Голос мадам Рувр, что меня не слишком удивило. Я был уверен, что их связывала тайна. Я отчетливо услышал, как мадам Рувр вскричала:

– Берегись. Не доводи меня до крайности.

Последовало быстрое перешептывание, и снова голос Люсиль:

– Посмотришь, способна ли я на это!

Тут голова удалилась. Я уже не решался пошевелиться. Я окаменел не со страху, что меня заметят, – на том месте, где я находился, я ничем не рисковал. Это был прилив волнения, как будто бы я проведал, что мне изменили. Люсиль – его любовница! Ошибка исключена. Тон голосов, обращение на «ты»… Усомниться мог бы только недоумок.

Гравий скрипнул. Мадам Рувр возвращалась после бурного свидания домой. Я продолжал свою прогулку, просто не зная, что и думать. Тем не менее очевидно одно: мадам Рувр оказалась в «Гибискусах» не случайно. Она знала, что снова встретит там своего любовника. И коль скоро не колеблясь явилась сюда с мужем, значит, была сильно влюблена. И тем не менее похоже, что между нею и Жонкьером не все обстояло гладко.

Я сел в глубине парка на свою любимую скамейку, чтобы попытаться хоть чуточку разобраться в этой запутанной ситуации. Может, между ними произошел разрыв несколько недель или несколько месяцев тому назад? Исключено. Жонкьер жил в «Гибискусах» уже не один год. Да, но он был волен приезжать и уезжать, как, впрочем, и любой из нас. Значит, он мог встречаться с Люсиль вне пансиона, когда ему заблагорассудится. Где доказательства, что Люсиль частенько наезжает в Париж? Нет, в моих предположениях что-то не вязалось. Рассмотрим факты: чета Рувр выбрала «Гибискусы» в качестве дома для престарелых, что предполагает долгие раздумья, наведение предварительных справок, включающих выбор города, степень комфортабельности и т. д.

К тому же между Жонкьером и мадам Рувр существует связь, позволяющая обращаться друг к другу на «ты», но не признаваться в ней, поскольку на людях они притворяются, что не знакомы. Наконец, стоило Жонкьеру оказаться с мадам Рувр, как он полагал, наедине, и он заговорил угрожающим тоном. Напрашивается вывод… он уточняется на протяжении дня… вывод довольно-таки романтичный, ну и пусть, я сразу запишу, откорректировать можно и позже. Мадам Рувр была любовницей Жонкьера, отсюда их обращение на «ты», но он порвал с ней, переехав и обосновавшись в «Гибискусах». А она не прекращала упорно его преследовать и наконец поехала за ним сюда, что и спровоцировало у него приступ гнева, который он замечательно сумел подавить в себе, когда мадемуазель де Сен-Мемен нас знакомила. Тогда становится понятно, почему Жонкьер теперь не всегда является к столу, почему напускает отсутствующий, порой измученный вид. Так объясняется и то, почему у мадам Рувр бывают красные глаза, а также фразы, которые мне удалось уловить на лету: «Так дело не пойдет» – и вторая: «Не доводи меня до крайности», которая хорошо передает злобу женщины, чувствующей, что ее отвергли бесповоротно. Таким образом мне удается объяснить все. Да, я хорошо представляю себе Люсиль в качестве покинутой женщины. И мне кажется, что последний бой разразится между нею и мной.

Но я не закончил вспоминать этот день, столь богатый происшествиями. Я нахожусь еще только в его начале. Жонкьер к обеду не явился, что лишь подтвердило мои подозрения. Вильбер из-за плохого настроения и не подумал включать слуховой аппарат. Подобно воинам Гомера, он укрылся в своей палатке. С чего это он на меня дуется? Загадка. Может, он сердится на меня за то, что он в меньшей милости у нашей соседки по столу?

Вскоре после обеда мадемуазель де Сен-Мемен дала мне знать, что была бы рада со мной побеседовать. Неизменно чопорная мадемуазель де Сен-Мемен. Персонаж Пруста, но вынужденная зарабатывать на жизнь. Я отправился к ней в кабинет. Маленькая комната, немного душная, несмотря на кондиционер. В пансионе не поскупились на площадь, предоставляемую его обитателям, зато ей выделили по строгой мерке. Не забудем, что дом принадлежит анонимному обществу, которое нещадно ее эксплуатирует. Мне это известно. Итак, поинтересовавшись моим здоровьем, она напускает на себя таинственный вид.

– Я хотела бы задать вам вопрос, господин Эрбуаз. Скажите, мсье Жонкьер поделился с вами своим намерением нас покинуть?

Ах! Ах! Свершилось! Жонкьер отступает перед мадам Рувр.

– Я совершенно не намерена вмешиваться в его личную жизнь, – продолжает мадемуазель де Сен-Мемен. – Просто мне хотелось бы знать, есть ли у него к нам претензии. Он вполне мог высказать вам некоторые критические замечания в наш адрес, а я всегда готова их выслушать и принять к сведению.

– Нет, уверяю вас. Напротив, у меня такое впечатление, что мсье Жонкьер ни на что не жаловался.

– Но тогда почему же он желает нас покинуть? И куда собирается перебраться? В «Цветущую долину»! Он когда-нибудь говорил вам о «Цветущей долине»?

– Нет. Я понятия не имею о «Цветущей долине».

– Этот пансион – наш конкурент. Он недавно открылся. Удачно расположенный – на склонах Сен-Рафаэля. Но в конце концов, он не лучше нашего. И дороже при равном комфорте.

– Так вот, я совершенно не в курсе дела. И скоро ли господин Жонкьер намерен уехать?

– Он мне не указал никакой даты. Не привел никакой причины. Вы же знаете, какой он.

– Скрытный, знаю. Но мы все такие.

– Это очень неприятно, – продолжила она. – Никто еще не покидал «Гибискусы» по доброй воле. Больные ложатся в клинику, разумеется. Но они к нам возвращаются, если не… – (Жест бессилия.) – Но таков удел, общий для всех. Я задаюсь вопросом: как будет воспринят этот отъезд?

Она наклонилась ко мне:

– Должна вам чистосердечно признаться, господин Эрбуаз: я просто заболела на этой почве. Не могли бы вы вмешаться?.. Склонить его к тому, чтобы он передумал… Возможно, это просто минутный каприз. «Цветущая долина» себя так рекламирует! Вы оказали бы мне неоценимую услугу, господин Эрбуаз.

Я прекрасно понимал ее опасения, но меня не прельщала роль посредника… Я первым собирался покинуть «Гибискусы», да еще каким манером!.. Если Жонкьер пожелал уехать, это его личное дело.

– Почему вы не обращаетесь к господину Вильберу? – спросил я. – Может быть, он осведомлен лучше меня.

– Господин Вильбер! Об этом даже нечего думать! Чтобы он разболтал на весь дом? Человек он не злой, но обожает сплетни. Вы должны были это заметить. И при случае может быть очень опасен. По его милости у нас уже чуть было не произошла целая история в прошлом году. Обещайте мне попытаться, господин Эрбуаз.

Я обещал и провел ужасные полдня. Атаковать Жонкьера в лоб невозможно. С первого удара он пронзил бы меня насквозь и понял, что мне известна правда о нем и мадам Рувр. Возможно, он даже подумал бы, что на этот разговор меня толкнула мадам Рувр, что было бы невыносимо. Но тогда какой придумать обходный маневр? Я не мог сослаться на слухи, поскольку Жонкьер поверил свои планы одной мадемуазель де Сен-Мемен. В любом случае я мог нарваться на грубый окрик, что мне совершенно не улыбалось.

И вдруг наступило шесть часов. Я не почувствовал – впервые за многие месяцы, – как время меня разрушает. Оно протекло точно так, как это бывало раньше, когда я занимался трудным делом. Вместо того чтобы протянуть, я его прожил. Это было такое новое впечатление – сродни чудесному сюрпризу. Конечно же, я не излечился. Но мысли, часами тревожившие меня, воздействовали как успокоительное средство. Старая тупая боль в ноге, терзавшая меня годами, временно отлегла. Я черпал в этом хорошем самочувствии новую энергию. Я поговорю с Жонкьером, коль скоро это составляет часть лечения, которое сказывается на мне столь благотворно.

Ужин собрал нас вокруг стола всех четверых. Мадам Рувр, тщательно подкрашенная, похоже, ничуть не была задета сценой, которую я засек. Улыбчивая, превосходно владея собой, она обращалась к каждому из нас непринужденно и естественно, как женщина, привыкшая принимать гостей. И вдруг произошел инцидент. На вопрос Вильбера, как поживает ее муж, мадам Рувр ответила, что он начинает привыкать и радуется пребыванию в «Гибискусах».

– Должно быть, ему тут все-таки скучновато, – сказал Жонкьер.

– Ничуть.

– Тогда он – единственное исключение.

И тут Жонкьер посмотрел на меня так, словно призывал в свидетели неискренности мадам Рувр.

– Спросите у Эрбуаза, весело ли ему тут, – добавил он.

Я просто оторопел. Как это он учуял, что я задыхаюсь от скуки.

– Позвольте. Я…

Но он прервал меня.

– В детстве – школа-интернат. В молодости – казарма. В зрелом возрасте – брак. В старости – дом для престарелых. Воздуха! Воздуха!

Он встал и поднес ладонь ко лбу, как если бы почувствовал головокружение.

– Извините меня, – сказал он и направился в холл.

Я поднял салфетку, которую он уронил.

– Но что же это с ним творится? – удивился Вильбер. – Не иначе как приболел, если ушел сразу после супа при его-то завидном аппетите.

– У меня такое впечатление, что он чем-то рассержен, – заметила мадам Рувр.

Ни одной фальшивой ноты в голосе. Она уверенно разыгрывала вежливое безразличие, которым я любовался.

– Возможно, это припадок неврастении, – предположил я. – Или, скорее, наплыв черных мыслей. Время от времени такое случается со всеми нами. Достаточно какой-либо неприятности.

Это слово, по идее, должно было привести ее в замешательство. Я ждал, не знаю чего… что она моргнет, подожмет губы. Напрасно.

– Эрбуаз прав, – сказал Вильбер. – Неизбежно выпадают такие дни, когда ощущаешь тяжесть лет. Но сдерживаешься, черт побери! Возьмите, к примеру, меня, я утверждаю…

Он приободрился. Оставалось только слушать его, время от времени кивая, когда он искал одобрения. Он явно докучал мадам Рувр. И тем не менее она улыбалась, как бы побуждая его продолжать. Быть может, под этой маской любезности она кипела от нетерпения. Женское двуличие – я видел его на деле. Я захватил его с поличным. Я, кто так долго задавался вопросом и, впрочем, задается до сих пор: как Арлетта сумела до последнего момента утаивать свои истинные чувства… Так вот оно… она пряталась за такой же вот улыбкой, которая совершенно сбивает с толку, создает у вас впечатление, что вы умный, что вы нравитесь. А этот несчастный идиот Вильбер выставлял напоказ все свои старческие прелести. Засохший вдовец готов был зазеленеть. Еще немного – и, глядишь, он влюбится.

Мне и самому захотелось закричать: «Воздуха! Воздуха!» Но я не желал выглядеть грубым и ждал, пока мадам Рувр сочтет уместным удалиться, чтобы последовать ее примеру, не обидев Вильбера.

– Какая очаровательная женщина, – произнес он. – Нужно быть таким мужланом, как Жонкьер, чтобы этого не замечать.

«Бедный мой старик, – подумал я. – Да Жонкьер сделал свой выбор уже давным-давно!»

Я входил в свою спальню, как вдруг одумался. Жонкьер не может рассердиться, если я сейчас наведаюсь к нему справиться о здоровье. Оказию, какую я искал все послеобеденные часы, предоставил мне он сам, внезапно вспылив за ужином. И слово за слово, возможно, я смогу побеседовать с ним откровенно и узнать, почему он задумал уехать. Итак, я пошел и постучался в его дверь. Ответа не последовало.

– Вы ищете господина Жонкьера? – спросила меня горничная, переходившая из квартиры в квартиру, чтобы закрыть ставни и приготовить постели. – Я видела, как он поднимался в солярий.

Тем лучше. Таким образом, ему и в голову не придет, что я искал этой беседы. Я сел в лифт и вышел на террасе. Жонкьер сидел в самом отдаленном углу и курил сигару, облокотившись на балюстраду.

– Ах, извините, – сказал я. – Я думал, тут никого нет. Я не помешал?

– Нисколько.

Он казался спокойным и приветливым. Выбрав шезлонг, я уселся рядом. Сумерки сгущались торжественно и царственно, благоприятствуя откровенным признаниям.

– Вы, случайно, не приболели? А то мы было забеспокоились…

– Не стоит об этом говорить. Тоска напала. Вы среди нас новичок. И еще не можете такого себе представить. А я тут уже семь лет. Так вот, после семи лет, наглядевшись на одни и те же рожи, наслушавшись одних и тех же пустопорожних разговоров, начинаешь задыхаться. Вы еще убедитесь в этом сами.

Я поймал мяч с лета.

– Понимаю. И даже отвечу на признание признанием. После выхода на пенсию я неоднократно переезжал из одного заведения в другое. Мне никак не удается прочно обосноваться. И хотя тут мне неплохо, я еще не уверен, что обоснуюсь окончательно. Между нами будет сказано, разумеется.

Похоже, мои слова его очень заинтересовали. Поэтому, использовав очко в свою пользу, я пошел дальше.

– И потом, есть вещи, которые мне не по нраву. Например, это вторжение мадам Рувр за наш стол. Будь мы в вагоне-ресторане – это еще куда ни шло. Но здесь!

Жонкьер не клюнул на эту удочку. Он швырнул наполовину выкуренную сигару за балюстраду. Послышался сухой щелчок окурка о цемент тремя этажами ниже. После затянувшегося молчания он пробормотал самому себе:

– Ну куда же податься, чтобы обрести покой?

Он поднял очки высоко на лоб и задумчиво протер глаза. Наконец вернулся кружить вокруг приманки.

– Вы способны проделать над собой усилие, чтобы уехать? – спросил он. – Что касается меня, это было бы свыше моих сил. Я так думаю, что, старея, мы становимся трусоваты. Упаковывать вещи, укладывать чемоданы, распаковывать чемоданы… и, потом, все эти люди, которым придется в последний момент пожимать руку… и объяснения, какие придется им давать… Все это меня и удерживает… Не двигаться с места менее утомительно. А между тем…

Тема медленно подступала к нам. Жонкьер порылся в карманах и достал из портсигара сигару, которую почтительно закурил. Он раздражал меня своими причудами завзятого курильщика. Он положил портсигар и спичечный коробок на соседний стол, а значит, намеревался провести на террасе еще часок-другой.

– А между тем, – продолжил он, – мне частенько приходит желание собрать манатки и сделать ручкой всей честной компании. У меня такое ощущение, что каждый из нас, преодолев рубеж семидесяти пяти лет, становится беглецом и инвалидом в одно и то же время. Мысленно ты уезжаешь, тебя тут как бы и нет; но твой каркас за тобой не поспевает. Он чувствует себя на крепкой привязи. Вы так не думаете?

– Такое наблюдение кажется мне довольно справедливым, – сказал я. – Однако во мне беглец берет верх над домоседом. Вот почему я всегда навожу справки обо всех домах для пенсионеров в районе, где намерен поселиться. Я бы хотел быть одним из тех животных, чьи норы имеют несколько входов.

Он рассмеялся, однако этот пройдоха не позволял увлечь себя на путь душевных излияний. А я боялся себя выдать.

– Беда в том, – сказал я, – что домов такого же класса, как наш, очень немного. Строят богадельни, приюты для необеспеченных. Но совсем не думают о тех, кто имеет шансы протянуть долго. Люди очень богатые не нуждаются в домах для пенсионеров. Чиновники имеют ведомственные дома для отставников, где живут в своей среде. Люди искусства – то же самое. Ну а как же мы? Куда прикажете нам податься? Что мы находим здесь, на тридцати километрах побережья? «Гибискусы» и еще один, недавно открывшийся пансион – «Цветущая долина».

– «Цветущий дол», – тотчас уточнил он.

– Вы имеете о нем какое-нибудь представление? – спросил я.

– Смутное. И к тому же он не совсем похож на наш. Это ансамбль одноэтажных коттеджей – очень удобных, очень комфортабельных. Вы получаете уютную крышу над головой, но принадлежащую одному вам.

– Одиночество, но без уединения, – сформулировал я.

– Вот именно. Признаюсь, это заманчиво. Между нами говоря, я сейчас колеблюсь.

Я не забыл о миссии, возложенной на меня мадемуазель де Сен-Мемен. Поскольку я вывел, не без труда, Жонкьера на заданную мною тему, теперь мне надлежало отвратить его от «Цветущего дола». Я старался, как только мог. Недостатка в аргументах у меня не было. «Цветущий дол» расположен слишком далеко от крупного города. Если Жонкьеру потребуется срочная операция (что грозит любому из нас), транспортировка в специализированную клинику займет много времени. А казино? Подумал ли он о казино, где у него свои привычки, где его зовут «господин Робер»? А мы, его друзья, разве ему не будет нас недоставать? Наконец, никакой перемены обстановки. Он сменит одни пальмы на другие, одни мимозы и розы на другие мимозы и розы под теми же самыми небесами. Нет, решительно игра не стоила бы свеч.

– Возможно, вы и правы, – сказал он.

Этот разговор произошел менее часа назад. Он у меня на слуху еще во всех подробностях. Думается, я его убедил. Правильно ли я поступил или неправильно? С чего это я вдруг проявил такое усердие в интересах дома, который мне глубоко безразличен? Мне кажется, я сделал это ради игры. И из любопытства. Если Жонкьер останется, то какое решение примет наша прекрасная дама? У меня в ушах еще звучит ее фраза: «Посмотришь, способна ли я на это!» Она гудит в моей памяти как припев. Ну что же, посмотрим, на что она способна!


9 часов 30 минут

Только что Франсуаза принесла мне первый завтрак вместе с новостью. Я потрясен. Жонкьер умер. Он упал с террасы.


Полночь

Ну и денек! Но при всем этом какая же приятная кончина у этого бедолаги Жонкьера. Что я хочу занести в дневник, поскольку фиксирую в нем также свои настроения, это отрадный факт: весь улей растревожен и, право же, коллективное возбуждение – это ли не прекрасно.

– Подумать только, – заявила мне старая мадам Ламбот, хватая за руку, тогда как обычно мы ограничиваемся обменом приветствиями, – подобный несчастный случай. Просто возмутительно!

Эта деталь показывает, какое возбуждение охватило всех жителей дома. Уже передают из рук в руки петицию с требованием, чтобы администрация безотлагательно приподняла балюстраду, огораживающую террасу. На мадемуазель де Сен-Мемен просто больно смотреть. Прибыла полиция. Траур и стыд. А в результате я и не заметил, как пролетел день. Разумеется, о том, чтобы спать, нет и речи. Я перевозбужден. И уверен: я единственный человек, кто знает, что Жонкьера убили.

Вернемся вспять.

Сегодня утром Франсуаза объявляет мне о смерти Жонкьера. Рано поутру его бездыханное тело обнаружил садовник – оно лежало под террасой. Садовник сразу же забил тревогу. Прибежала мадемуазель де Сен-Мемен.

– Впопыхах она даже не успела напялить свой парик, – добавляет Франсуаза.

Невозможно, чтобы труп оставался лежать посреди аллеи. Блеша, совершающего свою утреннюю footing,[28] направляют по другому маршруту предупредить Клеманс, тогда как Фредерик отправляется за своей тачкой. И несчастного Жонкьера временно перевозят в узкое помещение, используемое как ризница. Теперь я передаю слова Клеманс, которая явилась делать мне укол с опозданием на час.

– Вы уже в курсе, и вы тоже! – атакует она. – Как будто эта кретинка Франсуаза не могла удержать язык за зубами. Все до времени узнали, что он мертв.

Клеманс вне себя и объясняет мне причину:

– Теперь мне приходится их успокаивать. Бегать челноком от одного к другому и печься об их здоровье. Вечно одно и то же: стоит кому-нибудь умереть, и болячки других дают о себе знать.

– Но что именно произошло с Жонкьером?

– Поди знай!

– А что говорит доктор Веран? С тех пор как он прикреплен к дому, он знает всех нас как облупленных. Должно же у него сложиться какое-то мнение?

– Он считает, что у господина Жонкьера закружилась голова. У него были проблемы с давлением. Случалось, ему не хватало воздуха. Он мог облокотиться на перила. Но при его высоком росте они пришлись ему ниже половины икры. И вот он опрокинулся. Но все это только предположения.

– И когда это произошло?

– Точно определить трудно. Около двадцати двух или двадцати трех часов, по мнению Ларсака. Вы извините меня, господин Эрбуаз? Сегодня утром у меня нет и минутки, чтобы поболтать с вами. Мне тоже не мешало бы отдохнуть. Да только кому в этом доме до меня дело? Как говорится, волка ноги кормят.

Итак, Жонкьер мертв. Никак не могу себя в этом убедить. Он все еще видится мне – раскуривает сигару. Сколько времени я буду помнить его раскуривающим сигару? Ясное дело, он сверзился через перила. Это единственное правдоподобное объяснение. Я, кто бесконечно тянул время, не спеша принимая душ, бреясь, одеваясь, сегодня утром тороплюсь. Спешу присоединиться к стаду, смешаться с хором плакальщиков. К моему великому удивлению, за многие месяцы я впервые ощущаю движение жизни. Я записал: «Мне некогда!» А ведь я и забыл, что значит спешить, чувствовать, что событие будоражит твою кровь, подобно алкоголю. Спасибо, Жонкьер.

Я спускаюсь. В гостиной уже собрались люди, главным образом мужчины, группами по три-четыре человека. А вон и Вильбер. Его окружили плотным кольцом. Вскоре это ждет и меня самого. Как сосед покойного, могу ли я что-либо сообщить по поводу этой таинственной кончины?

– А правда ли, что у него было высокое давление?

– Что-то вроде двадцати, – отвечаю я.

– Так ведь при двадцати можно прекрасно жить. Вот у меня восемнадцать, но я никогда не чувствовал себя лучше. Причины несчастного случая надо искать не в этом.

Другой:

– С некоторого времени у него был озабоченный вид. Наверное, он чувствовал себя больным. Не заводил ли он разговора о своем здоровье за столом?

– Нет.

Я слышу на ходу, как мне кто-то сообщает:

– Его брата известили. Он должен прибыть к вечеру. Похоже, других родственников у него нет.

Я выхожу из дому и направляюсь к тому месту, где найдено тело. Там собрался небольшой кружок любопытных. Одни, отступив на несколько шагов, запрокидывают голову, чтобы прикинуть на досуге расстояние между террасой и землей. Высота хотя и не головокружительная, но метров двенадцать будет. Другие мрачно размышляют, рассматривая цементное покрытие дорожки. Они хорошо знают, что если Жонкьер внезапно потерял равновесие из-за недомогания, то оно имеет точное название, а именно – инфаркт. Но никто не решается произнести такое слово. Инфаркта страшатся тут наряду с раком и предпочитают обвинять в случившемся низкие перила, или жару, или плохое пищеварение, или даже неосторожность… Достаточно наклониться сильнее и… Все комментарии сводятся к одному: «Меня лично не заставят поверить, что…», «Болезнь чего только не вытворяет…», «Надеюсь, вход на этот солярий будет запрещен…». Мало-помалу гнев берет верх над растерянностью.

Около десяти прибывает комиссар полиции в сопровождении двух личностей, должно быть инспекторов. Я не особенно-то осведомлен по части полицейских расследований, но твердо решил, что, если меня допросят, не стану обнародовать тот факт, что находился на террасе вместе с Жонкьером совсем незадолго до его смерти. Иначе был бы вынужден объяснять, почему именно, а полиции не обязательно знать, что Жонкьер поссорился с мадам Рувр, что он намеревался покинуть дом и мадемуазель де Сен-Мемен поручила мне удержать его от такого шага. Все это только бесполезно осложнило бы ситуацию.

Кстати, о мадам Рувр… Сильно ли она потрясена внезапной кончиной того, кого я продолжаю считать ее любовником? Достанет ли ей мужества появиться к ужину? Будет очень интересно наблюдать за ее поведением.

Пройдясь по парку, я поднимаюсь к себе и звоню своему дантисту, чтобы записаться на прием. Я запустил кариес, ограничив себе срок жизни. Теперь же чувствую, что собираюсь предоставить себе долгую, очень долгую отсрочку из-за желания узнать, чем же кончится «дело Жонкьера».

Никто меня не вызывает. Я никому не потребовался. Очень похоже на то, что расследование будет непродолжительным, за отсутствием улик в первую очередь, но также, и главным образом, потому, что это дело затрагивает слишком важные интересы. Зачем трубить о том, что в «Гибискусах» один жилец разбился из-за того, что ограда солярия не обеспечивала людям полной безопасности. Я еще жду вызова к мадемуазель де Сен-Мемен, но вот уже подошло время обеда, а про меня так и не вспомнили. Я вздыхаю с облегчением, но в то же время меня задевает. А может быть, Вильбер, со своей стороны, проведал что-нибудь новенькое? Он всегда знает то, что неведомо другим. Глухой и осведомленный. Да, он у нас такой, этот Вильбер!

На сей раз тоже я не ошибся. Когда я сажусь за стол напротив него, он грызет свои таблетки и, смакуя лекарство, ввертывает:

– Есть кой-какие новости!

Следует мимическая сценка: на лице шевелятся морщины, морщится лоб, кивает голова, играет улыбка всезнайки.

– Выяснилось, что же произошло, – говорит он. – Конечно, это несчастный случай. Но когда тело обнаружили, в первый момент растерянности никто не подумал об очках. А вот Клеманс вспомнила о них, при допросе полицейские расспрашивали ее одновременно с Блешем и садовником. Если у Жонкьера на лбу были бы очки, они нашлись бы поломанные или целые и невредимые рядом с телом. Но на цементе от них не оказалось и следа. Тогда стали обыскивать спальню пострадавшего и в конце концов наткнулись на очки. И где, по-вашему, их обнаружили?

– Полагаю, в самом неожиданном месте.

– Совершенно верно. В мусорной корзине, среди ненужных бумаг, которые смягчили их падение… Бедняга их туда уронил… знаете… достаточно на секунду отвлечься… Предполагают, – продолжает он, – что Жонкьеру потребовалось подышать свежим воздухом. Вспомните, он всегда жаловался на то, что ему душно. И тогда – об остальном вы догадаетесь сами – он поднимается, проходит ощупью по террасе… натыкается на перила и – хоп!

– Такова версия полиции?

– Такова версия здравого смысла, – поправляет меня Вильбер. – Будем логичны!

Совет дан таким тоном, что лишает всякого желания спорить. Впрочем, зачем мне выдвигать возражения? Такое объяснение внушает доверие. Поскольку болезнь тут ни при чем, каждый из пансионеров почувствовал себя вправе обвинить Жонкьера в неосмотрительности. Нет необходимости ему сострадать. То, что с ним произошло, достойно всяческого сожаления, но ему следовало вести себя осторожнее, какого черта!

– Откуда у вас такие сведения?

Вильбер бросает на меня мимолетный взгляд – взгляд кошки, которая сейчас закатила клубок шерсти под шкаф. Улыбаясь, он изрекает:

– Слушаю!

Уточнять бесполезно. Я закругляюсь с обедом и снова поднимаюсь к себе. Правда ожидает меня тут. Стоит мне вытянуться на постели, и глазами памяти я снова вижу Жонкьера в тот самый момент, когда он закуривает свою сигару… Черт побери! Конечно же, на нем были очки… поднятые надо лбом… Я в этом абсолютно уверен. Картина прочно зафиксирована памятью. Как фотоснимок. Я даже удивляюсь тому, что она не возникла передо мной раньше. Версия полиции, которая назавтра станет версией всей прессы, не выдерживает никакой критики.

Лицо мое покрылось испариной – от волнения!.. Потому что моя мысль скачет, скачет. Она устремляется к выводу, который я отторгаю уже изо всех сил. Я заставляю себя размышлять последовательно. По Вильберу выходит, что Жонкьер, желая подышать свежим воздухом, поднялся на террасу, хотя куда-то и задевал очки. Но я-то знаю – и я единственный, кому это известно, – что Жонкьер уже дышал свежим воздухом, когда я присоединился к нему, и был в очках. Поэтому с чего бы это ему было час спустя идти вниз, а потом снова подниматься? Он так и не покидал солярия. Однако к нему там кто-то присоединился, и в какой-то момент его столкнули в пустоту.

Потом… этот «кто-то» пришел удостовериться в том, что Жонкьер действительно мертв, и, поскольку его очки не разбились, придумал спрятать их в корзину для бумаги. Возможно, это объяснение и наивно, но убедительно, поскольку полиция, готовая с ходу признать простейшее объяснение, сразу приняла версию несчастного случая. Нет, это не несчастный случай. Это преступление… а быть может, даже преднамеренное убийство, если лицо, столкнувшее Жонкьера, действительно хотело, чтобы он упал и разбился. Как бы то ни было, оно спустилось удостовериться, что Жонкьер больше не подает признаков жизни. А раз так, к чему было бы звать на помощь? Опережать драматические события? Почему бы не направить следствие по ложному следу? Именно благодаря этим очкам?..

Но кто это лицо? Я хочу сказать, кто та единственная личность, которая может оказаться под подозрением? Ну же, будем последовательными, говоря языком Вильбера: это мадам Рувр. Не угрожай она Жонкьеру, так сказать, у меня под носом («Не доводи меня до крайности… Вот посмотришь, способна ли я на это…»), возможно, я бы принял – и я тоже – версию несчастного случая, не в силах вообразить себе другую, более правдоподобную. Но я – я-то знаю. И я вижу эту сцену так, как будто бы являлся ее свидетелем. Мадам Рувр ждет, пока ее муж уснет, потом идет постучать в дверь Жонкьера. Возможно, она хочет затеять с ним решающее объяснение. Поскольку никто не отвечает, она поднимается в солярий. Он там один. Ссора. Жонкьер встает. Его шезлонг у самой балюстрады. Поднявшись на ноги, он, быть может, опирается о балюстраду. Враги стоят рядышком. Это драма. Толкает ли его мадам Рувр или же отталкивает? Возможно, он попытался заключить ее в объятия. Она отбивается, высвобождается, резко оттолкнув его. Какой ужас! Она осталась на террасе одна. Жонкьер внезапно испарился.

Бедная женщина! Ей следует во что бы то ни стало молчать. Иначе недоброжелательство завершит это дело. Станут шушукаться по поводу того, что она якобы приходила на свидание с Жонкьером, изменяла мужу и т. д. Набравшись мужества, она проходит через уснувший дом, склоняется над трупом. Ей хватило хладнокровия, чтобы прикинуть, какую пользу она может извлечь из чудом уцелевших очков. Решительно замечательная женщина! Я восхищаюсь ею.

Я восхищаюсь ею и при этом хотел бы дать ей понять, что разобрался в ситуации и что не все в этом доме круглые идиоты. Мне хотелось бы ей сказать: «Вам нечего меня бояться. Пожалуй, я даже смогу вам помочь». В этом желании, которое я записываю, чтобы быть уже откровенным до конца, есть толика мелкого тщеславия. Разумеется, между нею и мной никогда не будет разговора об этом событии. Но я начну смотреть на нее другими глазами, неизбежно. Разве мне это не приятно? Говорить начистоту? Нет, скорее, это меня бы развлекло. Как будто помимо ее ведома мы начали тонкую игру в прятки.

За ужином ее место осталось незанятым. Так я и ожидал. Она должна быть потрясена. Официантка сообщает нам, что господин председатель занемог. Ну конечно же! Прекрасная отговорка! Она не чувствует в себе достаточно сил, чтобы безбоязненно встретиться с вечно настороженным любопытством Вильбера. И моим!

Я узнаю от Вильбера, что брат Жонкьера прилетел. Похороны состоятся послезавтра. В столовой шумно, как обычно. Смерть Жонкьера получила ясное объяснение и теперь уже относится ко всему тому, о чем присутствующие предпочитают забыть.

Приближается полночь. Впервые за довольно продолжительное время я ощущаю физическую усталость, как если бы приложил немалые усилия. Здоровая эмоциональная усталость, какую я принимаю с радостью. Еще небольшой комментарий, прежде чем улечься в постель. Естественно, я не собираюсь ставить в известность полицию о том, что знаю. В самом деле, у меня есть все основания думать, что мадам Рувр защищалась, что Жонкьер представлял для нее угрозу. Во всяком случае, такое основание я себе привожу. Других я не усматриваю. В конце концов, мне приятно, если мое молчание обеспечивает ей покой!


Сегодня утром я не услышал Жонкьерова будильника, что меня и разбудило. В ожидании времени первого завтрака я перечитал свои записи. Я, кто так страдал от своего бессилия, пишу настоящий роман. У меня уже намечены обстановка, среда, персонажи, а со вчерашнего дня появились событие, перипетии, драма, которая подтолкнет действие. Забавно! К сожалению, продолжения не последует. И боюсь, что я вновь стану жертвой моих миражей.

Поскольку я люблю себя терзать, мне взбрело в голову, что, быть может, я в какой-то мере причастен к смерти Жонкьера. Взвесим факты еще разок. Жонкьер ужасно сердит на мадам Рувр. Она ему мешает. Настолько, что он подумывает, а не переехать ли ему в другое место. Я вмешиваюсь. Показываю ему, что в его интересах оставаться в «Гибискусах». Он склоняется к моему мнению. И остается. Ведь он поселился тут первый. Пусть Рувры съезжают. И если понадобится, он пойдет и скажет председателю: «Увезите свою жену! Пусть меня оставят в покое!»

Но вот является мадам Рувр, и между ними разгорается спор. Если бы я не вмешался в дела Жонкьера, он остался бы жив. Ох! Я прекрасно вижу всю неосновательность своего толкования. Но если оно и ложно в деталях, то готов поклясться, что в общем и целом справедливо. Значит, мадам Рувр была бы вправе меня упрекать. И хотя мы друг для друга чужие, между нами завязались невидимые связи. Я думал, что подарю ей свое молчание. А на поверку я обязан молчать. Я сказал бы даже, что обязан в случае надобности ее защитить. Остается узнать, не прихорашиваю ли я свои угрызения совести ради придания им привлекательности. Мой лечащий врач-невропатолог обращал мое внимание на то, что «я не перестаю смотреться в зеркало и принимать позы». Да, но я излечился. Это факт.

Видел брата Жонкьера. Удар в самое сердце. Это точная копия старшего брата, но моложе. То же лицо, та же походка, а главное – те же очки. Он явился, разумеется, чтобы присутствовать на похоронах, но также увезти вещи. Мы поговорили с минутку. Незаметно, чтобы его сильно задела внезапная смерть брата. Насколько я понял, они никогда не виделись. Он торопится уехать, но я не знаю, каков род его занятий. Я пригласил его поужинать, не без задней мысли – узнать: а может, он знаком с мадам Рувр. Но он не отозвался на мое приглашение. Замечу между прочим, что мадам Рувр не появлялась целый день.

Это приводит меня к разговору о ней, поскольку сегодня утром Клеманс была словоохотливее. Она рассказала мне, что у председателя ужасно разболелось бедро и он злой как собака. Комментарий Клеманс: «Мне жаль его, беднягу. Я не феминистка, и некоторые ситуации меня возмущают».

– Господин председатель – звучит премило, – сказал я. – Но он был председателем чего? Вы про это что-нибудь знаете?

– Суда присяжных, если я правильно поняла.

– А ему стало известно про смерть Жонкьера?

– Да. Он мне об этом сказал. Он слушает местную радиостанцию по своему приемнику. У меня создалось впечатление, что он был с Жонкьером знаком, но руку на отсечение не дам. Он не из тех людей, которым можно задавать вопросы.

– А мадам Рувр? Почему вчера вечером она не пришла на ужин?

– Если вам приходится ухаживать за инвалидом, господин Эрбуаз, не знаю, не пропадет ли у вас желание есть.

– Вы мне никогда не говорили, есть ли у них дети.

– Нет. Но она получает письма из Лиона. Консьержка прочитала адрес на обороте конверта: мадам Лемери. Наверное, ее сестра. Я постараюсь разузнать.

И тут я осознаю, что за нами постоянно наблюдают многочисленные глаза: директриса, консьержка, ночной сторож, медсестра, горничные, официантки и другие – кого я забыл упомянуть? Мы – единственное развлечение, позволенное обслуге. Как благоразумно с моей стороны прятать свои заметки. Не из подозрительности, но почем знать – Дениз, которая приходит убирать постель или пылесосить, не сует ли она повсюду свой нос? Я стану прятать тетрадь под белье в шкафу, а ключ держать в кармане. Если задуматься, как все же это получается. Имея запасной ключ, кто угодно из обслуживающего персонала может, когда ему заблагорассудится, войти в любую квартиру. Само собой, если квартирант, запершись, почувствовал недомогание, надо же иметь возможность прийти к нему на помощь, не взламывая замок. Я могу это допустить. Но ведь такого рода опека оборачивается неустанным наблюдением. Вот что меня раздражает. Что касается обстановки наших квартир, то она либо принадлежит нам, либо является собственностью дома. Но так или иначе, замки шкафов, секретеров или комодов не преграда. Хотя бы потому, что здесь никому и в голову не придет запирать их, защищаясь от вора. Готов биться об заклад, что большинство из нас днем даже входную дверь и то не запирают на ключ. Считается, что, переехав в «Гибискусы», покупаешь себе безопасность раз и навсегда. Факт остается фактом, я никогда не слышал жалоб даже на мелкие, незначительные хищения.

Но ведь любопытство – тоже своеобразная кража. А здесь ничто не застраховано от любопытства. Что помешает Дениз, стоит мне повернуться спиной, рыться в моих костюмах, которые висят в платяном шкафу, копаться в ящиках письменного стола? Что помешало бы сказать другим слугам, когда они собираются в столовой: «А знаете, Эрбуаз, этот нелюдимый старикан, который всегда волочит лапу, он ведет что-то вроде дневника. Точно – сам видел. Смехота, да и только!»? Значит, мне следует подыскать себе надежный тайник. Я подумаю над этим.


В часовне много народу. Траур – наше будущее. Каждый находится тут ради себя самого. Отсюда и такая сосредоточенность. Я замечаю в толпе мадам Рувр. На ней темно-серый костюм. Есть ли подтекст у выбранного ею туалета? Похоже, она стала бледнее. Какие чувства она испытывает: печаль, сожаление, угрызения совести? Пойдет ли на кладбище? Среди венков, которые вешают на катафалк, я тщетно ищу один, возможно принадлежащий ей, – знак последнего прости.

Церемония выражения соболезнований. Лицо брата невозмутимо. Каждому отпускается легкий поклон: ни дать ни взять – распорядитель похоронного бюро. Затем толпа разбредается по аллеям парка. Стоит отойти на приличное расстояние, и начинается треп. Как на школьной перемене после скучного урока.

Мадам Рувр как испарилась. Лишь немногие верные души останутся сопровождать Жонкьера на кладбище. Мы поднимаемся туда на машине. Жара. Брат, не привыкший к жгучему солнцу, заслоняет затылок шляпой. Мадемуазель де Сен-Мемен, сидя рядом со мной, шевелит губами. Генерал промокает лоб и наверняка предвкушает прохладу маленького бистро, куда он пойдет сейчас подкрепить силы. Что касается Вильбера, тот непрестанно шевелится. Чешется. Качает ногой, закинутой на другую. Ему не терпится оказаться в другом месте. И пришел он лишь потому, что просто никак не мог поступить иначе.

Наконец похоронная церемония закончена. Мы снова встречаемся у входа на кладбище. Брат Жонкьера холодно благодарит нас и садится в «ситроен» мадемуазель де Сен-Мемен.

– Неужели вы пойдете вниз пешком? – спрашивает она нас с Вильбером. И, обращаясь к генералу: – Садитесь! Будьте же благоразумны. Жара вам противопоказана.

Она смотрит на нас, сокрушаясь, и с недовольным видом усаживается в машину.

– Нам с Эрбуазом надо поговорить, – объявляет Вильбер. – Не ждите нас.

Машина удаляется. Я поворачиваюсь к нему.

– Вы хотите мне что-то сказать?.. В таком случае предлагаю вам прохладительное. Там, внизу, есть маленькое кафе.

– Только не это! – вскричал он. – Мне нельзя пить холодное. Но вам не повредит немножко пройтись. Я наблюдаю за вами, Эрбуаз, и утверждаю, что вы недостаточно двигаетесь.

Небольшое поучение на тему о пользе прогулок. Я раздраженно его прерываю:

– Что вы хотели мне рассказать?

– Ах да! По поводу мадам Рувр. Вы не задались вопросом, почему она не сопровождала нас на кладбище?

– Да, конечно!

– Такая благовоспитанная дама. Гостья за нашим столом. Ей следовало иметь на то вескую причину.

– Вам известна эта причина?

Но у Вильбера нет обыкновения прямо отвечать на вопросы. Напустив на себя свой обычный хитрющий вид, он продолжает:

– Вчера я прочел в разделе некрологов «Утренней Ниццы» сообщение о кончине Жонкьера. Там перечисляются его звания, и одно из них меня поразило: инженер Национальной школы искусств и ремесел. Тогда как, помните, он всегда рассказывал нам, что является выпускником Центральной школы гражданских инженеров в Париже.

– Выходит, это враки?

– Погодите! Захотелось внести ясность. Оставалось одно – проверить по «Who is who».[29] С этой целью я отправился повидать своего нотариуса, будучи уверен, что у него есть этот справочник… и раскрыл секрет Жонкьера.

– Он и в самом деле был инженером в «Искусствах и ремеслах»?

– Да. Историю с Центральной школой он сочинил для пущей важности. Но я вычитал также, что в тысяча девятьсот тридцать пятом году он женился на некой мадемуазель Вокуа, с которой развелся в тысяча девятьсот сорок пятом.

– Люсиль?

– Да подождите вы, черт побери! Пока я держал в руках этот справочник, я заодно поискал в нем справку на Рувра. Она оказалась довольно пространной. В ней сообщается, кроме прочего, что он состоял председателем суда присяжных. В тысяча девятьсот сорок восьмом году женился на некой Люсиль Вокуа.

– Выходит, мадам Рувр – бывшая жена Жонкьера?

– Ну да!

Эта новость меня ошарашила и в то же время принесла огромное облегчение. Люсиль не была – никогда не была – любовницей Жонкьера. Насколько это лучше! Зато мне придется пересмотреть все свои предположения. Конечно же, между ними произошла бурная сцена, но в связи с чем?

– Признайтесь, она не лишена хладнокровия, – продолжает Вильбер. – Кто бы мог догадаться, что Жонкьер для нее – не посторонний. Правда, если вы посмотрите на даты… Разведена в тысяча девятьсот сорок пятом… Получается, свыше тридцати лет тому назад. За тридцать лет немудрено и позабыть мужчину.

Он смеется. Этим вольтеровским смехом, который всегда меня так раздражает.

– Зато Жонкьер, похоже, ее не забыл, – продолжил он. – И какое же совпадение! Он умирает спустя всего несколько дней после прибытия своей бывшей жены.

– Какая тут связь?

– Никакой, – поспешил отрезать он.

Мы подошли к автобусной остановке.

– Вы дальше не пойдете? – спросил Вильбер. – Вы мало двигаетесь. А я дойду пешком. Немного физических упражнений не повредит. Поверьте мне. Увидимся вечером.

Задержав свою руку в моей, он говорит мне как бы по секрету:

– Может, она и удостоит нас своим присутствием!

Радостное кудахтанье. Каким же двуличным ему случается выглядеть. Присоединится ли она к нам за столом или нет – мне это безразлично. Я забираюсь в автобус, но так рассеян, что пропускаю остановку «Гибискусы», даже не обратив на нее внимания. Приходится тащиться назад, и я возмущен собой. Она была женой Жонкьера – ну и пускай, и нечего это обсуждать до потери сознания. Я бы даже сказал, что она была вправе столкнуть его вниз. Ну, словом, я это допускаю! И надо видеть в этом не жест несчастной страсти, а последний эпизод внезапно разгоревшейся, долгой супружеской ненависти.

Я пытаюсь переключить свои мысли на другое. Но это у меня не получается. Шаг за шагом добираюсь до дому. В конечном счете, пожалуй, я предпочел бы, чтобы она была его любовницей. Мне она больше понравилась бы в роли отчаявшейся женщины, нежели в роли уязвленной и мстительной супруги.

…И тут произошло нечто совершенно неожиданное. Я сел в кресло, чтобы лучше размышлять, и погрузился в глубокий сон. Такой глубокий, что, глянув на часы, не поверил своим глазам. Четверть девятого. Еще немного – и я пропустил бы ужин.

Я торопливо оделся и вышел. Второй сюрприз – да еще какой! В коридоре кто-то находился. Я сразу его распознал. Председатель! Кто же еще? Этот старый мужчина в домашнем халате. Ссутулившийся на двух палках, которые он медленно переставлял, – прямо как большая человекоподобная обезьяна, опирающаяся на руки, утратившие гибкость. Он как раз поворачивался ко мне спиной. Отступив на шаг, я скрылся в углу. Он направлялся к себе. Откуда он шел? Может, у него было обыкновение, пока все жильцы в столовой, походить по коридору без свидетелей, теша себя иллюзией свободы?

Была ли его жена в курсе этих кратких выходов в свет? Или речь идет о тайных вылазках?

Он исчез. Выждав еще секунду, я прошел по безлюдному и тихому коридору и сел в лифт. Мадам Рувр вернулась на свое место за столом. Я холодновато поздоровался с ней и расправил салфетку, разглядывая ее при этом краешком глаза. На ней была коричневая курточка и плиссированная юбка. Очень изящный ансамбль, показавшийся мне почти что легкомысленным на особе, бывшего мужа которой только что предали земле.

Разговор, происходивший между Вильбером и той, кого я уже называл про себя вдовой, мог удивить хоть кого. Вильбер говорил о цене на могилы.

– Покупка места на новом кладбище, – объяснял он, – подлинное размещение капитала. Стоимость земли значительно повышается. Лично я выбрал отменное местечко, и мраморщик меня не ободрал. Красивый, совершенно простой камень и выгравированная надпись… Так вот, знаете, сколько я уплатил за все про все?

– Не сменить ли нам тему? – предложил я.

– Вам неприятен этот разговор? – обратился Вильбер к мадам Рувр.

– Нет, нисколько, – ответила та. – Я понимаю, что такие приготовления предпринимаются загодя.

– В особенности когда после тебя практически никого не остается, как в моем случае, – заметил Вильбер. – И в сущности, что может быть естественнее, чем определить свое место на этой земле, когда приезжаешь обосноваться в «Гибискусах»? Не это приближает ваш конец, а вы чувствуете себя спокойнее – вы так не считаете?

– Я так не считаю, – отрезал я.

– Ах! Прошу прощения.

Он выключил слуховой аппарат и начал капать в стаканчик содержимое ампулы, затем сыпать белый порошок.

– Кажется, я его задел, – пробормотал я.

– Тсс! – улыбаясь, произнесла она.

– Не бойтесь. Он уже не слышит. От избытка такта он не помрет, скотина. Заметьте, он прав. Я тоже думаю, что лучше принять меры предосторожности и распоряжаться собой до самого конца. Так пристойнее. Но нет никакой необходимости обсуждать эту тему сегодня.

Вильбер старался сломать пополам крошечную таблетку. Своими коробочками, пузырьками и бутылочками он уже расположился и на месте Жонкьера. От старания у него дрожали старые узловатые пальцы.

– Дайте, – сказала мадам Рувр. – Я набила себе руку.

– Осторожно, – сказал Вильбер. – В принципе, я не должен превысить предписанную дозу… спасибо.

Проглотив свои лекарства, он встал и, едва кивнув в нашу сторону, направился в гостиную.

– Занятный человечек, – сказала мадам Рувр, – немного беспокойный, правда?

– А главное – ужасно обидчивый. Ему постоянно чудится, что его оскорбляют… Не угодно ли выпить чашечку кофе? Может быть, вечером он и не очень рекомендуется…

– О! Меня это ничуть не смущает. Напротив.

Я детально передаю все эти разговоры, но не потому, что они важны хотя бы в малой степени, но мне кажется, они воссоздают атмосферу этого странного вечера. Первого вечера доверия и в какой-то мере непринужденности между мадам Рувр и мной. Пожалуй, «непринужденности» – сказано слишком сильно. По правде говоря, не знаю, как его и охарактеризовать. Правильнее было бы сказать «близости». Мадам Рувр отбросила свою нарочитую любезность – самую непреодолимую из преград. И в некотором роде предстала в своем истинном свете. Она сама объяснила, что не отказалась от чашечки кофе после ужина, потому что вечером читала мужу вслух.

– И что же вы ему читаете? Романы?

– Ах нет. Что вы! Главным образом очерки. В данное время я ему читаю «Когда Китай пробудится». Ему это страшно интересно.

– А вам?

Мадам бросила на меня лукавый взгляд.

– Намного меньше!

– У него слабое зрение?

Она ответила не сразу.

– Нет. Не в зрении дело. Мне не следовало бы этого говорить, но…

– Можете говорить совершенно безбоязненно.

– Так вот, он искренне считает, что подобные чтения – развлечение и для меня. Он не против, чтобы я развлекалась… но в его обществе. Нужно его понять… Эта болезнь для него – страшное испытание.

– А для вас?

Вопрос вырвался у меня непроизвольно. Она оставила его без ответа.

– Мне нетрудно вообразить себе, в какой ситуации вы пребываете, – продолжил я. – Но в конце концов, ведь вы можете выходить из дому. Вы не обязаны неотлучно быть…

Она меня прервала:

– Нет, разумеется. А как же вы думаете? Мне позволяют расслабиться.

Она выбрала шутливый тон, и я притворился, что подключился к ее игре.

– Вижу. Поручения… покупки…

– Точно. Женщине всегда требуется что-нибудь прикупить. Ох! Я никогда не отлучаюсь надолго.

– Чего вы боитесь? В случае необходимости господин Рувр позвонил бы Клеманс или горничной.

– Да… да… конечно. Но я страшусь его неосмотрительности. Когда меня с ним нет, он быстро теряет терпение. И вместо того чтобы спокойно сидеть в своем кресле, пытается ходить… если только можно это назвать ходьбой… и рискует упасть. Я знаю, ему не под силу подняться без посторонней помощи. Он совсем как малое дитя, понимаете, и, чувствуя себя слабым и зависимым, он становится от этого еще более властным и раздражительным.

Я размечтался и представил себе Рувра, ковыляющего по коридору до лифта, потом выходящего на террасу, где он столкнулся лицом к лицу с Жонкьером. Но ведь ему пришлось бы затем спуститься, чтобы поднять очки. И потом, прежде всего, как мог бы он в такой поздний час ускользнуть от внимания жены? Чепуха!

– Я бы хотел быть вам полезным, – сказал я. – Если вы представите меня мужу, например, то я смог бы время от времени составить ему компанию, пока вы гуляете, не глядя на часы.

Я тут же подумал: «Что тебя дернуло, старый болван? Хорош ты будешь со своей мордой сенбернара, изъеденной молью. Не ввязывайся в это дело!»

– Нет-нет, – поспешила отказаться она, к моему облегчению. – Как это мило с вашей стороны, но я ни за что не хотела бы сделать вас объектом его грубостей. Знали бы вы, какой он ревнивец и собственник.

Она открыла сумочку и быстро попудрилась. От ее жеста у меня защемило сердце, настолько она вдруг напомнила мне Арлетту. Я тоже безотчетно был ревнивцем и собственником. Но мне больше некого мучить. Палач без клиентуры! Я подавил в себе внезапное желание рассмеяться и встал.

– Ну что ж, покойной ночи, мадам. И несомненно, до завтрашнего вечера.

– Надеюсь.

Хотелось бы мне теперь узнать, почему я так возбужден и полон злобы. И в то же время скорее доволен. Я не осмелился повернуть разговор на Жонкьера. Была бы она смущена? По правде говоря, я не стремлюсь это узнать. По правде говоря, мне пришлось заставить себя поверить в ее виновность! «И потом, чего уж там, – сказал я себе, – я провел такой приятный вечер».


Пустопорожний день! В мои мальчишечьи годы бабушка говаривала: «Тебе тесно в твоей шкуре!» Теперь это правда еще в большей степени, чем тогда. Меня стесняет моя старая шкура, она меня тяготит.

Я спустился в город. Отправляясь за покупками, в какие магазины Люсиль заглядывает? Я прошелся по галереям универсального магазина. Прогулялся перед витринами модных лавок. Чего бы мне хотелось? Встретиться с ней? Проводить ее немножко, как мальчик подружку? Нет, как бы то ни было, Люсиль меня не интересует. И пусть это само собой разумеется. Или по меньшей мере она бы меня не интересовала, будь я уверен, что это она убила Жонкьера. А я то уверен в этом, и жизнь обретает прежнюю прелесть, то не уверен, и жизнь кажется мне зловещей. И тогда я мысленно возобновляю свое следствие, воссоздаю уверенность и цепляюсь за нее. Единственное, что меня сбивает с толку, – это мастерское владение собой, невозмутимость Люсиль. Я нахожу в этом нечто чудовищное. И побаиваюсь ее. Но ведь она обязана строго себя контролировать из-за председателя. Я еще не думал над этим аспектом проблемы, а между тем это основное. Не следует забывать, что председатель – судья. Скольких виновных он допросил за свою служебную карьеру? В силу профессии и в силу привычки он смотрит на людей инквизиторским недоверчивым взглядом. Бедная женщина, вынужденная улыбаться, притворяться, почти никогда не переставая быть начеку. Как это должно быть ужасно.

И тут вдруг передо мной возникла закавыка. И немалая. «Происшествие» с Жонкьером имело место примерно в десять-одиннадцать вечера. Но в этот момент Люсиль читала вслух «Когда Китай пробудится». И даже если она прекратила чтение, то как могла бы выйти из квартиры незаметно для мужа? Принимает ли председатель снотворное? Завтра утром расспрошу Клеманс.


10 часов

Вот я и успокоился. Спешу записать то, что мне сказала Клеманс. В распоряжении Рувров три комнаты: спальня, салон-кабинет-гостиная и кухонька, плюс к этому, естественно, удобства. Председатель спит в спальне один. Супружеская кровать, которая стоит посреди комнаты, предназначается ему одному. Он очень страдает от болей, даже по ночам, и не хочет, чтобы рядом с ним кто-либо находился. Его жена ночует в соседней комнате на раздвижном диване.

– А он что-нибудь принимает на ночь?

– Да. По нескольку таблеток снотворного. По-моему, доза слишком велика. Но ему никто не указ.

– И в котором часу он засыпает?

– Я точно не знаю. Думаю, довольно рано. Но почему вы все это спрашиваете?

– Потому что я и сам страдаю от бессонницы. Для вас это не новость. Поэтому я люблю расспрашивать о своих собратьях по несчастью. Я всегда надеюсь, что они знают приемчики, как приручить сон.

Значит, все объясняется просто. Когда председатель засыпает, Люсиль, заперев смежную дверь, может уходить и приходить, когда ей заблагорассудится. В сущности, ночь в ее распоряжении. Захоти она выйти из дому – например, пойти в кино или просто погулять на свежем воздухе, – нет ничего проще. Нет даже необходимости проходить через главный подъезд. Достаточно пройти через служебную дверь и пересечь дворик. Мы могли бы встречаться за пределами нашей территории.

Я шучу. Мне случается позволять себе фривольные мысли, совсем как если бы я стал примерять маскарадные костюмы, чтобы задать пищу своему воображению. Только оно и могло меня развлечь!


Сегодня вечером Вильбер за столом отсутствовал. Похоже, его буравит язва. Я ужинаю наедине с Люсиль, и вначале мы немного смущены, как будто осмелились назначить друг другу свидание на глазах у всей столовой. Обмен банальными фразами: «Как поживает господин Рувр…», «Как ваш ишиас?». Я говорю о своей болезни с поддельной беззаботностью, чтобы не дать ей повода зачислить меня в разряд импотентов. А потом – сам не знаю, при каком непредвиденном повороте разговора, – мы переходим на тему библиотеки «Гибискусов».

– Она и в самом деле плохо устроена, – говорит Люсиль.

– Я вас предупреждал. Нам недостает человека доброй воли, который взялся бы ее серьезно организовать. Но здесь совсем не читают книг. Я чуть было не посвятил себя этому делу, но тут же одумался, несомненно из лени и эгоизма.

– Вот уж не поверю. Вы наверняка не эгоист.

– Скажете свое слово тогда, когда узнаете меня получше.

Ну вот! Я позволяю увлечь себя на наклонную плоскость пустяковых разговоров, пошлых комплиментов, а также опрометчивых посулов. Подумав с минутку, она говорит:

– А что, если я стану этим человеком доброй воли?

– Вы?!

– Почему бы и нет? У меня не будет времени на то, чтобы привести здешнюю библиотеку в идеальный порядок, но что бы мне помешало для начала составить каталог?

– А как же ваш муж?

– О! Он предоставил бы мне часок свободы в течение дня. Как правило, после обеда он дремлет. Может быть, вы согласились бы мне помогать? Как я себе представляю, составлять каталог легче вдвоем: один сортирует книги, второй их заносит в реестр. Я была бы так рада приносить хоть какую-нибудь пользу! Потом можно было бы попросить маленькую субсидию, вы не считаете? У наших квартирантов есть средства. Они не отказались бы оплачивать членские взносы.

Поначалу я реагировал очень сдержанно. При своем полном безделье я чувствовал, что мне дорого обойдется усилие что-либо предпринять и оторваться от своих умствований. К тому же я заранее знаю, какие книги тут будут пользоваться спросом, и считаю, что авторы, ценимые здесь, как правило, не стоят нашего тщания. Но Люсиль ждет моего ответа, и я устрашился того, что мне раскроются ее вкусы. Я соглашаюсь не без опаски. Следует оживленная беседа, открывающая организаторские способности Люсиль, каких я за ней и не подозревал. Принадлежа к другому поколению, я всегда удивляюсь, встречая решительных женщин, способных сделать четкие предложения.

– А вы, как видно, уже размышляли над этой проблемой, – говорю я.

– Терпеть не могу импровизации, – твердым тоном заявляет Люсиль.

Именно этот тон мне и не понравился. Мне было бы трудно проанализировать такое впечатление. Я разделяю женщин на две категории: с одной стороны, аппетитные женщины, а с другой – соперницы. Арлетта была аппетитной, я хочу этим сказать, что она была для меня желанной, и не только для сексуального обладания, но целиком: душой и телом. Она была аппетитной во всех своих проявлениях – манеры, слова, веселый нрав, вспышки гнева. Мне и в голову не пришло бы спрашивать ее мнение ни по какому поводу, настолько я был уверен, что она во всем со мной согласна. Тогда как с другими, соперницами, – тут сразу же натыкаешься на их волю, инициативу, их планы.

Итак, этот библиотечный прожект. Зачем «Гибискусам» потребовалась бы библиотека? И эта фраза, которая меня леденит: «Терпеть не могу импровизации». Выходит, что в тот вечер, на террасе?.. Так к какой же категории женщин следует мне отнести Люсиль? От аппетитной женщины она сохранила внешнюю привлекательность, приятный профиль, хотя щеки ее чуть помяты, как кожица осеннего яблока, волосы красивы, правда, у корней заметна седина, несмотря на краску, но они приоткрывают волнующие линии полноватого затылка, а ее бюст кажется все еще очень молодым, кисти не слишком сухопары, и потом, весь ее облик, походка создают впечатление уравновешенности, которая вас так привлекает. Но вот речь, взгляд – то, что я назвал бы психикой, – выдают продуманность каждого шага, – такого человека нелегко обвести вокруг пальца. И все это, вместе взятое, рождает желание продолжить эксперимент и дознаться, кто же, в сущности, эта Люсиль и почему она могла бы уничтожить бывшего мужа. С одной стороны, это на нее совершенно не похоже. С другой – в этом нет ничего невозможного. Именно такое сомнение меня и донимает, и как поступить, чтобы выбросить его из головы?

Поскольку мы обречены жить бок о бок, в одном доме, стоит мне ее заметить, как я непроизвольно задаюсь вопросом: «А что же все-таки произошло там наверху, на террасе?» Единственный возможный путь дознания – стать ее другом, близким человеком, наперсником, но при этом не обжечься самому. Мне не следует преуменьшать такую опасность. Уже теперь ее слова задевают меня больше, чем следует. Я жадно поглощаю их, как пустыня – дождь. Огонь, вода – я не властен над этими образами. Они выдают начало растерянности, что меня ужасно тревожит.

Ладно! Вопрос решен. Мы постараемся помочь захудалой библиотеке. Я поставлю в известность мадемуазель де Сен-Мемен.


Пустой день. У меня еще осталась пара-тройка друзей, которые не порвали со мной переписки. Трогательно и грустно: нам уже нечего сказать друг другу. Жизнь отшлифовала нас, как гальку; мы утратили шероховатости сцеплений, посредством которых, подобно зубчатым передачам, могли бы воздействовать друг на друга. Мы – как камни на поверхности Луны, стершиеся и разбросанные далеко друг от друга. Я отвечаю на их письма. Слава богу, ишиас представляет собой неисчерпаемую тему для меня, как диабет – для них. И разумеется, я играю в игру. Я пишу им, что не чувствую себя несчастным. Они знают, что это неправда. Я знаю, что они знают. Но таково одно из правил этой игры. Моя ложь помогает держаться им.

Часовая прогулка на побережье – с пяти до шести вечера. День ото дня туристов становится все больше. Я понуро брожу без цели, пресытившись досугом до тошноты. Кино меня не манит. Время от времени мне случается посмотреть какой-нибудь фильм. Но теперешние фильмы, делающие ставку на то, чтобы взбудоражить зрителя или его шокировать, на меня навевают смертную скуку. Усесться за столик кафе и наблюдать уличные сценки? Лучше уж оставаться вольным пастырем маленького стада собственных мыслей. Иногда мое внимание привлекает художественная выставка, когда полотна хотя бы поддаются расшифровке. В младые лета я и сам пописывал недурные акварели. Акварельная живопись всегда передает мечтательное настроение. Но сейчас эта мечтательность убита. Нынче предпочитают выпендриваться, чтобы краски лезли в глаза и ошеломляли.

Мне хотелось бы выразить эту мысль по-иному, понятнее, поскольку я вовсе не принадлежу к ворчунам, осуждающим теперешнее во всех его проявлениях. Это характерно для других обитателей дома, не устающих восклицать: «Бывало, в мое время…» Старческий маразм без труда рядится в тогу мудреца, испуганно отторгающего все новое! И, копнув глубже, я довольно быстро прихожу к выводу, что боязнь нового – это боязнь любви. Давайте согреваться под немеркнущими солнцами былых страстей – именно это и заставляет всех нас говорить, что мы еще живы. Но кто из нас еще продолжает любить? Кто не опасается за сохранность своих артерий при таком взрыве радости, наплыве образов, желаний, неясных позывов?.. Ах! Вот бы испытать еще разок их очарование! Бедный хромой Фауст!

Глава 4

Мадам Рувр красивым почерком написала извещение. Она собственноручно прикрепила его на доске объявлений в холле, рядом с лифтом. Это стенная газета нашего дома рядом с объявлениями типа «Потерян носовой платок с монограммой „Р“»; тут же репертуары кинотеатров, концертов, выставок, спектаклей; приглашения вроде: «Внимание участников группы „Йога для всех“ – сбор в среду в гимнастическом зале» и т. п.; сообщения о лекциях на разнообразные темы: мистическая Индия, загрязнение морей, тайные способности духа… Как важно держать обитателей пансиона в состоянии суеты, приятного возбуждения, которое вполне сносно заменяет веселье.

Извещение Люсиль привлекает внимание нескольких любопытных. Соображения, услышанные на лету: «Мадемуазель де Сен-Мемен следовало додуматься до этого раньше…», «Самое время кому-то заняться этой библиотекой…», «Вот увидите, им никогда не прийти к согласию по поводу подбора книг».

Помещение, отведенное под библиотеку, расположено на третьем этаже. Комната небольшая, и ее жалкую обстановку составляют несколько полок, длинный стол, три стула. Впечатление полной заброшенности. Некоторые книги потрепались и нуждаются в том, чтобы их заново переплели. Я купил несколько рулонов прочной бумаги, коробочку этикеток. Перебирать книги – занятие не скучное. Оно напоминает мне школьные часы, когда мы обертывали учебники и тетрадки в обложки и выводили на них надписи: «Мишель Эрбуаз. Шестой классический». Я прикидываю: с тех пор прошло шестьдесят пять лет. Какой кошмар!

В два часа появляется Люсиль. Я улыбаюсь. Она облачилась в серый рабочий халат. Под мышкой – журнал регистрации.

– Ни дать ни взять – школьная учительница, – говорю я. – Ваш муж не возражал?

– Не слишком. Но он не поверил, что мысль возродить библиотеку принадлежит мне. Он вообразил, что она была мне кем-то подсказана.

– И остался недоволен?

Передернув плечами, Люсиль усаживается за стол, открывает журнал и достает очки из футляра. К счастью, они ее не старят. Но придают серьезный вид, который чуточку устрашает. За дело! Я снимаю с полок все книги на «А». Объявляю Люсиль автора и название книги. Она заносит в каталог. У нее милый, четкий почерк, немного крупный на мой вкус, аккуратный, старательный. Я ничего не смыслю в графологии и тем не менее чувствую, что этот почерк говорит об упорном характере, не в пример мне. Склонившись над Люсиль, я произношу трудные имена авторов по буквам, – по правде говоря, такие попадаются редко, и все они ей известны. Духи, которыми она пахнет, хорошо подобраны. Сочетание ароматов кожи и цветов. На ее шее золотая цепочка. Такой взгляд на женщину, сверху, всегда немного пьянит. Не довольствуясь тем, что видят, глаза ощупывают ее.

Мы разговариваем шепотом. Бархатистая, расплывчатая тишина. И когда я бормочу: «Клод Авлин, „Двойная смерть Фредерика Бело“», я как бы отпускаю нежнейший комплимент. Я удаляюсь от нее. Ищу на полках других писателей на «А», которые от меня еще ускользнули. Приношу Робера Арона.

– Вот автор, который доставит удовольствие Ксавье, – замечает она.

– Кто такой Ксавье?

– Мой муж. Меня зовут Люсиль. А вас?

– Мишель.

– Какое милое имя. Мишель – это звучит молодо!

– О! Не издевайтесь.

– Но… я и не издеваюсь. Сколько вам?.. Шестьдесят пять, шестьдесят восемь?

– Увы, чуть больше.

– Ну что ж, вам их не дашь.

Уже одно откровенное признание! Но по ее инициативе. Мне не в чем себя корить. Теперь мы клеим ярлычки. Она старательно выводит на них названия. И вдруг проверяет время на ручных часиках.

– Три тридцать! Просто невероятно. Мне кажется, мы только что приступили к делу. Я убегаю, но завтра приду опять. Я чудесно провела время.

Мы обмениваемся рукопожатием, и она спешит уйти. По милости своего тюремщика! Я присаживаюсь на краешек стола. Значит, она чудесно провела время. А ведь прошло всего лишь несколько дней после смерти Жонкьера. Однако по какому такому праву я стал бы ее упрекать – я, кто еще совсем недавно и сам готовился распрощаться с жизнью? А сегодня жизнь меня интересует! И даже очень! Должен признаться откровенно. Узнаю это состояние приятной истомы, а также эту потребность перебирать в памяти слова и паузы, чтобы ничего не упустить. Я уже испытывал подобное состояние, но как же давно это было! Это оно возвращает меня к годам юности. Урок филологии. Я сижу за партой рядом с брюнеточкой… Как же ее звали?.. Мы с ней занимались по одному учебнику и перелистывали страницы, прижавшись плечом к плечу. Через все эти годы я пронес ощущение блаженного состояния, в каком тогда пребывал, – нечто сравнимое с тем ощущением, какое испытываешь, сидя перед костром. Не любовь и тем более не страсть. Просто влечение, какое должны испытывать два зверька, свернувшись в одной норке.

И все это потому, что Люсиль сказала: «Какое милое имя. Мишель – это звучит молодо!» Именно эти слова и послужили толчком ко всему. Давай, давай! Встряхнись, старина!

За ужином Вильбер за нами наблюдает. Его безошибочное чутье подсказывает: что-то произошло. Даже если бы я сам ни о чем не догадался, его поведение свидетельствовало бы о том, что между Люсиль и мною состоялся тайный сговор и теперь нас стало двое против одного. Когда Люсиль захотела помочь ему разобраться с лекарствами, он сухо поблагодарил и распрощался раньше обычного.

– Но что я ему сделала? – спрашивает Люсиль.

– Ничего, – рассмеялся я. – Вы уделили ему недостаточно внимания. Знаете, ведь он улавливает все нюансы.

Я принялся разъяснять ей психологию Вильбера, и ко мне вернулось былое остроумие, которое ее явно восхищало.

– Перестаньте, Мишель! – сказала она, давясь от смеха. – Какой вы злой!

Люсиль схватила меня за запястье и тут же отпустила. Она зарделась.

– Простите. Это вырвалось у меня нечаянно.

– Тем лучше! – сказал я. – Значит, отныне я буду называть вас Люсиль.

Мы смущенно умолкли. Я мысленно ругал себя. Кто этот незнакомец, который теперь пустился ухаживать за женщиной без моего ведома? И как мне его обуздать? Люсиль отказалась от кофе, который я ей предложил. Она встала и протянула мне руку.

– Спокойной ночи, Мишель. До завтра, в тот же час, в библиотеке.

Ну и вот! Теперь я жду завтрашнего дня, и никакое снадобье меня не усыпит. Сон мне заказан. Меня одолевают вопросы. Пока я не проясню причин ее развода, характер ее ссоры с Жонкьером, покоя мне не найти. Но на это потребуется время! И я хочу быть уверенным, что, пока суд да дело, не влюблюсь. Старческая мнительность! В мои-то годы! Разве же Арлетта не поставила на мне крест отныне и навек…

Но в конце-то концов, Эрбуаз, полно тебе искать лазейку. Ежели ты с таким нетерпением ждешь завтрашнего дня, то о чем это говорит?

Глава 5

Клеманс:

– На вашем месте, господин Эрбуаз, я бы сменила врача. Разве же это дело, что ваш ишиас так затянулся. Вы и сами прекрасно видите: все эти уколы как мертвому припарки. Если вы станете колоться и дальше, то превратитесь в инвалида.

Вот пугающее слово, в котором звучит угроза окончательно выбыть из строя. Я протестую, спорю с Клеманс, как будто ее признание, что она преувеличивает, сможет заставить мою хворь отступить. Но ведь мне так необходима отсрочка. Из-за Люсиль! Чтобы прекратить этот разговор, я пообещал Клеманс обратиться к другому доктору. Она рекомендует мне врача, который пользует Рувра.

– Кстати, – спрашиваю я, – как его самочувствие?

– Без перемен.

Клеманс подозрительно глядит в сторону моего туалета, словно опасаясь, что председатель прячет там соглядатая. Она обожает всякую таинственность.

– Со здоровьем у него неважно. Это правда. Он в плачевном состоянии, – тихо говорит она, словно поверяя секрет. – Однако меня не разубедишь, что при всем при том он еще и ломает комедию.

– Почему?

– Почему? Да чтобы сильнее тиранить бедняжку жену, черт побери. Я не хотела бы прослыть злым языком, но бывают моменты, когда я спрашиваю себя: а может, он на ней что-то вымещает? Некоторые мужчины ничего не прощают.

Эти слова задели меня за живое. Я решаю отшутиться.

– У вас не осталось в жизни никаких иллюзий, – говорю я.

– Чего нет – того нет. И уже давно. Что же касается господина Рувра, то я доподлинно знаю, что он может ходить, когда ему это вздумается. Не далее как вчера Фернанда засекла его в коридоре.

– В котором часу?

– Примерно в два с четвертью – полтретьего.

– А я полагал, что после обеда у него тихий час.

– Возможно. Но стоит жене отлучиться, а в коридоре ни души, то почему бы не высунуть нос из берлоги и не устроить себе переменку. Все шито-крыто.

Нечего и говорить, что я все утро пережевывал слова Клеманс. Странный треугольник эти Рувры и Жонкьер. Какая драма разыгралась между ними? И если Рувр – ревнивец, то какую же пытку он переживает, когда Люсиль отлучается. Тут и беспокойство, и подозрение, и раздражение, толкающие его на то, чтобы выйти из квартиры, приходить и уходить как человеку, которому уже просто невмоготу усидеть на месте. Он притворяется спящим, чтобы ему было легче наблюдать за Люсиль сквозь полусмеженные глаза. По ее сверхосторожным движениям он догадывается, что она собирается уйти. Как она оденется? С кем встретится? Что скрывается за этим планом возродить библиотеку? Ревность? Знакомое чувство, когда рукам так и неймется от желания все крошить, всех душить. Да, мне оно хорошо знакомо!

А между тем Рувр не слишком опасен, по крайней мере с точки зрения физической силы. Но чего следует с ним остерегаться, так это его проницательности бывалого судейского чиновника, наверняка не утратившего привычки копаться в душах. К примеру, случись мне повстречаться с ним, разве же я не почувствую себя виновным в супружеской измене Люсиль? Я нарочно допустил такое преувеличение, чтобы себя предостеречь. К несчастью, выхода нет: ни для Люсиль, ни для меня. Нет и речи о том, чтобы покинуть дом. Мы прикованы к нему, и у нас нет возможности избежать встреч. Даже если бы Люсиль попросила пересадить ее за другой стол, что уже само по себе стало бы притчей во языцех, – мы неизбежно встречались бы в лифте, саду, в коридоре на нашем этаже, на автобусной остановке, в городе…

Иными словами, это заколдованный круг. Впрочем, в таком же положении тут находятся все, кто обитает в этом пансионе, – люди поссорившиеся, затем примирившиеся, затем неразлучные и снова охладевшие друг к другу. Все они своего рода атомы, которые беспрестанно притягивают одних, отталкивают других, и никого не заставить сменить заданную орбиту. Все мы стянуты в эту круговерть. Если я попытаюсь, скажем, избегать Люсиль, вести с ней только банальные разговоры, вначале она бы не поняла, а потом нас снова толкнула бы друг к другу логика вещей. Тогда зачем же с этим бороться? Конечно, Люсиль меня привлекает. И вот доказательство: нарушив обещание, сегодня она не пришла в библиотеку, и вторая половина дня была для меня сущей пыткой, потому что я по-прежнему бросаюсь в крайности, по-прежнему уязвим.

Не появилась она и к ужину. Что происходит? Рувр запретил ей спуститься сегодня вечером к столу? Я придумываю всякого рода объяснения. По части объяснений я мастак. Тут уж меня не остановишь. Если Рувру известно, что к чему в драме, разыгравшейся на террасе (а почему бы и нет?), их стычки наедине должны быть жуткими. Насколько спокойнее я жил до их приезда! Прежде я изнывал от скуки, но зато был избавлен от всякой тревоги. Принадлежал самому себе. Тогда как со смертью Жонкьера утратил то лучшее, чем обладал, – бесстрастие. И вот я снова познал нетерпение, надежду, ожидание. Я возненавидел Рувра. Разве это не глупо, хоть плачь?


Сегодняшний день полон волнений. Мне не хотелось бы упустить ни одной детали. В два часа я уже находился в библиотеке, готовя наклейки и начав собирать все книги на «Б». В четверть третьего приходит Люсиль.

– Здравствуйте, Мишель. Простите, что вчера я вас подвела. Не по своей вине, как вы догадываетесь.

Намек понятен. Он означает: «Мой старикашка был несноснее обычного». И сразу весь туман, сгустившийся в моей душе, рассеивается. Я весело принимаюсь за дело. Мы расставляем книги по порядку, клеим этикетки. Мы приятели. Как мне хочется, чтобы мы оставались приятелями. И не более того. И все же, после обмена ничего не значащими словами, меня охватывает беспокойство. Я иду приоткрыть дверь. Никого. Прислушиваюсь. Никакого шума.

– Мне показалось, что я слышу шаги. Мне бы вовсе не хотелось, чтобы нам помешали.

Я наблюдаю за выражением ее лица. Никакого признака испуга. Просто нечто похожее на искреннее удивление.

– Кто бы это мог сюда прийти? – говорит она.

Я не осмеливаюсь ответить: ваш муж. Впрочем, в данный момент все мои страхи, все терзавшие меня сомнения кажутся мне нелепыми. И чего только я вчера не напридумывал ради одного-единственного удовольствия – сделать себе больно. Мы расправляемся с авторами на «Б», «И», «Д». Писатели на «Е» и «Ф» отсутствуют. Буква Г. Жюльен Грин. Его «Дневник» заканчивается вторым томом.

– Какая жалость! – вскричала Люсиль. – А не смогли бы мы купить продолжение? Что за увлекательное чтение!

Меня смущает такая высокая оценка. Не то Люсиль глуповата, не то во мне сидит литератор?

– Если вас это интересует, я с удовольствием одолжил бы вам остальные тома.

– О! Спасибо, Мишель.

– Я даже могу сделать это не откладывая. Спустимся ко мне. Наша работа подождет.

Мы садимся в лифт. Стоим в кабине почти впритык. Стоит мне вытянуть губы, и я мог бы ее поцеловать, мелькнуло у меня в голове. Смеха ради. Ради игры. Что за восхитительная непристойность! Скользит раздвижная дверь. Я иду по коридору впереди Люсиль. Она останавливается.

– Я подожду вас тут, – шепчет она.

– Да нет! Пошли со мной. Чего вы боитесь?

Может, Рувр стоит и слушает за дверью. Может, он распахнет дверь. Она в нерешительности. Долг или же… Или же что? Любопытство. Внезапное желание узнать, как я обосновался. А еще – желание продлить эту волнующую минуту.

– Ну тогда давайте побыстрей, – бормочет она.

Мы ступаем бесшумно. Я открываю дверь перед Люсиль. Она замирает посреди кабинета и оглядывает все вокруг.

– Как много книг! – тихо произносит она.

– Подойдите. Не бойтесь. Тома Грина стоят вот тут.

Она смелеет, подходит к томам, которые я тщательно подобрал один к другому, готовясь к завершающему этапу своей жизни.

– Какой же вы начитанный, – оробев, произносит Люсиль. – А я читаю только те книги, которые отмечены премией в конце года, да легкие романы – например, Труайя, Себрона. О! А это что еще такое? Эрбуаз?

Она достает с полки два моих романа, открывает их на первой странице и читает, не веря своим глазам: Мишель Эрбуаз. Она вопрошающе поворачивается лицом ко мне.

– Это ваши сочинения?

– Да, мои. Я написал их давным-давно. Мне было… уже не помню точно… двадцать четыре или двадцать пять лет…

– А вы не дадите мне их почитать?

Она спрашивает так настойчиво, а я – я так радуюсь тому, что она натолкнулась на мои книги без всякого усилия с моей стороны, что больше не способен разыгрывать скромника.

– Возьмите, – просияв, говорю я. – Но при одном условии: не давайте их читать мужу. Пусть это останется нашим секретом.

– Обещаю вам, Мишель.

Она тронута, смущена, благодарна, восхищена. Она повстречала живого писателя! Не задавайся, старикан! Само собой, она повидала на своем веку немало других, но наверняка только издали, на этих светских встречах с читателями, на которые приходят снобы и раздают автографы. Здесь же, наоборот, перед ней редкая птица, которая, в виде исключительной привилегии, садится к вам на руку.

– Благодарю вас, – еще говорит она. – Я их не задержу. А где другие?

– Какие такие другие?

– А как же, ведь вы написали не только эти два романа?

– Да то-то и оно. У меня не оказалось времени продолжить… Моя профессия… мои обязанности… Но я вижу, мне придется описать вам всю мою жизнь.

Я рассмеялся, прежде всего потому, что мне было весело, а еще потому, что сказал себе: «Если ты, воспользовавшись обстоятельствами, раскроешь ей свое прошлое, она будет вынуждена раскрыть тебе свое, и тогда ты узнаешь… о Жонкьере!»

Я провожаю Люсиль до двери и в порыве доброй дружбы целую кончики ее пальцев.

– До завтра?

– До завтра, – отвечает она.

– Это правда?

– Обещаю.

Перехожу к ужину. Она явилась. Простое однотонное платье. В ушах бриллианты. Вильбер надулся. Он перехватил приветливую улыбку Люсиль, предназначавшуюся мне. Я так и чувствую, как он ощетинился и брюзжит про себя. Бессвязный разговор за столом. Люсиль неосмотрительна. Она невзначай назвала меня по имени. Тяжелый взгляд Вильбера, вначале направленный на нее, переходит на меня. Я неприметно толкаю локоть Люсиль. Я не решаюсь записать, что оба мы в игривом настроении, флюиды соучастия незримо перебегают от одного к другому. Заглотив лекарства, Вильбер уходит. Отделавшись от него, мы смеемся.

– Я дала маху, правда? – говорит она. – Ну и пусть! Я не обязана перед ним отчитываться. Знаете, Мишель, я начала читать вашу книгу «Полуночник». Откровенно говоря, я второпях прочла всего страниц сорок, потому что Ксавье непрестанно меня дергал.

– Вам понравилось?

– Очень.

– Спасибо.

– Почему вы перестали писать?

Я заказываю два кофе, чтобы иметь время подумать над ответом. Я стараюсь быть с нею предельно честным. Правда, и только правда.

– Из трусости, – отвечаю я. – По-моему, литература – занятие богемное. А мне хотелось зарабатывать много денег. Факт тот, что я заработал их много, но это не помешало мне стареть с пустыми руками.

Кончиком ногтя она соскребает со скатерти малюсенькое пятнышко и мечтательно повторяет: «С пустыми руками!» Я не стану петь ей старую песню о затонувших судах, выброшенных на берег, о расчлененных обломках кораблекрушения. К тому же она ждет не этого разговора. Она не была бы женщиной, если бы не желала узнать про мои любовные приключения. Поэтому я храбро приступаю к этой главе.

– Я женился, как все. Мою жену звали Арлетта.

– Она была хорошенькая?

– По-моему, да.

Люсиль нервно смеется.

– Вы в этом не уверены? Вы, мужчины, принадлежите к странной породе. А потом?

– У меня родился сын. Он не захотел работать в моем деле. И стал гражданским летчиком. Я много путешествовал. Он также. Кончилось тем, что мы потеряли друг друга из виду. Он женился в Буэнос-Айресе и вскоре разбился при катастрофе, оставив после себя вдову и ее сына – Жозе Иньясио.

– Мой бедный друг, – вздохнула она. – Как же это печально. Но ведь правда, что этот маленький Жозе служит вам утешением?

– Я не видел его ни разу в жизни. Я не был знаком и с его матерью. Аргентина такая далекая страна. Правда, время от времени я получаю письма.

– Сколько же ему сейчас?

– Значит, так – он родился в тысяча девятьсот пятьдесят шестом. Выходит, ему двадцать два года. Не знаю даже, каков род его занятий.

– А ваша жена?

– Моя жена бросила меня, – говорю я. – Она покинула меня, даже не предупредив.

– О! Как прискорбно!

Я оперся ладонью о ее руку; возможно, я уже ждал такого случая.

– Нет. Все это в прошлом. Теперь рана зарубцевалась. Я больше ничего не жду от жизни.

Фраза, подобная этой, никогда не бьет мимо цели. Я заранее знаю, что Люсиль полетит ко мне на помощь.

– Не говорите так! – вскричала она. – Жизнь все-таки не мачеха. При вашем таланте ничто и никогда не кончается.

– У меня нет больше желания писать. Для чего? Для кого? У меня даже не осталось друзей.

Я искоса подглядываю за ней. Как она отреагирует? Люсиль зарделась.

– Так говорить нелюбезно с вашей стороны, – бормочет она. – Правда, мы знакомы недавно, но все же послушайте: ведь я чуточку больше, чем просто знакомая! Я – ваша читательница. А вы это ни во что не ставите.

Мне следует незамедлительно воспользоваться своим выигрышным положением, и я приправляю правду ложью.

– Полноте, – парирую я. – Напротив, я высоко чту вашу дружбу. Я даже готов признаться… вот уже несколько дней я больше не ощущаю себя несчастным, о-о, по глупейшей причине… Здесь никто ко мне не проявлял внимания… пока не появились вы. В моем возрасте одного проявления интереса уже достаточно, чтобы озарить все существование.

Она решается, преодолевая смущение:

– Я понимаю вас. Да еще как. И как же верно, что уже малейшее проявление интереса…

Она не заканчивает фразы. Голос ее дрогнул. Вскочив с места, она сжимает сумочку под мышкой и буквально убегает. Готов поклясться, что она расплакалась в лифте, и эти слезы действуют на меня благотворно. Я захвачен и сам, но держу ее на крючке. Окончилась необходимость в признаниях и во всей этой замысловатой игре, предваряющей любовь. Ах, Люсиль! Как хорошо, когда тебе идет семьдесят шестой год! Как же ты была права, избавляясь от Жонкьера и тем самым избавляя меня от миражей! Смерть одного возвратила жизнь другому. Правда, есть Рувр, которого нам следует остерегаться. Но как мало нам ни отпущено судьбой – несколько взглядов за обеденным столом, несколько слов под носом у Вильбера и несколько свиданий в библиотеке или где-нибудь еще, – это начало новой жизни. Я прощаю тебе все, дорогая Люсиль. Люсиль, милая. В самом деле, ну почему я должен сдерживать себя и не упиваться словами, не предаться опьяняющей нежности после стольких лет безнадежного воздержания! Да здравствует предстоящая мне бессонная ночь! Я распахнул окно в парк, и чело мое касается звезд.


9 часов

Я счастлив!


18 часов

Я счастлив!


22 часа

С чего начать? Мне надо так много сказать! А между тем я не тороплюсь сесть и писать. Скорее, мне хочется ходить и ходить, несмотря на пульсирующую боль в бедре. Я уже не в состоянии усидеть на месте. Ко мне вернулись мои двадцать лет. Я задыхаюсь от радости, какого-то воодушевления, жизненных сил, от которых мне нехорошо. Так не может продолжаться долго. Мне просто не выдержать. Вот почему я непременно должен подчиниться суровой дисциплине писателя. Будьте любезны. Одно воспоминание за другим.

Первое – самое потрясающее. Я был в библиотеке. Я ждал – с каким напряжением, с какой тревогой! Полвека суетных забот, праздных занятий, успеха, огорчений и тягостной покорности судьбе – всего этого внезапно как не бывало. Она вошла. Остановилась, и мы посмотрели друг на друга. С такой серьезностью. Мне этого никогда не забыть. Я сделал два шага, и тут… все смешалось. Помнится только, что я держал ее в объятиях, что мое лицо прижалось к ее волосам, а она бормотала, приглушив голос:

– О! Мишель! Что с нами творится? Что с нами творится?

Второе мое воспоминание – поцелуй. Я до сих пор смеюсь от умиления. Поцелуй юнца – в висок, в щеку, в приоткрытый кусочек кожи, которая приятно пахла и словно обещала губы, но это еще впереди.

– Дайте мне сесть, Мишель. Я не держусь на ногах.

Я хватаю стул. Усаживаю Люсиль. Она шепчет:

– Пожалуйста, закройте дверь. Мне будет спокойнее.

И вот я закрываю дверь на два оборота и возвращаюсь к ней. Наши жесты неуклюжи, и мы смущаемся. Мы боимся слов, боимся неловким движением разрушить то, что между нами возникло и чему я не сумел бы найти названия. Я просто знаю, что «это» – нечто сильное и в то же время хрупкое, столь же одинаково близкое и к слезам, и к радости. Присев на край стола, я обнял Люсиль одной рукой за плечи. Мы вынуждены опереться друг на друга, чтобы не опасаться следующих минут и плавно перейти от пылкого возбуждения к проявлениям нежной дружбы. Ведь если нам все еще дано ощущать пыл страстей, то возраст уже не дозволяет проявлять наивность. Существуют жесты и слова, которых нам следует избегать. А взамен приходится прибегнуть к восхищенным улыбкам.

– Мишель! Да неужели это возможно… За такой короткий срок! Не потому ли, что мы были так несчастливы? Что вы подумаете обо мне?

Я ободрил ее, сжав ее руку. Нежно припав губами к ее уху, пробормотал:

– Пусть это тебя не беспокоит, моя Люсиль.

Обращение на «ты» ее потрясло. Она запрокинула голову, чтобы лучше меня видеть. Я рассмеялся так искренне, что в моих словах нельзя было усмотреть задней мысли.

– Любовь – веселое таинство, – сказал я. – Ее следует принимать так, как она приходит, не начиная задаваться вопросами. В данный момент вас беспокоит мысль о муже? Ну что ж, поговорим о нем еще разок. Расквитаемся с нашим прошлым.

Мое последнее воспоминание – разговор, последовавший за этим; временами он смахивал на исповедь.

– Я была замужем дважды, – сообщает Люсиль.

– Два провала, не так ли?

– Да. Спасибо за то, что вы это поняли. В первый раз я вышла… но вы не поверите мне…

– Заблуждаетесь. Вы вышли за Робера Жонкьера.

– Вы – настоящий дьявол во плоти! – вскричала она.

– Дьявол, – жизнерадостно объявил я, – который навел справки в «Who is who». Продолжайте.

– Робер… Но у вас было время составить себе о нем представление… Я была так обманута, как только можно.

– Вы его любили?

– Вначале – конечно. Но это продолжалось не долго. А потом разразилась война. Она предоставила мне повод для развода. Робер, как вы понимаете, не упустил случая подвизаться на черном рынке. Ему было выгодно спекулировать зерном. Между прочим, он делал это очень ловко и никого не впутывал в свои махинации. Но я была в курсе. И после освобождения предложила ему ультиматум: либо ты принимаешь мои условия, либо я на тебя доношу.

– И вы пошли бы на это?

– Без колебаний. Со мной не всегда легко.

– Я это запомню.

– Ах, Мишель! Я отношусь к вам с полным доверием. Развод состоялся, разумеется, в мою пользу. Когда мы выходили из зала суда, он мне пригрозил. Вы знаете, что говорят в такие моменты: «Ты обо мне еще услышишь! Я не намерен забывать!» – и так далее. А потом мы совершенно потеряли друг друга из виду. Несколько лет спустя я встретилась с Ксавье, у друзей.

– Любовь с первого взгляда? – пошутил было я, хотя мне было не до шуток.

– Нет-нет. Ничуть. Этого хотел он. Он так настаивал, что в конце концов я приняла его предложение. И очень скоро его ревнивый характер сделал мою жизнь невыносимой. Он, который привык наказывать людей за преступления, совершенные на почве ревности, сам был гораздо ревнивее тех, кого сажал в тюрьму.

– Бедняжка Люсиль! Он был в курсе относительно Жонкьера?

– Само собой. От него я ничего не скрыла. И конечно же, к Роберу он питал особую ненависть. Вот почему, когда я встретила Робера здесь, вам нетрудно догадаться, что мне пришлось перенести…

– Вы и виду не подали.

– Я все переживала в душе, но чуть не заболела. Я было понадеялась, что по прошествии стольких лет Робер забыл прошлое. Куда там! Он изловчился затеять со мной ссору в саду, настаивая на том, чтобы увидеться с Ксавье.

– И что он собирался ему сказать?

– Ни малейшего представления. Но вы видите, в какое положение он меня поставил. Мишель, прошу вас. Поговорим о другом. Все это слишком тягостно! Мне так не хочется омрачать нашу встречу.

Она запрокинула голову, и наши лица соприкоснулись. Нам мешали носы, и, избегая столкновения, мы чмокнули друг друга в губы и оба расхохотались.

– Какие мы неловкие, – сказал я. – Начнем сначала.

На сей раз поцелуй удался, и это было нечто. Месяц назад, вообразив себе подобную сцену, я бы только посмеялся. Я счел бы себя оскорбленным. Теперь я уже не противился. Мне было совершенно безразлично, что я попирал ногами Рувра и, позабыв о мужском достоинстве, вел себя как безответственный мальчишка. Я прислушивался к тому, как во мне клокотала жизнь. Я был первым мужчиной, сжимающим в объятиях первую женщину. Люсиль высвободилась, посмотрела на часы, вскочила со стула.

– Боже мой! Двадцать минут четвертого. Велите мне уйти, Мишель. Иначе у меня недостанет сил.

Я подержал ей зеркальце, пока она приводила в порядок макияж, морща губы и натягивая щеки, как она сделала бы это в спальне в присутствии любовника. Затем уголком носового платка стерла с моего лица следы губной помады.

– Завтра, здесь, – сказал я.

– Постараюсь. Я никогда не могу быть уверена.

Я оглядел комнату, которая имела жалкий вид с ее полками из светлого дерева, столом, купленным на распродаже, и соломенными креслами.

– Какое отвратительное место, – продолжила она. – Но тут мы у себя.

Шутка, не лишенная горечи. Я улыбнулся и вышел вслед за Люсиль.

– Спасибо, Мишель, за такое счастье. Вечером я не спущусь к ужину. Я слишком счастлива. Это заметно?

– Думаю, да!

– Нет, серьезно? Я могу?.. Он ни о чем не догадается?

– Ни о чем. Ступайте с миром… девочка моя.

Она вытянула губы, изображая поцелуй, и поспешила к лифту. Я задержался, чувствуя себя усталым и помятым. К своему удивлению, я пробормотал: «Стоп! Это тебе уже не по летам!»

Я тащился к себе, ковыляя. Я тоже не спущусь к ужину. Мне невмоготу. Я записал ее слова и свои, стараясь ничего не пропустить! Люсиль резко оборвала разговор: «Поговорим о другом». Все прояснилось. Но плевать я хотел на смерть Жонкьера. В счет идет только то, что она меня любит!


В эту ночь мне тоже не сомкнуть глаз. Как прикажете толковать слова Люсиль? Я обнюхиваю их, переворачиваю туда-сюда, как старый недоверчивый лис. Виновна? Невиновна? Никакого способа избавиться от сомнений. Председатель сказал бы: «Предположительно виновна!» Я же говорю: «Оправдана за недостатком улик!»

Далекий звонок. Я услышал бы, как ходит муха, – так напряжены мои нервы. Возможно, председатель вызывает Клеманс. Если, не доведи бог, он заболеет, я лишусь Люсиль и моя жизнь, абсурдная уже сейчас, станет нестерпимой. Вот до чего я докатился. В сущности, сколько бы я ни хорохорился, возможно, я безотчетно так боюсь смерти, что уцепился за первый доступный мне спасательный круг. Это любовь? Вот и хорошо. Почему бы и нет? Я дотянул до того момента ночи, когда каждая мысль ранит. И чувствую себя таким вымотанным, что уже не могу оторваться от писанины. Что сулит мне будущее? Страшно даже загадывать.


9 часов 30 минут

Клеманс:

– Утречком вы у меня как огурчик, господин Эрбуаз. Чего не скажешь про этого беднягу – господина Вильбера. Его замучила язва. Зря я ему твержу: «Господин Вильбер, поменьше глотали бы этой дряни, может, и чувствовали бы себя лучше». Но вы же знаете, он упрям как осел и продолжает травить себя лекарствами; что ж, тем хуже для него. Надо сказать, он совсем не в ладах с сыном, если только можно назвать сыном человека, который только и делает, что клянчит у него деньги… Заметьте себе, господин Эрбуаз, в прежние времена старики – не про вас будет сказано, но это сущая правда – были счастливее; тогда не пытались продлить им жизнь всеми правдами и неправдами. Теперь же на этих доходяг и смотреть-то невмоготу.

Когда Клеманс в ударе, лучше ее не прерывать. Но сегодня, признаюсь, ее болтовня надоедает. Я тороплюсь остаться один, чтобы встретиться лицом к лицу с мертвой бесконечностью времени, отделяющей меня от полудня. Состояние безнадежности, в каком я пребывал так долго, было, если взвесить все, не таким уж и тягостным в сравнении с лихорадочным ожиданием, которое меня теперь снедает. Я стараюсь восстановить в памяти: а что я испытывал перед моими свиданиями с Арлеттой? Мне кажется, это несопоставимо. Прежде всего, между нею и мной никто не стоял. Она не была запретным плодом. И потом, я наслаждался чудесным ощущением прочности моего положения. Моя любовь была безмятежной, удобной – полной уверенности в завтрашнем дне. Тогда как с Люсиль…

Я не говорю, что смерть гонится за мной по пятам, но мое время ограниченно. Теперь в моем распоряжении лишь скромный капитал часов, а я их глупо транжирю, впустую болтаюсь в ожидании момента, когда опять сожму ее в объятиях. Едва встретившись, мы вынуждены расстаться, и так повторится завтра, послезавтра… Час оазиса приходится на двадцать три часа пустыни в сутки.

Мой бунт изменил направление, как ветер: он уже вызван не скукой, а нетерпением. Но это все тот же бунт. Я никогда не смирюсь со старостью!


22 часа

Она пришла. К делу мы даже не приступали, а сидели рядышком и, держась за руки, в основном разговаривали. Первый подарок, какой мы могли преподнести друг другу, – это прошлое. Возможно, мы его чуточку приукрашали, желая поднять цену на такой дар. Один вручал другому свои разочарования и страдания, не без известного, я полагаю, самолюбования, как будто изворотливая судьба не скупилась на испытания, чтобы подольше держать нас в разлуке до наступления конечного триумфа. Любовь – это всегда немного завоевание чаши Грааля, даже когда доблестный рыцарь опирается не на копье, а на инвалидную трость!

Какая радость открывать для себя любимую женщину, слушать, как она говорит, угадывать черты ее характера. Она не утруждает себя, как я, анализами, бесконечными возвратами к себе. Она – натура прямая, энергичная, простая и необузданная. Я – третий мужчина в ее жизни и наилучший! Она уже подумывает о том, как организовать нашу жизнь. Двери этого маленького помещения вскоре придется открыть для посетителей. Мы не сможем особенно долго затягивать регистрацию книг и обустройство библиотеки. Где же найти нам приют для свиданий? Конечно, не в стенах пансиона! Но может быть, в городе? А не смог бы я поискать, скажем, кафе или чайный салон, посещаемый главным образом туристами? «Все, чего я прошу, – говорит она, – это возможности видеться каждый божий день». Она устроит так, чтобы высвободить время. В случае необходимости даст своему церберу снотворное – пусть себе спит.

Я возражаю:

– Он уже и без того принимает таблетки.

– Я удвою дозу, – не задумывается она.

Разумеется, доказывая свою любовь, она перебарщивает. И я пользуюсь моментом внести ясность: нам вовсе ни к чему настораживать ее мужа. Пообещаем друг другу вести себя благоразумно. Пусть он ни о чем даже и не догадывается.

– Какое счастье, – говорит она, – что вашей рассудительности хватает на нас обоих. Пожалуйста, Мишель, поцелуйте меня.

Она заждалась мужских ласк как женщина, которой долгое время пренебрегали. А я?.. Ко мне возвращаются былые эмоции, но за вычетом пыла. Люсиль сохранила гибкое и упругое тело, тонкую талию, за которую я, скромничая, ее обнимаю. Я еще не осмеливаюсь считать Люсиль своей. Мне кажется, обстоятельства диктуют нам соблюдение последовательности. Я еще играю в древнейшую игру и счел бы некоторые безумства неуместными, если бы, дав себе волю, пошел на них не сопротивляясь. Я люблю ее поцелуи, и не только за то, что они меня волнуют, но и за то, что они немного наивны и вверяют ее мне целиком с самозабвением молодости. Мне почти хочется ей сказать: «Не торопись! Мне за тобой не угнаться!» И вот уже целого часа как не бывало! Пора расставаться. Пять минут мы посвящаем работе над каталогом, последний поцелуй, и мы придаем лицам такое выражение, какое уже ничего не выдаст людям.

– Порядок?

– Порядок!

Можно выходить на публику. Вильбер на ужин не явился. Нашей радости нет предела. Ну что за прелесть сидеть за столом тет-а-тет. Простейшие слова, самые ничего не значащие выражения наполняются потаенным смыслом. В разговоре на самые избитые темы проскальзывает нежность. Мы ведем беседу о даме, которая заняла квартиру покойного Жонкьера. Некая миссис Алистер, обладательница трех чучел кошек, с которыми она, по слухам, целыми днями разговаривает.

– Господи, – произносит Люсиль. – До чего же мне жаль всех этих бедняг. Подумать только, ведь мы могли бы влачить такое же существование, как они, если бы не…

Рука Люсиль ищет мою, и она бормочет: «Спасибо, Мишель!» – и переходит к рассказу про свою сестру, которая живет в Лионе, и брата – почтового инспектора в Бордо. Постепенно, мало-помалу мне удается окружить ее родственниками. Она «проявляется», как на семейной фотографии. Проявитель еще не высветил некоторые места. Так, она не рассказала мне о своем раннем детстве. Мне надо знать о ней все, чтобы дать пищу своему воображению в часы одиночества. Перенесенные ею скарлатина, свинка интересуют меня не меньше, чем ее ссоры с Рувром. Ее мысли и воспоминания – вот чем я завладею в первую очередь. Я говорю ей об этом, на что она отвечает:

– Берите все, Мишель.

Смысл такого намека от меня не ускользает. Я глажу ее запястье в знак того, что понял ее и растроган, что является сущей правдой. От волнующих впечатлений этих дней я чувствую себя разбитым и запиваю своей неизменной настойкой таблетку нимбутала, обеспечивая себе крепкий сон. Любовь как большая докучливая собака – время от времени надо выпроваживать ее за дверь.

Глава 6

Я не раскрывал эту тетрадь четыре дня! Чем же я был занят все это время? Искал кафе или маленький бар – укромное и тайное местечко для наших встреч. Не слишком далеко от «Гибискусов», чтобы Люсиль не теряла времени попусту. Но и не слишком близко, чтобы нам не грозило разоблачение – встреча с жильцами пансиона. Не без труда обнаружил я маленькое старомодное бистро с кустиками бересклета у двери, с четырьмя столиками внутри. Зал темный и тихий. Ни тебе игрального автомата, ни радио. Немолодая особа вяжет за стойкой. Мы отправились туда. Ужас! Мы казались себе приезжими в ожидании поезда и просто не знали, о чем говорить. Когда перед дверью мелькал силуэт, мы вскакивали. Страх, что нас опознают, леденил душу. Пришлось искать другой выход из положения. Я должен был непременно что-то придумать, а это задача не из легких.

Библиотека? Ее открытие намечено на послезавтра, с пятнадцати до шестнадцати часов. Мы собрали средства. Я уже приобрел несколько книжных новинок. Значит, о том, чтобы превратить ее в место свиданий, уже не может быть и речи. Я не решаюсь предложить Люсиль приходить ко мне. Слишком большой риск. Но тогда где же нам встречаться? Разумеется, не в отеле. Все приемлемые отели расположены на берегу, в самой людной части города. И потом, есть условности, с которыми необходимо считаться. Не поведу же я Люсиль в отель на час как женщину, которую ни во что не ставлю. У меня просто не хватит духу. Сложить чемодан и снять номер, чтобы благопристойно принять там Люсиль, всего лишь на краткий миг? И потом, тот, кто говорит «снять номер в отеле», подразумевает переспать. Тут мне следует задаться вопросом. Я употребил это вульгарное слово, не подыскав лучшего, но суть не меняется!

К чему лукавить и не называть вещи своими именами? Правда заключается в том, что я не представляю себе, как буду раздеваться и стаскивать с себя брюки у ножки кровати, кривясь от боли в ноге, и т. д. Хорош влюбленный, который пыхтит, шепча нежные слова, и не перестает следить за своим пульсом! На расстроенной скрипке сонаты не сыграть. Только не я! У меня слишком развито чувство юмора. Однако я прекрасно понимаю, что Люсиль, напротив, охотно уступила бы моим настояниям. Возможно, она даже могла бы меня превратно понять, если бы я, уступив слабости, признался ей в своих опасениях. Возможно, она подумала бы, что моя любовь менее требовательна по сравнению с ее любовью. Я слишком самолюбив и не дам ей увидеть, что в конечном счете, быть может, так оно и есть. Как мне дать ей понять, что в какой-то момент разница лет диктует разницу чувств? Она мне нравится, она меня будоражит, волнует, она занимает все мои мысли; я так обязан ей за ту единственную радость, какая мне остается, но не требую большего. Она же, кто так страшится, что нас увидят вместе, по-видимому, в мыслях уже считает себя моей любовницей. Я прикидываю… Сколько прошло дней после смерти Жонкьера?.. Быть этого не может! В сущности, совсем немного, а между тем – наши встречи приобретают характер любовной связи. И не знаю почему, но это меня смущает. В который раз я снова заблудился в лабиринтах изнурительных и тщетных раздумий. До завтра, если у меня найдется мужество продолжать!


Я перечел свои записки. Нет, у меня не нашлось мужества. Целую неделю я не писал. Мы почти не видимся. Несколько мгновений в библиотеке, но при этом благоразумно соблюдая дистанцию, поскольку теперь у нас есть посетители – обитатели пансиона, которые заходят поглядеть на приобретенные мною книги и, пользуясь случаем, поболтать – так, как им это свойственно делать, – бесконечно и многословно, без устали переливая из пустого в порожнее. Несколько мгновений вечером, за ужином. (Вильбер вернулся. Он похудел, но невыносим по-прежнему.) Один-два раза в парке, настороженные, словно мы заблудились в джунглях, где нас подстерегают дикие звери. По-моему, наши предосторожности чрезмерны, но Рувр такой подозрительный! Люсиль сказала мне, что он уже спросил, не пора ли ей отказаться от функций библиотекаря.

– С меня уже хватит, – заявила она мне, едва сдерживая бешенство. – Я согласна преданно служить ему, но всему есть предел.

Вчера утром она передала мне записочку: «В десять вечера на террасе. Если успею прийти». И она не спустилась к ужину.

Почему на террасе? Конечно же, место выбрано неплохое. Она знает это лучше меня. Но в том-то и дело, что оно должно бы навевать на нее столько бесконечно тягостных воспоминаний. Несомненно, по этой причине она в последнюю минуту передумала и не явилась! Я прождал впустую. Перила уже приподняли. Теперь никому через них не перемахнуть.

Глядя на звезды, я размечтался о нашей любви. Единственный выход, имеющийся в нашем распоряжении, за вычетом библиотеки, парка, кафе, отеля, – это пляж. Кто мог бы нас там углядеть? На пляже, запруженном отпускниками, мы станем неопознанной парочкой. Достаточно мне взять напрокат два шезлонга и солнечный зонт. Никто из обитателей нашего пансиона не рискнет отправиться в такое место, которое пользуется плохой репутацией, где женщины, не колеблясь, выставляют напоказ голую грудь. Вот уже я и сам говорю языком старых дам из пансиона! Это потому, что, несмотря ни на что, все еще сохранил толику юмора. Несомненно, это единственное благодеяние моего возраста. Временами я умею с улыбкой посмотреть на свое счастье со стороны.


Ну вот, все в порядке. Свидание на пляже состоялось. Вчера. И мы оказались в весьма странной ситуации – вот самое малое, что я могу сказать по этому поводу.

Итак, позавчера вечером я воспользовался благоприятной минутой, которую предоставил нам Вильбер за десертом, поскольку он всегда встает из-за стола первым, чтобы пригласить Люсиль встретиться со мной на пляже. Вначале она не проявила большого воодушевления, так как сочла это рискованным. А потом, поняв, какие преимущества сулило мое предложение, согласилась.

Буду кратким. Свидание назначено на четыре часа. Предлог: визит к зубному врачу. Рувр будет вынужден смириться. Разумеется, он может позвонить по телефону секретарю дантиста и проверить, но Люсиль думает, что он не решится. Мы радуемся, как ребятишки, которым удалось тайком убежать из дому. И вот мы на пляже в шумный час начала купания. Я взял напрокат два надувных матраца. Купил фруктового соку. Я жду ее, и во мне гнездится страх, что она не явится. И вдруг она – в летнем платье веселой расцветки. Укладывается рядом со мной. Мы долго лежим молча, как будто забравшись в густой кустарник, скрываясь от криков, призывов, брызг.

Мне вспоминаются слова из песни: «Влюбленные одни на всем свете», и я нежно сжимаю запястье Люсиль.

– Все хорошо?

Она поворачивается ко мне. Ее лицо совсем рядом с моим. Оно серьезное.

– Послушайте, – говорю я, – между вами разыгралась сцена? Вы поссорились?

– Нет.

– Так в чем же дело?

Она прикрывает глаза. Я сильнее сжимаю ее запястье.

– Вы не хотите поведать мне причину грусти?

– Я не решаюсь.

Люсиль чувствует, что я обеспокоенно наблюдаю за ней. Она приподнимает веки, и я вижу ее помутневший взгляд. Ресницы моргают. Они влажные.

– Вы плачете, Люсиль?..

– Нет.

– Послушайте, Люсиль, в чем дело?

Она молчит, но ее губы дрожат, как если бы она подавляла в себе желание сделать нелегкое признание. Она подвигается ко мне ближе. Мои губы ощущают ее дыхание.

– Мишель… Обещаете на меня не рассердиться?

– Обещаю.

– Мишель… Мне хотелось бы стать вашей женой… хотя бы единожды, если иначе нельзя… Но чтобы лучше переносить эту постоянную разлуку… нужно, чтобы между нами протянулась связь, на которой не сказывается время. Я не умею объяснить, но уверена, что вы меня поймете… Иначе вы от меня устанете, Мишель.

Ее глаза с тревогой меня изучают.

– Я не хочу все потерять, – продолжает она. – Я как будто свалилась вам на голову со своей любовью. Не отвергайте меня, Мишель.

– Люсиль… что вы придумали?.. Я тоже часто и подолгу думаю о вас… Если бы вы только знали!

Я размышлял. Празднество раскрепощенных тел вокруг нас продолжается при ослепительном свете летнего дня. Возможно, есть средство, немного отчаянное, принять в нем участие. Я кладу руку на бедро Люсиль, очень стараясь, чтобы в моем жесте нельзя было усмотреть никакой двусмысленности.

– Люсиль, милая… Прижмись ко мне.

Мы соприкасаемся лбами.

– Как тебе известно… мы уже не дети… Любовь – мы занимались ею множество раз… нередко из любопытства, по привычке… и даже с отвращением… Верно я говорю?

Ее голова, упершись в мою, подтверждает, что да.

– И, насколько ты могла заметить… она не убивает сомнений… Тебе прекрасно могут изменять в мыслях даже в самый разгар сладострастных объятий… Верно я говорю?

– Да.

– И знаешь почему? Потому что люди не умеют говорить о любви. Любовь – сражение. А не обмен. По крайней мере, так оно происходит в молодости. Но мы с тобой, Люсиль, – что нам мешает говорить друг другу о любви… здесь… сейчас… Говорить о ней куда как лучше, нежели ею заниматься.

Она слегка отстраняется, желая удостовериться, что я не шучу.

– Да-да, Люсиль, таково мое глубокое убеждение. Суть интимности не исчерпывается познанием секрета наших тел. Да… да… Она включает также откровения, объемлющие уже и тело, и душу. Вот ты и вернула меня к литературе. Но ведь ты понимаешь, что я хочу сказать, правда?

Она впилась в меня глазами. Они как две горячие звезды. Внезапно я устыдился того, что злоупотребляю ее доверчивостью, лишь бы выгородить свое мужское начало, разрушенное возрастом. Но в то же время у меня нет впечатления, что я и в самом деле говорю ей неправду.

– Я думаю, ты прав, – бормочет Люсиль.

А я – мне хочется сказать ей, что я вовсе не так уж и прав, как она думает, и что…

Внезапно меня захлестнул поток эротических картин. О господи! Вернуть бы мне еще разок свои тридцать лет и больше не путаться в заумных словесах. Но мне не остается ничего другого, как доиграть свою роль старого всезнайки, впавшего в нежность, как иные старики впадают в детство. Я вижу, что она смеется.

– Мишель, милый… Это правда – ты просто уникум. Продолжай говорить мне о любви!

И я плету и плету словесные кружева! И в конце концов убеждаю самого себя в том, что я очень крепкий, очень ловкий. И мы прижимаемся друг к другу, неудовлетворенные, но угодившие в ловушку слов и позабывшие, где находимся. Когда мы очнулись от оцепенения, было полшестого, и Люсиль вскочила на ноги. В мгновение ока она готова уйти.

– Ну и достанется же мне на орехи, – говорит она, как девочка, пойманная с поличным.

Она наклоняется и чмокает меня в лоб.

– Оставайся, мой романист. – И, смеясь, добавляет: – Мой бумажный любовник!

Я приподнимаюсь на локте посмотреть ей вслед. Она захотела меня уязвить? Нет. Она не рискнет иронизировать. Этот эпитет, слетевший с ее языка невзначай, следует понимать в том смысле, что моя любовь – любовь писателя, а чувство, которое идет от головы к перу, остается головным; наверняка именно это и удивляет ее, и задевает. Во мне же самом оставляет привкус горечи. Во всем этом ощущается фиаско. И даже если я, вместо того чтобы описать эту сцену в общем и целом, расписал бы ее, восстановив во всей жизненной полноте – да и сумел бы я это сделать? – так вот, мне не удалось бы замаскировать ее искусственность. К чему лукавить! Я удрал – вот и все. Я испугался! Господи, чего? Осложнений? Скорее всего, с тех пор как я нашел себе место, где можно укрыться от жизни, я утратил контакт с реальной действительностью, настоящими чувствами и стал не способен на подлинную любовь? Ту любовь к Люсиль, о которой я, быть может, только и мечтаю. Где ответ на этот вопрос?

На пляж мы больше не возвращались. Но виделись в городе как гуляющие, которые встретились случайно. Что может быть более естественным? Менее компрометирующим? Мы шагаем рядом, как бы обмениваясь самыми безобидными замечаниями. Проходим вместе метров сто – двести, не более. И при этом играем в игру интимности, главное правило которой – говорить друг другу все не таясь. И она рассказывает мне о ревности Рувра, его темпераменте, его сексуальных потребностях прежних лет. Иногда я задаюсь вопросом: а не делает ли она это нарочно, желая смутить меня? Довольно скоро в нашу игру закрадывается какая-то извращенность. И мало-помалу мне открывается незнакомая Люсиль – сентиментальная и в то же время крепко стоящая на земле, при этом мстительная – да еще какая! – к тому же себе на уме, изворотливая, короче – женщина, с которой приходится считаться.

Мы расстаемся с поклоном и рукопожатием. «Я люблю тебя, Мишель», – «Я тоже, Люсиль». Глядя на нас, никому бы и в голову не пришло, что наши вежливые улыбки – это поцелуи.

За ужином игра продолжается на глазах у Вильбера. Похоже, Люсиль доставляет удовольствие ходить по острию ножа. Ее рука задевает мою. Нога под столом трогает мою ногу. Это смешно. Напоминает водевиль, и мне кажется, она переигрывает. По-моему, она плохо поняла то, что я старался ей объяснить на пляже, и упорствует, как туповатый ученик, чтобы подыграть учителю.

Однажды я даже спросил себя: «Может, она права? Может, я от нее устану?» Но тогда останется только собрать вещички и поискать себе другое убежище!


Катастрофа! Вильбер нас застукал. Библиотека уже закрывалась. У нас побывало немало народу. Пока Люсиль заносила фамилии в регистрационный журнал, я искал запрашиваемую книгу. В десять минут пятого я обслужил последнего читателя, и мы остались вдвоем. Люсиль встает и говорит мне:

– Извини, Мишель. Я не смогу задержаться.

– Ксавье?

– Да-а, Ксавье. Поцелуй меня, Мишель, чтобы меня подбодрить.

Я заключаю ее в объятия, но в этот момент кто-то толкает дверь.

– Ах! Прошу прощения, – говорит Вильбер.

Мы отпрянули друг от друга, но слишком поздно. Вильбер уже прикрыл дверь. Бежать за ним значило бы навредить еще больше. Люсиль побледнела и опустилась на стул.

– Он растрезвонит на весь дом, – бормочет она.

Я и сам удручен. Я знаю, она права – Вильбер разболтает, он представит все в своей интерпретации, перемежая рассказ причмокиваниями и смешками. Франсуаза будет в курсе… затем Клеманс… И так, от одного к другому, наши соседи и соседи наших соседей…

– Он способен на то, чтобы донести Ксавье, – говорит Люсиль.

– Но ведь твой муж никого не принимает.

– Он получает почту. Достаточно анонимного письма или телефонного звонка.

Я оспариваю ее предположение. Вильбер – сплетник, но не доносчик. Люсиль меня не слушает.

– Ужасный субъект! – вскричала она. – Как бы заставить его молчать?

– Ты не хочешь, чтобы я ему объяснил…

Она возмущенно прерывает меня:

– Объяснил ему что? Попросил его что?.. Да ни за что на свете!

– Не сердись.

– Я и не сержусь. Только…

– Только что?

Передернув плечами, она хватает сумочку и направляется к двери.

– Мишель… Еще не все потеряно… Я…

Она выходит, не слушая, что я ей говорю. В тот вечер я поужинал в одиночестве. Вильбер не показался. Люсиль тоже. Вот дурацкий инцидент, который не имел бы последствий, произойди он в годы нашей молодости; а вот теперь, когда мы живем в четырех стенах, он – как взрыв рудничного газа. Мне ничего не лезет в глотку. Меня охватило чувство вины. Я жду кары. Дрожу от страха. Мне чудится, что я вот-вот потеряю сознание.

Мне не следовало бы принимать это всерьез. В моем возрасте уже ничто не может меня задеть. Пускай за моей спиной зубоскалят; в конце концов, я на это плевать хотел. Так нет же. Есть только один способ прекратить пересуды – избегать Люсиль, порвать с ней, все просто. И я уверен, что, со своей стороны, она сейчас говорит себе то же самое. Или так, или задушить Вильбера. Третьего не дано.


Грустный день. Я внимательно наблюдал за Франсуазой. Ей ничего не известно. Клеманс не приходила, так как с моими уколами покончено, хотя, по чести, особого улучшения я так и не почувствовал. Я побродил по парку. Встретил генерала, который еще не отказался от своего проекта создать столярную мастерскую; встретил мадам Бертло, которая долго говорила мне о своем ревматизме и рекомендовала своего иглотерапевта. Я раскланивался с другими пансионерами, повстречавшимися на моем пути. В общем, полный штиль. Но в конце концов, не станет же Вильбер бегать за людьми и объявлять им новость! Она распространится постепенно, и если мы с Люсиль будем вести себя осмотрительно, то есть внешне относиться друг к другу с прохладцей, возможно, люди подумают, что Вильбер ошибся и – в который раз! – усмотрел то, чего нет и в помине.

Выходит, о том, чтобы нам порвать отношения, не может быть и речи. В сущности, я никогда и не думал, что мы до этого докатимся. Реже встречаться – еще куда ни шло. Меня немного пугают бурные излияния чувств со стороны Люсиль. Но я почувствую себя жестоко обделенным, если придется обходиться без наших разговоров о любви. От них в моих артериях пробегает приятный огонек. Словом, побольше осмотрительности.

Обедаю в одиночестве. Ужинаю тоже в одиночестве. Ни Вильбер, ни Люсиль не спешат повстречаться вновь. Они не спеша вырабатывают линию поведения. Но я еще не решаюсь надеяться!


Четверть десятого. Почти невероятно. Вильбер умер. Я узнал об этом менее часа назад. Я потрясен.


15 часов

Возобновляю свои заметки. Мне нужно навести хоть какой-то порядок в своих мыслях. Все, что происходит, настолько странно.

Труп обнаружила поутру Франсуаза. В полдевятого она, по обыкновению, принесла Вильберу первый завтрак – чай, молоко, гренки, джем… Стучит в его дверь. Ответа нет. Открывает своим ключом. Вильбер распластался на прикроватном коврике, в луже крови. Следы крови также и на простынях, одеяле – настоящее смертоубийство. В полной растерянности Франсуаза бьет тревогу в конторе. Поначалу она подумала, что Вильбер убит.

Мадемуазель де Сен-Мемен берет дело в свои руки, вызывает доктора Верана. И вот объяснение. Вильбер скончался от сильного внутреннего кровоизлияния, которое наверняка можно приписать злоупотреблению пиндиорилем. Он систематически принимал этот препарат, препятствующий свертыванию крови, чтобы лечить сердце, притом что его коронарные сосуды оставляли желать лучшего. Но поскольку он болел также язвой, ему надлежало соблюдать всяческую осторожность и не превысить указанную дозу, ибо если язва по какой-либо причине закровоточит, остановить кровотечение очень трудно. К несчастью, так оно и получилось. Произойди этот несчастный случай в тот момент, когда Вильбер был на людях, его еще можно было бы спасти, что вероятно, хотя и не точно. Врачебное вмешательство могло спасти положение в самом начале кровотечения, но не во время пищеварения, то есть после обеда, когда Вильбер, поев, засыпал, или же после ужина. Короче, когда он оставался один.

Тут сразу приходит на ум возражение – я высказал его доктору Верану, которого встретил в холле.

– Послушайте, доктор, а ведь смерть не была мгновенной! Этот бедняга Вильбер имел время позвать на помощь – ему требовалось сделать лишь малюсенькое усилие, чтобы позвонить Клеманс.

– Однако, – ответил мне Веран, – не забудьте, что господин Вильбер очень ослаб в результате болезни. Я почти уверен, что сразивший его обморок не дал ему времени защищаться. Он почувствовал головокружение, попытался встать и сразу рухнул на паркет.

– А если бы он сумел позвонить Клеманс?

Гримаса на лице доктора Верана выражает сомнение. Похоже, он считает случай Вильбера безнадежным. Он не хочет мне сказать, что тот отжил свой век… Но я читаю его мысли. Мы больше не интересуем медиков. Для них – чуть раньше, чуть позже!.. Я настаиваю на своем.

– Может быть, его могло бы спасти переливание крови?

– Может быть… Видите ли, – добавляет он, – этот бедный господин Вильбер злоупотреблял лекарствами. Я уже его предупреждал. Но он никого не слушал.

– Я и сам это заметил. И к тому же он не был точен в дозировках. Мы питались за одним столом, и я нередко делал ему замечания на сей счет.

– Какой прискорбный несчастный случай, – заключает Веран.

Лично я должен признать, что ни о чем не скорблю. Конечно же, я жалею его, несчастного. И потом, я так привык к его резким манерам. Мне будет его не хватать! Но он уже не станет болтать кстати и некстати. Какой груз упал с наших плеч! Право, он не мог умереть более своевременно. Мы вздохнем свободно!


21 час

За ужином Люсиль присоединилась ко мне. Мы не можем не реагировать на то, что два стула напротив нас пустуют. Нам приходится выслушивать комментарии метрдотеля. Его зовут Габриэль.

– Что за напасть! – говорит он. – Господин Вильбер после господина Жонкьера! Два милейших человека! Что поделаешь! Мы не вечны.

Так можно рассуждать, когда человеку, как ему, лет пятьдесят. И он тут же продолжает, не отдавая себе отчета в том, что говорит:

– Рекомендую вашему вниманию блюдо – «Курятина полутраур». Замечательно вкусно.

– Ну и болван, – шепчет Люсиль, стоило ему отойти.

– Твой муж? – уточняю я.

– Я поставила его в известность. Знаешь, ему от этого ни жарко ни холодно. Для него Вильбер – незнакомец.

– Вот мы наконец и успокоились.

Мы помалкиваем. Нам не пристало присовокуплять что-либо еще. Я замечаю, что между нами пробежал холодок, мы испытываем какое-то стеснение, как будто причастны к смерти Вильбера. По взаимному согласию, после ужина мы не засиживаемся.

– Когда похороны? – спрашивает меня Люсиль.

– Полагаю, что послезавтра. По приезде сына.

– Он никогда о нем не упоминал.

– Это всего лишь приемный сын, и думаю, что они не особенно ладили.

– Ты не передумал перебраться в его квартиру?

– Признаться, у меня еще не было времени задуматься на сей счет. Если мадемуазель де Сен-Мемен не пересмотрела своего решения, то пожалуй.

Я покидаю стол следом за Люсиль и догоняю ее в лифте. Мы наспех обмениваемся поцелуями – поцелуями родственников. Сумеем ли мы забыть того Вильбера, который сказал «Ах! Извините» на пороге библиотеки? Вместо того чтобы почувствовать облегчение, избавление, я подавлен. Возвращаясь к мысли о квартире Вильбера, перебираю все преимущества такого переезда. Но предвижу усталость, хлопоты, которыми чреват этот переезд. Хотя я зарился на его квартиру многие месяцы, сейчас мне противно об этом думать. И потом, мне придется спать в его кровати. Кровать в отеле – другое дело. Там не знаешь, кто занимал ее до тебя. Кровать, принадлежащая всем, не принадлежит никому. Тогда как кровать Вильбера – его смертный одр. Я не суеверен, но что ни говори…

Глава 7

Всю неделю я даже не прикасался к тому, что теперь смахивает на дневник. Со вчерашнего дня я занимаю квартиру Вильбера. Пишу за его столом; предаюсь мечтам в его кресле. Напрасно я переставил мебель, желая создать себе иллюзию, что по-прежнему живу у себя, – я у него. Боюсь, что это неприятное ощущение пройдет не сразу.

Погребение состоялось как и все предыдущие. Сын Вильбера – современный молодой человек: на голове патлы, без галстука, без куртки. А главное – без манер. Теперь я лучше понимаю горечь его несчастного отца. Разумеется, почем знать, кого усыновляешь. Он торопился наложить лапу на все личные вещи Вильбера. Я не вправе говорить «наложил лапу», поскольку он его единственный наследник, но я почувствовал всю меру его жадности, что было очень неприятно. Наряду с его безразличием. Он соизволил одеться чуть поприличнее, чтобы показаться на кладбище. На память о Вильбере я выкупил у него красивый старинный баул и поставил справа от окна. Я уложил в него часть книг. Остальная мебель принадлежит пансиону. Я вымотался, так как сам перенес из квартиры в квартиру вещи, которые не хотел доверить постороннему: свое белье, костюмы, бумаги, но больная нога превратила это дело в мучительное испытание. Теперь самое противное позади. Мне остается только освоиться с этими тремя комнатами, в которых я еще путаюсь. Шумы теперь стали другими. Солнце изменило свой маршрут, и я впервые вдыхаю ароматы сада. После обеда Люсиль сделала красивый жест – принесла мне розу в вазе с длинным горлышком. Я тщетно прождал ее в библиотеке. После смерти Вильбера она там не появляется. Но потом, когда я продолжал прибираться, она поскреблась у моей двери.

– Держи, – сказала она, – и думай обо мне.

– Заходи. У тебя найдется минутка?

– Нет. Я только мимоходом.

Люсиль оглядела коридор. Я нежно взял ее за руку. Она упиралась.

– Не надо. Я слишком перепугалась тогда с Вильбером… Позже… Мы придумаем что-нибудь получше.

Придумаем! Как будто бы мы уже не перебрали все возможные выходы из положения. Неужели придется и впредь принимать все меры предосторожности? Роза здесь, передо мной. Она только что торжественно уронила лепесток на край стола. Символ! Предупреждение! Увядание! Пойду-ка спать.


Полночь

Записываю безотлагательно – мне теперь все равно уже не уснуть.

Улегшись, я хотел было включить лампу у изголовья и нажал на грушу, шнур от которой спускается на удобном расстоянии от подушки. Раз. Второй. Безрезультатно. И тут замечаю, что лампа зажигается от выключателя. А груша служит звонком для срочного вызова Клеманс. В моей прежней спальне было наоборот: лампу зажигаешь с помощью груши, а Клеманс вызываешь с помощью кнопки обычного звонка. Разобравшись, что к чему, я вскакиваю и выхожу в коридор, чтобы, встретив Клеманс, извиниться за недоразумение. Прислушиваюсь. Тишина. Делаю несколько шагов вперед. Теперь я совсем рядом с комнатой Клеманс. Она не спит – под ее дверью полоска света. Постучать и шепнуть, чтобы не беспокоилась? Может, она не слышала звонка? Но если она не слышала, значит, он не работает. Я хочу это выяснить. Я возвращаюсь в спальню и оставляю дверь открытой. Звоню – раз, два, три, четыре раза, напрягая слух. Ничего не происходит. Клеманс и не шевелится. Звонок онемел. Тогда – значит?.. Вильбер звонил впустую…

Я далеко не мастер на все руки, но все же знаю, как открывается электрическая груша. Достаточно разъединить половинки, что я и проделываю без всякого труда, и сразу обнаруживаю, почему она не работает, – ослабла гайка, крепившая одну из двух проволочек, и они разъединились. Значит, несчастный Вильбер мог звать на помощь сколько хочешь, а Клеманс ни о чем не подозревала.

Какой-то злой рок! Если бы этот проклятый колокольчик зазвонил, возможно, ему бы успели вовремя оказать медицинскую помощь. У меня такое впечатление, что я присутствую при смерти Вильбера. Чувствую, как силы его покидают, он жмет, жмет на грушу, которая не передает никакого сигнала. Отчаявшись, истощив последние силы, пытается встать, несомненно чтобы выйти в коридор и позвать на помощь. И теряет сознание. Это конец. Вот ужас! Еще один глупый несчастный случай… Как и с Жонкьером…

Удар в самое сердце! Ведь все дело именно в том, что Жонкьер не жертва несчастного случая!


6 часов

Всю ночь я не сомкнул глаз. Меня терзают страшные мысли. Начнем рассуждать заново. Возможно, с пером в руке картина прояснится.

Допустим, проволочка была отсоединена специально. Такое предположение не лишено здравого смысла. Хотя Вильбер и отличался подозрительностью, ему наверняка, как и всем нам, случалось не запирать дверь на ключ. Что стоило, скользнув в квартиру, испортить звонок вызова? Только не следует забывать, что речь идет не о несчастном случае, а о преступлении – я вынужден называть вещи своими именами. Значит, преступник предусмотрел возможность кровоизлияния? А чтобы ее предусмотреть, нужно было его вызвать. А чтобы вызвать, нужно было заставить Вильбера проглотить повышенную дозу пиндиориля или любого другого аналогичного лекарства… Все это логично увязывается одно с другим. И тем не менее у меня впечатление, что мое воображение слишком разыгралось. Однако двинемся дальше и поглядим, что же получается. Эти опасные дозы – как можно заставить Вильбера их принимать без его ведома? За едой – невозможно. Тогда?..

Тогда есть очень простой способ. По утрам Франсуаза ставит свои подносы на стол в коридоре. Допустим, она приносит мой. У нее всегда найдется что мне рассказать. Иногда она еще раздвигает у меня шторы. Две-три минуты болтает. Две-три минуты – это краткий миг. И тем не менее такого короткого времени хватит тому, кто решил бросить в чайник Вильбера смертельный препарат в виде порошка или жидкости – разницы никакой. Поскольку Вильбер – единственный человек на этаже, кто пьет чай, ошибиться невозможно. Итак, установлено в принципе, что такое преступление осуществимо.

Но вот почему это преступление совершено? И нельзя ни в коем случае обвинять кого-то бездоказательно. Пока мне представляется почти бесспорным только одно – Вильбера убили намеренно. И кроме того, очень торопились. Убийца не удосужился добавлять ему в еду, понемногу увеличивая, дозу любого лекарства, провоцирующего пониженную свертываемость крови, чтобы несчастный умирал, если так можно выразиться, постепенно. Преступник прибегнул сразу к массированной дозе или дозам. Конечно, доказать это невозможно, так как Вильбер и сам мог ежедневно превышать предписанную врачом дозу. Но вновь возникает вопрос: зачем?

Вильбер никому не мешал. Кому понадобилось его убивать? Кому приспичило как можно скорее заткнуть ему рот?.. Мне! Из-за Рувра. А так как я не убивал… то ей! Совпадение, если задуматься, по меньшей мере любопытное. Вильбер застает нас целующимися и через день умирает. Чьи это слова: «Ужасный субъект! Как бы заставить его молчать?»

Ответ напрашивается сам собой.


10 часов

Я решил не рассказывать Клеманс о ночном открытии. Починил грушу, благо это оказалось не трудно. Рассказать о вредительстве значило намекнуть, что Вильбер умер не в результате несчастного случая. К тому же, произнеси я слово «вредительство», ни Клеманс, ни мадемуазель де Сен-Мемен, ни кто-либо другой мне не поверит. По той простой причине, что никому в голову не придет усмотреть связь между смертью Жонкьера и смертью Вильбера. Я здесь единственный, кто способен ее доказать. Единственный, кто может утверждать, что Жонкьера столкнули, а потом отнесли очки в его комнату. Но если его столкнули, это дело рук Люсиль. И если Вильбера погубили, это тоже дело рук Люсиль. Люсиль, которая дважды оказалась перед лицом врагов, намеренных разжечь ревность Рувра, чего она не могла допустить. Однако я должен об этом молчать.

Я должен об этом молчать, так как люблю Люсиль. Но я должен об этом молчать еще и потому, что, поступая так, возможно, она хотела защитить нас обоих. Предоставить Вильберу свободу говорить было равносильно тому, что обнародовать нашу любовную связь, то есть погубить меня. Ах, господи, терпеть не могу мелодрам! «Я погублю себя! И я погублю тебя! Нет, никогда. Лучше уж я убью его!» Ни дать ни взять – мелодрама. Сарду![30]

Но если все это – всего только литература плохого вкуса, то убийство – это реальная жизнь. Люсиль – убийца, и я вынужден искать мотивы преступления. Эти мотивы логически сводятся к двум: она испугалась – сначала за себя, а потом и за меня. Если я желаю видеть вещи в их истинном свете, то я тоже замешан в этом убийстве. И поскольку она совсем не дура… нет, какая дичь, я чуть было не написал, что она знает, что я знаю. Это исключено! Как она может догадаться, что я так быстро раскусил ее проделку с грушей? Мне никогда не случается вызывать Клеманс. Что должно было произойти при нормальных обстоятельствах? В один прекрасный день, спустя несколько недель или несколько месяцев, случайно заметив, что мой звонок вызова Клеманс отказал, я не придал бы этому никакого значения. Нет, Люсиль не подвергала себя ни малейшему риску, даже риску возбудить во мне подозрения.


15 часов

Я не перестаю пережевывать грустные мысли. Сидя в одиночестве за столом, я едва притронулся к обеду. Я заметил, что на мой стол участливо косятся люди. Многие из них повторяют про себя: «Бог троицу любит». И право слово, я охотнее согласился бы исчезнуть, чем носить в себе грусть, омрачающую существование. Потому что мне и вправду грустно. При мысли, как ловко Люсиль все провернула, я леденею. Ловкость, а главное – дух решимости, поскольку и в случае с Жонкьером, и в случае с Вильбером ей пришлось импровизировать. Присоединившись на террасе к Жонкьеру, она наверняка не знала, что сцена закончится трагически, однако, не потеряв голову, тут же, на месте, придумала трюк с очками. То же самое произошло, когда Вильбер застал ее в моих объятиях, – она не колеблясь придумала выход из положения. И какой!

Прежде всего она достала соответствующее лекарство, что было ей относительно легко – она либо воспользовалась рецептом мужа, приписав туда еще одну строку, либо просто-напросто взяла рецепт в комнате Вильбера. Два убийства, замаскированные под несчастный случай, да так, что не придерешься. Не будь я уверен в том, что на Жонкьере в тот вечер были очки… я бы и сам не поверил в эти «случайности». Временами я даже продолжаю в них верить и чувствую, как шатко здание, сложенное мною из гипотез, но мне так нужно убедить себя, что Люсиль невиновна.

Целую неделю мы почти каждый вечер ужинали вместе. И ни разу своим поведением она не предоставила мне ни малейшего повода, способного пробудить во мне подозрения. Неоднократно мы говорили о Вильбере. Она первая сокрушалась по поводу такого ужасного конца, не скрывая того, что смерть Вильбера нам на руку. Но я говорил это и сам – и в тех же выражениях. Обычно угадываешь по неприметному тону голоса, выражению лица заднюю мысль, опровергающую фальшивую искренность слов. Но я не приметил ни малейшего притворства. Мне казалось, что довести притворство до такого совершенства просто невозможно. Правда, я совсем недавно сделал вывод о предполагаемой виновности Люсиль. Раньше, когда я доверял ей, я слушал ее без предубеждения. Отныне я буду держаться начеку.

В конечном счете ведь Арлетта тоже умело скрывала от меня правду, и до самого последнего момента я ничего не видел, ничего не понимал. Когда я с ней прощался, она уже давно приняла решение уехать, а мы нежно, как влюбленные, обнялись перед разлукой, и она даже сказала: «Возвращайся скорее!» Почему бы и Люсиль меня не обманывать? Может, лучше все выяснить? Может, достаточно спросить ее без обиняков: «Почему ты избавила нас от Вильбера?» Ну а допустим, она бы ответила: «Чтобы нас не разлучили». В чем бы я смог ее упрекнуть?

И потом, разве мне не навсегда заказано ее допрашивать? Да, мы пообещали говорить друг другу все, тем не менее, раз мы любовники лишь на словах, в полной откровенности, подкрепляемой сообщничеством плоти, нам отказано. После любви – да, я мог бы сказать ей: «Я все понял: и в отношении Жонкьера, и в отношении Вильбера, и, как видишь, это абсолютно ничего между нами не меняет. Не будем больше об этом думать!»

Но та же фраза, однако произнесенная бесстрастно, прозвучала бы намеком на обвинение, и Люсиль – такая, какой я ее знаю, – могла взбрыкнуть. А ведь самая пустяковая ссора – именно потому, что мы уже пережили возраст, когда мирятся на подушке, – рискует привести к непоправимому.

Остается узнать, не этого ли непоправимого я и страшусь? И честно говоря, не знаю. Эта женщина – дважды преступница, так имею ли я право продолжать наши отношения? Да плевать мне на право! Люсиль помогает мне жить – и это самое важное. Виновна? Невиновна? Я не присяжный заседатель. Судебное разбирательство – не мое дело. А главное – я ни за что не должен дать ей почувствовать, что подспудно веду расследование. Отныне мой удел – сомнение.

Ну что же, остановимся на сомнении, и хватит переливать из пустого в порожнее!


23 часа

Я перечитал написанное. Прибавить мне нечего. Следует тем не менее записать слова Люсиль, сказанные за десертом:

– Что с тобой, Мишель? Похоже, тебя что-то гложет? Не отрицай, ведь я прекрасно вижу.

Если она догадается, что я ее подозреваю, в каком же лабиринте притворств, уверток, умолчаний и уловок мы скоро окажемся! Я выпутываюсь, ссылаясь на то, что, несмотря на настойку, сплю плохо. Желая вывести ее мысли из опасной зоны, я рассказываю ей историю своей кружки с анисовым настоем, что приводит меня к рассказу о рыбалке моих мальчишеских лет и о неуловимой, таинственной связи между анисом и лещом. Я оживляюсь, забываю про свои сомнения. Мы смеемся. Ну что ж! Поскольку настоящее – это своего рода no man’s land, прошлое послужит мне островком безопасности. Я буду для нее трубадуром моего детства, что позволит нам забыть Жонкьера, Вильбера и, если чуточку повезет, самого Рувра. Но во что превращается любовь, смиренно признающая, что некоторые темы ей заказаны?

Глава 8

Я снова берусь за свою тетрадь после нескольких дней перерыва, я мог бы сказать – блужданий. Ибо не вижу, как иначе назвать то состояние неустойчивости, когда я кидаюсь от мысли к мысли, от плана к плану, от страха к страху? Куда я иду? Куда мы идем?

Со смертью Вильбера Люсиль, похоже, поутратила осмотрительности, как будто ее единственного опасного врага не стало. Едва почувствовав, что в дом вернулось спокойствие, она снова осмелела. Не пропускала ужинов. Должен даже отметить, что она повеселела, у нее завидный аппетит, тогда как я – стоит мне вспомнить об ужасной смерти Вильбера – не способен проглотить ни куска.

Не желая досаждать мужу, она отказалась от занятий библиотекой, зато согласна, подвергаясь риску, назначать мне свидания в городе, перед библиотекой или кафе. Мы с полчаса шагаем бок о бок. Я имел слабость признаться Люсиль, что готов был покончить самоубийством из-за скуки. Это откровение ее потрясло. Я обожаю, когда она бывает потрясена. Прежде всего потому, что при этом она хорошеет. Когда терзается она, перестаю терзаться я и уже не твержу себе: «Это наверняка она. Никто другой не мог убить Вильбера». Стоит мне посмотреть ей в глаза, помрачневшие от внезапной тревоги, чтобы испытать восхитительное успокоение. Я добавил также, что далеко не излечился от черных мыслей и каждое мгновение рискую вновь оказаться в их власти и впасть в депрессию.

– Ты готов поклясться мне, что с этим покончено? – говорит она.

– Пожалуй, да.

– Ты должен быть в этом уверен. Я с тобой, Мишель.

Она берет меня под руку, и на несколько мгновений я обретаю счастье. Но стоит нам расстаться, стоит ей удалиться, и я возвращаюсь к своим опасным умозаключениям. Это сильнее меня. Сродни сердечной чесотке. Вчера она вернула мне оба моих романа. Да, она так осмелела, что постучалась в мою дверь. Времени половина четвертого, и я мечтал, сидя в кресле, неспособный читать, размышлять, делать что бы то ни было. Я оказался на мели, как один из обломков кораблекрушения, выброшенных на берег, – моих трофеев прошлых лет. Вот так сюрприз.

– Я не помешала?

– Да нет, напротив.

На сей раз никаких колебаний. Она живо скользнула в комнату с видом женщины, которая решилась себя скомпрометировать.

– А твой муж?

– Спит.

Ее руки обвили мою шею, а мои – ее талию. Напряженная минута свершившегося адюльтера. Она первая, овладев собой, отстраняется от меня и садится на ручку кресла.

– А у тебя здесь хорошо!

«Здесь»! Она хочет сказать: у Вильбера. Странное замечание. И по меньшей мере неуместное. Но ей свойственны подобные бестактности.

– Привыкаю понемногу.

– Ты позволишь?

И, не дождавшись ответа, она уже обходит комнату сдержанным шагом, но шея вытянута вперед, как у принюхивающейся кошки. Беглым взглядом окидывает спальню, затем – ванную.

– Симпатично, – решает она. – Но мебель расставлена неудачно. Твой письменный стол лучше развернуть к окну. Тебе будет светлее за ним работать… Ведь полагаю, ты все же пописываешь время от времени. Эти бумаги…

Я спешу сгрести их со стола.

– Не тронь! – улыбаясь, говорю я. – Это всего лишь заметки.

– Покажешь мне?.. Ну пожалуйста.

– Нечего и думать.

– Наброски для будущего романа?

– Вот именно… Я напишу роман… Но на это мне потребуется уйма времени.

– Ну сделай милость, помоги! Мы передвинем письменный стол к окну. Уверяю тебя, так будет лучше.

Она возбуждена. Переставив стол, двигает кресло под люстру, изучает комнату критическим взглядом.

– Если позволишь, – говорит она, – я все переставлю. Я хочу, чтобы ты работал. Видишь ли, Мишель, я подозреваю, что ты немного ленишься. Работай! Ну хоть для меня. А? Для Люсиль. Я так гордилась бы тобой!

А я – я только что не рычу от бешенства. Скорее бы она ушла, и я поставлю письменный стол и кресло на прежнее место. Терпеть не могу, когда лезут в мои дела и распоряжаются мной. Работать я стану, если пожелаю. В коридоре я выжимаю из себя последнюю улыбку. И, едва оставшись один, отправляю розу… ее розу… в мусорную корзину. Сошлюсь на головную боль и напущу на себя мрачный вид. Пусть поволнуется, понянчится со мной – видит бог, она у меня в долгу!


Уж лучше бы я давеча промолчал и не проболтался о намерении писать роман. Теперь она донимает меня, требуя приоткрыть завесу над моим замыслом. Вообразив, что я уже разработал сюжет, она ждет пересказа. По ее понятиям, писать роман – работа портнихи: выбираешь фасон, кроишь материю, сшиваешь детали, примериваешь на манекене. И ей хотелось бы стать этим манекеном, то бишь первым человеком, у которого спрашивают мнение о достоинствах текста. Напрасно я защищаюсь и объясняю ей, что такое представление ошибочно, – она мне не верит.

– Как нелюбезно с твоей стороны, – сетует она. – Ты принимаешь меня за круглую дуру. А ведь все, чего я хочу, – это помочь тебе.

Тогда, желая восстановить мир, я импровизирую. В сущности, дело это нехитрое, и я довольно хорошо вижу, что придется по душе: что-нибудь большое, в духе Бернстайна,[31] – банальные, круто замешанные страсти. Ужин за ужином я придумываю сногсшибательный сценарий. Случается, заинтригованная развитием сюжета, она подает знак официантке повременить с переменой блюд, и бедняжка, не отходя от нашего стола, склоняется между нами с дымящимся подносом на согнутой руке.

– И как же она собирается выйти из такой ситуации? – захлебываясь от нетерпения, спрашивает Люсиль, которая с ходу отождествила себя с моей героиней.

– Пока – чего не знаю, того не знаю.

– Я тебе не верю!

Я слегка откидываюсь, позволяя Жюли колдовать над моей тарелкой и выигрывая время, чтобы придумать новый поворот сюжета. Я хитро рисую небольшими мазками портрет женщины, замышляющей убийство мужа. Я притворяюсь, что нуждаюсь в ее совете.

– Тут я пока еще колеблюсь, – говорю я. – А как поступила бы на ее месте ты?

Люсиль приходит в восторг от возможности высказать свои соображения. Она убеждена, что женская психология – нечто настолько таинственное, специфическое, что мужчине практически не дано уловить все ее тонкости. Похоже, Люсиль не смущает, что моя героиня задумала прикончить мужа, учитывая, что он «унизил ее женское достоинство».

Нет, мне не до шуток. Игра меня забавляет, это правда, но я не могу скрывать от самого себя, что она злая. Если бы я любил Люсиль по-настоящему, разве стал бы я проводить на ней столь коварный эксперимент? Тем более что в конечном счете он ни к чему не приведет: либо она сообразит, к чему я клоню, либо ей не в чем себя упрекнуть. Если она видит, куда я клоню, то есть отдает себе отчет в том, что я стараюсь ее подловить, что я угадываю правду о смерти Жонкьера, она проявила бы такое чутье, какого, похоже, она совершенно лишена, судя по восприятию литературы. Можно ли быть проницательной и в то же время такой примитивной? А может, женская психология и в самом деле изворотливей, чем я себе представлял. Как бы то ни было, я страдаю от открытия, что Люсиль – сентиментальная дура, и сетую на ее уверенность в моем таланте. Кому, как не мне, лучше знать, на что я способен, а на что нет. Этому роману, на который она по-матерински хочет меня подвигнуть, не суждено состояться. Я слишком стар. Мне уже ничем не разродиться. Вот почему, когда мне случается предложить ей какой-нибудь комичный ход, она говорит мне: «Не знаю, не знаю…», «Тебя занесло», или же: «А ты не думаешь, что это слишком?» Голос критика, куда там… призыв к порядку. Ах, как бы я хотел, чтобы она прекратила в меня верить.

Я ничего ни у кого не просил. Тихонько костенел в своем углу. Так надо же ей было явиться и меня растревожить, стараться расшевелить, заставляя прыгать, как жаба, подгоняемая палочкой. Я знаю, меня прорвет и хоть разок, да я скажу: «Оставь меня в покое! Поговорим о чем-нибудь другом!» Мне приходит на память поэтическая строка: «Люблю тебя. Но ты здесь ни при чем». Дорогая Люсиль! Ведь была бы ты, по крайней мере, циничным преступником, тогда бы у нас нашлось о чем поговорить!


Я лежу в постели. Точнее, не лежу, не стою, не сижу. Боль пронизывает бок, ляжку, лодыжку, я тщетно ищу позу, в которой она утихает. Стоит вытянуться на постели, и мне кажется, что в кресле мне будет лучше, но острая боль прогоняет меня и оттуда. Врач велел мне не выходить из комнаты. Что скорее похоже на режим тюремный. Мне отсюда не выбраться. Малейшая перемена места – сущее мучение. Тогда я ковыляю от кровати к письменному столу; я думаю о Рувре, который так же с превеликим трудом переваливается на костылях из комнаты в комнату. Люсиль оказалась между двумя хромоножками! Мне жаль всех троих. А между тем я не возражаю против этого отпуска у любви. Когда мне удается с помощью аспирина на минутку унять адскую боль, я обретаю мало-мальский покой, удобно улегшись на подушках, расслабляюсь и наконец отключаюсь от суеты сует; я чувствую себя чуждым собственной жизни.

Транзисторный приемник оповещает меня о происходящем за стенами моей спальни – забастовках, похищениях. Мне до этого дела нет. Я живу в другом измерении. Мне подавай тишину и покой, а все остальное – от лукавого. Да какая мне разница, от чего умер Вильбер! В сущности, мне безразлично, любит меня Люсиль или нет. Да плевать мне сто раз, что я никогда уже не сочиню ни одной путной страницы. Что хорошо – это, закрыв глаза, ощущать на коже прохладу кондиционера. Отсутствие мыслей! Хорошее самочувствие! Блаженное состояние кошки, свернувшейся в клубок на своей подушечке, прикрыв мордочку лапой в знак того, что «меня ни для кого нет». Меня снедает эгоизм – деятельный, беспокойный, раздражительный, самоубийственный. А существует ли эгоизм иного рода – замкнутый на себе, жаждущий наслаждений, старательно заглушающий в себе всякий слишком живой порыв? Не пора ли мне наконец принять себя таким, каков я есть на самом деле – старый доходяга с никудышным сердцем и чувствами, которые дышат на ладан.

Надо будет обсудить этот вопрос с Люсиль обиняками, рассказывая ей по вечерам очередной эпизод истории с продолжением, этакая грошовая Шахерезада!


Клеманс:

– Ну, как поживаете, господин Эрбуаз? Похоже, вам не полегчало? Все расспрашивают меня о вашем здоровье. Мадам Рувр тревожится о вас. Надеюсь, вы не станете таким, как председатель. Бедняжка! За ним хотя бы ходит жена. Как я жалею всех наших одиноких стариков! Не про вас будет сказано, господин Эрбуаз. Нет. Но возьмите, к примеру, мадам Пасторелли. Ей восемьдесят восьмой. Она почти не видит. Слышит с пятого на десятое. Да разве это жизнь?

– У вас забавная работа. То-то и оно, что вашим пациентам выздоровление и не светит. Вам не кажется порой, что вы сыты ею по горло?

– Ах, и не говорите. Но мне осталось годок-другой, а там пойду на пенсию. Знали бы вы, как я вкалывала всю жизнь! А сколько получала? Чего там говорить! Забава, да не каждый день.

Наконец она уходит, звякая ключами и продолжая сетовать на жизнь. Сегодня мне нужно было бы записать много размышлений, но я не выдерживаю и пяти минут сидения за письменным столом. Очень быстро боль снова начинает донимать, вынуждая пересаживаться с места на место. И меня опять подкарауливает скука. А ведь еще вчера мне казалось, что я ее превозмог.


Пришла почта. А точнее, письмо, написанное незнакомым мне почерком. Но я понял с первых же слов: «Дорогой Мишель…» По счастью, Люсиль из предосторожности отправила свое письмо из города. Никто и не догадается, что оно написано в «Гибискусах». Присоединяю его к своему досье.

Дорогой Мишель!

Я узнала от Клеманс, что ишиас приковал тебя к постели. Должно быть, ты ужасно страдаешь, иначе не отказался бы со мной поужинать. Как мне хотелось бы оказаться рядом с тобой, бедный мой любимый. Но я не могу рисковать и прийти к тебе, что очень грустно. Жить почти бок о бок и не иметь никакой возможности общаться – разве это не возмутительно? Правда, у нас есть связующее звено – Клеманс, но если я буду расспрашивать слишком часто, глядишь, и она что-нибудь заподозрит. И потом, все мои разговоры с ней проходят в присутствии Ксавье… Так что я вынуждена строить всякие предположения о том, как ты умудряешься, например, есть на подносе, лечиться и делать все остальное. Приходят ли тебя навещать? Но я совсем потеряла голову. Как смог бы ты ответить на мой вопрос? Потому что, прошу тебя, не пиши ответа. Консьержка передает Ксавье всю почту, даже адресованную мне. Я вижу только одно средство, дорогой. Если ты найдешь в себе силы дойти до окна, то поставь вазу с розой, которую я тебе дала, на подоконник. Увидев ее из сада, я узнаю, что ты получил мое письмо и думаешь обо мне. Я удовольствуюсь этим знаком. Не будем терять мужество.

Нежно любящая тебя,

Люсиль.

P. S. Не забудь уничтожить это письмо.

Очень мило с ее стороны, но она меня бесит. У меня уже нет розы. Какое ребячество! И даже если бы роза и была, то что, но ее мнению, последовало бы за этим? Какой еще несуразный предмет? Нет. Эта идея – заставить мое окно болтать – кажется мне неуместной и смешной. Впрочем, надеюсь, что мой приступ не слишком затянется. Допустим, мы не сможем видеться с неделю – это еще не драма.

Второе письмо.

Мишель, любовь моя!

Я неоднократно выходила в сад, но никакого цветка на твоем подоконнике нет. Я очень беспокоюсь, будучи уверенной, что ты бы поставил вазу, если бы мог ходить. Поэтому я вынуждена думать, что ты болен серьезнее, чем говорят. Я еще не решаюсь постучать в дверь. Наверняка ты предпочитаешь, чтобы тебя не беспокоили, когда так страдаешь от боли. Я слишком часто вижу, в каком настроении Ксавье, когда боли усиливаются. Но, любимый, поставь и себя на мое место. Постарайся понять мою тревогу. Если ты меня любишь, попытайся найти способ подать мне какой-нибудь знак! Ты умнее меня, и я прошу тебя: придумай же что-нибудь. С одной целью – подбодрить меня. Мне это так необходимо! Чтобы выносить моего мужа. Чтобы жить этой несуразной жизнью, которой я живу без тебя.

Как мне хотелось бы ухаживать за тобой. Я умею ставить банки; я могла бы даже делать уколы, по примеру Клеманс. Знаешь, я завидую ей. Она имеет право приближаться к тебе, говорить с тобой, касаться тебя. А я, кто тебя любит, я – чужая, прокаженная! Справедливо ли это! Хочется верить, что мои письма приносят тебе хоть маленькое утешение. А я чувствую себя менее несчастной, когда пишу тебе. Мне кажется, что я рядом с тобой, и мое сердце мурлычет.

Обнимаю тебя, любимый. Мне хотелось бы хромать с тобою рядом.

Люсиль

Конечно же, я предложил бы ей средство общения, если бы знал о таком. Но его нет. И, откровенно говоря, я об этом не жалею. Я чувствую, что очень сдал из-за этой острой боли, которая разрывает мне поясницу при каждом необдуманном движении. Ну как не заметить, что моя любовь к Люсиль, при всей ее искренности, все же роскошь – чувство, которое меня обогащает, когда я более или менее здоров, но вызывает угрызения совести, как плохое помещение капитала, стоит болезни сжать сердце. И тогда я невольно призываю к себе на помощь Жонкьера и Вильбера. Знаю, что они станут нашептывать мне кошмарные вещи, но знаю и то, что охотно прислушаюсь к их словам. Бывают моменты, когда они нужны мне как противоядие от Люсиль, и даже втроем мы едва ли в состоянии дать ей отпор.


Третье письмо. Консьерж, который поднимает почту адресатам, мне говорит:

– Как видите, господин Эрбуаз, одно письмо ведет к другому и так без конца.

Я отвечаю:

– Мне пишет внук.

– Разве он живет в этих краях?.. Судя по штампу, оно отправлено из Канн.

– Да. Он в наших краях проездом.

Старый дурень хочет казаться любезным, не догадываясь, что подвергает меня пытке. По счастью, он унимается. Мне ничего не остается, как приобщить и это письмо к делу.

Милый Мишель!

Я узнала от Клеманс, что ты пошел на поправку. Мне даже не пришлось ее расспрашивать – не волнуйся. Это Ксавье спросил ее: «А наш сосед, господин Эрбуаз… Он очухался после болезни? Я бы огорчился, если бы он украл у меня голубую ленту калеки номер один!»

Узнаешь в этих словах его неприятную манеру шутить? Но если тебе получше, Мишель, если ты можешь безболезненно, как утверждает Клеманс, перемещаться по комнате, почему бы тебе сегодня не подойти к окну часика в четыре, чтобы, например, послать мне воздушный поцелуй, который помог бы мне дожить до завтра? Сделай это, Мишель. А то я воображу себе страшные вещи: что ты меня разлюбил… что я для тебя обуза… что ты счел меня бестактной давеча, когда я упрекнула тебя в лености, и теперь меня наказываешь.

Ах, до чего я ненавижу Ксавье, который мешает мне прибежать к тебе; при его подозрительности, он – препятствие, которого мне никогда не преодолеть! Как я несчастна. Я схожу с ума, оказавшись между твоим молчанием и его упреками. Помоги мне, Мишель. Я люблю тебя и обнимаю.

Твоя Люсиль

Поцелуй из окна! Наш роман в самом разгаре! Право слово, она потеряла голову. Избавляясь от Вильбера, да еще каким манером, она и не помышляла о нежностях! Я склонен усматривать в ее писанине кокетничанье на бумаге, поскольку, обращаясь к писателю, она боится выглядеть ординарно. И вот она причесывает свои чувства. Выпячивает их. Но что в них правда по сути дела, по самой что ни на есть сути дела? То, что она уже просто не в состоянии выносить своего мужа. Может, я ошибаюсь, но боль дает трезвый взгляд на вещи. Кто знает? Может, наша любовь – всего лишь болеутоляющее средство. Для нее – морфий против Ксавье. Для меня – морфий против Арлетты. Тем не менее завтра я сделаю над собой усилие и спущусь в столовую.


10 часов

Теперь Люсиль шлет мне письма ежедневно. Когда консьерж стучит мне в дверь, я начинаю испытывать неловкость.

– Здрасьте, господин Эрбуаз. Вам уже лучше?.. Получите-ка новости от внука.

Мне придется высказать свое соображение мадемуазель де Сен-Мемен: обслуживающий персонал нередко позволяет себе развязность. Под тем предлогом, что мы в преклонном возрасте и более или менее больны, с нами обращаются как с детьми.

Стоит ему уйти, как я пробегаю письмо глазами.

Обычные жалобы. Как раздражают эти стоны, когда они исходят от человека, который волен ходить, куда пожелает, и не имеет понятия о том, что значит испытывать муки! Когда я потерял Арлетту, я страдал так, что чуть было не заболел. Это верно. Но я снова всплыл на поверхность. Сердце зарубцовывается быстрее, чем этого хотелось бы. В то время как эти старые, потрепанные кости уже не устанут напоминать мне про их обветшалость и жалкое состояние вспышками боли, которые разрушают всякое желание произносить ласковые слова. Как я понимаю Рувра! Да разве же он ревнует? Не сама ли Люсиль, спасая свое самолюбие, распространяет такую легенду? Разве не Рувр сам первый, напротив, советовал ей уходить из дому, отправляться за покупками, чтобы наконец получить возможность страдать и брюзжать без свидетелей.


21 час

Я ужинал внизу. Должен признаться, что благодарная улыбка Люсиль возместила мне все усилия. Но мы могли обменяться только ничего не значащими словами, поскольку за нашим столом новый сотрапезник – некий господин Маршессо. Он недавно тут поселился, и мадемуазель де Сен-Мемен посадила его на место Жонкьера. Впрочем, это довольно приятный господин, и ведет он себя исключительно тактично. К несчастью, борясь со своей вставной челюстью, он ест так медленно, что, когда мы переходим к десерту, он едва приступает ко второму блюду. Поэтому мы вынуждены покидать стол раньше его.

– Так продолжаться не может, – ропщет Люсиль. – Ты только подумай! Весь день ты вынужден оставаться у себя, а в тот единственный момент, когда мы могли бы побыть вместе, теперь объявился этот тип, который ест с таким шумом, как будто бы у него во рту волчий капкан!

– Люсиль! Наберись терпения! Зачем сердиться? Уверяю тебя, я сделаю все, что смогу.

– Но я на тебя и не сетую, милый.

Стоит нам оказаться в лифте, и она прижимается ко мне.

– Я жалуюсь на жизнь, – продолжает она. – Я хотела бы жить с тобой. А не с ним. Как ты себя чувствуешь сегодня вечером? Как ты думаешь, скоро ты будешь в состоянии выйти из дому? Я бы встретилась с тобой, где ты пожелаешь, когда пожелаешь.

– А Ксавье?

– Что Ксавье? Я у него не в услужении. Подумай о себе, любимый. Не оставляй меня одну… Ты мог бы вызвать такси? А? Хорошая мысль. Оно доставило бы тебя в порт без всякой усталости.

Без всякой усталости! Бедняжка Люсиль! Сама не знает, что говорит. Ведь мне и без того стоит неимоверных усилий не выдать ей своего крайнего утомления.

– Я попытаюсь, – говорю я. – Но ничего не обещаю.

– Назначим свидание на завтра в «Голубом парусе». Согласен? Если ты в состоянии туда добраться.

Я перебиваю ее с толикой сарказма в голосе:

– Я поставлю на подоконник вазу, которую ты мне дала. Договорились.

Лифт останавливается. Она помогает мне выйти. В коридоре никого. Она обнимает меня с какой-то горячностью.

– Мишель… Я хотела бы…

– Да? Чего бы ты хотела?

– Нет, ничего… Я заговариваюсь. Лечись хорошенько. И возможно, до завтра!

Она смотрит мне вслед, и я силюсь идти прямее, чтобы не убить в ней надежду. Таков единственный подарок, какой я способен ей преподнести.


10 часов

Рувра только что отправили в клинику. Он сломал себе шейку бедра.


15 часов

Ходят слухи, что он умер.


21 час

В доме царит какая-то растерянность. Я узнал от Дениз подробности и спешу записать, так как по меньшей мере это любопытно. Несчастный случай произошел утром, около шести. Рувр встал принять лекарство. Одна из его палок поскользнулась на натертом паркете, и он грохнулся, сломав при этом шейку бедра. Вначале подумали, что кость сломалась в тот момент, когда Рувр шагнул и упал. Так чаще всего оно и бывает. Но сразу же после инцидента Люсиль обнаружила у ножки кровати резиновый наконечник, обычно надеваемый на костыли. Этот наконечник высох и растрескался: он соскочил с кончика палки, и под тяжестью Рувра она скользнула и вызвала его роковое падение.

Мадемуазель де Сен-Мемен, которую я встретил в коридоре, подтвердила рассказ Дениз. Она удручена, что вполне естественно, так как опасается, как бы эта «черная серия» серьезно не подорвала репутацию пансиона. Рувр скончался на операционном столе.

Около четырех дня, собрав все мужество, я спустился в парк и сел на скамейку, с которой можно наблюдать за входом в дом. Я смутно надеялся увидеть Люсиль. Разочарование. Она осталась в клинике при муже, что вполне понятно. Зато мне пришлось выдержать комментарии многих жильцов, которые, радуясь возможности заполучить собеседника, едва завидев меня, спешили присесть рядом.

Поскольку никто не был знаком с Рувром лично, их любопытство брало верх над эмоциями. Уже стало известно, как произошел этот несчастный случай, – в нашем узком мирке новости распространяются со скоростью света. Но от меня ждали интересных подробностей о самом председателе. Разве я не был другом его жены? Я отнекивался как только мог.

– Мы ужинали за одним столом. Вот и все.

Тогда наступал черед нареканий: паркеты слишком навощены, в ванных комнатах с их мраморными полами тоже ничего не стоит поскользнуться. Несчастный случай, жертвой которого стал председатель, мог повториться в любую минуту.

– Все или почти все мы пользуемся палками, – сказал мне генерал. – Если им нельзя доверять, то что нас ждет? А между тем взгляните на мою. Я прекрасно знаю, это простая палка для ходьбы, не костыли. Но она всегда хорошо мне служила. А ваша?

Я ощупал наконечник моей. Потянул за него.

– Видите, – констатировал генерал. – Он насажен прочно. Бедный мальчик! Как ему не повезло, – (Жалея кого-нибудь, он всегда говорит: «Бедный мальчик!» Никак не могу к этому привыкнуть.)

Я просидел на скамейке до того момента, как настала пора идти на ужин. Эта болтовня не помешала мне думать, что смерть Рувра внесет глубокие изменения в характер моих отношений с Люсиль. Препятствие исчезло. Очень кстати, надо признаться. Так же как и опасность, какую представлял собой в определенный момент Вильбер. Так же как угроза со стороны Жонкьера, которая тоже была ликвидирована в самое время.

Что это я собираюсь себе вообразить? Но это сильнее меня. Со смертью Рувра Люсиль обрушится на мою голову. Вот что я повторяю себе с опаской. В самом деле, какого образа действий я стану придерживаться? Буду ли я достаточно владеть собой, чтобы не выдать ни малейшего подозрения? И по какому такому праву я мог бы дать ей понять, что подозреваю именно ее?

И вновь меня преследует стая сомнений! Сомнений, которые не выдерживают и минутки зрелого размышления. Я допускаю, просто чтобы прикинуть: она подстраивает неприятность с резиновым наконечником так, чтобы он, треснув, выпал из своего паза (на такое вредительство еще надо изловчиться). Ладно, допустим, это сделано. Ну а что дальше?.. Разве палка обязательно поскользнется? А если она поскользнется, не будет ли у Рувра времени ухватиться за мебель? А если он упадет, разве он непременно сломает себе шейку бедра? А если он сломает шейку, разве его ждет неминуемая смерть?.. Все эти возражения, взятые вместе, уже равны уверенности. Нет, Люсиль невиновна. Разве что… Разве что она пошла напропалую, убежденная в том, что даже при одном шансе из тысячи все равно стоит попытаться. Чего уж там! Зачем бояться правды? Виновность Люсиль меня бы устроила!


10 часов

Спал я неважно. В семь утра в мою дверь постучали. Я встал, невыспавшийся, превозмогая боль в ноге. Кто пришел? Кто бросился ко мне в объятия? Люсиль.

– Извини, милый. Но я провела жуткую ночь после вымотавшего меня дня. Я больше не выдержу. Наконец все улажено. Труп находится в морге при клинике. Похоронное бюро занимается всем остальным. Похороны состоятся завтра утром. А ты – как поживаешь ты?

Она останавливается перед зеркальным шкафом:

– На меня страшно смотреть.

Она садится у изножья постели. На сей раз она у себя.

– Ты не очень хорошо выглядишь, бедный мой зайчик. А не сделать ли тебе рентгеновский снимок? Чтобы иметь полное представление. Мы подумаем об этом, как только я покончу с этим делом. Приезжает из Лиона моя сестра. Сегодня вечером прибудет брат Ксавье. После кладбища придется побывать у нотариуса. Но это всего лишь формальности, поскольку его наследница я. Не стой. Садись в кресло.

Она говорлива; все время потирает руки, ломает пальцы. В чем причина такого напряжения? Я машинально спрашиваю:

– Он мучился?

– Нет. Во время продолжительной операции сердце сдало.

– Выходит, у него было потрепанное сердце?

Она пожимает плечами:

– У него все было потрепанное.

– До меня не доходит, как мог отскочить этот наконечник.

– До меня тоже. Я тебе его покажу. Он свое отработал. Мне думается, в этом все дело. Ах, миленький, как мне не терпелось тебя увидеть! Знаешь, тебе вовсе не обязательно являться на кладбище. По мне, даже лучше, чтобы ты не приходил. Может быть, так даже приличнее. Впрочем, ты и не в состоянии. Сегодня вечером я буду ужинать с сестрой и шурином. Завтра меня целый день не будет дома. Поэтому говорю тебе: «До послезавтра». Буду думать о тебе весь день.

Она подходит ко мне, останавливается.

– Скажите! Ты передвинул письменный стол на прежнее место! Но послушай, Мишель, если моя идея тебе не понравилась, надо было сказать. Я не из тех женщин, которые навязываются. До скорого свидания, дорогой.

Чмок. Она уходит, не заботясь о том, есть ли кто-нибудь в коридоре. Она свободна! Но я весьма опасаюсь, как бы ее свобода не обернулась моим рабством.


22 часа

Я перечитал последние строки. Они прекрасно подытоживают все грустные мысли, которые одолевают меня сегодня с самого утра. Я тщетно от них обороняюсь. Я уже больше не могу не видеть того, что бросается в глаза. Прежде всего Люсиль избавилась от того, кто мог поведать о ней неприятные вещи. В конце концов, я не знаю и никогда не узнаю точных обстоятельств ее развода. Мне неизвестна версия Жонкьера. Возможно, она сильно отличается от той, какую мне преподнесла Люсиль. И если Рувр так ревновал жену, значит, у него, несомненно, имелись основательные причины ей не доверять.

Что происходит после того, как Жонкьера устранили? Она переключилась на меня… В самом деле, от кого исходила инициатива? О, она не бросалась в глаза. Я заволновался, когда уже вовсю полыхал пожар. Меня не провоцировали, а только приглашали, и настолько осторожно, что Люсиль в любой момент была бы вправе дать мне понять, как я ошибаюсь, если бы я ненароком проявил холодность. Так или иначе, я клюнул на ее удочку (не совсем уверен, что выразился правильно). Мне сдается, что Люсиль заранее продумывала каждый шаг и разыгрывала передо мною комедию любви. Но с какой целью?..

По-прежнему не ясно, она ли уничтожила препятствие в лице Вильбера, так как, если бы он распустил свой длинный язык, нашей идиллии тут же пришел бы конец. Затем… Так вот, между нею и мной остался только ее муж. А теперь и мужа больше нет. Все происходит так, словно Люсиль с самого начала хотела завладеть мною, меня заграбастать. Остается вопрос: зачем? И тут мне пришла мысль, возможно не столь уж и глупая в конечном счете. Допустим, в прошлом Люсиль было нечто заслуживающее порицания… нечто восходящее еще к годам ее первого замужества, но Рувр открывает это только после того… не знаю чего, разумеется… но допустим. Будучи высокопоставленным чиновником, Рувр старался избежать какой бы то ни было скандальной огласки, однако бдительно следил за женой. И эта жена, пленница своего прошлого, замурованная, так сказать, насильно в удушающей атмосфере «Гибискусов», случайно нападает на человека, который мог бы очернить ее в моих глазах. Она не колеблется, так как уже ощутила во мне союзника. Быть может, она уже с первого взгляда угадала во мне ранимую натуру… Похоже, женщины наделены интуицией. Короче, я для нее – якорь спасения. Благодаря мне она сумеет избавиться от нависшего над ней позора, бесчестия, скажем так. Благодаря мне, если сумеет добиться своего, она сможет начать новую жизнь. Мой возраст ее не волнует. И то, что я хромой, калека, ей безразлично. Если я не ошибаюсь, если я более или менее разобрался в ее игре, она не замедлит повести со мной разговор о браке. Вот чего я и жду.

Но какое же огромное, ужасное разочарование! После Арлетты – Люсиль. Провал! Снова провал!


21 час

Я не пошел на похороны. Мне не удалось бы скрыть от Люсиль свою растерянность, свою тревогу. Генерал сказал, что я много потерял, так как церемония «удалась». Зато я с грехом пополам добрался до ортопеда, возле почты. Я проконсультировался, а может ли резиновый наконечник палки-костыля при долгом использовании сноситься и соскочить.

– Это не исключено, – ответил тот, – но очень маловероятно. Нашу продукцию подвергают серьезной экспертизе и ее выпускают с гарантией качества. Тем не менее такое возможно, разумеется; при небрежном отношении или сильной амортизации наконечник может выйти из строя.

Словом, может, да, а может, нет. Меня вернули к моим сомнениям. Как бы то ни было, моя прекрасная любовь разлетелась в пух и прах! И чем больше я о ней думаю, тем больше твержу себе, что даже не будь сомнений, сформулированных мною вчера, так долго продолжаться не могло. Мне было слишком хорошо. Ах, ведь я переживал смертельную скуку! Ну что же, теперь я с сожалением вспоминаю о тех днях хандры и страдаю как последняя скотина, несмотря на все умозаключения, которые воздвигаю вокруг нее наподобие перил… Я спешу увидеть Люсиль снова, хотя и опасаюсь, что брошу ей правду в лицо.


10 часов

Клеманс:

– Для нее это избавление, поверьте. Скажу вам больше, господин Эрбуаз. На ее месте я бы здесь долго не задержалась. Она еще молода, хорошо выглядит, у нее немалые доходы. Она вполне могла бы начать новую жизнь. Путешествовать, воспользоваться оставшимися годами, знаете. Лично я бы не кисла в этом доме до конца дней своих. Хотя здесь и хорошие условия!

Эта славная Клеманс – воплощение здравого смысла. В самом деле, зачем Люсиль оставаться в «Гибискусах»? Если бы не ее виды на меня, она поспешила бы смотаться. Ясно как божий день.


17 часов

Она спустилась к обеду. Мне следовало этого ожидать. На ней был темный костюм, весьма подходящий к случаю. Весьма вдовий. Я благословил нашего соседа – благодаря ему мы ограничились ничего не значащими замечаниями, что позволило мне выработать естественную линию поведения. Я наблюдал за Люсиль внимательнее обычного. Хотя и в трауре, она впервые выставила напоказ драгоценности, которые притягивают взоры. Великолепный зеленый камень на безымянном пальце левой руки, скрывающий обручальное кольцо. Драгоценное колье. На блузке – красивая брошь. Безупречный макияж. Прическа, к которой приложил руку парикмахер. Мне стыдно за мою помятую, морщинистую физиономию. Если отмести все подозрения, все задние мысли, всю грязь, которая оседает у меня на сердце, факт остается фактом: я для нее слишком стар. Я позволил себе ее любить при Рувре, когда он служил заслонкой между мной и ею. Пока он присутствовал, у меня не было по отношению к ней никаких обязательств. Это была любовь-блажь. Теперь все выглядит иначе. Я эгоистически чувствую надвигающуюся угрозу и заранее ощетинился при мысли о грядущих часах и днях.

Мы пьем кофе в салоне.

Она долго рассказывает мне о своей сестре из Лиона, которая хотела бы увезти ее с собой, по крайней мере до поры до времени.

– Но я отказалась, – сообщает она.

– Из-за меня?

– Конечно. Как я могу тебя покинуть, бедненький ты мой.

– А между тем тебе бы это не повредило.

– Об этом не может быть и речи, – сухо отрезала Люсиль. – В ее следующий приезд, – добавляет она, – я тебя представлю. Я уже сказала ей, что ты – мой лучший друг.

– Тебе не следовало этого делать.

– Почему? Разве тебе неприятно?

Я вынужден ответить «нет», но, отвечая «нет», отрезаю пути для первого шага назад, который тем не менее вынужден буду сделать рано или поздно. Я уже не знаю, какой найти подход, чтобы внушить ей, что согласен считаться другом, но не более того.

Я обрываю разговор под тем предлогом, что мне предписан двухчасовой отдых в постели. Она провожает меня до дверей моей квартиры.

– Когда жара спадет, мы смогли бы прогуляться, – предлагает она.

– Да. Может быть.

– Ты уверен, что ни в чем не нуждаешься? Я могла бы сделать тебе массаж… У Ксавье это снимало боли.

Уж не из тех ли она вдов, которые впутывают своих покойных мужей во все разговоры? Наконец я ускользаю к себе. Мое одиночество! Я вновь обрел милое моему сердцу одиночество!


22 часа

Мы вышли погулять, как она решила, и отбросили предосторожности. Тем не менее я настоял на том, чтобы она не брала меня под руку.

– Ах, – заметила она, – ты по-прежнему боишься того, что скажут люди? А я нет, теперь – нет.

О чем мы говорили, не знаю. Помню только, что она расспрашивала меня об Арлетте, Жозе.

– Что за странная семейка, – сказала она. – А что бы ты сделал, если бы твоя жена вернулась?

– Это мне не грозит.

– Почем знать!.. Ты принял бы ее обратно?

– Наверняка нет.

– Так почему же ты не развелся?

– Мне было тошно. И потом, не забудь, моя депрессия тянулась больше года.

– И все-таки. Это не слишком благоразумно.

Она не углублялась в эту тему, но мне кажется, я угадал ее мысли. Избавившись от мужа, она открыла свои карты. Тогда как я, похоже, жульничаю, поскольку не нашел в себе мужества развестись. Мы не на равных – и по моей вине.

Мы миновали чайный салон без остановки. Там сидят две старые дамы из нашего пансиона, которые отставили чашки, чтобы поглядеть на нас. Я кланяюсь им, смущенный и раздраженный. Какая пища для местной рубрики происшествий! Уверен, что…

…Меня прервал телефон. Почему бы Люсиль отныне не желать мне спокойной ночи по телефону? Теперь она уже не находится под наблюдением и знает, что я бодрствую допоздна.

– Может, ты работаешь?

– Да. Я пишу свои заметки.

– Я хотела поговорить с тобой о библиотеке.

Следует пустячный разговор – чистая трата времени. Из-за моей болезни библиотека несколько дней не открывалась и так далее, и тому подобное. Ничего интересного. А я совершенно потерял нить своих размышлений, чего терпеть не могу.

– Если я тебе мешаю, дорогой, скажи.

– Что ты, что ты.

От нетерпения у меня повлажнели ладони. Я вешаю трубку и выпиваю полный стакан аниса. Не стоит труда продолжать. Мне остается закрыть тетрадь и улечься в постель.


20 часов

Около двух недель, а точнее тринадцать дней, я не мог прийти ни к какому решению. Я был совершенно выбит из колеи и потерял всякую охоту браться за перо. Чтобы описать что именно? Прилив и отлив моих раздумий, регулярный, как на море. Сначала непреодолимый наплыв уверенности: я вновь вижу Жонкьера, его очки, приподнятые надо лбом, когда он со мной говорит, а все остальное – эпизод с Вильбером, эпизод с Рувром – не более чем логическое продолжение того, первого преступления. Однако вслед за этим движение мыслей поворачивается вспять. Если исходить из того, что я только что назвал эпизодом с Рувром, я был настолько не уверен в виновности Люсиль, что смерть Вильбера и даже смерть Жонкьера в конечном счете начинали мне казаться случайными. Я сомневался в своей памяти. Разве смог бы я присягнуть на суде, что Жонкьер был в очках в момент его падения в пустоту? Одно из двух: либо был – и тогда Люсиль виновата во всех трех убийствах, либо не был – и Люсиль невиновна. Но в таком случае мои подозрения были гнусными.

Перечитывая эти заметки, я замечаю, что не переставая балансировал между ролью прокурора и ролью адвоката, и большего испытания не знаю. Найду ли я в себе решимость потребовать у нее отчет или по-прежнему буду молчать? Я задаю себе эти вопросы по двадцать раз на день, пока мы с ней встречаемся в столовой, саду, городе… Иногда она замечает:

– Какой ты серьезный, Мишель. Тебе больно?

– Нет, нет. Нисколько.

Я выдавливаю улыбку. Что она сделала бы, увидев себя разоблаченной? Но что она сделала бы, увидев, что на нее возвели напраслину? Какой взрыв – то ли ярости, то ли злобы! Я отступаюсь. Откладываю на потом. Я уклоняюсь. В конце концов, зачем ломать себе голову? Разве нельзя предоставить всему идти своим чередом?

Так вот, в том-то и дело, что нет. Потому что Люсиль начинает строить планы, касающиеся нас двоих. Потому что ей кажется, что она добилась от меня покорности.

– Тебе не хотелось бы снова повидать Венецию? – спросила она позавчера. – Это было бы как свадебное путешествие!

Она слишком осмотрительна, чтобы забегать дальше этого. Но она прощупывает почву. И она права. Поскольку уже ни от кого не может ускользнуть, что мы перестали быть просто соседями по столу, которые любят поболтать вдвоем, наш роман непременно должен увенчаться браком. И даже если я постараюсь выиграть время, чтобы оформить свой разрыв с Арлеттой, я не смогу от нее улизнуть. И я торможу, я упираюсь. Нет! Ни за какие деньги! Мне нужно с ней поговорить. Я дал себе клятву поговорить с ней завтра… если я не законченный трус.


22 часа

Уф! Все в порядке! Но чего мне это стоило!

Я попросил ее прийти в мой кабинет, так как нам надо поговорить. Ее лицо засияло. Она поняла, что разговор коснется нашего будущего. И когда я открыл ей дверь, она расплылась в улыбке. Я начал без обиняков.

– Я много размышлял, моя милая Люсиль. Мне кажется, мы идем по ложному пути.

Это слово обрушилось на нее как удар хлыста. Я поспешил продолжить:

– Через несколько месяцев мне исполнится семьдесят шесть. Не думаешь ли ты, что слишком поздно?.. В моем возрасте жениться снова – разве это не смешно?.. Подожди! Дай мне досказать… Ведь ты даже не знаешь, до какой степени я раб своих прихотей. Я приобрел холостяцкие привычки. Кстати! Вот пример. Этот письменный стол – я не мог вынести, что он не стоял больше на своем месте. Я на тебя сердился. И чувствую, что буду на тебя сердиться каждое мгновение, если мы станем делить одно пространство, если я буду на тебя постоянно натыкаться… понимаешь? Моя повседневная жизнь не совпадает с твоей. Ты любишь солнце. Я – нет. Движение. Я – нет. Шум. Я – нет. И любовь нас не спасет.

По мере того как я говорил, ее глаза увлажнялись. Забившись в кресло, она выглядела такой беззащитной, что мой поступок казался мне низким.

– Я не имею права, – лицемерил я, – лишить тебя жизни в тот самый момент, когда ты только что заново обрела свободу. Открой глаза, Люсиль. Я тоже того и гляди превращусь в развалину. Побывав сиделкой при Ксавье, неужели же ты согласишься стать моей? Какой абсурд!

– Я тебя люблю, – пробормотала она.

– Но я тоже. Именно потому, что я тебя люблю, я и говорю все напрямик. Взгляни правде в глаза: я старый человек, эгоист, рядом с которым ты не замедлишь почувствовать себя очень несчастной. Так будем же благоразумны!

Эта выспренняя и фальшивая тирада переполняла меня смущением и отвращением к самому себе. И тем не менее я ее продолжил, прибегая ко всем аргументам, которые приходили мне на ум. Я хотел, чтобы ситуация была прояснена окончательно и бесповоротно. Но при этом у меня сложилось впечатление, что я добиваю раненого. Люсиль слушала меня, опустив глаза. Я опасался ее гнева. Ее молчание причиняло мне адскую боль. Я счел уместным в заключение сказать:

– Разумеется, мы останемся друзьями.

Она вскинула голову и пробормотала: «Друзьями», выражая такое презрение, что я озлобился.

– Твое решение окончательно? – еще спросила она и повернула ко мне незнакомое, побелевшее, перекошенное лицо, на котором вместо глаз зияли темные впадины.

Я протянул руку, желая помочь ей встать с кресла, но она с отвращением оттолкнула мою руку и, не проронив ни слова, покинула комнату.

И теперь мне не остается ничего иного, как пережевывать переполняющую меня горечь. Как же мне следовало с ней говорить, чтобы не лишиться ее уважения? Я попал в положение обвиняемого. Что ни говори, а это уже слишком. И да поймет меня тот, кто сможет: я повергнут в глубокую печаль, оттого что Люсиль стала вдруг моим врагом, вообразила себе, что я пренебрежительно ее отверг, счел недостойной стать моей женой. Но ведь это неправда, и, если бы я дал себе волю, я постучал бы ей в дверь и сказал: «Вернись. Послушай, давай попробуем объясниться спокойнее». Но я ничего не сделаю, потому что за печалью, усталостью, затаившейся в глубине меня, есть также успокоительная уверенность, что впредь меня уже никто не побеспокоит. И я обрету вновь свои прежние горести, как стоптанные шлепанцы и старый халат. В сущности, до чего же удобно иметь пустое сердце.


20 часов

Началась игра в прятки. Сегодня утром я долго не мог решить для себя вопрос, сойти ли в столовую или заказать обед к себе. Но у меня нет причины тушеваться перед Люсиль. И я сел на свое место за столом. Она тоже. Непринужденно и с той любезностью, когда вас попросту не замечают. Как если бы набрали в рот воды. Кто сдастся первым? И само собой, первым сдался я. Я иду пить кофе в гостиную. Новая встреча у начала лестницы. Она смотрит сквозь меня. Я для нее человек-невидимка, меня попросту не существует. И я настолько глуп, что чувствую себя униженным.

Ужин проходит мрачно. По счастью, за столом присутствует наш новый сотрапезник, который долго толкует нам о своих передрягах с зубным врачом. После десерта я буквально удираю. Чего я не выношу, так это не холодность и даже не злобу – нет, это еще куда ни шло, – а ненависть, которая становится чуть ли не осязаемой. Возможно ли, чтобы за такой короткий срок… Выходит, она была настолько уверена, что я уже у нее под башмаком? Мысли, которым еще вчера я не позволил бы даже зародиться, сегодня сверлят мне мозг. Эти три происшествия, столь ловко подстроенные, не свидетельствуют ли они о чудовищной решимости, способной проявляться и в дальнейшем?..

Разумеется, я преувеличиваю. Я, в свою очередь, ищу причину сердиться на нее, чтобы не покидать поле боя без борьбы. Но вполне возможно, что в конце концов она вынудит меня покинуть «Гибискусы», так как эта холодная война мне не по зубам!


21 час

Я теряю представление о времени. С самого начала мне следовало бы помечать не только часы, но и дни. Я уже не помню, когда написал последние строчки этого дневника, что, впрочем, несущественно, поскольку за истекшее время ничего знаменательного не произошло. Мало-помалу мы с Люсиль научились избегать друг друга. Я обедаю и ужинаю примерно за час до нее. Мы неизбежно сталкиваемся, но обрели власть над своими глазами, и наши взгляды больше не притягиваются. Тем не менее я ощущаю ее присутствие с мучительной силой. Прежде чем выйти из квартиры, я выжидаю, смотрю в обе стороны коридора. Я остерегаюсь углов – будь то в коридоре, холле, на аллеях парка, где из-за неожиданности встречи рисковал бы не совладать с собой. Во второй половине дня, чего бы мне это ни стоило, я ухожу подальше от «Гибискусов», захватив с собой книгу; я беру напрокат шезлонг и усаживаюсь в тени над пляжем. Постепенно у меня выработались свои маршруты, остановки, я хожу по городу, в толпе, совсем как пугливое животное, у которого есть в лесу излюбленные тропинки и тайники. Естественно, я не переступаю порога библиотеки. Ею теперь заведует мадам Жоффруа. Я уже избегаю даже намеков на Люсиль в разговорах с Франсуазой и Клеманс, и тем самым мне удается выкроить себе минутку спокойствия – я хочу сказать, такую, когда я думаю о ней без враждебности.

О ней и об Арлетте! О ней и о любви! О ней и о женщинах вообще! И пусть мне объяснят, почему моя любовная жизнь в целом оказалась сплошным промахом. Что скрывается за причинами, которые я всегда толковал в свою пользу? Почему, к примеру, я сумел так быстро оторваться от Люсиль? Что толкнуло меня составить против нее настоящий обвинительный акт, даже и не пытаясь заслушать ее защитительную речь? Я был обязан сказать ей о своих подозрениях, а предпочел объявить ее виновной с места в карьер. И теперь я спрашиваю себя: уж не Арлетте ли я мщу за моральные убытки через Люсиль? Не знаю. Такая мысль, однажды придя мне в голову, станет навязчивой идеей – уж я-то себя знаю. Разве, полюбив Люсиль, я не обещал себе заставить ее страдать? Разве не этого я добивался? Если у меня внезапно пробудился к ней интерес, то не потому ли, что с самого начала я принял сторону Жонкьера? Так же как потом – сторону Вильбера и Рувра? Сторону жертвы? Жертвы обмана? И все это под личиной любви. Почему бы и нет? Разве после своей депрессии я не превратился в дичь, за которой охотится психиатр? И какова потаенная связь между моим намерением покончить с собой и этим странным любовным порывом, который сблизил меня с Люсиль? Я дорого бы заплатил, чтобы разобраться в движениях своей души.


21 час

В моих вещах кто-то рылся. Кто-то пробрался ко мне в квартиру. Я в этом почти уверен. Рылись в ящике моего письменного стола. Читали мои записки. Доказательство? Страницы перепутаны – шестая оказалась впереди четвертой, двадцать пятая на месте двадцать второй. Я слишком люблю порядок, чтобы самому учинить такое безобразие. В прежней квартире я принимал меры предосторожности и, уходя, прятал папку с бумагами, а здесь, забыв о подозрительности, ограничивался тем, что клал ее в ящик, оставляя ключ в замочной скважине. Зато я тщательно запираю дверь в квартиру. Значит? Кому-то пришлось воспользоваться отмычкой. Достать ее – не проблема. Вторых ключей здесь сколько угодно. Кому же было любопытно прочесть мой дневник? Кому? Ясное дело – Люсиль!

Ей известно, что я записываю свои размышления день за днем. Она думала, что прочтет историю наших отношений, описанную черным по белому, и, возможно, узнает подлинные мотивы нашего разрыва. Черт побери! Все ясно как божий день. Она воспользовалась одной из моих длительных отлучек. И, оставаясь тут, прочла всю рукопись. Теперь она знает, в чем я ее подозреваю. Есть от чего приуныть. Как она отреагирует? Невиновная или виноватая, она должна меня смертельно возненавидеть. Тут уж я бессилен. Зло свершилось. Я чувствую себя голым и беззащитным. Если бы я мог, я бы незамедлительно уехал. Спрятался в другом месте. Но берегись! Чувствуя себя разоблаченной, даст ли еще она мне уехать?

Нечего паниковать! Она прекрасно знает, что я ничего не смогу доказать. Ну кто придаст значение моему свидетельскому показанию по поводу очков Жонкьера? Кто согласится поверить, что это она испортила звонок Вильбера? И вывела из строя костыль мужа? Надо мной бы только посмеялись. Сочли, что я выжил из ума. Нет! Мы и впредь будем жить бок о бок, наблюдая друг за другом исподтишка. До моего открытия мы находились в позиции противостояния сторон. Отныне речь пойдет о дуэли. Ее взгляды, встречаясь с моими, скажут: «Говори, коли посмеешь!» А мои ответят: «Стоит мне пожелать, и я тебя изобличу!» Но с моей стороны это чистой воды блеф. В итоге я потерплю поражение, так как теперь ей известно, насколько я уязвим. Она все узнала о моем самоубийстве. Возможно, она еще надеется, что, смягчившись, я сдамся. Какое жуткое будущее ждет меня…


11 часов

Так вот, я ошибался. Насколько я был удручен позавчера, настолько приободрился сегодня утром, после того как Клеманс объявила мне о предстоящем отъезде Люсиль. Дата еще не определена, но Люсиль сказала ей о своем намерении уехать к сестре в Лион. Все это так неожиданно, что я еще не решаюсь предаться радости. Радости, которая, во всяком случае, будет недолгой, поскольку стоит Люсиль уехать, как я столкнусь с прежней проблемой, проблемой пустоты, монотонных часов, прозябания и чувства тошноты.

Но пока что мне полегчало. Я как пострадавший в автомобильной катастрофе, которого вытащили из-под обломков разбившейся машины. Он говорит себе: «На сей раз обошлось!» Бедная Люсиль! Вдали от нее я стану подыхать со скуки. А сейчас спешу узнать, что она уже далеко отсюда. То ли я такой сложный, то ли жизнь играет с нами в такие игры?


23 часа

Целый день вокруг города кружила гроза, но дождь так и не пролился. Дует шквалистый ветер. Я долго сидел на своей скамейке в парке, перебирая грустные мысли. Спать мне не хочется. Писать не хочется. Ничего не хочется. Как же мне неуютно в моей шкуре!

Проглотив изрядную дозу снотворного, я запил его большой чашкой настойки. Я веду никчемное существование, напоминая обглоданную кость, выброшенную волнами на берег. Любовь больше никогда не придет ко мне. Я, кому привелось расчленять бесчисленное множество обломков кораблекрушения, теперь сам жду прихода разрушителя. И тут внезапно отдаю себе отчет в том, что…

Глава 9

Невропатолог сказал мне: «Попытайтесь писать – это поможет вам обрести себя вновь. Ваша жизнь спасена, но вы еще не совсем выздоровели. Так что рассказывайте сами себе о себе. Без затей. Пишите все, что вам взбредет в голову. Никто не прочтет того, что вы пишете, обещаю вам. Лучшего лекарства для вас не существует!»

И вот я снова открываю тетрадь. Но только из желания доставить удовольствие врачу, потому что меня мои мысли больше не интересуют. Все, про что я еще могу рассказать, это про события, происшедшие после той минуты, когда я потерял сознание. Быть может, по ходу рассказа у меня и возникнет стремление продолжать. Однако весьма сомневаюсь. Потому что меня вернули к жизни не полностью. Во мне что-то умерло. Я еще не очень знаю, что именно. Все они наверняка думают, что я пытался покончить с собой. И пускай. Раз это доставляет им удовольствие! Что во мне умерло, так это как раз потребность рассуждать, протестовать, доискиваться правды. Я сразу же понял, что, начав упорно провозглашать ее, эту правду, я стану в их глазах неизлечимым психом. А между тем я знаю, в чем эта правда: Люсиль перед отъездом пыталась меня убить. Но я храню эту догадку про себя. Дрянь, которой они меня пичкали, уничтожила во мне боевитый дух. Но ясность мысли не пострадала. И я это докажу. Не им. Самому себе!

Факт остается фактом: к моей настойке примешали яд. И не какой-нибудь, а тот самый, который я припас для самоубийства. Выпей я весь горшочек с настойкой, я отдал бы концы за несколько мгновений. Но, оцепенев от снотворного, я сделал всего пару глотков, чего все же оказалось достаточно, чтобы меня уложить. Я свалился на пол, где Франсуаза и нашла меня поутру. Она забила тревогу. Все считали меня мертвым. Практически никакого пульса. Труп, да и только. Похоже, им пришлось немало потрудиться, чтобы привести меня в сознание. И как только я был в состоянии говорить, на меня обрушились вопросы: «Почему вы отравились?..», «Это и в самом деле из-за усталости, как вы написали?..», «Неужели же вы чувствовали себя таким несчастным?..» и т. д. И поскольку я, похоже, ничего не понимал, они сунули мне под нос первые тридцать страниц моей рукописи.

– Это действительно написали вы? – спросил меня врач.

– Да… но существует еще продолжение.

– Какое такое продолжение?

И тут до меня дошло, в какую западню я угодил. У меня украли мои записки, все мои записки, за исключением первых листков, где я описал свое отвращение к жизни и решение с нею покончить. Все оборачивалось против меня. Яд, значительную дозу которого обнаружили в горшочке с настойкой, был тем самым, о котором говорилось в моей «исповеди», по выражению доктора. Составленный мною в то время проект завещания довершал обвинение против меня. Теперь уже ни у кого не было сомнений в том, что я пытался покончить жизнь самоубийством. А я был слишком слаб, слишком болен, чтобы доказывать противное. Я умолк, временно. Дайте мне срок, и я во всех деталях разберусь, к какой махинации прибегла Люсиль, ибо все сомнения на сей счет уже приходится отбросить. Именно она и подсыпала яд в мою настойку. И коль скоро она попыталась убить меня, значит, именно она уничтожила и Жонкьера, и Вильбера, и Рувра. Она заметила, что я веду дневник, или же я ей признался в этом – не припомню точно. А когда мы поссорились, она наверняка догадалась, что я скрываю от нее истинные мотивы разрыва наших отношений. Ей было достаточно прочесть мои записи, чтобы обнаружить правду. Стоило только проникнуть ко мне в квартиру в мое отсутствие и пробежать глазами рукопись. Я обвинял Люсиль в трех преступлениях и формулировал это достаточно четко, чтобы, в случае надобности, мои доводы послужили исковым заявлением. Конечно, из него следует, что у меня не было ни малейшего намерения создавать ей неприятности, но так или иначе я представлял для нее угрозу. И вполне возможно также, что ей была невыносима мысль, что ее презирают. Осторожность, или месть, или же то и другое, вместе взятые, но она нанесла мне ответный удар с присущей ей наглостью. В тот вечер, когда я задержался в парке, она подсыпала мне яд в настойку и похитила мою рукопись, оставив на месте только самое ее начало. Ей хватило на это менее пяти минут. Труп! «Исповедь»! Завещание! Доискиваться не приходится. Речь явно идет о самоубийстве.

Разыграно как по нотам. Я не испытываю никакого возмущения. Теперь все это, как мне кажется, далеко в прошлом. Пропуская все эти события сквозь свое сознание, я постигаю всю меру трудности, с какой столкнулся бы, пожелай инкриминировать Люсиль все ее преступления и доказывать, что не совершал самоубийства. Лишенный своих записок, день за днем описывающих всю историю этой злосчастной любви, о которой, несмотря ни на что, храню светлую память, что смог бы сделать и сказать я в свою защиту?

Защита – какое громкое слово! Ведь все со мной страшно милы и всячески пытаются приободрить. Для медицинских сестер, невропатолога, который занялся мной вплотную, я тот, кто «не принимает старости». И вот меня щедро пичкают советами, подбадривают с помощью прописных истин тина: «Надобно учиться смирению», «Третий возраст, быть может, самая плодотворная пора жизни», «Сколько людей намного несчастнее вас». Чего они – все они – опасаются, это как бы я не вздумал повторить свою первую попытку. Доктор Креспен долго расспрашивал меня о моей былой депрессии, взаимоотношениях с Арлеттой. Он предупредил меня против ее рецидива. И сколько бы я ни твердил ему, что опасаться нечего, он мне не доверяет. А зря, ведь…

Но я слишком устал. Все эти успокоительные таблетки, которыми меня пичкают, действуют на меня отупляюще. Допишу завтра.


Вчера я сказал, что доктор напрасно сомневается во мне, потому что я чувствую себя другим человеком. Я повидал смерть так близко, что – я едва решаюсь себе в этом признаться – снова обретаю вкус к жизни. Речь идет не об аппетите, жажде и внезапно проснувшейся потребности в удовольствиях – от этого я еще очень далек. И к тому же, будучи пленником этого дома отдыха, каких удовольствий я мог бы еще желать? Речь идет о совершенно другом, гораздо более глубоком. Я перестал тяготиться самим собой. Это состояние труднообъяснимо, и тем не менее оно элементарно. Мне приятно пить утренний кофе. Мне приятна первая прогулка по саду. Как это выразить по-другому? Я настроился – вот оно, правильное слово! Но именно в этом мне и было так долго отказано. Цветы, тучи, кот консьержки – отныне все это благословенно. Арлетта тоже. Я и не знал. Как же сильно я заблуждался. Я прошел рядом с вещами и существами как слепец. Если бы я нашел к Люсиль другой подход?.. Кто мне скажет, какова доля любви в ее злобе? Ах! Настала пора мира с самим собой. Быть приветливым и благодушным. Потихоньку идти в ногу со временем, с этим временем, с которым я так враждовал! И мне хотелось бы пробормотать как парафразу на французскую молитву: «Брат мой, время».

Как же был прав доктор Креспен, посоветовав мне: «Попытайтесь писать. Лучшего лекарства нет». Я снова займусь своей писаниной.


Меня навестила мадемуазель де Сен-Мемен. Любезна, но холодна как лед. Начала она с поздравлений: «Вы – чудом исцеленный…» – и тому подобное. Затем, без всякого перехода, пошли упреки: «Как вы могли нам учинить такую неприятность?.. Разве вам плохо живется в „Гибискусах“?.. Ваш поступок имел губительные последствия…» – и тому подобное. Сомнений нет! Я тот, из-за кого разразился скандал. И наказание незамедлительно обрушится на опального.

Мадемуазель де Сен-Мемен сказала мне почти что на ушко, как будто сквернословила:

– Мадам Валлуар нас покидает. Мадам Рувр уже уехала. Как только стало известно, что вы натворили, она собрала чемоданы. Даже Клеманс и та не пожелала у нас оставаться. По ее словам, она перейдет на работу в «Цветущую долину». И это еще не предел – судя по разговорам, которые ведут наши пансионеры, неприязнь к «Гибискусам» ширится.

– Я сожалею.

– У вас на это есть веские причины.

– Я преисполнен желания вам помочь.

– Вы намерены вернуться в наши стены?

На этот раз мы подошли к сути дела. Она явилась только затем, чтобы побудить меня переехать в другой дом для престарелых. Впрочем, мне очень легко понять ее соображения.

– Я за них не держусь.

Похоже, у нее отлегло от сердца. Возможно, она ожидала душераздирающей сцены.

– Я вас не гоню, – продолжала она. – И если бы все дело было во мне…

Следует жест, означающий, что она выше некоторых предрассудков, но бессильна против них.

– Вы упоминали «Цветущую долину», – говорю я. – Меня бы там приняли?

– А почему бы и нет?

И хотя ей будет тошно видеть, как я перекочую в пансион – соперник «Гибискусов», главное, чтобы моей ноги больше там не было. В доказательство своей доброй воли она спешит добавить:

– Вы желали бы, чтобы все необходимые хлопоты я взяла на себя?

Я рад и счастлив принять ее предложение. Да, пусть все необходимые хлопоты она возьмет на себя. Пусть найдет мне хотя бы просто комнату, лишь бы мне не пришлось ничем заниматься самому. Чтобы я был избавлен от забот, связанных с переездом, потому что теперь у меня зародился проект, который мне не терпится воплотить в жизнь, но для этого меня не должны отвлекать, – я должен принадлежать себе целиком и полностью.

Я внезапно обнаружил, что сюжет для романа, который я тщетно искал, оказался тут, у меня под рукой. Если бы Люсиль не взяла большую часть моих записей, у меня была бы уже на руках его завязка. Ибо история моего пребывания в «Гибискусах» стоит того, чтобы ее поведать. При условии, что я ее обработаю, придам ей форму связного повествования. Я без труда восстановлю нить своих размышлений, которые записывал по вечерам. Разумеется, все это следует сократить и переписать в одном стиле. Но главное, мне придется полностью пересмотреть характер моих отношений с Люсиль. Мне будет слишком тяжело писать грустный роман о моей упущенной любви, каким он станет, если я расскажу только о своих переживаниях. Теперь я стал другим человеком и не питаю к Люсиль ни ненависти, ни жажды мести. Привнеся в него элементы, подсказанные воображением, я смог бы свести с ней счеты. Но в том-то и дело, что я к этому вовсе не стремлюсь. Скорее, я предвижу, что это будет светлый роман – роман, каким он мог бы стать, будь я не таким эгоистом, а Люсиль…

Боже, я уже не прошу у судьбы ничего, кроме отсрочки, чтобы успеть довести до благополучного конца эту едва ли не безумную затею. Дай мне два года сроку, чтобы я успел рассказать о счастье, которого не испытал! Два года, чтобы мечтать до той поры, пока не умолкну навек.

Эпилог

– Мне и в голову не пришло, – говорит Клеманс, – что его воскресят.

– Что значит «воскрешать»? – спрашивает Жозе Иньясио, который плохо говорит по-французски.

Высокий, худой, чернявый, с голубоватыми щеками – так тщательно они выбриты – и карими мутными глазами.

– Воскрешать – значит возвращать к жизни.

– У вас не было… – Он подыскивает слово. – Вы поступили… неправильно.

– То есть как так неправильно? – вскипела Клеманс. – Выходит, вы ничего не поняли? Повторяю. Вначале я подсыпала яд в его настойку. Это раз. Его не было дома. И он ничего не заподозрил. Затем каждые четверть часа приходила подслушивать под дверью. Это два. Я услышала шум падающего тела – так что, видите… В три часа утра я вошла к нему. Он уже не шевелился. Я его осмотрела, и, уверяю вас, он не подавал признаков жизни. У меня глаз наметанный. Что ни говори – профессиональный опыт! Я вытащила из ящика тетради, которые он там прятал, оставив на столе только те страницы, где он объявлял о намерении покончить с собой. И ушла… Что, по-вашему, я могла сделать еще? Ну виновата ли я, что он протянул до утра? Это что-то невероятное – такая живучесть. Врачи просто диву даются. И у вас еще хватает нахальства говорить мне, что я поступила неправильно!

– Что значит «нахальство»? – захотел уточнить Жозе.

– Ладно! Ладно!.. Не разбрасывайте пепел куда попало. Для этого существует пепельница.

Жозе раздавил в ней свою сигарету.

– Вы обещали, – сказал он.

– Да, я вам обещала. И продолжаю обещать.

– А вы умеете это делать, я спрашиваю?

– Умею ли я это делать! Вот ведь что приходится выслушивать! В конце концов, да разве же с папашей Жонкьером я дала маху?.. Все поверили в несчастный случай благодаря фокусу с очками. И его брат, тот заплатил мне, как уговорились!.. А старый Вильбер – разве с ним все не получилось в лучшем виде?.. Вы скажете, что тут я была в выигрышном положении. Язва желудка! Пиндиорил!.. Ну а как же звонок! Неисправная груша, которая не сработала, когда он звал меня на помощь!.. Если бы заподозрили, что это убийство, я была бы последней в списке подозреваемых. Да вы даже не отдаете себе отчета в том, каких трудов все это мне стоит. Молодой Вильбер, его побочный сын, так вот тот понял. И оценил!.. Неужто вы думаете, что легкое дело выдавать все эти кончины за несчастные случаи!.. В особенности когда между этими несчастными случаями должны быть интервалы, поскольку существуют еще и взаправдашние непредвиденные несчастные случаи, к примеру перелом шейки бедра, какой случился с председателем. Ах, верно, вы же не в курсе. Ладно, неважно. Но я вот что хочу сказать: если бы вы поменьше торопились завладеть наследством, возможно, я придумала бы что-нибудь и получше.

– Мне нужны деньги, быстро, – оправдывался Жозе. – Я должен возвращаться на свою родину.

– Но мне тоже, – возразила ему Клеманс. – Что мне толку в том авансе, какой вы мне выдали… что мне в нем толку? Нет, вы не понимаете, что я говорю. Черт с ним! Я не возражаю оказать вам услугу. Я согласна. Все эти жалкие старики, от которых уже никакого проку и которые думать не думают о молодых – о тех, кому еще предстоит жить, – меня возмущает такая вопиющая несправедливость! Вот почему, помогая кому-то, там и тут, очистить помещение, я не считаю, что совершаю преступление. В особенности когда речь идет о чокнутом! Потому что, между нами говоря, ваш дедушка… Прочитали бы вы его писанину! Одно слово – больной! Просто псих! Но ведь я вам все-таки не сестра милосердия… Я должна получить свою долю – и я тоже.

– Когда вы сможете?..

– Когда, когда… Да почем я знаю? Он только что переехал в «Цветущую долину». Дайте мне срок подумать, лучше познакомиться с порядками этого дома. Я работаю там всего какую-то неделю, поймите! Но я могу вас успокоить. Все люди считают, что ваш дедушка сам искал смерти. А он никого и не разубеждает. Значит, никого не удивит, если с ним что-нибудь в ближайшие два месяца и стрясется. Обещаю вам, что он у нас предпримет следующую попытку покончить с собой.

– Сколько? – перебил Жозе, доставая из куртки бумажник.

– Как и в прошлый раз.

Клеманс заулыбалась.

– Теперь уж за мной дело не станет, господин Эрбуаз!

Примечания

1

Катары – приверженцы ереси XI–XIII вв., распространившейся главным образом в Италии, Фландрии и Южной Франции преимущественно среди ремесленников и крестьян. Считая материальный мир порождением дьявола, они осуждали все земное, призывали к аскетизму, обличали католическое духовенство. (Здесь и далее прим. ред., кроме особо оговоренных.)

(обратно)

2

Камизары – участники крестьянско-плебейского восстания 1702–1705 гг. в Лангедоке, вызванного усилением государственных поборов из-за Войны за испанское наследство и преследования гугенотов.

(обратно)

3

«Словно труп» (лат.) – эти слова принадлежат Игнатию Лойоле, основателю ордена иезуитов. Они означают строгую дисциплину и безусловное подчинение вышестоящим членам.

(обратно)

4

Ауробиндо Гхош (1872–1950) – индийский философ из Калькутты.

(обратно)

5

Георгий Иванович Гурджиев (1877–1949) – психолог, философ-мистик, духовный учитель.

(обратно)

6

По желанию (лат.). (Прим. перев.)

(обратно)

7

Цистерцианцы – члены католического монашеского ордена, основанного в 1098 г. Ведут аскетический образ жизни, сознательно подвергают себя суровым испытаниям.

(обратно)

8

ОАС – фашистская организация ультраколониалистов, существовавшая в Алжире и во Франции в 1960-х гг. Основана во время национально-освободительной борьбы алжирского народа (1954–1962) с целью не допустить предоставления Алжиру независимости. Здесь речь идет о террористическом акте 26 марта 1962 г., когда в столице Алжира погибло 46 человек, а 200 были ранены.

(обратно)

9

Марфа и Мария – добродетельные сестры, давшие приют Христу во время его странствий. Марфа приготовила обильное угощение, а Мария внимала речам Христа. (Прим. перев.)

(обратно)

10

Рене Генон (1886–1951) – французский философ, востоковед.

(обратно)

11

Олдос Хаксли (Гекели) (1894–1963) – английский писатель. Его интеллектуальные романы разоблачают духовную несостоятельность фрейдизма и авангардизма.

(обратно)

12

Раймон Абелио (род. 1907) – французский писатель, эссеист.

(обратно)

13

Иоганн Экхарт (Мейстер Экхарт) (ок. 1260–1327) – немецкий мистик.

(обратно)

14

Упанишады – основа всех ортодоксальных религиозно-философских систем Индии. Их содержание подчинено практическим целям духовного освобождения.

(обратно)

15

Ромен Роллан (1866–1944) – французский писатель, музыковед, общественный деятель.

(обратно)

16

Вивекананда Свами (1863–1902) – индийский мыслитель, гуманист, религиозный реформатор и общественный деятель.

(обратно)

17

Филокалия – античный трактат о красоте.

(обратно)

18

Иллюминизм – доктрина некоторых мистиков.

(обратно)

19

Веданта – наиболее распространенное индийское религиозно-философское течение, одна из шести ортодоксальных систем.

(обратно)

20

Суфизм – мистическое течение в исламе.

(обратно)

21

Кающиеся грешники Севильи – одно из религиозных братств в Испании.

(обратно)

22

Ничейная территория (англ.). (Прим. перев.)

(обратно)

23

Анри Миллон де Монтерлан (1896–1972) – французский романист и драматург. Покончил с собой.

(обратно)

24

Рыбное блюдо. (Прим. перев.)

(обратно)

25

Названия лекарств по-латыни. (Прим. перев.)

(обратно)

26

Имеется в виду комедия Карло Гольдони «Слуга двух господ». (Прим. перев.)

(обратно)

27

Лазарь – канонизированный святой, брат Марфы и Марии, воскрешенный Иисусом Христом. Легенда гласит, что он стал первым епископом Марселя.

(обратно)

28

Прогулка (англ.). (Прим. перев.)

(обратно)

29

«Кто есть кто» – справочник о деятелях науки, искусства и т. п. (англ.).

(обратно)

30

Сарду Викторьен (1831–1908) – французский драматург.

(обратно)

31

Бернстайн Леонард – американский дирижер, пианист и композитор. Балеты, симфонии, мюзиклы («Вестсайдская история» (1957) и др.).

(обратно)

Оглавление

  • Брат Иуда
  • На склоне лет
  •   Глава 1
  •   Глава 2
  •   Глава 3
  •   Глава 4
  •   Глава 5
  •   Глава 6
  •   Глава 7
  •   Глава 8
  •   Глава 9
  •   Эпилог