КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно  

Голос Лема (fb2)


Настройки текста:



Голос Лема Антология в честь Станислава Лема Под редакцией Михала Цетнаровского

Яцек Дукай ПРЕДИСЛОВИЕ (пер. Сергея Легезы)

Ни одна хорошая книга не пройдет безнаказанной, а любой творческий жест одновременно является предметом рыночной игры. И, как часто бывает со многими подобными попытками, инициаторам антологии, вдохновленной творчеством Станислава Лема, легко приписать низкие намерения: дескать, используют популярное имя в качестве дармовой рекламы, чтобы получить маркетинговый эффект на одном названии.

Однако в нашем случае речь идет о деянии без малого героическом.

Поскольку, во-первых, действительно ли «Голос Лема» использует известную марку — или только пытается ее создать, восстановить?

А во-вторых, можно ли в принципе «писать как Лем»?

* * *

Первый вопрос может показаться почти абсурдным (если не разрушающим привычную картинку). Как же так, ведь о Леме слышал каждый! А то! А еще все слышали о Чарской или Гайдаре — но я не верю в толпы читателей, расхватывающих антологию рассказов а-ля Чарская.

Почему я позволяю себе сравнивать именно этих писателей? Увы, я много раз убеждался, что для современного читателя, любящего вампирские лавбургеры, саги фэнтези, книги Пилипюка и Пекары, Кинга и Канаван, — Лем стоит на той же полке, что и, например, Жеромский или любой другой, проклинаемый школьной братией автор из списка для обязательного чтения, совершенно школярами не перевариваемый.

В беседах с этими читателями раз за разом возникает мотив раннего неприятия Лема (и, обобщая, всей научной фантастики) из-за обязательного — в начальной школе — чтения «Сказок роботов» или рассказов о Пирксе. Для новых поколений школьников этот опыт оказался воистину травматическим.

Что ж, просто они слишком рано подступались к Лему: сбой в образовательной программе. Есть писатели, до которых нужно дорастать, причем делать это не единожды — нужно дорастать до них многократно. И вот эти несчастные оканчивают школу, сами заводят детей, а отвращение сохраняется. Уже целые поколения взрастают в состоянии благостной неосведомленности о сокровищах воображения Станислава Лема. И они вовсе не невежды: это люди образованные. Возьми, попробуй, убедись, что такая литература по-прежнему не для тебя! В ответ: «Я пытался, но, черт побери, не понимаю этого языка!»

Вот и еще одно неожиданное препятствие — язык Лема: специфичный, разухабистый довоенный польский, сплетающий воедино техницизмы и чудесные резиновые неологизмы, юмористическую эквилибристику и пресные архаизмы: послойно, как в торте, этаж за этажом — для читателя XXI века он стал настолько же чуждым, как и польский Мицкевича. Ведь трудность чтения «Пана Тадеуша» заключается не в головоломных интеллектуальных вопросах, которые ставит эта литовская эпопея, а в непонимании текста на базовом уровне — его слов и предложений. Язык Лема, с этой точки зрения, постепенно с течением времени становился все более герметичным, уже поздняя эссеистика Лема возвела непреодолимо высокий барьер для потребителей культуры супермаркетов.

Мои печальные констатации естественным образом противоречат мнению, распространенному в польской медиасфере. И чем это более уважаемое и серьезное медиа, тем для него очевиднее: «все знают, читают и любят Лема». Откуда такая разница?

Мне кажется, принцип «мыслить и говорить, как Лем» стал уже отличительной поколенческой чертой, аналогично более раннему «говорить, как Сенкевич». Время, когда мы входим в культуру, в произведения, нас формирующие, влияющие на наши воображение и вкусы, — идентифицирует нас подобно ДНК и папиллярным линиям. Нельзя заново пережить детство, и нельзя во второй раз читать как ребенок.

Да, исключения бывают — исключения бывают всегда. Авторы некоторых рассказов из этой коллекции суть их примеры. Но в целом демаркационная линия прошла по 1989 году: кто успел войти в мир НФ раньше, тот с большой вероятностью «заразился Лемом». Тогда Лем и вправду был своеобразным Солнцем фантастической литературы: тем паче в 1970-х. Но после 1989-го все изменилось: он стал лишь одной из тысяч звезд на небосклоне. Сейчас можно сызмальства зачитываться фантастикой, считать себя ее знатоком, ее преданным фанатом — а Лема вообще не читать или, прочитав одну-другую его книгу, сознательно отринуть их, как литературу неинтересную и несущественную; и не испытывать из-за этого ни малейшего дискомфорта при культурном обмене, при разговорах с другими читателями, при попытках понять современное творчество.

Что было бы невозможно в случае аналогичного игнорирования, например, творчества Толкина. Даже если кто-то Толкина люто ненавидит, он вынужден ориентироваться в его произведениях, чтобы осмысленно участвовать в беседах о современной культуре, причем даже и не завязанных всецело на фантастику. В этом смысле творчество Лема может показаться литературным тупиком. Сколько вышло книжек, фильмов, игр, для полноценного восприятия которых необходимо чтение Лема? Их единицы, и они далеко не самые удачные.

Нынешние лемофилы представляют собой нечто вроде полутайного масонского братства, освященного НФ, узнавая друг друга по криптоцитатам, сладостно архаической терминологии («фантоматика», «интеллектроника») и характерному рефлексу отслеживания генеалогии идеи: «Об этом Лем уже писал здесь и здесь!» Остальные леминговски кивают: да-да, Лем это предвидел, а Достоевский — загадочная русская душа.

Как остановить такой тренд? Как удачно развернуть читателя к Лему?

Полагаю, одним из вариантов может стать именно такой литературный «альбом каверов». В истории музыки новые поколения часто открывали классику, услышав ее произведения в исполнении ровесников. И лишь затем они по собственной воле приходили к оригиналам.

Рассказы, собранные в этом сборнике, вышли из-под пера авторов, родившихся между 1969 и 1982 годами; всего два писателя-ученых — Цыран и Поджуцкий — представляют старшее поколение.

Это уже не дети: это литературные внуки и правнуки Лема.

* * *

Возможно ли сегодня «писать как Лем»?

Вопрос не столь банальный, каким кажется на первый взгляд. Понятно, что для того, чтобы писать в точности как Лем — не просто повторяя то, что он уже ранее написал, но творя и ныне так, как творил бы Лем, — нужно, собственно, быть Лемом. А это мало того, что невозможно логически, так еще не являлось бы поводом для гордости ни у одной творческой личности, которая в поте лица вырабатывает собственную территорию оригинальности.

Но речь о другом. Тогда — о чем же?

Мне кажется, следует отступить на шаг от озвученного вопроса и сначала назвать причины привлекательности прозы Лема, то есть те ее черты, ради которых вообще стоило бы «писать как Лем».

Здесь должно наследовать содержание — или форму? И возможно ли отделить одно от другого?

Быть продолжателем на уровне формы — значит неминуемо подставиться под упреки по части пустой архаизации и игр с ретроэстетикой — ради самой эстетики. Между тем герои Лема летали на бронированных космолетах и производили вычисления на мозгах с вакуумными лампами, поскольку именно в такую историческую эпоху (и в такую эпоху литературную) Лему довелось писать. Если бы он писал сейчас — неужели писал бы в том же духе? Но ведь Лем не архаизировался под Уэллса или Жулавского! Просто таким он видел будущее: таким будущее было.

Если сегодня историко-космическая футуристика «Эдема», «Непобедимого», «Соляриса», рассказов о Пирксе и привлекает читателя, то по причинам совершенно непреднамеренным для Лема, а лишь благодаря ностальгическому послевкусию одомашненного ретро. Наблюдается здесь симметрия, схожая с популярностью старых сериалов вроде «Гонки по вертикали». Инспектор Тихонов выслеживает своих честных преступников на «Волге», а командор Пиркс на полной атомной тяге прокладывает курс с грузом астероидной руды.

В более широком смысле невольной притягательности классической лемовской фантастики может способствовать место, где разворачивается ее действие: космос. В последние десятилетия произошел явный откат от будущего космических путешествий. Или, точнее говоря, разделение внутри жанра: в космосе разыгрываются почти исключительно космооперы и подобные им разудалые приключенческие сюжеты, не воспринимающие всерьез не только науку, но и сценографию научной фантастики; научная же фантастика держится Земли и человека у компьютера. В традиции лемовской литературы удается соединить две эти разнонаправленные тенденции и обратиться к конкретной группе читателей — к тем, кто воспитан на старомодной научной фантастике, и, надеемся, к тем, кто только сейчас с удивлением открывает для себя, что можно писать и так.

* * *

Проблема заключается еще и в том, что нет «единого Лема», с которого можно снять объективную мерку. Лем менялся, в конце отказавшись от НФ, в рамках которой он начинал творить, — но именно эта его «юношеская» фантастика, благодаря красочному стаффажу и крепкому сюжету, оказывается наиболее понятна современному читателю (и читателю-писателю). На противоположной стороне спектра — теоретико-философские труды позднего Лема, эссеистские и параисторические концентраты мысли с плотностью нейтронной звезды, обычно лишенные даже скелета интриги, отмытые от влияющей на воображение конкретики сценографии и гаджетности.

Здесь уже нет возможности наследовать форму; здесь «писать как Лем» по необходимости значило бы писать на аналогичные высокоинтеллектуальные темы, в подобном ригоризме разума и интенсивности воображения. Мало того что в данном случае перед авторами встает требование, как минимум, обладать искрой гениальности. Это еще и выталкивает их за рамки художественной литературы, в земли философии и союзные ей страны.

Между тем существуют читатели, верные именно такому Лему: главным образом, представители старшего поколения, отчалившие уже — согласно поздним декларациям самого Лема — от научной фантастики как жанра. «Я не читаю фантастику — читаю Лема». Для них данной антологии соответствовал бы сборник оригинальных трудов новых Хофштадтеров, Пенроузов и Типлеров.

Что же делать? Вывести «идеального Лема» дедуктивным способом невозможно. Руководствуясь здравым принципом «золотой середины», мы могли бы дистиллировать своего рода оптимум «лемовости» — ту точку в творчестве Станислава Лема, которая представляла бы как можно более полный набор качеств, определяющих исключительность его прозы, видимой сегодня с дистанции в несколько десятков лет и в образе завершенного наследия.

Выбор, естественно в определенном смысле, будет арбитражным. На мой взгляд, ближе всего к такому оптимуму был «Лем средний», из 1960-х: уже выросший из НФ-коммунизма и маринистического героизма, но еще не окаменевший в асюжетном теоретизировании. На какую форму и какое содержание опереться?

Обратимся к источнику. Станислав Лем так писал в «Фантастике и футурологии», изданной в 1970 году:

«Нет никакой непременной связи между литературной темой, объектами и событиями, которые она в произведение вводит, и значениями этого произведения: то, что происходит между святыми на небе, может в такой же степени считаться как агиографией, так и антиметафизической литературой; эротическими отношениями можно изображать и наш, и другой мир, компьютеры могут служить и футурологическому видению, и насмешке над актуальными характеристиками общества, у которого нет ничего общего ни с интеллектроникой, ни с каким-либо будущим; дьяволами удается весьма успешно проиллюстрировать качество человеческой судьбы или утверждать манихейскую концепцию бытия и т. п. К тому же может быть так, что объекты и научные понятия не служат в произведении ни физике, ни метафизике, что использование их оказывается чистым жонглерством, забавой, проигрываемой в веселой либо жуткой тональности»[1].

Тогда — почему научная фантастика? Причем именно научная фантастика не как «чистое жонглирование научными понятиями», а как сущность, смысл литературного произведения?

Вот ответ:

«Научная фантастика, способная делать (правда, по-своему) все то, что делает литература в согласии со своими традициями, своим призванием может еще в этом единственном — гипотезотворческом — секторе выходить за пределы прежних задач писательства».

Далее Лем декларирует AD 1970:

«Область действий науки и техники, область социальных действий человека, зона его культурных мероприятий создают сопряженные между собою агрегаты, образующие такое целое, которое проявляет склонность то к замыканию в самом себе, к устойчивой неподвижности, то к экспансивному раскрытию. Наука изучает мир, все свойства которого не распознала до сих пор. А поскольку они неизвестны, постольку не могут быть и однозначно предсказаны. Но можно представить себе эти неизвестные характеристики мира и подумать над тем, какие последствия дало бы их обнаружение».

Это — именно программа литературной обработки научных гипотез, причем часто гипотез настолько далеко идущих, и обработки настолько глубокой и обширной, что ей приходится упредительно реализовать и те работы, которые в рамках обычного развертывания открытий и размышлений выполняют толпы философов и теоретиков точных наук. Трудно противиться впечатлению, что в описательные критерии здесь вкрался критерий оценочный: кто мог бы справиться с подобным вызовом? Наверняка не всякий, кому достанет компетенции и умения писать «просто НФ».

А поскольку наука движется вперед независимо от литературы, гипотезы, беллетризованные Лемом, сейчас не были бы гипотезами, беллетризованными Лемом полвека назад.

Однако наверняка удастся зафиксировать конкретные искривления, субъективности и предубеждения, возникавшие у него при подборке и освещении подобных гипотез.

Итак, научная фантастика а-ля Лем должна придавать немалое значение биологическим, эволюционным интерпретациям теорий, пусть даже неимоверно далеким от биологии; должна придавать значение игре случайностей, ошибок, катастроф. Полагая разум единственным указателем направления движения, она не испытывает окончательного доверия к его человеческой разновидности; а уж каким черным пессимизмом должно звучать в ней литературное отображение этических и эпистемологических ограничений (почти инвалидности) Homo sapiens! Эмоциональная составляющая этой прозы настолько слабо выражена, что порой совершенно заслоняется интеллектуальной составляющей. Особенно несущественна сфера эмоций, связанных с сексуальностью человека. Автор охотно сбегает от нее в аналитику разнообразных ситуаций — от межличностных связей до государственной и космической политики — с помощью теории игр, холодных математических моделей.

Нетрудно заметить, что многие из названных черт присущи современным версиям западной «жесткой НФ», созданным учеными. (Вот только искать здесь соответствие пластичности и всесторонности языка Лема бесполезно). А подобная НФ уже настолько нишевая, что в Польше ее, как правило, вообще не издают, а потому и массовому сознанию она неизвестна.

И все же очень позитивным сигналом я считаю сверхординарную (относительно размеров данной ниши) популярность у нас Питера Уоттса. И насколько было бы перебором утверждать, что «молодой Лем нынче писал бы как Уоттс и Иган», настолько же он наверняка оказался бы ближе именно к ним, чем к фантастическому ретро. В этом смысле наиболее естественным продолжением творчества «Лема среднего» является продвинутая, ригористическая, stricte жанровая НФ XXI века.

А если взглянуть с другой стороны, на Западе и в мире Лем никогда не был и не является звездой поп-фантастики масштабов Айзека Азимова или Фрэнка Герберта. Однако его и не забыли. После волны переводов в 1970–1980-х (разные языки открывали Лема отдельно друг от друга; общемировой моды на Лема никогда не существовало) его популярность держится на довольно низком уровне, характерном именно для современных авторов «жесткой НФ». Время от времени на последних страницах научной периодики (а также на сайтах, в блогах исследователей и академиков) я наталкиваюсь на рекомендации докторов точных наук новых поколений, которые в восхищении открывают «Кибериаду» или «Голос неба». Голливуд не снимает по Лему многосерийные блокбастеры с «дцати»-миллионными бюджетами, но каждое десятилетие-другое появляется амбициозная экранизация. Например, «Футурологический конгресс» Ари Фольмана.

В сумме же — это не самое худшее место для творчества Лема в мировой культуре.

Еще бы и у себя на родине оно оставалось живо хотя бы в той же мере.

Кшиштоф Пискорский ТРИНАДЦАТЬ ИНТЕРВАЛОВ ИОРРИ (пер. Сергея Легезы)

Интервал 3f30fb/01

Два беспилотных штурмовика, которые Имурисама выплюнула, прежде чем войти в облако Оорта, возносятся по дуге над Луною, прочерчивая в темном небе две светлые полосы. Под ними открывается вид на Землю — шар обгоревшего камня.

Дроны приводят оружие в боевую готовность. Один их залп мог бы превратить планету в бульон из кварков и лептонов, который выхлебают коллекторы Имурисамы, возвращая часть энергии, потраченной на их производство. Однако ни одна угроза из тех, что симулирует стратегический сердечник Конгломерата, себя не выказывает. Нет враждебной жизни, никакая цивилизация не пытается вытянуть отсюда остатки тяжелых элементов. Есть лишь одинокий мертвый камень, висящий в пустоте.

Вардена охватывает чувство мрачного удовлетворения. Он голосовал за то, чтобы не тратить энергию на дроны. Знал, что те ничего здесь не обнаружат: последние из цивилизаций с пика кривой Кардашева давно покинули этот рукав Млечного Пути. А низшие, бедные типы 1 и 2, погибли во взрывах сверхновых или умерли от голода, поскольку их технологии не сумели перекрыть нехватку энергии.

Энергия. В последнее время даже Конгломерату ее не хватает. Средства безопасности наподобие двух штурмовиков — расточительство, которое они уже не могут себе позволить. Но стратегический сердечник этого не понимает. Этот параноик выковал триллионы своих искусственных синапсов в огне Энтропийных Войн. Он все еще не в силах уразуметь, что во времена Великого Холода каждая схватка и столкновение лишь ускоряет тепловую смерть обеих сторон. Даже мысли о конфликте, выстраивание военных планов — суть расходы: выжившие цивилизации хорошо это понимают. Ведь энергии не хватает всем, коллекторы Конгломерата — направленные в несколько призрачных точек, рассеянных в бескрайней тьме, — с трудом позволяют поддерживать критические системы. А животворящие пульсы Иорри все реже и все слабее.

Варден беспокоится. Думает, что ему нужно было сильнее противиться выпуску штурмовиков. Конечно, Имурисама в конце концов поглотит дроны и разложит их на единичные атомы, но что с того: баланс все равно окажется отрицательным. Увы, до его мыслей никому нет дела. Конгломерат ему не доверяет. Этого никто не скажет, но все опасаются, что он не беспристрастен и эмоционален. Ведь Варден на одну тысячную остается человеком.

Тем временем дроны дважды облетают Землю, проводя поверхностное сканирование. Стратегический сердечник дает зеленый свет. По этому знаку облако космических мух пересекает орбиту Плутона и направляется в сторону растрескавшегося трупа планеты.

Нынче темно и холодно. Се — последние мгновения Вселенной, скованной тепловой смертью.

Интервал 3f30fb/02

Варден переходит потоком нейтрино из Имурисамы на сердечники собственного флота. Транскрипция из кристалло-мультиспиновых потоков фрегата на фотонно-кремниевые палубы Дейрона проходит непросто, часть пакетов теряется. Вардену приходится ждать в Чистилище, пока Имурисама возобновит трансмиссию; пока они с Дейроном не заштопают дыры в его сознании.

Он ненавидит Чистилище. Тут — небытие, но будто осознанное; полусон разума. Он опасается, что именно так выглядит смерть.

На этот раз Варден ждет дольше обычного, видимо, пробелы больше или машины не могут договориться. Авария интерпретаторов? Слабая подпитка дескриптивных станций Дейрона? Имурисама для них крепкий орешек, результат несуществующей технологии, как многие военные корабли. Родилась она из простого вопроса: как застать противника врасплох в эпоху глубокого сканирования и торговли петакубитами информации, когда все обо всех все знают? Это непросто, но способ есть. Размещаешь кластер квантовых сердечников с временной акселерацией — небольшой, размером с планету, — а потом запускаешь на нем симуляцию мира, большую игру в жизнь, которая пару-тройку десятков раз проходит от изначальной оригинальности до холодного конца, и множит, развертывает вероятностные, но не существующие цивилизации. Необязательные сущности. А всякая цивилизация — это миллионы независимых ИИ, которые живут, работают и умирают. Создают произведения искусства и научные прорывы.

Творишь бурю в стакане воды, галактические войны в аквариуме. Потом извлекаешь из этого что сумеешь: модели экономики, идеологии, но и военную технику, особенно если она экзотична и сложна для понимания.

Вот только, смешивая технологии, рожденные симуляциями, с технологиями нескольких десятков реальных цивилизаций, получаешь информационный кошмар. Конгломерат — это сеть, сшитая из сообществ с настолько разной философией и наукой, что несколько монументальных мысленителей, являющихся главным банком его вычислительных мощностей, предназначены исключительно для координации этих систем между собой. И даже им это не всегда удается. За пределы сети пришлось вынести такую экзотику, как Малорианская сингулярность: ее процессы, протекая по временно ускоренным подизмерениям, были непонятны даже Конгломерату. Или Драккани — их сеть оказалась живой религией, мистическим раем, который могли понять лишь другие представители их расы.

Конца Чистилищу не видно, а мысли Вардена тем временем внезапно замедляются. Это низкая подпитка.

Приближается…

Интервал 3f30fb/03

Наконец Чистилище выплевывает его, измученного и измятого. С момента приближения к системе Конгломерат держал Вардена наготове, на случай контакта. Совещания, симуляции, тренировки. Варден охотно бы отдохнул, нырнул в кубитовый пух виртуала, однако ему нельзя. Он прикован к реальности последовательностью жестких обусловленностей — истинный раб материи. Он происходит из касты реалийцев, как и несколько сотен прочих сознаний Дейрона. Это честь, поскольку службу предлагают лучшим — единственная работа в прежнем смысле слова, какая еще осталась. Но порой Вардену оказывается достаточно, даже если его сознание набито мотивационными обусловленностями, даже если он накачивается, словно безумец, примитивным протопатриотизмом, садомазохистским удовлетворением от жертвенности.

Варден устал. На уровне реальности-3, в приятной лоу-тек симуляции Дейронской планеты, у него есть настоящая семья. Навещая их, он несколько ослабляет обусловленности. Любит чувствовать, как воля балансирует на грани: с одной стороны, такая тоска, что хочется плакать, с другой — обязанность, жертвенность, поскольку выживание семьи зависит от того, что он будет делать на уровне 0. Варден несколько раз находился в шаге от решения все бросить и спокойно жить тремя уровнями реальности ниже холодного мира. И всякий раз перебарывал искушение. Он знает, что ловушка инбридинга укорененных универсумов — второй после расщепления атома тест для молодых цивилизаций. И что очень немногие сдают его, предпочитая запереться в нереальностях.

Не дадут ему отдохнуть.

Варден едва сбросил с себя холод Чистилища, а его уже тянут на внутренний совет Дейрона. Это глупость, реликт старых времен, но Варден старается быть снисходительным. Большая часть экипажа — молодые разумы из Ориона, у которых едва стерлась разница рас, некоторые — еще до технологической сингулярности, этих космических яслей. Они подозрительны. До конца не понимают ни зачем они сюда прибыли, ни что произойдет позже. Не доверяют Конгломерату.

Дискуссия ведется на закрытых каналах, под замком, поглощающим передачи на всех уровнях. Варден встал на сторону Конгломерата, но не потому, что чувствует себя связанным с ним сильнее, чем с собственным флотом. Просто он хорошо его знает. В старые времена Вардена можно было назвать послом.

Они засыпают его вопросами, на которые он едва может ответить.

Нет, Кодра не проксирует алгоритмов нашего-2. Это клонированный дебатирующий поток, мы пытаемся исправить часть систем, кодране помогают в анализе.

Восемь экзафлопов. Отдадим с процентами, когда системы будут исправлены.

Ложь. «Т» до заморозки продлится семьдесят восемь стандартных лет, у меня актуализация с главного стержня Конгломерата. Наши алгоритмы неполные. Кто управлял теми исследованиями?

Да, интервалы удлиняются, но это потому, что коэффициент полезной деятельности коллекторов снижается пропорционально расстоянию от Иорри.

Нет опасности. Разделенные ИИ Конгломерата имеют квантовую контрольную сумму, никто не может их перепрограммировать так, чтобы мы об этом не узнали.

Неизвестно, что мы здесь найдем. Именно потому сюда и прибыли.

Дейрон будет на второй линии, работу на планете начнет зерно Пар-ти, а также низковероятностные потенциальности Веревочников.

Я тоже на это надеюсь.

Нет, в публичном логе.

Да.

Нет.

После совещания Варден перемещается на мостик. На потоке внешних сенсоров видит рой Конгломерата на фоне Юпитера — небольшой планеты, чьи газовые покровы давно высосал красный карлик. Планету окружает гало космической грязи. Варден знает, что когда-то это были прекрасные кольца — прежде, чем их разорвала гравитация гибнущего Солнца. Он корректирует инфракрасные линии, а тучи газа и льда поблескивают, на их фоне искрятся миллионы корпусов.

Иногда хорошо быть простым разумом. Для большинства составных частей Конгломерата это лишь движение объектов в пространстве, но Варден знает, что балет титанов среди планетарной грязи прекрасен. Пред ним движется богатство нескольких галактик, подсвеченное короткой пульсацией IR. Корабли, боевые станции, подвижные миры — механические, биологические и те, которые не описать. А далеко позади, окруженные кораблями вероятностных цивилизаций, движутся пульсирующие сердца Конгломерата — коллекторы. Самый большой, оборудованный двумя ангарами для пары кораблемиров, Тариан, повернул чашу в сторону центра далекой галактики, где в пространстве, разрываемом невероятными силами, висят густые гроздья черных дыр. Там они оставили Иорри — самый большой искусственный объект в истории известной вселенной, ломатель сингулярности величиной в несколько систем. Иорри выворачивается по ту сторону колодцев пространства-времени, создавая гамма-выбросы и взрывы, на фоне которых сверхновые — лишь космические искры. Когда собирает достаточно энергии, посылает ее тахионными потоками прямо в коллекторы Конгломерата.

Живут они в ритме Иорри. Она дает ценные мгновения высокой мощности, моменты быстрых мыслей и поступков. Когда поток заканчивается, приходит время холода, медлительности. Начинается интервал.

Иорри — последняя карта в их рукаве. Когда они выберутся за симуляционный горизонт событий, она даст искру реоригинации, испепеляя себя и добровольцев, которые ее охраняют. Если все пойдет по плану, Иорри повернет вектор энтропии и начнет новую эпоху, новый мир.

Но это произойдет через миллионы интервалов. Варден не знает, будет ли он существовать так долго.

Теперь он смотрит дальше, за орбиту Нептуна, где на границе сенсоров короткой дистанции находятся корабли Конгломерата, которые не вошли в пояс Койпера, поскольку нарушили бы хрупкое равновесие орбит, привели бы в движение поля астероидов. Это несколько движимых миров, один мегамыслец, одна монструозная боевая станция, закрытая, словно сфера Дайсона вокруг черной дыры, рожденная из некоей странной вероятности (они до сих пор не знают, как ее использовать). А за ними, еще дальше, вдали от главной группы, летит черное антисолнце — шар мрака, более густого, чем тьма пустоты.

При виде его Варден чувствует беспокойство; логические процессы, давным-давно предсказывавшие ему катастрофу, снова кричат один громче другого.

Шар — дом одной из самых молодых цивилизаций Конгломерата. Ригиане — последний урожай усохшего древа. Они родились как бы случайно, там, где некогда была туманность Ориона. Когда все звезды туманности угасли, несколько сверхновых последним дыханием привели в движение поля космического газа, столь разреженного, что на кубический метр приходилось лишь несколько сотен тысяч атомов. Возникло солнце, надгробие космической матки, некогда породившей миллионы миров. Вокруг солнца из остатков возникли планеты. Одна из них случайно лежала в золотом коридоре — не слишком далеко и не слишком близко от звезды. На этой планете случайно возникла жизнь. Оригинальная. Им было у кого учиться: в то время Орион представлял собой огромное кладбище, и тысячи вымерших рас не протестовали против воровства их секретных технологий.

Варден всегда думал о них как о червях на трупе.

В одном они оставались умелыми — с самого начала боролись с кризисом энергии; их солнце было маленьким и холодным. Они знали, что прочие солнца умерли. Самодостаточность стала для них религией, они начали с разумного нанооблака, которое потом все сильнее сепарировали с помощью альтернативных физик. Их дальние патрули добирались до артефактов всевозможных рас. Но оригиане, вместо того чтобы создавать собственную технологию, развивали науку о науках, формировали векторы развитий, анализировали потенциальные технологические тропки своего вида. Благодаря этому за несколько сотен тысяч лет они обогнали цивилизации, существовавшие от начал Галактики. И в конце концов нашли рецепт выживания: их сложные пространственно-временные науки в рамках непонятного процесса свертывания измерений в отрицательные величины позволяли получать энергию, плененную в структуре Вселенной. Именно таким образом из односистемной цивилизации оригиане одним прыжком перескочили Кардашева−3, −4 и −5. Закрепились на последней отметке шкалы, зарезервированной для полубожественных существ. Вместо того чтобы играть по правилам, установленным Вселенной, они манипулировали ее тканью.

Была единственная проблема: энергию свертывания удавалось получать лишь на своей внутренней стороне, поэтому цивилизации приходилось перемещаться в очередные, находящиеся все глубже подизмерения. Совершенно самодостаточные, они отрезали себя от вектора энтропии, отмеряющего секунды до смерти вселенной, но одновременно — бесповоротно отрезали себя и от всех остальных.

Никто не знает, отчего они присоединились к Конгломерату. Спросить не представлялось возможным — за границей сферы начиналась такая перекрученная пространственно-временная сингулярность, что Конгломерат не сумел бы ее даже моделировать, не говоря о проектировании зондов, способных пробиться на самое дно, к оригианам. Но и тогда они не смогли бы отрапортовать: из сферы не вырывались даже единичные нейтрино.

Решение о присоединении к Конгломерату за них принял Советник — разум, вооруженный двадцатью антиматерийными уничтожителями, который оригиане оставили на страже сферы много лет назад, прежде чем окончательно порвали связь с миром. Советник никогда не объяснял своего решения, мнение же Конгломерата был таково, что ИИ жаждет собственного выживания. Но Варден всегда подозревал, что дело могло оказаться в чем-то большем. Его аналитические процессы подавали два правдоподобных варианта. Первый: оригиане дошли до границ своих возможностей, некоего непредвиденного в их альтернативной физике ограничителя и больше не могут свертываться — в опасении перед катастрофой или по причине невообразимых энергетических затрат. Второй: оригиане погибли в результате таинственной катастрофы, а Советник понимает, что он предоставлен самому себе.

Любой из этих вариантов плох и означает, что Конгломерат влечет за собой мерно тикающую бомбу.

Варден отводит взгляд от сферы. Предпочитает сосредоточить внимание внутри системы, где авангард флота начинает окружать Землю тесным кольцом. Остальные планеты с завистью глядят на срединную сестру, чью могилу посетили гости.

В этих районах Галактики жизнь не появляется уже тысячи лет, немые камни по привычке кружат по эллипсам вокруг мертвых солнц.

Здесь холодно и темно.

Интервал 3f30fb/04

Первое сканирование ничего не показывает. Так, руины, море руин, слой на слое. Здесь один под другим следы нескольких, по крайней мере, видов, которые приходили и уходили в циклических волнах, дойдя до кульминации самоуничтожением либо через такое истощение планеты, что ее приходилось покидать.

Интересно: один вид появился после апокалипсиса, которым Землю прожарила умирающая звезда. Эта низкоэнергетическая форма жизни, возникшая на белковой основе, сере и аммиаке. Мхи с коллективным сознанием. Увы, они не имели шанса выйти за пределы атмосферы, опустошили верхние слои прожаренной планеты, а потом вымерли. Варден записывает себе данные о них в приватную память — инспирирующий пример приспособления к граничным условиям.

Второе сканирование идет глубже, внутрь шара, за границу сети искусственных пещер и опустошенных подземных городов, до мантии и ядра, которое давно замерло на абсолютном нуле. Видно немного месторождений металлов, кристаллические формации…

Только при очередном увеличении Варден обнаруживает нечто удивительное — несколько линий, ведущих внутрь Земли. Это туннели. Они сворачивают, закручиваются непредсказуемыми поворотами, порой свиваются в спирали. Один из составных ИИ Вардена поднимает красный флаг. Все естественные творения Вселенной возникают и делятся по линиям напряжений: внутреннего давления и внешних сил. Проведя много времени в поисках остатков разумных цивилизаций, Варден многое замечает, сразу отличает абрисы естественные от искусственных.

И он уверен: туннели проложены.

Тотчас рапортует Конгломерату, но они уже знают — у них есть аналитики с большей мощностью обсчета; они даже сумели запустить симуляцию, которая пытается оценить потенциальные выгоды от открытия, поделенные на сумму исследования.

Модели, модели, модели… На них уходит большая часть расходов энергии Конгломерата. Этому глупо удивляться: хорошая симуляция — зонд, посылаемый в будущее, и единственный способ добраться до далеко идущих последствий собственных решений. Многие цивилизации видят границу между разумностью и животностью или клеточным автоматом в предсказуемости будущего. Лишь когда мы начинаем думать, выстраивать в голове линии несовершенных, но потенциальных происшествий, может возникнуть общественная организация, язык, абстрактные понятия. А у продвинутых цивилизаций именно подробность модели решает, кто выиграет войну, а кто — нет. Кто погибнет в технологической катастрофе, а кому удастся ее избегнуть.

Мысленители Конгломерата являются более действенным оружием, чем туча его штурмовиков.

Через миг уже есть результаты. После сопоставления выгод и потерь получается изрядный остаток. Истинно необъяснимые сингулярности редки, обладают изрядным познавательным потенциалом. Конгломерат учреждает подробную экспертизу.

Третье сканирование начинается совсем скоро, а его результат приводит аналитиков в замешательство. Все сердечники говорят об одном: ошибка измерения, невозможность.

Повторяют сканирование — снова такой же результат.

Недоверие. Страх.

Теперь все корабли начинают передавать информацию друг другу. Пустота поет каждым своим лоскутом, от нейтрино до ультрафиолета. Варден видит, как вокруг Конгломерата вспухает многоцветное эхо испуга.

Интервал 3f30fb/05

Приглашение приходит вскоре после этого.

Варден неожиданно попадает в группу, которая должна анализировать находку. Ему дают несколько секунд, чтобы усвоить очередные данные от сенсоров разных подразделений. Все указывает на одно и то же: выжженная гробница не мертва, как они полагали. На Земле существует жизнь, точнее — единственная форма жизни, и не на поверхности, а глубоко под нею, в самом ядре планеты, пористом и холодном шаре железа.

Форма невелика, а шесть тысяч километров камня и металла не облегчают исследования; пока видна лишь термическая точка. Температура объекта — между 10 и 50 градусами Цельсия, в пределах медианы форм жизни, базирующихся на жидкой воде. Температура окружающей среды — несколько десятых градуса в районе абсолютного нуля.

Чтобы узнать больше, необходимо послать в коридоры зонды. Имурисама послушно их производит. Те режут камень, словно масло. В межвременье мысленители создают виртуальные модели, пытаясь ответить на базовый вопрос: что может выжить в таких условиях?

Что-то у них получается, идеи весьма экзотичных, предельно экономных минералофагов или биологических существ, которые используют явления наподобие сферы оригиан. Но каждый раз в определенный момент симуляция рассыпается, выйти на устойчивое состояние не удается. Виртуальные минералофаги гибнут из-за дефицита или наоборот — при соответствующих постоянных сжирают изнутри всю планету. Биологии полиизмерений проваливаются в колодцы пространства-времени или выходят из системы в виде молодой межзвездной цивилизации.

К тому же форма жизни там — единственная. И этого мысленители никоим образом не могут понять.

Их вступительное решение: такое выживание невозможно.

Но результаты сканирования говорят о противоположном.

Тем временем зонды почти добираются до ядра. По дороге исследуют стены коридоров — вырезанные малыми орудиями, те создавались очень медленно, не больше нескольких метров в солнечный год. На стенах достаточно остатков органической материи (по мере прилива данных очередные модели рушатся; минералофаги, роя настолько медленно, умирают от голода, белковые показывают гигантский дефицит энергии — та, что необходима для рытья, в несколько сотен тысяч раз превышает ту, которую можно было бы получить из всех доступных источников).

Они все ближе к объекту, уже можно прикинуть его размеры, исключительно небольшие (очередные симуляции распадаются — столь маленький источник тепла растратил бы энергию за несколько секунд; остаются самые безумные и экзотические варианты). Первый зонд в нескольких поворотах от цели. Охлаждает фотонное сверло, чтобы не навредить объекту дыханием раскаленного воздуха. Активирует кинетические щиты и маленький пулемет антиматерии. Увидев его, Варден нервничает. Кто приказал? Стратег? По какому праву он вмешивается в проекты Имурисамы?

Члены тайного комитета напряженно следят за движениями зонда. Сейчас произойдет контакт, и хотя таковых уже было тысячи, всякий оказывался иным. Сенсоры отправляют наверх первые образы: гибкие формы, длинные конечности (мысленители бессильны, ничего не складывается — это не термосберегающая конструкция тела, ноль приспособленности к среде; один кричит об ошибке данных, другой пророчествует сбой реальности, остальные молчат, ждут). Варден чувствует биение странных, почти забытых эмоций, когда форма жизни начинает двигаться, реагировать на свет зонда.

Пара зеленых глаз смотрят прямо в сенсоры.

Интервал 3f30fb/06

Они плетут планы.

Изъятие — наименьшая из проблем; объект выказывает следы разумности, он пойдет за зондом, если ему дадут знак. Но что затем? Стратегический сердечник требует бежать. Анализ существа, которое пережило красного карлика и миллионы лет абсолютного нуля порождает слишком явственный вектор потенциальных угроз. Теория гласит: не играй в игру, правил которой не знаешь. А в этот момент никто не в силах объяснить метаболизм объекта.

Варден высмеивает Стратега. Правда, его голос не имеет в Конгломерате серьезного веса. К счастью, множество думают так же. Однако Стратег продолжает сражаться и дает свое решение: проверить очередными итерациями все более совершенного оружия, можно ли навредить объекту. Начать от палки и закончить анигиляторами антиматерии. Если выкажет боль или малейший след повреждений — прервать попытки и начать исследования с пониманием, что он не сумеет нам навредить. Если ничего не подействует, оставить его на этой скале, поскольку он явно не обладает способностью к межзвездным перемещениям, если сидит здесь так давно. С точки зрения Стратега, Конгломерат не должен рисковать, контактируя с объектом, на потенциальную агрессию которого не сумеет результативно ответить.

Так говорит теория игр, так говорит логика.

Варден не соглашается, утверждает, что агрессивное поведение может отвратить объект от контакта или спровоцировать ответ. Множество с ним соглашаются. Некоторое время сталкиваются виртуальные модели, длится разговор на несколько сотен тысяч голосов. Варден сравнивает статистику последних дебатов: он может проиграть — со снижающимися энергетическими способностями коррелирует растущая осторожность членов совета. На графиках неприятие опасных решений взбухает зловещей кривой.

Варден чувствует, что его сторона проиграет.

Тогда отзываются Первые. Они не имеют особых прав, но их мнение уважают. Ведь они в Конгломерате с самого начала. Напоминают всем, для чего Конгломерат прибыл в рукав этой старой Галактики.

Говорят о значении познания. Об его влиянии на точность будущих моделей. О корме для голодных сердечников теоретических наук. Наконец, о спасении информации — самой деликатной структуры Вселенной — от энтропии. И от реоригинации, которая сожмет всю материю этой совокупности галактик к бесконечно малому, отрицательному пространству.

Стратег не остается на голосование, возвращается к своим штурмовикам. Знает, что теперь это формальность. Члены совета решают: адаптация. Необходимо проверить, может ли существо стать частью Конгломерата, захочет ли покинуть свой мертвый мир.

Только как написать программу адаптации для чего-то совершенно чуждого? За несколько бесценных секунд возникает группа, получает вычислительные мощности; Вардена именуют консультантом.

Сперва он удивлен.

Потом, уже в пространстве тайной лаборатории, куда он сразу переносится, ему показывают секретные данные, сканы существа ультравысокого разрешения. У него две руки, две ноги, голова с длинными светлыми волосами. Видны даже половые признаки — это женщина, биологический человек из докибернетической эпохи.

Варден спрашивает: поэтому выбрали его?

Да, поэтому. Они знают, что Варден на одну тысячную — человек. Ничего странного, он сам не единожды хвастался, сколько разных рас и культур среди его предков. Цивилизации Ориона уже тысячелетия не размножались телесно, а в виртуальности можно было скрещивать самые несопоставимые генные системы, создавать гибриды, которые никогда не возникли бы в природе, но наследовали психические и культурные черты обоих родителей. Девять поколений тому назад в этот тигель замешался один человек — женщина, звездная кочевница, редкий потомок человечества.

Может, именно поэтому Варден когда-то научно работал над людьми; в его приватной памяти больше данных, чем у Конгломерата в публичной библиотеке, и знает он их, пожалуй, лучше, чем прочие доступные разумы.

Варден анализирует снимки. Потом предлагает адаптат, приближенный к среде из четыре-и-половину-миллиардного года планеты. Докибернетическое существо не поймет абстрактные плоскости сети, а отрыв от тела может принять за агрессию. Потому из нано нужно создать физическое пространство для исследований. Варден копирует Конгломерату всю иконографию, какую сумел собрать: немного голограмм, сделанных на Земле в XXX веке человеческой истории, пара неполных фильмов. Обещает, что тому, кто будет разговаривать, откроет и свои лексические базы данных вместе…

Нет, не так — прерывают его. Он сам будет разговаривать, потому что никто другой не сумеет.

Варден начинает понимать. Мысленители Конгломерата буксуют на объекте, как на интеллектуальном вирусе, на логической бомбе. Его существование совершенно нерационально, потому машины и не могут его понять.

Но простой Варден может его исследовать, понять, а затем объяснить остальным.

Ему лишь нужно сделаться человеком.

Интервал 3f30fb/07

Протокол коммуникации: вибрация среды, старосветская акустика. Но акустическая коммуникация — это тысячи мертвых языков и даже больше, поскольку языки менялись во времени. Варден пробует все, но существо не отвечает.

Очередная попытка. Существо его не слушает, что-то бормочет себе под нос. Варден анализирует звуки, однако в базе нет аналогичного образца.

Он знает, что это язык, только благодаря распределению Зипфа. Частота использования слов и звуков дает кривую с наклоном −1, а такую таинственную способность демонстрировал любой язык Земли и большая часть коммуникатов разумных существ. Благодаря этому криптографы давным-давно научились отличать зашифрованный текст от случайного шума. Дополнительно модель энтропии Шаннона, измеряющая сложность информации, осциллирует в пределах шестого уровня. Это именно там, где должен находиться язык докибернетического человека. Звуки, издаваемые обезьянами, находятся на третьем уровне, дельфинов — на четвертом. Мысли Вардена — на восемнадцатом.

Существо, вне всякого сомнения, разумно. Только почему оно не реагирует на слова? Может, его отвлекает окружение?

Варден долго думал над нейтральным сценарием — в XXX веке человечество было сильно разделено. Существовали и бесплотные коллективные разумы, апостолы сингулярности, но можно было встретить и первичные сообщества. Знать, что существо происходит из тех времен, — не знать ничего.

Наконец он решил исходить из установки, что цивилизованная сущность испугает дикаря, а цивилизованный человек не испугается природы. Нано сложились в траву и деревья, которые Варден высмотрел в голограммах. Он только не сумел восстановить несколько подробностей, которыми предоставленный ему материал не обладал — запахи, массы, структурные особенности.

Ему казалось, что он хорошо справился, но легкость, с какой существо пронзило навылет весь этот маскарад, была унизительной. Кажется, это самка. Едва ее перенесли сюда в одиночной капсуле, она раздавила в пальцах несколько листков, постучала по деревьям, а потом зашагала вперед, добираясь до границы, создаваемой наномакетом. Теперь ее ладонь тонет в голограмме, которая должна была создавать видимость открытого пространства, как если бы она пыталась проникнуть на другую сторону, как если бы чувствовала, что за слоями нано, за пластальным пузырем поволок корабля — лишь тьма и холод.

Через миг-другой она отказывается от этой идеи и снова принимается бормотать, на этот раз более отчетливо.

Варден в отчаянии подцепляется еще к одному мысленителю, и облака анализа растут, вычеркивая из таблиц потенциальных языков очередные позиции.

Остается лишь четыре вероятности, три, одна… Есть! Редкий, смешанный диалект из конца человеческой истории; язык ультраконсервативной группы, которая отказалась от большей части имеющейся технологии и никогда не покидала Землю.

— …пустое. Деревья Они, трава Они. Нельзя съесть, нечего делать, нечего. Есть — но нету.

— Слышишь меня? — отзывается Варден, тщательно моделируя голос. Помнит, что все выше восьмидесяти децибелов означает для людей враждебные намерения, а выше трех тысяч герц — тревогу.

Никакой реакции.

— Отзовись, прошу. Мы не понимаем этих шепотов, — говорит он.

Самка двигается по периметру помещения, ведя ладонью по стене.

Слышала? Не слышала? Варден снова обращается к мудрости мысленителей. Те утверждают, что она слышала: сканы показали минимальное подрагивание лицевых мышц в момент, когда он произносил слова.

Значит ли это, что он нашел необходимый язык? Даже если так, существо может пребывать в шоке. Или быть безумным. Что тогда? ИИ, впущенное в тему человеческой психологии, возвращается через миг с ответом: войти в ее мир, играть в ее игры.

— Кто такой Они? — спрашивает Варден.

На этот раз существо смотрит прямо на него. Программы инстинкта самосохранения поднимают тревогу. Варден сдерживает инстинкты, которые приказывают отступить перед сверлящим зеленым взглядом.

— Они — в пустых небесах, ненасытный. Есть, есть, есть. Сожрет все перед твоими глазами, а потом сожрет образы из-под век, и даже воспоминания образов. А когда ты спрячешься глубоко-глубоко, думаешь, что Они остался наверху — до того времени, когда почувствуешь его. Вот, здесь. В себе.

Варден анализирует: существо обладает сложной душевной конституцией, собственной метафизикой, центральное место в которой занимает некое злое божество.

— Когда мы прибыли в твой мир, не встретили никого, кроме тебя. Где находится Они? Кем является?

— Великий пожиратель. Создает пустоту — на земле, под землей. Пустые черепа, пустые дыры на месте морей и озер. Они уничтожает. Даже тепло уничтожает, убегаешь от него, убегаешь, но он тебя опережает, и оказываешься на месте, где ты уже был, где ничего нет, потому что он пожрал даже твое бегство.

— Ты в безопасности. Сюда Они не доберется.

Существо давит в ладони еще один искусственный листок.

— Нет, Они тут издавна, он у вас. Вылепил куклы из холода и пустоты, из железа, скал. Деревья — Они. Трава — Они. Существуют, но одновременно — нет…

Варден пытается продолжить дискуссию, но существо теряет интерес и лишь кружит по адаптату.

Мысленители обеспокоены, обращают внимание Вардена на факт, что существо ни разу не спросило, где оно находится и кто такой Варден. Значит, ему это известно (что беспокоит, поскольку в таком случае у него должны быть непредставимые источники информации), или его психология не заякорена на собственном выживании (что еще опаснее: если у него нет чувства страха, и несмотря на это оно выжило, должно быть сильным).

Варден потерпел провал с психологией и коммуникацией, но биология существа унижает его еще больше. Все — и очень ярко — противоречит известной науке. Тепла — не теряет. Энергии — не теряет. Метаболизм есть, но его словно и нет. В крови — один и тот же уровень сахара и кислорода. Испражнения — остановлены. Это биология не живого существа, а голограммы. Если бы не дотронулся до него руками собственных нанозондов, никогда не поверил бы в его существование. Везде, где бы он ни начал копать глубже, быстро добирался до одного и того же процесса, которого не может принять. Нечто возникает из ничего.

Может ли наука Конгломерата — созданий древних почти как сама Вселенная, ошибаться? Если ранее она описывала все, если дала начало таким творениям, как Иорри и сфера оригиан, отчего вдруг пасует перед этим существом?

Вскоре Варден начинает ловить себя на том, что думает как Стратег. В его голове возникает теория отравленного знания. Не желает ли некто уничтожить Конгломерат, подсовывая ему интеллектуальное кукушкино яйцо, суперсущество, которое на самом деле рождено в вероятностных кузницах очень сильной расы? Или некто желает вызвать хаос, сомнения, ссоры?

Тяжелее всего Вардену принять самые простые объяснения: что существо просто-напросто существует.

— Были у меня дети, но замерзли, — тем временем он снова регистрировал бормотание существа. — Мясо сошло с костей. Я не могла иметь их больше, поскольку каждого вытягивала из собственного тела, но когда они замерзли, не удавалось засунуть их обратно. Теперь у меня дыра внутри. Хотела бы я ребенка, но не желаю больше пустых дыр. Когда возникает пустота, Они выигрывает…

Интервал 3f30fb/08

Существо не циклично.

Эту очевидную истину он открывает во время низкой пересылки. Внезапно оно ускоряется, говорит быстрее, чем Варден в силах проанализировать. Словно ускоренная голограмма, бегает по адаптату, прощупывая стены френетическим трепетом пальцев.

Когда интервал завершается, Варден обладает уже огромной базой первичных данных. Он проглядывает их мельком: много откровенной невнятицы, много о пустоте и голоде. Они, Они, всюду Они.

Варден хочет взяться за более интересные фрагменты, но Конгломерат вызывает его для отчета. Не понимают, как мало времени прошло для биологического существа — они едва успели поговорить. Желают услышать выводы.

Варден сконфужен.

Хорошо знает, сколько энергии и нано вложено в этот проект. И все же у него есть лишь одна теория, которую он и сам бы высмеял, когда бы не интервал, проведенный в адаптате с существом. Он просит о большем периоде, чтобы ее изложить. Конгломерат без раздумий предоставляет ему полный объем возможностей штурмовика — видимо, они в отчаянии.

Невероятное море вычислительных полномочий захлестывает Вардена. Что за силища! У будущего нет перед ним тайн, своими симуляциями он может проницать все, дотягиваться всюду, в несколько мгновений обдумать и смоделировать столько, сколько отдельная сила не сумела бы и за сотни интервалов.

После мгновенного шока Варден приходит в себя. Запрягает мысленитель для верификации своей теории. Потом переводит ее на несколько сотен языков и когнитивных систем.

Представляет рапорт.

Начинает он с инфографики — корреляция уровня разумности и мифологизации культуры. Более простые разумы сильнее склонны верить в божества, демонов, ненаучный мир, необъяснимый разумом. Причины: шок познания, страх, поиски основ экзистенции, умственная лень. Варден вводит в график исторические данные, множество разных цивилизаций на разных этапах развития, проявляются взбирающиеся кверху кривые эпох. Почти все двигаются в одном направлении, только в нижнем квадранте содержится 0,35 % анормальных разумов; график там почти плоский — в этом сегменте находятся и люди. Уже будучи постсубъектностью, разумом, размещающимся в нескольких системах, они развлекались мистицизмом, верили в сверхъестественных существ.

Теперь Варден спрашивает: случайность? А может, они с ними контактировали, ощущали влияние чуждых божеств, в то время как для большинства цивилизаций такие обстоятельства оказывались лишь теоретической возможностью.

Конгломерат кипит. Ноль доказательств. Идиотские спекуляции.

Варден защищается: время профильтровало богатую мифологию землян объективным критерием выживания. Тот верифицировал историю о бессмертных богах, духах, вампирах, и только одну — позитивно. Именно она, история эта, пребывала в летаргии, когда они сюда прибыли; отрицание всего, что они знали о физиологии белковых существ. Белая девушка в саркофаге из миллиардов тонн железа…

Нет, рационального объяснения нет. И именно этого они хотели — чтобы он сделался человеком и попытался ее понять. А он, человеком оставшись, начал акцептировать непонятное. Парадокс: существо может стать элементом его привычного мира, но тогда он лишится возможности вести диалог с Конгломератом, начнет говорить языком, которого штурмовики не поймут.

Больше данных, больше данных — требует Конгломерат.

Варден отказывается от попыток убеждения. Он предоставит больше данных.

Интервал 3f30fb/09

Белок его раздражает.

Он не понимает, каким образом проторазумы выносили физиологию химических реакций и размножающихся клеток. Вардену кажется, что он чувствует любую из них: тысячи маленьких, экзотических дробинок, из которых ни одной не интересно быть Варденом. Они лишь множатся, множатся и жрут, а он — побочный продукт, сумма их векторов. Если бы не суровый полицейский дезоксирибонуклеиновой кислоты, эгоистичные клетки превратили бы его в бесформенную кучу биомассы.

Все его раздражает, он охотно содрал бы с себя эти покровы, но знает, что внутри у него нет ничего больше, лишь телесные жидкости, кости, мышцы.

Мышление — медленно. Конечно, он оставил себе интерфейс, позволяющий контактировать с сетью; достаточно маленький, чтобы не пробуждать подозрений существа. Но он не может обращаться к средствам Конгломерата инстинктивно, как если бы те оставались продолжением его самости. Каждый вопрос приходится внимательно формулировать, каждый ответ — ожидать. Позволь ему черпать из сети настолько быстро, как он привык, мгновенно сжег бы свои нейроны. Поэтому Варден думает медленно, очень медленно. Погруженный в состояние, подобное интервалу, он слеп, как крот, не в силах смоделировать будущее даже на несколько минут вперед, у него есть лишь некие аппроксимации, выстроенные на инстинктах, наверняка неточные.

Он впервые чувствует себя настолько хрупким. Если бы не факт, что большую часть сознания он сбэкапил на кладбище Дейрона, наверняка сошел бы с ума от ужаса. Нашпиговал себя по уши обусловленностями, которые должны охранять его от шока воплощения.

Теперь он с уровня человека пытается вообразить себе, что должно чувствовать создание с точечным бытием. Каково это: всегда находиться за малый шаг от уничтожения, балансировать на грани пустоты? Какое влияние на психику простой сущности могут оказывать эоны одиночества? Варден даже задает вопрос штурмовикам и через миг получает ответ: вытеснение. Единственное точечное сознание, которое сумеет прожить миллиарды лет, — то, что способно вытеснять, освежать самое себя, отбрасывая в очередных циклах кожицу воспоминаний.

Варден входит в адаптат, и шлюз за ним затворяется, отрезая дорогу к бегству. Он чувствует клаустрофобный страх. Знает, отсюда нет выхода — Конгломерат не отворит шлюзы даже в случае непосредственной угрозы. Воздух и вода кружат в замкнутых циклах. Единственное, что выходит наружу, — тоненький ручеек данных, текущих сквозь имплантат в мозгу Вардена.

Существо неожиданно выходит из-за дерева. Пульс Вардена ускоряется. Через миг он задумывается, хорошо ли трехмерные атомные принтеры проинтерпретировали схемы тела Homo sapiens sapiens. Настолько ли выносливо его сердце, как должно? Не разорвется ли оно сейчас, не остановится ли?

Это странно, но на белковый аватар существо реагирует совершенно иначе, чем на синтетический декор адаптата. Улыбается, подходит с блеском в глазах.

Оно прикасается к его плечу ладонью. Варден делает шаг назад, испуганный ощущением телесного контакта. Глупый инстинкт! Теперь он жалеет, что у него не было времени имплементировать себе более сильный бихевиористический барьер.

Он пытается преодолеть белый шум физических ощущений, которые не дают ему сосредоточиться: запахи, прикосновение пола под ногами, натяжение кожи, шум вентиляторов, пот. Это странно — как внетелесный разум Вардена справлялся с куда большим потоком раздражителей. Теперь само сознание обладания телом распыляет его внимание.

Варден пытается не думать об этом. Объясняет самке, что они могут забрать ее с планеты, но только если она позволит им узнать о себе побольше, если расскажет свою историю. Она снова делает шаг, становится к нему лицом к лицу. Варден чувствует ее запах, ему приходится сражаться с инстинктом, который приказывает отойти, уступить пространство.

Он спрашивает снова, желает ли существо покинуть Землю вместе с Конгломератом.

— Мне жаль, — слышит он в ответ.

И тогда наступает интервал.

А она бросается вперед, словно изголодавшийся хищник, садится сверху на Вардена, втыкает ему пальцы в глаза и принимается его пожирать.

Интервал 3f30fb/10

Реконструируют его долго. Он пробуждается слепым и беспомощным, отключенным от Конгломерата, ощущает лишь несколько локальных сердечников. И это не сердечники Дейрона, где находится его усыпальница. Первый вопрос после пробуждения таков: почему не Дейрон?

Дейрон уничтожен, преображен.

Варден не понимает. Хочет потянуться в сеть, но огненные запоры держат крепко. Разуму после реконструкции нужно время на консолидацию, миг — для раздумий без любых внешних данных. Так гласит теория цифростазиса.

Варден плевать хотел на теорию. Снимите эту фигню!

Снимают. И тогда в него ударяет неправдоподобный цифровой клекот. В сети Конгломерата бурлит паника, смерть. Каждый миг гибнут новые и новые сердечники. Потери апокалиптичны: все войны причинили Конгломерату меньше урона, чем то, что произошло.

«Еще сенсориум, снимите ограничители, — кричит он полубессознательно. — Снимите!»

Его атакуют образы и звуки.

Ад, как сказали бы древние люди. Половина флота уничтожена; его разодранные останки падают в гравитационный колодец планеты, увлекая за собой дождь ошметков. Каждый коммуникационный канал разбух от воплей гибнущих разумов, которые шлют последние пакеты, зерна, склероции; всякий жаждет, чтобы от него хоть что-то осталось. Однако остальные корабли это не усваивают; записывают — конечно — но только не подряд, через пакет-другой — информационный бред, с которым потом не удастся ничего сделать.

Наивысший энергетический уровень.

Запасы тают на глазах: Т −200 лет, Т −190 лет, Т −180 лет, пересчет тренда, Т −8 часов, Т −6.

Коллекторы рассыпало, будто игрушки; их чаши направлены в пустоту, друг на друга, но не на светлые точки последних звезд.

Между всем этим, посреди Конгломерата, расцвел новый мир, страшный и чудесный — многомерный Цветок экзотической космобиологии размером с Луну. Вокруг него органические стебли рвут и плющат тела пойманных кораблей, из бионических пределов и из лепестков Цветка выливаются странные формы. Это военные корабли, целые тучи их ведут бой с эскадрой штурмовиков Конгломерата. Атакуют магнитными полями неимоверной силы, потоками молекулярной кислоты, тучами органических нановирусов, способных заразить искусственные синапсы. Напротив отплевываются антиматерией корабли Стратега. Аннигиляционные вспышки этой битвы подсвечивают тихую трагедию гражданских судов, опутанных органическими зарослями, разодранных изнутри одичалой биомассой. Вардену кажется, что он слышит треск бортов. А может, это лишь эхо из глубины сети?

Он не может поверить, что существо оказалось способно на нечто подобное. Не понимает, откуда у самки материал, откуда масса, висящая между Землей и Луной и побеждающая Конгломерат. Варден проводит несколько быстрых симуляций и считает килограммы биологической материи на Дейроне, где находился адаптат.

Но не заканчивает моделирование этого процесса. Внезапно до него доходит, что есть более важные задания. Все вокруг рушится, флот распадается, корабли теряют управление из-за мощных пульсаций ЭМИ, беспомощно дрейфуют. Некая невидимая волна, выпущенная одной из сторон, попадает в Лииву — один из двух кораблей, тянущих коллектор Иорри, сорвавшийся с гравитационного буксира и уходящий в пространство, по спирали увлекая за собою Ууву — корабль, который еще держит второй буксир. Не получается удержать, хотя там у них с тысячу G. Желают — любой ценой — сохранить контроль над коллектором или все погибли, некому освободить зацепы?

Варден задумывается на долгие доли мгновений, прежде чем начинает действовать. Буксир сейчас — главный приоритет: нужно зафиксировать коллектор, прежде чем тот уплывет в черное пространство или разорвет Уулу в клочья. Потом — корабли, еще не достигшие терминальной скорости. Значит, они сумеют вырваться из гравитационных ловушек (это много, много энергии, но жизнь, разум и данные важнее). Варден начинает копироваться всюду, где может понадобиться его помощь.

Внезапно он слепнет. Вспышка на всех потоках поражает его сенсориум. Это штурмовики Конгломерата бросаются в контратаку, поскольку Стратег высмотрел дыру в обороне врага и перехватил инициативу. Потери растут. У некоторых кораблей уже нет энергии и антиматерии, поэтому Стратег использует их как живые снаряды — пластыри цивилизации, применяемые в роли металлических пуль. Те, в ареоле света, врываются внутрь оболочек ксеноцветка.

Разделения не действуют, коллекторы рассыпаны. Конгломерат совершенно не получает энергии, только сжигает, сжигает, сжигает.

Т −5 часов до состояния «зеро». Теряет очередные мирокорабли. Т −4.

Неожиданно Варден слышит Стратега.

У Стратега нет времени, он ничего не объясняет, в Вардена просто бьет пульс данных; такой огромный, что интерпретаторы дымятся. Потом он исчезает, не ожидая подтверждения, — в конце концов, у него война, которую необходимо выиграть.

Варден какое-то время переваривает пакеты Стратега, напуганный тем, чего от него хотят. Желает связаться со Стратегом, поспорить, но отдает себе отчет: каждая секунда, которую у него заберет, будет кому-то стоить жизни.

Знает, что должен согласиться. Логика Стратега неопровержима. Отсылая Вардена на переговоры с существом, Конгломерат ничего не теряет. Немного вычислительного нано, немного энергии — ничто по сравнению с ресурсами, которые расходуются каждую секунду внезапной войны.

Существо знает Вардена, и есть один шанс из тысячи, что самка захочет с ним поговорить. Тогда — еще шанс из тысячи, что удастся остановить битву. Даже если он должен лишь отвлечь ее на пару секунд, в окончательном расчете Конгломерат и это даст плюс.

Это его долг перед ними. Он голосовал за сохранение существа.

Варден соглашается.

Через миг, облаченный в кибернетическое тело, он летит крохотным кораблем, вооруженный только метателем, к тому же неисправным, поскольку генератор направлен к защитным полям, чтобы дать Вардену лишний шанс выжить. В микроскопическом зернышке из синтетических волокон он бросается в эпицентр битвы, между гамма-излучением, ядерными взрывами, в гравитационные потоки, способные разорвать планету.

Ведет его нить невидимых данных: целый штурмовик ломает разум над тем, чтобы довести Вардена к цели.

У капсулы немного энергии. Варден входит в интервал, отрезает большинство своих функций, оставляет лишь сенсоры, которыми он задумчиво глядит на пандемониум, что разыгрывается на сожженной, перепаханной Земле.

Корабль передает его — всеми каналами — в сторону Цветка.

Интервал 3f30fb/11

Варден проходит сквозь битву, как дух. Стратег и существо обоюдно игнорируют его — там, где он появляется, выстрелы угасают, все замирает. Корабли обеих сторон уходят с его пути.

Цветок растет перед ним, занимая уже большую часть поля зрения. Позади остаются многочастотные вскрики гибнущего Конгломерата и плюющиеся энергией колоссы. Протягивая за собой нить Ариадны, нейтринный аплинк, Варден падает во мрак, подбадривая биомеханическую кобылку. Цветок разворачивает перед ним свои слои, очередные линии обороны. Варден видит, как в некоторых местах из зеленоватой массы выступают абрисы кораблей, фрагменты неких машин. Задумывается, сумел бы он здесь приметить останки Дейрона, своего дома.

Все еще не может поверить, что окружающая его биологическая материя недавно была частью Конгломерата, и что все это — переваренные организмы. Некоторых он наверняка знал, с некоторыми разговаривал. Может, в этой сложной бионике осталась и частица его самого? Первым, что переварило существо, был его биологический аватар — Варден уже успел проверить запись допроса. Видел, как самка убивает его, втыкая пальцы в мозг; как руками, по локоть измазанными в крови, лепит из него биомеханический экзоскелет, с помощью которого преодолевает первую линию обороны вокруг адаптата.

Размышления Вардена прерывает рывок.

Его капсула подскакивает от удара мощной силы. Несколько десятков G — почти смертельные для кибернетической формы Вардена — вжимают его в кресло, оглушают. Все темнеет, выгибается углеродная скорлупа, трещат швы. Что-то врывается внутрь, и Варден понимает, что это шипы Цветка разрывают его корабль в клочья.

Генераторы уничтожены. Он утрачивает мощность.

Сознание Вардена снова исчезает на несколько секунд.

Интервал 3f30fb/12

Пробуждение начинается с низкоуровневых процессов. Они расползаются по телу, расставляют виртуальные маркеры, красные и зеленые. Зеленых намного больше — он будет жить. Есть и энергия. Низкоуровневые ИИ не могут понять, откуда, так как генератор киборга не действует, его повредила тряска. И все же решают, что Варден может вернуться. Пробуждают его сознание. После квантового аплинка к Конгломерату идет короткая информация: миссия продолжается.

Первое, что видит Варден, — паутина нейроводов, сплетенных над его головой в огромную сеть. Потом он начинает ощущать пол, подвижный и мягкий. Далеко в полумраке маячат стены. Варден приподнимается, осматривается. Он уже знает, что находится в тронном зале, в самом сердце Цветка.

Существо улыбается ему. Висит в воздухе, а толстые кабели нейроводов оплетают тело, входят под кожу на затылке, на висках, животе и бедрах; самка выглядит словно белая головка паука, тело которого растворяется в полумраке зала, тело которого и есть зал.

Варден приближается. Не замечает предохранителей, от существа его отделяют лишь несколько десятков шагов. Его кибернетические руки могут рвать стальные решетки, но он догадывается, что этого будет недостаточно. Существо пережило куда большее.

Мгновение он пытается сформулировать первый вопрос. Киборг не очень хорошо ориентируется в акустической частоте. Имурисама, должно быть, обладала плохой спецификацией, поскольку воссоздание колебаний амплитуды, слышимой для людей, оказывается непростым делом.

— Почему ты на меня напала? — с трудом спрашивает Варден и отдает себе отчет, что этот вопрос должен звучать не так. Поправляет себя: — Почему я еще жив?

Существо улыбается, объясняет. Она напала не на него, а на корабль. Кажется, Стратег попытался его использовать. В полиуглеродной капсуле, которую он создал для Вардена, были, по крайней мере, две смертельные ловушки. В воздухе укрывался нановирус — чудо техники, который должен был пожрать Цветок изнутри. Существу пришлось сбросить в пространство шип, уничтоживший капсулу, — так быстро распространялась инфекция. Проникни вирус внутрь, и Цветок мог бы не выжить.

Но это не все, у Стратега был и план «В». Двигатели антиматерии капсулы дублировались как бомба. Небольшая, тактическая, но взорвись она внутри защитных слоев, рядом с троном…

Варден шокирован. Не тем, что Стратег сделал, — он ждал от него подобного. Ведь войны не выигрывают угрызениями совести, а тот выиграл их вдосталь. Его по-настоящему застало врасплох то, что существо подвергло себя опасности и решилось пустить его в капсулу. Почему?

В ответ он слышит нечто, на что не мог надеяться:

— Мы родственники, Варден из Дейрона.

Аналитические процессы Вардена говорят, что это след, по которому ему должно пройтись. Человеческие существа всегда ценили примитивные клановые связи. Но большинство людей покинули Солнечную систему миллионы лет назад. Кто бы дотянулся своими корнями так глубоко, и возможно ли это? Старые разумы любили раз в какое-то время очищать себя; цифровая память никогда не гибнет, инкрементальности напластовываются миллионы лет, пока наконец прогресс в пространстве сохранения данных не перестанет поспевать, и придется чего-то лишиться. Может ли это существо оказаться в чем-то настолько другим? Как она справляется с такой длинной памятью?

Варден тянется к самым дальним уровням и выгребает свою генеалогию, список предков, человеческих и иных. Передает его самке, спрашивая, как такое возможно.

Она смеется. Говорит, что все несколько иначе, и она — родственник всем людям. Говорит, что ее имя — Гайя.

Варден отрезан от своих баз данных, но перед вылетом скопировал самую важную информацию. Благодаря этому он понимает: богиня-мать, самый старый, самый первый миф человечества. Сущая в разных формах во всех ранних культурах, общая подложка космогоний, таких, как иудейская, египетская, греческая, индуистская.

Мысли Вардена начинают путаться. Внутренняя аксиоматика его сознания не допускает существования сверхъестественных существ. Но после всего увиденного и после бессилия, с каким штурмовики анализировали находку…

Он смотрит вниз — на свои руки из углеродных поликристаллов, на четыре ноги, набухшие толстыми узлами синтетических мышц. В нем нет ни одной биологической клетки. Его сознание — сложное слияние тысяч других сознаний, коэкзистенцирующих в распыленном облаке вычислений. У него уже нет ничего общего с людьми.

Гайя улыбается. Это не имеет значения, она чувствует себя его матерью, даже если он заблудился, потерял себя в путешествии, длящемся уже эоны.

Варден спрашивает, поэтому ли она его впустила? Поэтому с ним разговаривает? Ведь в Конгломерате должны жить и другие человеческие гибриды.

Гайя говорит, что речь идет о простой вещи. О благодарности. Знает, что, если бы не Варден, они попытались бы уничтожить ее при первом контакте или сразу бросили бы на этой сгоревшей темной скале. Варден дал ей шанс, накормил собственным телом, и поэтому она должна дать шанс Вардену.

У нее есть надежда, что Варден оставит Конгломерат ради ее нового бытия. Просимулировав достаточно много биомассы и прогнав Стратега, Гайя планирует регенерировать Систему. Воссоздать Солнце. Сделать так, чтобы жизнь вернулась на Землю. Вардену она готова пожертвовать место в своем новом мире.

Варден отказывается. Объясняет, что все не так просто. Они предполагали его смерть возможной, а потому в корабль вошла лишь небольшая его часть — остаток его расчетного облака ожидает на кораблях Конгломерата. Он соединен с облаком тонким аплинком, опирающимся на квантовые точки, и когда погибнет, когда трансмиссия прервется, они отстроят его из последнего бэкапа, а потом дадут память обо всем до момента разрыва коммуникации. То, что пришло в Цветок, не является окончательным Варденом. Его смерть или возвращение к сущности ничего не изменит. Истинный Варден останется в Конгломерате.

Гайя выглядит разочарованной. Варден задумывается, каковы ее ограничения. Она манипулирует пространством лучше Первых, но одновременно мыслит по-человечески — не понимает таких простейших понятий, как виртуальная личность, хостируемая в разделенном облаке. Варден глядит с печалью на ее маленькое белое тело, скрытое в нейропроводной упряжи.

Галактическое дитя с силой богов.

Снаружи, за охранными чешуями Цветка, битва меняет ход. Варден видит сквозь соединения, как несколько штурмовиков Стратега приводят в действие странное квантовое поле, начинают одновременно быть и отсутствовать. Поле переменно, вариации существования кораблей мельчают, их разорванное бытие скоро перестанет оставаться квантовой функцией, сделается нульединичным, бинарным фактом. Но пока они сопротивляются всему оружию Гайи, пробились сквозь внешние лепестки и двигаются клином в сторону центрального свертка, где находится трон существа.

Это глубокая рана. Варден видит, что Гайя морщится от боли, бьется в сети нейронных кабелей.

В голове Вардена рычит Стратег, непонятно как перехвативший его аплинк. Сейчас. Нападай. Убей. Отвлеки. Варден стискивает кулаки, чувствует, как чешутся его конечности. Но отключает канал. Голос исчезает. Тем временем Гайя бросает в бой резервы. Новая волна кораблей вылетает из-под защитных оболочек Цветка, перехватывая у Стратега инициативу.

Варден решает, что ждать уже нечего. Приносит ей предложение Конгломерата: моментальное завершение битвы, возврат захваченной материи и энергии. В ответ они оставят ее в покое.

Гайя отказывается, что его не слишком удивляет. Она будет сражаться, чтобы сохранить полученное. У нее есть план, как использовать эти ресурсы. Варден не уступает. Пытается объяснить ей, насколько важен Конгломерат, что спасение информации гибнущей Вселенной — наиболее почетная миссия, какую можно себе вообразить. Она не должна им в этом мешать, должна помочь.

Она захлестывает его контраргументацией столь сложной, что он не может пробиться и через несколько первых фраз. Варден шокирован — даже не представлял, что существо умеет так мыслить. Проклинает свой маленький медленный мозг и тончайшую связь с мысленителями. Просит, чтобы она пояснила.

Гайя пытается. Субституирует сложные понятия простыми словами, сравнениями, которые Варден может уразуметь. Клеточный автомат. Энтропия. Разумность материи. Это максимальный уровень абстракции для Вардена-кастрата, Вардена, отрезанного от мощностей мысленителей.

Она объясняет ему еще раз. У истоков существования энтропия была минимальна, а ее рост — это часы, которые отмеряют время во Вселенной. Но энтропия не линейна, возникают пятна низших состояний, вызванные приложением негативной энтропии. Каждый живой организм мира носит в себе запас негэнтропии, организационной силы, способности упорядочивать материю вокруг себя. Негэнтропия — почти исключительно примета жизни, разума. Каждое существо обладает определенным потенциалом, который оно использует за время своего существования, а когда умирает, когда его негэнтропия исчезает, энтропия снова растет.

При определенном сгущении негэнтропии живое существо превращается едва ли не в бога, получает неограниченную силу управления управлению материей. Объекты неодухотворенные тоже могут обладать определенным зарядом, но это заряд, наследуемый после созданий; наследство, которое быстро расходуется. Конгломерат стар, в большинстве своем состоит из искусственных тел и искусственных разумов. Многие из них довольно пассивны, угнетены. У Конгломерата низкий негэнтропийный уровень. С другой стороны, она…

Варден задумывается. Не отсюда ли ее дикая мощь творения? Не благодаря ли этому она молниеносно выстроила Цветок?

Он начинает понимать. Гайя — это буровая шахта, соединенная с безграничным негэнтропийным океаном. То, что они видели в физическом мире, — лишь якорь, пролом. Но откуда взялся этот океан? Чью негативную энтропию она одолжила, чтобы изменить Конгломерат по своему образу и подобию, упорядочить его согласно собственной идее?

Гайя отвечает: у Вселенной.

Вардена снова заливает волна упрощенных понятий. Она объясняет ему, что существует приоритетное бытие, которое дает негэнтропию живым существам. Только таким образом удастся объяснить тот факт, что в начале мира энтропия была настолько низка, хотя все известные процессы ее увеличивают. Варден кривится: помнит, как раньше цивилизации использовали этот парадокс, чтобы придерживаться так долго, насколько возможно, детской идеи Творца. Он приводит контраргументы из целой вереницы логических ловушек, вытекающих из существования Творца, сущности приоритетной относительно остальных.

«Нет, не так», — протестует существо. Вселенная сама приоритетная сущность. Жизнь внутри нее — это жизнь кажущаяся, движения соответствий клеточных автоматов, составных частей. Вселенная спит, но никогда не забывает, поэтому время от времени ей приходится очищаться от информационных структур. Тогда приходит Они — ангел высокой энтропии, который готовит новый цикл.

Теперь Варден протестует. Нет никаких циклов, конец — это Большой Холод, когда даже время замерзает, поскольку все достигает нулевого уровня энергии, уже ничего не меняется. Вселенная не живет. Структура с такой большой поверхностью не может мыслить! Миллионы световых лет проходят, прежде чем гипотетический импульс пролетит из одной части Вселенной в другую. Чушь, чушь!

Чтобы принять это, ему пришлось бы изменить столько своих аксиом, что это невозможно физически. Сложные разумы выстраивают очередные уровни на определенных основаниях, извлеки эти основания — и все рассыплется.

Чушь. Варден стискивает кулаки.

Гайя хочет объяснять дальше, но вместо этого издает протяжный крик. Варден молнией бросается наружу, подхватывает свою информационную вену, получает образы с флота.

Сперва ему кажется, что некое пятно черноты пожирает Солнечную систему, планеты, астероиды. Что-то жадно всасывает каждый фотон, увеличиваясь невероятными темпами. Лишенный сложных сенсориумов и аналитических способностей, Варден лишь через миг-другой ориентируется в ситуации.

В сторону поля боя мчится сфера оригиан. Она вошла в систему, сталкивая планеты с орбит и втягивая несколько поврежденных кораблей в свои гравитационные колодцы по траекториям столь отвесным, что остальные борта Конгломерата должны включать полную мощность, чтобы не провалиться за горизонт событий.

Флот порскает перед оригианами, но многомерный Цветок Гайи не может уйти с дороги, он слишком медленный и связан собственной бионической сетью. Ее корабли встают боком к остаткам Конгломерата. Теперь ее интересует исключительно черная сфера, летящая навстречу все быстрее, как снаряд. Они тесно окружают Цветок, будут защищать его любой ценой.

Варден ощущает, как его квантовые связи рвутся. Излучение, изгибы пространства-времени, взрывы кораблей, исчезающих за горизонтом событий, — мир оригиан затмевает все своим черным величием.

Существо кричит, слои Цветка коллапсируют, охраняя зерно и ее.

Столкновение — тихо.

Варден гибнет в очередной раз.

Теперь ждет долго. Начинает верить, что смерть и правда выглядит именно так.

Интервал 3f30fb/13

Варден уже почти ее не видит. В нескольких десятках тысяч световых лет дальше, в месте, где некогда находилось сердце Млечного Пути, а теперь — в черной пустоте плывут стаи выжженных солнц. Гайя нынче — лишь виртуальный след на карте неба; настолько маленький, что даже сенсоры Аншиксиона ее не видят, необходимо более совершенное оборудование Имурисамы.

Они не одолели ее. Сфера оригиан уничтожила большую часть Цветка, но Гайя как-то сумела управиться с переплетением измерений и гравитационных потоков, вырвалась. Протягивая за собою останки истекающей соками биомассы, сбежала на темную сторону планеты. По крайней мере это Варден видел в записях битвы.

После пробуждения он соединился со Стратегом. Спросил, отчего его простили, ведь сперва он навлек на Конгломерат опасность, а потом еще и предал. Стратег казался позабавленным. Для него извинение было странным человеческим концептом, как и месть. Конгломерат потерял достаточно, с чего бы ему самому уничтожать очередную сущность? Тем более что Варден теперь, с некоторой точки зрения, — его наиценнейшее сознание. Он коснулся непонятного, ценной неассимилированной информации. В далеком будущем, когда Иорри коллапсирует этот универсум, чтобы в огне и грохоте породить новый, память Вардена окажется последним воспоминанием о существе, до которого им не удалось добраться.

Теперь Варден смотрит в глубокое пространство с наблюдательного уровня Аншиксиона. Вокруг него корабли Конгломерата, подсвеченные огнями двигателей, идут полным ходом в сторону симулируемого горизонта событий, все еще далекого и недостижимого.

Иорри ритмично пульсирует. Запасы энергии наконец начинают расти. Они потеряли половину кораблей, и теперь у них избыток сил. Сотни тысяч лет минуют, прежде чем Конгломерат станет настолько велик, чтобы ее вновь стало недостаточно.

Вардена не покидает мысль о том, что ему пыталась сказать Гайя. Ее отравленное знание, знание непонятое, то, что он отбросил, чтобы отстоять свои аксиомы. Конгломерат некогда отправился со спасательной миссией за любой информацией, но что, если существуют информационные состояния, которые не могут взаимно сосуществовать? Коррозивные данные, которые невозможно принять, поскольку они уничтожат те, что собраны раньше.

Внезапная печаль заливает холодной волной миллиарды разрозненных синапсов Вардена. С того времени, как Конгломерат призвал его к жизни, он много пережил, много утратил. Но последняя утрата по какой-то причине оказалась самой болезненной. Он еще никогда не чувствовал так сильно, что миссия Конгломерата, собирание информации об умирающем мире и создание подвижного оазиса низкой энтропии, который потом улетит в новый универсум, — идеалистическая ерунда. Они не сумеют отыскать все. И не все, что отыщут, сумеют забрать с собой. После реоригинации не воссоздадут реальность столь же богатую, как та, что их породила, — лишь собственные, примитивные воспоминания о старой Вселенной. А если их дети совершат следующую реоригинацию, возникнет калька кальки, система еще более бедная.

Варден глядит в последний раз в пустоту, туда, где они оставили Гайю. Чувствует, как в его цифровой разум тихо прокрадывается Они.

Холодно и темно. Корабли Конгломерата плывут в чернильном океане без звезд, которые могли бы указать им дорогу, без туманностей и галактик, ведомые далеким сигналом Иорри.

Это последние минуты Вселенной, скованной тепловой смертью.

Рафал В. Оркан ЛУННЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ КНЯЗЯ КОРДИАНА (пер. Владимира Борисова)

Часть первая и, вероятнее всего, последняя

С тех пор как ученым мудрецам — мастерам чародейской профессии — удалось создать первого Духа с разумом, превышающим человеческий, который создал другого, еще более разумного, а тот следующего и так далее, мир начал меняться в таком устрашающем темпе, что преобразовался и переместился очень далеко от того, в котором мне довелось родиться, и я никак не могу к нему привыкнуть. А тертая брюква как была, так и остается моим проклятием.

— Как ты думаешь, Терпеклес, — обратился я к своему джинну, — скоро этот мир разлетится в клочья под напором гигантской массы абсурда, которую удалось сотворить за короткий отрезок времени? Ведь еще мой дед, неутомимый исследователь, путешественник и картограф, собираясь в вояж, нанимал целый табун батраков, запрягал лошадей в подводы, надевал шерстяные портки и плащ, подбитый лисьим мехом. А сейчас что? Даже половины этого не нужно. Впрочем, пусть звезды светят над его душой, куда бы она ни улетучилась. Что касается моей, я точно знаю, что дюжина ее копий хранится на складах Заупокойной Службы в каждом большом городе, не говоря о моей собственной замковой сокровищнице. Но зачем это вечное, упорное хранение, раз тертая брюква на тарелке представляется мне воплощенным адом, капустной агонией чувств, а прежде, чем мой чрезмерно уязвимый желудок привыкнет к иной пище, это чудовищное блюдо полностью отравит мое существование. Говорю тебе, Терпеклес, завтра на рассвете я лишу себя жизни. Окончательно!

— Как пожелаете, господин, — ответил джинн, шипя из бутылки. — Приготовить кинжал?

— Ооох… — выдавил я из себя вздох, после чего сорвал с воротника салфетку и бросил ее на пол. — Моя жизнь утратила смысл.

Спрятав лицо в ладонях, я начал беззвучно рыдать, ибо как испытывать радость в мире, где почти все возможно, а люди беззаботно лишаются тел, переходя в состояние духа, пребывая в котором не делают ничего — только сплетничают, болтают, ворчат и обмениваются рецептами любимых блюд, которые давно, как существа бестелесные, не потребляют.

— Чистое безумие, — буркнул Терпеклес из бутылки, заразительно зевая.

Я никогда его не спрашивал, но мне сдается, что джинны читают мысли.

— Довольно, Терпеклес, — сделал я ему замечание. — Ты вводишь меня в состояние эмоционального истощения. Занялся бы чем-нибудь.

— Соблаговолите извинить, господин. Я приготовлю ванну с пузырьками.

Говоря это, он пронзительно зашипел и выпустил из бутылки облачко синеватого пара. Я же удалился в спальные апартаменты, где на пять минут предался объятиям меланхолии. Я не позволял себе подобной слабости чаще, чем раз в неделю, да и то за исключением периодов длинных праздников и торжеств в замке, на которые традиционно приглашал всю округу; по крайней мере, пока люди оставались людьми настолько, чтобы не слоняться бесцельно по бездорожью астрального пространства, в настоящие дни все более удушливого и несносно шумного. В конце концов на устраиваемые мною приемы соседи перестали ходить, за исключением нескольких глухих и беззубых старцев да пары толстых баб, которые не признавали современность. Это вынудило меня принять несколько очень решительных шагов, вплоть до полного отчуждения от черни, что вызвало, однако, неустанное сползание в упомянутую меланхолию и значительно усилило этот недуг.

Таким образом, я оказался в моей согреваемой постели, по пояс погруженный в теплую ванну с пузырьками, над созданием которой усердно трудился Терпеклес — если для него вообще что-то может составлять труд.

Должен сказать, что мне довольно часто случалось забывать о божьем свете. Тогда я блуждал по моему замку, минуя портреты предков и пыльные доспехи, покрытые паутиной подсвечники и вековые канделябры, проходя через бесчисленные комнаты, — внутренности многих из них все еще оставались для меня загадкой, — не отдавая себе в этом отчета. Я поднимался по лестницам или опускался в глубины подземелья, мыслями блуждая в далеких странах, страстно описанных моими предками. Как же я тосковал об этих приключениях и путешествиях в неизвестные страны, о которых можно было лишь мечтать, поскольку в нынешние времена мир не имел никаких секретов от людей, не было никаких таинственных континентов для открытия, исследования и тщательного описания, не осталось ни одного настоящего белого пятна на карте.

И вот, когда я сидел в лохани, меня осенила гениальная мысль, пришло настоящее озарение, чему я, несомненно, должен быть обязан успокаивающим действием Терпеклесова ванного искусства, на которое я отреагировал возгласом радости, способным пробудить от вечного сна всех обитателей замкового склепа. Я решил, что отправлюсь в путешествие, которого не совершал ни один человек, включая моих во всех отношениях замечательных предков.

Я совершу путешествие на Луну.

* * *

Мы тут же начали приготовления. Терпеклес занялся всем, что требовалось для того, чтобы оторвать нас от скального навеса, на котором замок держался добрую пару столетий. Я же, оставив джинну скучные технические подробности, сделал соответствующие покупки. Прежде всего приобрел новый крапчатый халат с кармазиновыми отворотами, поскольку старый, уже побитый молью, давно полинял. Прикупил также обувь для путешествия и несколько шляп: пару для непогоды, одну солнцезащитную и изысканный цилиндр — на случай, если на Луне придется встретиться с тамошней аристократией или хотя бы местной богемой.

Разослав астральной почтой всем знакомым сообщение о запланированном путешествии, я приступил к наиважнейшему, а именно — к торжественному прощанию с Землей, что и исполнил, употребив четыре бутылки полусладкого вина. Затем я отправился спать, чтобы на следующий день, в предрассветных сумерках, распорядиться о не менее торжественном старте нашей экспедиции.

Сам вылет был чрезвычайно волнующим переживанием, хотя Терпеклес старался не проявлять эмоций, которые владели мной. А остаток длинной дороги на Луну, наоборот, выглядел слишком бледно, поэтому я позволю себе умолчать о подробностях этого сверх меры продолжительного странствия. Из чисто хроникерских обязанностей я должен вспомнить лишь о стае космических драконов — существ как тупых и скучных, так и чудовищно ленивых (ни один из них не удосужился хотя бы повернуть морду в нашу сторону, несмотря на то что я бросал им с крепостной стены куски жирной говядины, что, с моей стороны, было лишним беспокойством). Также мы миновали несколько падающих звезд (ничего важного) и одну зодиакальную приблуду в виде голодного льва — а я только что неосмотрительно лишился вкусного мяса! — которого я был вынужден, хочешь не хочешь, укротить с помощью бича и табуретки, как учил меня когда-то мой незабвенный прадед.

На Луну мы добрались под вечер, сразу после обеденного чаепития. Замок поставили на широкой равнине, желтой и поросшей странными низкоствольными растениями, напоминающими деревянные колышки, какими обычно закрепляют тросы при установке палатки. Эти же торчали без видимой причины, будто сами выросли из лунной почвы, поэтому я принял их за местную флору. Я немедленно принял решение отправиться наружу в исследовательских целях. Но, прежде чем успел подготовить необходимое для таких эскапад снаряжение, к воротам замка начали подходить туземцы. Я приказал Терпеклесу опустить подъемный мост, поднять решетку и раскрыть врата, сам же расположился в аудиенц-зале, чтобы достойно принять наших гостей. На случай, если они окажутся представителями местного простонародья, — я учитывал и такую возможность, — взял с собой «Словарь плебейских терминов» и «Альманах деревенской риторики», оба авторства знаменитого лингвиста-органиста Монтрея.

Наконец двери раскрылись, и в комнату вошли четыре личности весьма экзотической внешности. Они напоминали ровно спиленные высотой около метра пни, покрытые гладкой корой песочного цвета, и передвигались в вертикальном положении благодаря трем корнеподобным конечностям. В верхней части у них имелись гибкие ветви, тоже в количестве трех, одинаковой длины и лишенные меньших веточек или хотя бы видимых утолщений, выступающих сучков. Все они — в комнату вошла целая дюжина этих существ — казались мне одинаковыми, отличить их друг от друга было невозможно.

— Витайте, лунные кумовья, — начал я, держа в каждой ладони увесистый том. — Вот кадка пойла высшей пробы, дык заморская, спробуйте. Сидайте у стола, вы же в мои пороги, аки ангелы-пилигримы, дык и я вам кривды не дам, а угощу. Тута все для всей громады. Чтоб уж вы, кумы, не болтали, что у князя Кордиана ветер в амбаре.

Они посмотрели друг на друга, затем один вышел вперед, обратившись ко мне чуточку униженным тоном, чрезвычайно учтиво, взвешивая и тщательно проговаривая каждое слово; говорил он долго и таким стародавним стилем, что я не сразу понял смысл продолжительного выступления. Наконец до меня дошло, что мой гость пытается завуалированным способом объяснить, что не понял ни слова из того, что содержалось в моей приветственной речи.

Тогда я искренне и с облегчением рассмеялся. Извиняющимся жестом дал понять, что это недоразумение произошло по моей вине.

— Прошу меня извинить, дорогие лунные жители, — сказал я. — Я не был уверен, что имею дело с цивилизованными людьми. Теперь вижу, что я плохо начал. Постараюсь более…

На этих словах все двенадцать лунян вдруг застыли, вытаращив глаза и стискивая свои деревянные губы. Я решил, что они будут так стоять до Судного дня, но они расслабились, и я вскоре снова услышал тихое скрипение их тел, когда они начали нервно вращаться вокруг собственной оси, словно не зная, что делать дальше.

— Хмм… — начал я, — кажется, я сказал что-то неуместное?

— Да нет! Нет! — с треском запротестовали они.

— Ничего подобного!

— Что вы!

После их преувеличенно экзальтированных уверений я немного успокоился и предложил им занять места за длинным столом. Я не знал толком, чем их угостить, поэтому приказал Терпеклесу ограничиться наполнением бокалов красным вином высшего качества: жизнь меня научила, что любую неловкость можно разрешить по рекомендации мудрых предков, а от деда и прадеда в моем замке это означало упоить гостей nomen omen («в пень»).

Когда кровь и живица ударили нам в головы, разговор потихоньку наладился, и я наверняка получил много интересных сведений о жизни на Луне, однако запомнил из сказанного немногое. Все-таки время для меня было позднее, а вино слишком молодое, и потому — в результате — в моей памяти осталось лишь то, что гости, а одновременно и хозяева, называют себя лесельчанами. Чем дольше мы сидели и чем больше пустых бутылок становилось в неровном ряду у края лавки, тем их поведение становилось свободнее, а речь — откровеннее.

* * *

На следующее утро я проснулся от страшного стука в голове. Лишь через несколько минут сообразил, что этот стук связан не только с ощущениями, вызванными вчерашней попойкой — кто-то настойчиво колотит в двери спальни.

— Кто там? — простонал я.

— Это я, господин, — раздался голос верного джинна. — Один автохтон ожидает вас в гостиной.

— Мы договаривались о встрече?

— Он утверждает, что да.

Я схватился за голову, чтобы хоть немного успокоить вращающуюся перед глазами комнату, но это не помогло.

— Мы так и будем разговаривать через двери, Терпеклес?

— Я не хотел входить без разрешения…

Уже через минуту джинн висел надо мной, крутясь вместе с фиолетовым балдахином ложа и лишь усиливая этим преследующие меня болезненные ощущения.

— Сейчас запарю травки, — заверил он меня прежде, чем я смог произнести вслух свое пожелание, и добавил: — И приготовлю восстанавливающий завтрак. Пригласить туземца позавтракать с вами?

— Только чтобы он ничего не говорил, — ответил я. — Или нет. Покорми его в гостиной… Впрочем, чем они, собственно, питаются?

— Думаю, водой и солнцем. А также принимают минералы… в какой-либо форме, — угадывал Терпеклес. — Спрошу его, может, не откажется от яичницы.

Тут меня начало тошнить, поэтому я опущу остальные события этого утра, как малосущественные и не слишком подходящие для публичного оглашения. Позволю себе перейти к моменту, когда солнце уже висело в зените, а из открытых окон в замок залетал мягкий освежающий ветерок. Мы вышли из замка — я, мой проводник лесельчанин и сопутствующий нам в своей бутылке Терпеклес — на песчаный тракт, ведущий прямо к большому городу, стены которого скрывались за пологими холмами.

Оказалось, что вечером, когда мы хорошо развлекались, опорожняя запасы родового винного погреба, угощавшиеся лунные жители обещали проводить меня в свою столицу и, насколько возможно, показать все ее прелести. Лесельчанина, прибывшего за мной утром, звали Жердин. Внешне он ничем не отличался от своих земляков. Во всяком случае, от тех, которых я видел до сих пор.

Архитектура города, который жители называли Древоградом, существенно отличалась от земной. Прежде всего, дома там без крыш, а стены вырастают из лунной почвы, принимая самые разные, иногда неправдоподобные формы. Когда мы шли по центру города, я заметил небольшие группы лесельчан (они по-прежнему казались мне одинаковыми), красящих эти стены зеленой краской. Я спросил моего проводника, что происходит, совершенно не акцентируя на этом внимания, а он ответил — не без промедления и с видимым нежеланием, — что ночью тут случаются проблемы с местными вандалами и хулиганами. Затем резко оборвал разговор на эту тему и ловко избежал его продолжения, обратив мое внимание на многочисленные развлечения, такие как театр в самом центре столицы, окруженный буйной растительностью, зрительный зал которого заполняли ряды смотрящих действо лесельчан; а также настоящий лес вертикально торчащих, ровно спиленных пней.

Сначала я не заметил ни сцены, ни актеров. Мне показалось, что это очередная галерея, заросшая декоративными деревцами. Однако через минуту мне бросилось в глаза особенное поведение этих деревцев: они двигались в такт музыке, можно сказать танцевали, а когда я стал за ними наблюдать, дождался и прекрасно декламированных стихов, и разыгрываемых с большой выразительностью сценок — как трагических, так и комических по содержанию.

Я спросил моего проводника, что это за особенные актеры, обращая внимание на их буйные полнолистные ветви, какие было бы напрасно искать у гладко отесанных лесельчан. Он лишь пожал своими тремя сучковатыми плечами, словно не разумел, о чем говорить. Казалось, Жердин вообще не понимал моего интереса, а поскольку я не отступался, он явно встревожился, затем нервно сказал, шепча мне на ухо:

— Ну что же вы! Об этом не годится разговаривать в обществе.

Это признание меня смутило, но я все-таки продолжил спрашивать моего собеседника, потому что его поведение казалось мне, по крайне мере, интригующим.

— А что в этом неприличного? У вас лишь по три коротко обрезанных ветви без листьев, головы сверху такие плоские, будто спиленные: на них можно подавать напитки, как на подносах в кафе… А ветви этих актеров вьются, словно дородные короны. Ваши тела покрыты корой простого цвета и простой фактуры, а у них кора в цветную крапинку… И что же в этом, повторяю… неприличного?

Жердин закрыл глаза, обвил себя ветвями и застыл так глухой как пень, к моим аргументам. Так что мне пришлось прекратить расспросы по этой, очень щекотливой для него теме, и я примирительно сменил ее на более универсальную — начал с разговора о погоде, а дальше все пошло само собой, и мы опять бродили по городу прогулочным шагом, любуясь изящно выращенными жилищными деревцами и клумбами с прекрасными цветами.

По дороге я снова наткнулся на очередных лесельчан, отличающихся внешностью от моего проводника: они немного напоминали актеров, которых мы видели недавно, но их кора не имела и следов цветных крапинок, вместо этого ужасая окраской грязной земли и множеством неаппетитных наростов, сучков, утолщений, даже какого-то типа паразитических грибов. Этих лесельчан — если это действительно были они — я замечал в затененных переулках и замусоренных засохшей листвой воротах запущенных домов. Я пробовал деликатно осведомиться у сопровождавшего меня Жердина об этих тупо глядящих на нас бедолаг (все они, казалось, были одурманены и печальны, а может, даже больны), но он снова смутился и всячески пытался убедить меня в том, что ничего такого не видит, и что все лесельчане до тошноты одинаковы. При этом он смотрел на меня таким умоляющим взглядом, что я сжалился над ним и ни о чем более не спрашивал.

Следующим пунктом нашей прогулки стало роскошное здание городской библиотеки. Построенное — или, скорее, выращенное — вокруг огромного дерева с тысячами полок, на которых теснились глиняные плиты, оно произвело на меня сильное впечатление. Однако я не был готов погрузиться в столь тяжкое чтение: плиты были дьявольски неудобны, а их вес превышал разумные границы. Опасаясь, что меня может раздавить тяжесть многочисленных произведений, я решил покинуть библиотеку, отказавшись от знакомства с местной литературой. Но, прежде чем я успел сообщить об этом проводнику, он извинился передо мной и, объяснив это безотлагательными делами, сбежал из библиотеки, оставив меня там на целых два с половиной часа — одного, если не считать заполненной джинном бутылки.

— Здесь есть Отдел запрещенных книг, — шепнул мне Терпеклес из-под пробки.

— Где? — Я огляделся, но всюду виднелись лишь открытые и доступные для каждого полки, тем более что глиняные книги нельзя было унести.

Я нервно постучал ногтем в стекло, взбалтывая джинна. Терпеклес немного помутнел.

— Под землей находится тайное помещение, — ответил он. — Вход скрыт за одной из плит.

— За какой?

— Сборник высеченной поэзии под названием «Стеши все сучья, о, ровный Шест!» — пояснил Терпеклес, после чего передвинул плиту вбок, открывая лестницу, ведущую вниз, в темный коридор.

Делать мне все равно было нечего, а Отдел запрещенных книг предвещал хоть какую-то интригу, поэтому я, недолго думая, отправился в глубь мрачной бездны подземного туннеля.

В подземелье библиотеки пахло старой бумагой. Хорошо выструганные полки были заполнены настоящими бумажными книгами. Я взял в руки первую попавшуюся, стряхивая с нее толстый слой пыли. Корешок книги оказалось труднее всего очистить от пыли, но я все-таки смог прочесть, что там написано. Это был какой-то исторический трактат о лунной экономике давних времен. Тут я должен признаться в одной моей слабости. Поспешное чтение, особенно в неудобных условиях и без спасительного в таких случаях напитка под рукой, мне не очень нравится. Поэтому я ограничился перелистыванием этой и пары других книг.

Речь в ней шла о торговле драгоценной корой неких краснокоровцев, а также о разведении дурнокоровцев: сдается, это какие-то местные скотины. Там рассказывалось об истории, давней культуре, а также о биологии лунных жителей. О промышленных способах использования дурнокоровцев в качестве источника сырья и в роли тягловых, рабочих животных. В книгах поновее — судя по виду — я наткнулся на упоминания о «шероховатых лесельчанах» и о «пятнистых лесельчанах». Были еще разные отсылки к «гладкокорным лесельчанам», но я не смог разобраться в этих подробностях.

Некоторое время я потолкался возле полок, но количество пыли, которой я надышался, превысило возможности моих слабых легких, и мы покинули подземную библиотеку, чтобы среди глиняных плит ждать возвращения Жердина.

Одно заставило меня задуматься: что случилось и почему эти скромные, казалось бы невинные по содержанию, книги оказались спрятаны и недоступны? Я боялся об этом спрашивать.

* * *

Вечер мы провели в замке. Терпеклес скрашивал мне время пением, я же отдавался роскоши сладкой лени. Очередной день прошел в спокойных прогулках и — всегда полных особенного напряжения — разговорах с жителями Древограда.

Я ничего не смог узнать о семейной жизни туземцев, но предполагаю, что размножаются лесельчане в каких-то овеянных тайной обстоятельствах, поскольку нигде не встретил детей лунян. Никаких детских площадок, школ, брошенных кукол, лавочек с мороженым или сахарной ватой; нигде никаких следов детских игр и шалостей. По улицам друг за другом не гонялись маленькие лесельчанчики, хватая за ветки или дразня своих младших приятелей. Никакого гама, плача или смеха от удачных шуток или проказ. Никаких следов пеленок, удерживающих неконтролируемое сцеживание растительных соков, ни колясок, в которых спали бы — плотно завернутые в ивовые конвертики — маленькие, тоненькие, как прутики, чада. Походило на то, что лесельчане просто вырастали из почвы, поднимаясь из нее сразу в виде больших и дородных пней. Я боялся допытываться подробностей, потому что нельзя было догадаться заранее, какой из моих вопросов вызовет у хозяев страх или ярость, и какие именно нюансы станут причиной такой реакции.

Вечером следующего дня я предложил Терпеклесу прогуляться по Древограду, на этот раз без проводника. Джинн принял приглашение неохотно. Клубился в своей бутылке и пускал винтом сердитые дымки, приобретая все более темный цвет. Но, не имея причин возразить, согласился. Однако при этом он упорно молчал, пока мы не углубились в лабиринт городских улочек, где, неторопливо шагая, я попытался начать необязательный разговор о несомненных красотах местной архитектуры.

Небо потемнело, и наступила ночь, освещаемая лишь скупым блеском развешанных тут и там фонарей. На этом романтическом фоне произошло мое первое настоящее приключение, с тех пор как мы высадились на Луну. И вот, когда я так шел с бутылкой в руке и плащом, переброшенным через плечо, достойно, как пристало чужеземному князю, на моем пути стал индивид, принадлежащий к той особенной разновидности лесельчан, представителей которой мне довелось увидеть на сцене местного театра. Буйная заросль венчала верхушку существа, а кору украшали привлекательные крапинки любопытной фактуры. Лесельчанин особенным жестом протянул одну из своих богато покрытых листвой ветвей, после чего обратился ко мне мелодичным голосом:

— Погладить?

— Слушаю? — ответил я вежливым вопросом.

— Хочешь глажу-глажу?

Широко разведя ладони, я одарил встреченного лунянина искренней, но экономной улыбкой.

— Кажется, я не очень понимаю, что вы предлагаете…

— Глажу-глажу? Погладить? — продолжал он, сильно жестикулируя, а я по-прежнему не понимал, о чем идет речь. — Хочешь поветвиться? Увлажниться? Посочиться? Закорошипиться?

Наверное, я выглядел совсем растерянным, потому что лесельчанин опустил веточки и затряс кроной так, что с нее полетели листья.

— Тянем корень, антракноз тебя побери! — сочно выругался он. — Хочешь всадить кол в дупло или нет?

Я отпрыгнул от него, прикрываясь плащом.

— Загвоздка в том, — защищался я, — что я здесь лишь турист, и у меня совершенно нет времени…

Ничего лучше в создавшейся ситуации я придумать не смог. Быстренько отвернувшись, я направился в противоположную сторону, выбирая новый путь, вниз по темной улочке. Терпеклес весело зашипел и сразу разговорился, но говорил так не к делу, что я позволю себе пропустить его ничего не стоящие выводы и сразу перейти к следующему приключению, которое разыгралось чуть позже.

Мы углубились в район ушедшей в прошлое красоты. Дома казались поблекшими, сухие листья трещали под подошвами, на стенах и бордюрах виднелись наросты старой живицы. В запущенных воротах и переулочках толпились лесельчане другой разновидности, их я тоже видел раньше. В общем, они напоминали только что встреченного необструганного лунянина, но отличались от него отвратительно запаршивевшей корой и небритым мхом, рахитичностью ветвей и вульгарностью вздутых сучков. Хилые корни подгибались под кривыми пнями, а на листьях нездорового цвета можно было заметить отвратительные лишаи. Затем один за другим они начали приближаться ко мне, грозно кивая неухоженными кронами, торчащими в разные стороны, так что мурашки побежали у меня по хребту. Даже сидящий в бутылке Терпеклес утратил на минуту прозрачность.

Один из них перекрыл мне дорогу:

— Заблудился, мякиш?

Я ответил, что все в порядке, и я благодарю за помощь. Но их собралась целая толпа, и эти подувядшие дылды окружили меня со всех сторон.

— Это не безопасная улица для такого шикарного чужеземца, — любезно заметил один из них. — Тут могут причинить кривду такому господину. Злодеи все листочки оборвут, а то и кору сдерут. Могут господину и живицу пустить…

— Благодарю за предупреждение. Прошу меня извинить, уважаемые, но мне надо идти…

— Не торопись. Постой немного. А что у тебя за пазухой? Бутылочка?

Может, я еще не вспоминал об этом, но природа одарила меня чрезвычайной наблюдательностью, а сверх того — исключительной бдительностью, поэтому я вовремя заметил, что меня поджидают крупные неприятности. Благодаря унаследованным от предков умениям в рукопашных схватках и небывалой ловкости я смог предпринять ряд удачных и результативных действий, приведших к победе над нападающими, а поскольку я не люблю дешевой похвальбы, позволю себе опустить детали этой стычки; достаточно того факта, что я вышел из боя со щитом и без единой царапины, что может походить на чудо, учитывая, какие острые ветки мне пришлось выкручивать в поте лица, какую жесткую кору отбивать кулаками и какие затвердевшие корни подсекать точными пинками, чтобы выйти из схватки целым и невредимым. После всего этого даже джинн поздравил меня с отвагой и сноровкой в бою.

Когда спал боевой пыл, и Терпеклес вернулся в свою бутылку, мы поспешно направились в центр Древограда, где застройка росла пышнее, а свет лампионов мягко разливался по околице, что поначалу подняло мне настроение. Каким же было мое удивление, когда я увидел на улицах толпы лесельчан (на этот раз обыкновенных, ровно и чисто отесанных) с кистями и ведрами, полными краской, каждый из которых выписывал на стенах различного рода лозунги, призывы и явные оскорбления, направленные — если меня не подвело зрение — против их покрытых листвой родственников. Чего там только не было… «Шероховаты психопаты! Вон!», «Оборвать ветки!», «Бог ненавидит листья», «Позор пятнам на коре», «Нет ничего БОЛЕЕ ужасного, чем его уродливая кора», «Цветнокоровцам наше решительное НЕТ!», «Древоград только для настоящих лесельчан!», «Шероховатое и пятнистое — на Землю!», «На деревьях, вместо листьев, висеть будут пятнисты».

В ужасе я шел далее, минуя рисующих лесельчан. Казалось, что все они, без исключения, выбрались ночью из домов, чтобы испоганить город обидными и призывающими к ненависти лозунгами. Их было множество, самых разных: «Уничтожай шероховатов!», «Листья — это гадость», «Гладкая кора — правильная кора», «На погибель сучьям!», «Хороший шероховат — мертвый шероховат», «Разнокоровцев в печь», «Да сгниют вражеские пни!» и десятки, а может, и сотни других, намного худших.

Когда я попробовал спросить одного из лесельчан о причине такого поведения, тот скрипнул на меня и разразился проклятием. Я спрашивал других, ходя от одного к другому, но каждый реагировал на мои недоумения почти открытой агрессией. Не желая более подвергать себя риску, я принял решение вернуться в замок, где, заперев двери на четыре оборота, с помощью двух бутылок вина обдумал результаты последних прогулок по улицам Древограда. Я был так взволнован, что долго не мог заснуть. К счастью, голубая кровь, которая течет в моих жилах, менее чувствительна к бурным страстям, нежели кровь простонародья, что позволило мне к полуночи успокоить потрепанные нервы и уложить тяжелую от впечатлений голову на подушку, приняв заслуженный сон.

Утром я встал, утомленный ночными медитациями. Однако любопытство победило, и я решил еще раз выбраться из родового замка, чтобы иметь возможность собственными глазами убедиться в том, как сегодня — после ночи совершавшихся во всем городе актов вандализма — выглядит столица. Оказалось — и это я принял не без удивления, — что выглядит как обычно. Все вокруг поразительно напоминало то, что я застал в первый день моего пребывания на Луне: жители спокойно протаптывали свои ежедневные стежки, немногочисленные лесельчане заканчивали закрашивать зеленой краской стены древодомов. От неприличных надписей, столь многочисленных, почти не осталось следа. И снова все были чрезвычайно вежливы, любезны, благовоспитанны и необычайно осмотрительны в поведении. Тут и там виднелись покрытые листвой лесельчане, которые беспрепятственно передвигались по улицам города, и никто, по крайней мере на первый взгляд, не обращал на них внимания, будто они абсолютно ничем не отличались от типичных гладкоствольных представителей вида.

Я ничего не понимал. Какие особенные изменения происходили в туземцах в сумерках, что по ночам из них вырывались наихудшие черты характера, в то время как днем все они оставались до такой степени слепы к отличиям своих родственников, что человеку, наоборот, становилось тревожно?

Одним из моих несомненных достоинств является смелость в поднятии неудобных вопросов, так что я принялся спрашивать встречаемых древоградцев об их сложном, переменном как лист на ветру отношении к родственникам с обильными шевелюрами и о событиях минувшей ночи.

— Тссс… — только и прошелестел мне первый спрошенный.

— Перестаньте! — приказал второй.

Кровь забурлила в моих жилах, но — по причине моей боевой и несгибаемой натуры — я не мог сдаться так легко.

— Вы с ума сошли? Говорить о таких делах при свете дня? — хоть как-то откликнулся следующий встреченный мною обитатель Луны, хотя по существу ничего не сказал.

— Это не тема для разговора, во имя Наивысшего Пня!

— Ничего не видел, ничего не знаю…

— Это не у нас. Наверное, вы что-то перепутали.

— Вы о чем? — спросил другой, но при этом был испуган как доска перед распиливанием.

— Все лесельчане одинаковы, вы понимаете? Одинаковы! У нас царит всеобщее равноправие, понимаете? И прошу это запомнить. — Казалось, этот был очень возбужден, но держал себя в руках.

Другие попытки разговоров не принесли ничего нового.

Совершенно растерянные, мы с Терпеклесом решили, что нам не удастся найти общий язык с лесельчанами, потому что они, видимо, или глухи как пень к некоторым вопросам, или, наоборот, до абсурда чувствительны и обидчивы. Это очень напомнило мне тетушку, с которой я давно не виделся: она была истеричкой, каких поискать, и я не без причины порвал с ней все дружеские контакты.

На следующий день я решил улететь, чтобы посвятить себя изучению других районов Луны. А поскольку перед очередным путешествием нужно как следует выспаться, вернувшись в спальню, плотно затворил окна и отправился в объятия Морфея.

* * *

Примерно в обед меня разбудила суматоха около замка. Сняв с глаз повязку, я раздвинул портьеры и выглянул в окно. Во дворе толпились явно взбудораженные чем-то лесельчане: настоящий лес колышащихся колышков.

— Что это за скопление под окнами? — спросил я Терпеклеса, который тотчас появился в облаке синего пара за мной.

— Я как раз хотел сообщить… — пояснил он. — Они утверждают, что это Обвинительный комитет, и требуют впустить их в замок.

— В мой замок? Требуют? Что за манеры?

Терпеклес пожал плечами и посерел в районе пасти.

— Что за манеры? — повторил я намного громче, на сей раз высунувшись из окна и адресуя свой вопрос толпе лунных жителей.

Те отвечали мне громким общим поскрипыванием и стуком в двери. Некоторые даже позволили себе невежливое сплевывание соком на мостовую.

Я не выдержал. Сначала отругал джинна — может, излишне — за то, что он оставил ворота открытыми и подъемный мост опущенным, так что непрошеные гости не имели никаких проблем с проходом внутрь. Затем я позволил себе некоторую дозу недостойного поведения, нервно швырнув старый позолоченный канделябр на каменный пол и устроив тем самым невыносимый грохот.

— Вы нервничаете, мой господин, — констатировал Терпеклес извиняющимся тоном. — Мне удалить незваных гостей?

— Упаси Боже! — закричал я, не на шутку испугавшись и представив, на что способен мой слуга, если позволить ему действовать, не отягощенному благотворным бременем человеческой впечатлительности и морали.

Я приказал джинну тотчас впустить рассерженную толпу и как следует угостить, а также передать, что я появлюсь в аудиенц-зале, когда буду готов.

После необходимого омовения и облачения в подходящий случаю костюм я спустился в комнату, где толпились лесельчане. Я любезно приветствовал их и предложил сразу изложить цель визита, предполагая, что столь массовое прибытие и видимое невооруженным оком возбуждение таит далеко идущее недоразумение. Объяснения, которых я дождался после долгой и полной нервных выкриков минуты, заставили меня задуматься и осознать, что объяснение со столь чуждой культурой, если и возможно, способно породить большой или малый конфликт.

Ибо я узнал, что, по мнению входящих в состав Обвинительного комитета лесельчан, я глубоко обидел проживающих в Древограде лунных жителей своим недостойным поведением. Оскорбления, которые с первой минуты посыпались в мой адрес, утвердили меня в мнении, что это не со мной и не с моим поведением что-то не в порядке, а проблема заключается в самих лесельчанах.

Так, по словам моих гостей, я проявил по отношению к местной культуре сокрушительное отсутствие уважения, используя запретные, несказанно отвратительные слова. Какие? Этого я не сумел от них добиться. После долгих расспросов с моей стороны они смогли лишь объяснить, что слова эти касались возмутительных оценок самих граждан Древограда. Когда я, тоже с возмущением, заявил, что ничего подобного в моих намерениях не было, и что я удивлен высказанными мне упреками, они один за другим чуть ли не бросились на меня, гневно поднимая ветки и угрожая неясными последствиями. Затем они начали кричать и обвинять меня в упорном продолжении неуважения их обычаев, что, по их мнению, выразилось в использовании тех слов, которые я только что произнес, а я по-прежнему не имел ни малейшего понятия о том, что они имеют в виду.

Я попытался защититься, объясняя, что недостаточно знаком с принципами, которыми управляется общество Древограда, или шире — Луны, а они начали бросать в меня чем попало и тем, что оказалось в пределах их веток: в ход пошли стулья и табуреты, бокалы, вазы и тарелки, даже проклятая брюква, которую Терпеклес как всегда забыл убрать. Закрывшись руками от внезапной атаки, я защищался как мог, извиняясь сам не знаю за что и прося хоть как-нибудь объяснить, что в моих словах их оскорбило. Однако они не хотели меня слушать и, несомненно, дошли бы до линчевания моей особы, если бы не внезапное и счастливое для меня — как оказалось через минуту — вторжение очередной группы лесельчан, удержавшей членов Обвинительного комитета от наихудшего.

Вновь прибывшие изволили представиться как Оборонительный комитет. Эти, в свою очередь, бросились к моим ногам и стали извиняться, умоляя о прощении и убеждая, что их земляки не имели злого умысла.

— Но как же? — вопросил я, совершенно сбитый с толку. — Почему тогда я стал объектом этих жестоких атак и необоснованных оскорблений? Какой другой умысел могли иметь эти разбойники, ворвавшись в мой дом и осыпая меня ругательствами?

Тотчас мне пришлось выслушать целую литанию извинений и объяснений, согласно которым члены Обвинительного комитета ненадлежащим образом рассмотрели мое дело и сами совершили возмутительную оценку моей личности. Один из новоприбывших, кланяясь, выступил вперед и обвинил Обвинительный комитет в недопустимых провинностях, среди которых перечислил такие проступки, как облыжные заявления, домыслы, недопонимание, разжигание ненависти, дискриминация и размахивание ветвями. Я в это время наблюдал за реакцией членов Обвинительного комитета — она была разная: от гневного подпрыгивания, через упорное равнодушие и до явного раскаяния. Оценку поведения моих гостей затруднил тот факт, что спустя несколько минут абсолютно идентичные лесельчане перемешались между собой, и я утратил понимание ситуации.

Вскоре растущее ощущение потерянности усилилось, поскольку в замок вторглась очередная группа лунных жителей, которые с порога начали кричать:

— Это возмутительно!

Я даже подпрыгнул: это еще кто? Оказалось, что представители КОПаЛьНи — Комитета охраны прав лесельчан негладкокорных. Это были первые встреченные мною граждане Древограда, готовые отмечать и подчеркивать наличие разницы между типичными лесельчанами и их лиственными родственниками. Новоприбывшие стали скандировать разные лозунги, а поскольку каждый из них выкрикивал свое, начался такой кавардак, что я уже ничего не понимал.

Во всей этой неразберихе я все чаще поглядывал на Терпеклеса, который явно ждал одного моего слова, чтобы выгнать всех крикунов за стены замка. Бог мне свидетель, что я рассматривал и такой вариант.

Ситуация ухудшалась. Вскоре в склочную толпу влилась очередная группа лунян. На этот раз Комитет противников позиции гладконормативных, члены которого для разнообразия начали оскорблять всех, кроме меня, обращая внимание на достойное осуждения и наивысшего презрения уравнивание всех лесельчанин к одному, гладкокоровому уровню, причем — как они изволили заметить — именно негладкокоровые представители народа Древограда должны служить примером для остальных. Я сумел выловить из этих воплей аргументы, указывающие на их существенный вклад в культуру и подчеркивающие их роль в построении основы общества лесельчан.

Выступление противников позиции гладконормативных усилило всеобщую суматоху. Обвинительный комитет утверждал, что во всем виноват я, так как осмелился публично говорить о различиях между лесельчанами, которых якобы не существует; Оборонительный комитет настаивал, что я, как пришелец из другого мира, решительно ни в чем не виноват, и это мои чувства нужно защищать; Комитет охраны прав лесельчан негладкокорных всю вину возлагал на отсталое общество; Комитет противников позиции гладконормативных главными виновниками называл членов КОПаЛьНи, барахтающихся в болоте устаревших и несправедливых убеждений.

От всего этого у меня разболелась голова, и я уже хотел украдкой сбежать из аудиенц-зала, укрыться в своей спальне и переждать бурю, но в замке появились представители правления Древограда. Они заверили меня во всеобщей толерантности, свойственной гражданам этого города, и попросили — как они выразились — соблюдать определенную дистанцию к происходящему, в чем видели лишь недоразумение.

Как если бы этого было мало, сразу после них в комнате появились какие-то оскобленцы: группа лесельчан с корой, почищенной аж до камбия и с головами, стесанными в виде конуса. Они втиснулись в центр, выкрикивая ненавидящие лозунги и именуя себя Комитетом гордых лесельчан. Как через минуту выяснилось, они были противниками какого-либо уравнивания их — «настоящих лесельчан» — с прекрасно- и гадкокоровцами, которые вообще лесельчанами не являются и никогда ими не были, а каждый, кто утверждает иначе, — мерзавец и враг коренного древостоя. Их лозунги, однако, не пробились через общий гвалт, а сами члены КГЛ не задержались в замке, потому что остальные собравшиеся в аудиенц-зале набросились на них с гневно поднятыми ветвями и силой выгнали прочь, за стены. Что для меня стало счастливым предначертанием судьбы: благодаря этому Терпеклес смог закрыть ворота, опустить решетку и поднять разводной мост, и все непрошеные гости оказались снаружи.

Какое это было облегчение! Я наконец-то спокойно вздохнул. А лесельчане, казалось, вообще не заметили, что выброшены за порог. Они продолжали свои споры с еще большим запалом.

Ситуация не утихала, а день — весьма короткий на Луне — приближался к концу. Наконец наступил вечер, который незаметно перешел в темную ночь, освещаемую факелами гордых лесельчан и оглашаемую воплями скандируемых лозунгов. В отблесках света мелькали транспаранты противников позиции гладконормативных, а толпа членов всех сгрудившихся под замком Комитетов напоминала колышущийся выкорчеванный участок. Они начали угрожать друг другу; поначалу высказывались не очень резко: «Ты, деревянный по-другому!» — но за каждой следующей инвективой скрывался больший груз эмоций, и становилось все страшнее. Один другого приложил «неструганой колодой» или похожим эпитетом, другой обозвал иного «вражьими дровами» и «конусовидным колом». Дело дошло до переталкиваний и маханий ветками. Я с ужасом наблюдал, как два здоровенных лесельчанина держали другого, схватив его за ветки, а третий вырезал бедолаге на коре надпись: «округлавец в дупло стукнутый». Насилие разрасталось, и уже не один потерял глаз, выбитый острым концом ветки; сыпались неразборчивые оскорбления, среди которых самые невинные касались, видимо, каких-то скрытых от моего взора различий в лесельчанской наружности — «стрелковатый», «колонный», «зонтичный», такой и этакий… Аж уши вяли.

Кульминацией своеобразного спектакля насилия стало такое чудовищное и позорное действие, что мне трудно о нем писать. Дошло до того, что группа гордых лесельчан схватила какого-то ни в чем не повинного туземца из рода лиственных, после чего, прикопав бедолаге корни так, что он не мог двигаться, подпалила его на глазах собравшихся. Большое пламя разорвало тьму ночи, и лишь тогда я увидел, что лесельчане, перестав драться, пришли к какому-то мерзкому соглашению насчет взаимных разделений и вместе стали подбрасывать хворост в огонь, проклиная несчастного догорающего. Меня охватил такой ужас, что Терпеклес был вынужден закрыть окна тяжелыми шторами, спасая меня от помешательства. Я приказал джинну ускорить наше отбытие.

Финал происшествий в Древограде наполнил меня отвращением к путешествиям, поэтому я не знаю, соберусь ли когда-нибудь еще покорять дальние страны и описывать свои странствия. Полегчало мне лишь в ту минуту, когда замок оторвался от поверхности Луны. Неприятные воспоминания об этой, во всех отношениях неудавшейся экспедиции еще долго будут гостить в моих снах. Какое счастье, что на Земле, даже в условиях всеобщей одухотворенности, нет таких проблем.

Вавжинец Поджуцкий ПРЕДЕЛЫ ВИДЕНИЯ (пер. Сергея Легезы)

Никто из экипажа не сомневался в том, что они видят. В последних лучах заходящего солнца — а им в этой системе был оранжевый карлик Рейеф-К700205 — вставал лес башен, обелисков и пилонов на фоне меньших структур, столбов эстакад и мириад ореолов движущихся огней.

— Город… — прошептал, не скрывая чувств, Саша Бринцев. — Самый настоящий. Ничего себе!

Плоскогорье, где они приземлились, возносилось над окружающей равниной где-то на три тысячи метров. Ледяной ветер кусал за щеки, но довольно долго никто из них и не думал уплотнять комбинезоны — все стояли, не шевелясь. Стояли и смотрели, не веря глазам. В молчании, прерванном Ларсом Карлссоном, ксенобиологом:

— Он выглядит как… как… Ничего вам не напоминает?

— Шанхай. Зар-раза… Или Буэнос-Айрес. Или Нью-Йорк…

— Именно! — Карлссон подхватил ассоциативный ряд Бринцева. — Более тысячи исследованных систем, свыше пяти тысяч разных, но одинаково мертвых планет…

— Эй, не передергивай, — прервал его ван Хофф. — А Лутинис? Ты сам там был.

— Я говорю не о прокариотах, а о высших формах. И нате вам, наконец-то — есть! Первый обитаемый мир. И сразу — так похожий на Землю? Разве это не странно?

— Не более чем выбросить десять шестерок подряд, — улыбнулся ван Хофф. — С другой стороны, Коперниково условие…

— Ты о конвергентной эволюции? — вмешался Рами.

— Почему нет? Возможно, развитие технических цивилизаций подчиняется неким универсальным законам.

— Простите, но какое отношение к этому имеет гелиоцентризм? — скривился Кронкайт, навигатор.

— Какой там гелио… Нет-нет! — Ван Хофф тряхнул головой, словно теряющий терпение буйвол. — Коперниково условие — или, более обще, закон среднего — гласит, что законы физики везде одинаковы, ни одна система не является особенной. Земля — не пуп Вселенной, мы — не венец творения, и если нечто случилось в одном месте, оно уже произошло, происходит или будет происходить и в других. Понимаешь?

— И снова ex cathedra, — вздохнул Карлссон. — Майк, оставь человека.

— Ну, как можно летать в космос и не знать таких базовых вещей?!

— Ладно, господа, спокойно, — сказал Рамани примирительно. — Давайте подумаем вот о чем…

Они переглянулись, будто пытаясь нейтрализовать ошеломление, в состоянии которого находились пару мгновений ранее. Лишь капитан Мирский сохранял холодную голову и продолжал молчать, прислушиваясь к беседе подчиненных.

Те спорили, как дети, которыми давным-давно перестали быть. Едва на несколько лет младше его, всем около тридцати. Швед, индус, японец, двое американцев и россиянин — родственник капитана, инженер Бринцев. Из разных уголков мира, из разных мест, но перед лицом подобного вызова культурные различия становились, казалось, несущественны.

Десять минут, а они уже чувствуют себя как дома, им охота спуститься и разобрать этот мир, как очередную игрушку. Мир совершенно чужой, и как знать, доступный ли пониманию.

* * *

— Полагаю, кто-то должен остаться, — несмело пробормотал ван Хофф, когда на рассвете, через несколько часов сна, они завершили приготовления к экспедиции.

— На корабле? Нет необходимости, — капитан покачал головой. — Челнок вполне справится. Нападающий, если атакует, станет обладателем технологии либо менее развитой, чем наша, либо более. Если менее, переживать не о чем, а если более — шансов у нас все равно не будет. Приоритетом остается установка контакта, а для этого мне нужны вы все. Все и пойдем.

— Однако я все еще полагаю, что мы должны сделать это телеоперационно, — Карлссон не хотел уступать. — До закрытия нынешней транзитной щели осталось… сколько? Восемьдесят с чем-то часов?

— Восемьдесят два стандартных, — уточнил капитан.

— То есть три неполных местных дня. А следующую мы можем ждать хоть год. Я не хочу застрять здесь на год, несмотря на чудеса, которые эта планета может предложить.

— За три дня удастся сделать немало, — негромко заметил ван Хофф.

— Потратив большую часть времени на дорогу? — спросил с издевкой Карлссон. — Тогда зачем нам все это оборудование?

— Ты, должно быть, не понимаешь…

— Почему мы действуем нерационально? Точно, не понимаю!

— …специфики ситуации, — закончил со стоическим спокойствием ван Хофф. — В любой другой я бы с тобой согласился. Перенесем зрение, слух и осязание в инструменты и — вперед! — куда как четче и, несомненно, безопаснее. Конечно. Но не в этом случае. Первый контакт при посредничестве машин? Ну не знаю… Мне это кажется чем-то не совсем приличным.

Остальные согласились, оставив биолога с его сомнениями в меньшинстве.

— Кто-нибудь хочет что-то добавить? Если нет, через четверть часа я хочу видеть всех готовыми к выходу, — завершил дискуссию капитан.

Через четверть часа они были готовы. Все, кроме Сайто, у которого, как обычно, случилась небольшая проблема с амуницией.

— Ну что такое? — нервничал Мирский.

— Момент… — бормотал геолог, словно Лаокоон, сражаясь со спутанной сбруей гравистата.

— Кронкайт, помоги ему, — обратился капитан к навигатору.

Рассвет — краснее и глубже, чем на Земле, — зарумянил небеса. Снег вокруг загорелся, будто расплавленная сталь, ледяные иголки быстрее закружили в дыхании утреннего ветра.

— Планеры?

— Проверены.

— SAB?

— Барический градиент резковат, надо бы откалибровать, как приземлимся, — ответил Карлссон.

— Резервный синтезатор у кого-нибудь есть?

— У меня, — Кронкайт поднял руку.

Мирский скользнул взглядом по лицам, сглаженным желемасками. Даже ван Хофф, из-за крупного носа прозванный Сирано, сделался чуть симпатичнее.

— Ну хорошо. Еще раз напоминаю: мы идем вместе и возвращаемся вместе. Не разделяемся, никаких индивидуальных выходов. И это не пожелание или просьба, господа. Понятно?

Они кивнули. Капитан вздохнул, понимая, как немного это значит. Но на случай чего у него были средства заставить их выполнять приказы.

Жест был излишним, однако он щелкнул пальцами, и мини-эскадра автоботов — их дополнительных глаз, ушей и, появись в том необходимость, смертельно результативных преторианцев — исчезла. После следующей немой команды в невидимое состояние перешел челнок.

— Наша очередь.

Семь фигур в разноцветных комбинезонах — одна за другой — растворились словно призраки в морозном горном воздухе и следом за осыпающимся за скальную грань снегом полетели вниз, к облакам.

* * *

— Дорога? — неуверенно спросил Рамани.

— А что оно, по-твоему, еще такое? — удивился Бринцев, поскольку перед ними явно была дорога. Превосходно нивелированная и, несомненно, искусственная. С той единственной маленькой странностью, что кончалась она, либо — если кому так удобнее думать — начиналась прямо в стене горного массива.

— И как ты это объяснишь?

— Чувством юмора туземцев? — пожал плечами инженер. — Впрочем, кто сказал, что дорога тупиковая? Мы тоже могли бы замаскировать челнок под груду камней.

— Для голограммы, — индус ударил кулаком в скалу, — это не по-земному солидно.

— Знаешь, так сложилось, что мы не на Земле, — Бринцев присел на корточки и провел рукой по опалесцирующей поверхности.

На первый взгляд, та напоминала бетонные шестиугольники, но под пальцами он не почувствовал ни разрывов, ни стыков. А еще ни один из них не был ни правильным, ни похожим на соседние.

— Листок под микроскопом, — сказал Карлссон.

Россиянин встал и вопросительно взглянул на ксенобиолога.

— Такие у меня ассоциации, — пояснил швед и добавил: — Если это кого-то интересует, уровень кислорода вырос до тридцати двух процентов.

— Аж столько? Ты шутишь! Наверху рецепторы показывали всего шестнадцать.

— Я знаю.

— Тогда как?..

— А вот этого не знаю, — Карлссон развел руками.

— Получается, что… пожалуй, мы могли бы обойтись без масок, — несмело сказал ван Хофф.

— А мы могли бы? — подхватил Мирский.

— После акклиматизации, полагаю, — откашлялся Карлссон. — Однако пока я не советовал бы их снимать.

— А наши шапки-невидимки? — спросил геолог Сайто.

Капитан взглянул на буйство фосфоресцирующих призраков, какими они видели друг друга на нулевом уровне, на ржавый горизонт с танцующими стайками пыльных демонов и на дорогу, пропадавшую в туманной перспективе. Потом — снова на людей.

— Голосуем.

— Я за то, чтобы выключить, — Бринцев поднял руку. — Раз уж мы решили пойти со, скажем так, открытым забралом и не в удаленном варианте, какой смысл прятаться?

— Верно, — поддержал его Кронкайт.

— Кто думает так же? — Капитан насчитал шесть поднятых рук. — Редкое единогласие. Стало быть, деактивируем.

— Лишь бы нас не приняли за радугу, — рассмеялся ван Хофф, глядя на их комбинезоны. — Я в голубом, капитан в оранжевом, Бринцев в красном… Кстати, Саша, ты цвет выбирал из-за исторических сантиментов?

— Смотри мне, Сирано! — Инженер шутливо погрозил ему пальцем.

— Смотрю. Знаете, что эта дорога имеет почти такой же азимут, какой мы выбрали бы и без нее?

— Ну и что? — спросил Кронкайт.

— Может, и ничего, — пожал плечами физик. — Но так-то… лучше я себя чувствую. Пойдем?

* * *

— Вот тебе и дорога! — с чувством произнес Рамани.

Бринцев не ответил: его, как и остальных, застали врасплох. Опаловый путь ни с того ни с сего не столько обрывался, сколько преломлялся. Стекал будто замерзший водопад по отвесной стене и расщеплялся в нескольких десятках метров ниже на веер отдельных тропок.

На их глазах тропки росли, расползались и спутывались, пока наконец вся равнина, от клифа до стены туч, заслонявших горизонт, не покрылась сложной арабеской зигзагов, меандров и спиралей.

— Красотища какая! — вздохнул Карлссон. — Однако это не облегчит нам путь к городу.

— В конце концов, мы всегда можем перелететь, — сказал капитан. — Меня больше интересует, что оно вообще такое. Есть у кого-нибудь идеи?

— Религиозная мистерия? — предположил ван Хофф. — Произведение искусства?

— Или сеть питания, — добавил Кронкайт. — Включают как раз в это время.

Слушая создаваемые ad hoc гипотезы, Мирский внезапно засомневался, сумеют ли они вообще понять этот мир. Маловероятно, если не перестанут смотреть на него сквозь фильтр земных аналогий и не сорвутся с поводка архетипов. Только как это сделать? Другой системы отсчета у них не было. А Карлссон еще и взвел пружину этой ловушки замечаниями насчет цивилизационной схожести. Не желая того, отравил их. Сбил объективизм и разблокировал подсознательную склонность к поиску ответов — простых, удобных и шаблонных. Уж в чем-чем, а в одном Мирский был уверен: немногое на этой планете, если вообще что-нибудь, окажется близким к шаблону.

— А может, это сообщение? — Голос Сайто вывел капитана из задумчивости. — Может, они уже знают о нас, и это — форма приветствия? Тест? И только когда мы его решим, нас сочтут достойными беседы. Если вообще пустят на порог.

— Так, может, ты нам еще милостиво сообщишь, как мы его передадим? — спросил индус.

— Что?

— Ну решение.

— Не знаю, — Сайто развел руками. — Просто мне в голову пришла такая идея.

По Мирскому, идея была недурственна, по крайней мере давала зацепку. Капитан щелкнул пальцами.

Два невидимых бота — хотя насчет невидимости Мирский уже не был стопроцентно уверен — поднялись на предельный уровень и, как пара ястребов, принялись кружить, прочесывая равнину электронными глазами. С этой перспективы, при раскрывшемся горизонте, ажурный узор выглядел еще прекраснее, потеряв, однако, первоначальную геометрическую правильность в пользу другой, более знакомой.

— Мандельброт… — решился на сравнение Карлссон.

С его стороны это было, скорее, утверждение символическое, поскольку узор представлял собой соединение трех отдельных фрактальных конструкций. С одной стартовой точкой — городом, который словно миниатюрная спиральная галактика сидел в центре многоцветной паутины с отростками, тянувшимися далеко за границы камер автоботов. Чтобы охватить целое, им пришлось бы вызвать на связь инструментарий орбитального «Корифея».

— Это серьезный удар по твоей теории, — Рамани взглянул на Сайто. — Эта структура, а вы ведь заметили, что у нее есть и третье измерение, слишком велика, растягивается на очень большой площади, не локально, вокруг места, где мы стоим. Значит, дело не в нас.

— Я не называл бы это теорией. Это лишь мои размышления… — защищался геолог.

— Во-вторых, что тут решать? — проигнорировал его индус. — Несколько банальных алгоритмов. И это проверка нашего интеллекта?

— А что ты видишь, глядя, например, на диаграмму Вюрца? — спросил ван Хофф.

— Что ты имеешь в виду? — парировал Рамани вызывающим тоном.

— В двух измерениях это лишь набор точек и красивых правильных фигур. Но в трех или в семи — нечто совершенно другое, так? Возможно, эти фракталы — лишь указание на загадку, а лежит она куда глубже.

— Ну, если здесь есть какие-то глубинные зависимости, мы их и до вечера не найдем, — тяжело вздохнул ксенобиолог.

— Мы — нет, а вот челнок — да, — вмешался Мирский.

— А если даже он ничего не отыщет?

— Я готов поспорить, что так и будет, потому что здесь, — Рамани широким жестом обвел окрестности, — ничего нет. Никаких скрытых значений или закодированных сообщений. Мы зря потеряем день.

Однако капитан прекратил дискуссию, заявив, что, во-первых, они никуда не спешат, а во-вторых, пока не исчерпают все аналитические методы, не станут считать гипотезу Сайто ложной или бессмысленной, поскольку это могло бы слишком дорого обойтись. Час ничего не решит, пусть займут себя чем-то другим. Работы хватает.

Кронкайт понял это по-своему и устроился у синтезатора, однако Карлссон отвлек его вопросом, невинным лишь на первый взгляд:

— Никто не подумывает о бутербродах?

— Не шути, — скривился Бринцев.

— С чего бы? Я что, садист? — улыбнулся швед.

Они полагали, что над ними и вправду посмеиваются, но когда он вынул из рюкзака сверток и распаковал его, наполнив воздух ароматом свежего хлеба, копченостей и помидоров, бросились к нему стайкой проголодавшихся зверьков.

— Погодите-погодите, если уж решили устроить пикник, мне сначала надо бы поставить заслон, — запротестовал Кронкайт.

— Не надо, — обронил Карлссон, занятый распределением провианта. — Атмосфера совершенно стерильна.

— Но устав… — Навигатор неуверенно взглянул на Мирского, а тот перевел вопросительный взгляд на ксенобиолога.

— К черту устав! — неожиданно рассердился Карлссон. — Я сказал: не надо — значит, не надо, не в идеально стерильной атмосфере! Впрочем, хочешь — ставь. Мне все равно…

— Должно быть, это те тридцать два процента… — вздохнул Бринцев, надкусывая бутерброд с сыром.

Кронкайт после минутного колебания снова упаковал оборудование, но за своей порцией не потянулся — аппетит пропал. Сайто ел молча, в отличие от Рамани и ван Хоффа, которые устроились на краю обрыва и, свесив ноги в пропасть, затеяли живую беседу на тему многомерности, мембран и всяко-разной прочей физико-математической эзотерики.

Мирский пытался слушать, но оставил эту затею, когда дискуссия вышла на слишком абстрактный для него уровень.

Панорама открывалась куда интереснее, пусть даже и настолько же непонятная. Рейеф-К700205 уже выглядывал из-за низких облаков, заливая равнину теплым медовым светом. Фрактальный барельеф сделался матовым, словно покорно уступая большему богу. Но то здесь, то там, то в ином месте, в ослепительных вспышках и пламенных гейзерах он все еще пытался конкурировать с солнечными лучами.

Капитан перевел взгляд дальше — туда, где недавно на фоне утреннего неба отчетливо проступали контуры удаленных на пару десятков километров зданий. Но и эта картинка утратила контрастность, размытая вуалью встающих туманов. От внимания Мирского не ускользнуло, что, по сравнению со вчерашним представлением, на закате солнца эта картинка была почти мертвой и настолько же лишена субстанции, насколько была наполнена ею вчерашняя.

Он вспомнил о гоглах и уже собирался их включить, когда отозвался челнок.

— Эй, господа! — крикнул он остальным. — АХАВ уже закончил.

— Ну и? — спросил нетерпеливо геолог. — Нашел что-нибудь?

— Да, — кивнул капитан.

— Что?

— Проход через лабиринт.

* * *

Они использовали гравистаты. На спуск в ущелье пешим ходом было жалко тратить время. Капитан удостоверился, что все включили монокли, и каждый видит начертанный челноком оранжевый серпантин трассы.

— Это кратчайшая или легчайшая? — спросил ван Хофф.

— Согласно АХАВу — единственная, — ответил Мирский. — До следующей нам пришлось бы идти еще километров восемьдесят.

— Значит, в некотором смысле это — послание! — обрадовался Сайто.

— Вот упертый! — Рамани взглянул на геолога и покачал головой. — Увеличь масштаб и заметишь, что челнок выделил из хаоса, как минимум, двенадцать таких спусков. Крутые, почти все время осциллирующие вокруг базовых линий, что отходят от города с явной лучевой симметрией. Этот проход уже был здесь, специально для нас его никто не готовил.

— И что с того, что был?

— Ладно, господа, выдвигаемся, — подгонял капитан. — Спорить можем и по дороге.

То, что сверху выглядело плоским барельефом, внизу, как оказалось, имело вполне солидное третье измерение. Полагаясь исключительно на свои естественные чувства, они никогда не открыли бы этот путь — узкую, идеально утопленную во фрактальный калейдоскоп как-бы-улочку, которую неравномерными отступами заслоняли полупрозрачные козырьки и гребенчатые выступы. Идти, по сути, можно было только гуськом, и после первых трех резких поворотов ситуация перестала капитану нравиться.

— Меняем строй, — скомандовал он. — Кронкайт, ты ведешь, я в арьергарде.

— А может, пару ботов в воронье гнездо? — предложил навигатор.

— Хорошая идея, — согласился Мирский.

— Вы же не думаете, что на нас кто-то нападет? — Мика ван Хофф удивленно поднял брови.

— Понятия не имею, — развел руками капитан. — Знаю только, что, захоти они, лучших условий, чем здесь, не будет.

— Такой «кто-то» для начала должен существовать, — с иронией заметил Бринцев. — Вас это еще не заинтересовало?

— Ты о чем?

— Ну эта пустота. Эта тишина. Эта абсолютная неподвижность.

— Не такая уж абсолютная, — откашлялся ван Хофф. — Стены движутся. И почва словно подрагивает.

— Верно… — Геолог дотронулся до одной из вертикальных поверхностей.

— Светлый винт, человече, не делай вид, что не знаешь, о чем я говорю! — возмутился Бринцев. — Куда они все подевались? Где хотя бы след нормальной жизни?

— А то, что мы видели вчера на закате? — напомнил ван Хофф.

— Именно, вчера. А сегодня — ничего, — россиянин развел руками. — Мы ничего не видим, дьявол нас раздери. Но и автоботы во время рекогносцировки не заметили никакой активности.

— Может, днем они скрываются под землю, — предположил Сайто.

— А небоскребы строят ночью, — фыркнул инженер.

— Тебе это трудно представить? — спросил капитан, хотя и в нем росло странное беспокойство.

Планета была чуждой и с каждым шагом становилась все более необычной, вроде мира Льюиса Кэрролла. Казалось, здесь наверняка следует ждать трех вещей — во-первых, неожиданностей, во-вторых, неожиданностей и, в-третьих, неожиданностей же. Тем не менее существовали какие-то рамки логики, тождественности, универсализм простых правил вроде «если A равняется B, а B равняется C, то A равняется C». Но здесь члены уравнения тождественны не были, хотя вначале все указывало на то, что они являются таковыми. Или были, однако они всё еще не понимали, какие данные нужно подставлять на место неизвестных.

Капитан посмотрел на коллег. Ему казалось, что они мешкают и уже не торопятся, как в начале, добраться до цели. Бринцев, ван Хофф и присоединившийся к ним Рамани разговорились. Сайто бродил от стены к стене, карябая маркером крестики и по очереди таращась на каждый из них. Кронкайт просто стоял в ожидании приказаний, а Карлссон…

— Эй, ты хорошо себя чувствуешь? — забеспокоился капитан.

Ксенобиолог мрачно взглянул на него, расслабляя стиснутые кулаки.

— Не знаю. Идем?

— Конечно, — ответил Мирский, подав знак навигатору. Остальных членов экипажа пришлось подгонять.

Карлссон шел предпоследним, молча и с опущенной головой, как в похоронной процессии. За очередным поворотом капитан не выдержал:

— Ларс, погоди. Что с тобой? В чем дело?

— Стерильная атмосфера, — буркнул биолог, не останавливаясь.

— Это я уже слышал. Но не понимаю, почему ты из-за этого так сердишься.

— Стерильная, — повторил Карлссон тоном профессора, который объясняет ученику очевидные вещи. — Мертвая. Весь углерод, какой мне удалось найти, неорганического происхождения. То же — с реголитом, потому что без микрофлоры я не решусь назвать это почвой. То же — с водой.

— Откуда знаешь?

— Я приказал челноку выслать два исследовательских бота к морю.

— Без моей авторизации?

— В вопросах, связанных с биологией, первый после Бога тут я.

— Ладно, — Мирский махнул рукой. — То есть ты утверждаешь, что пока не нашел никаких микроорганизмов…

— Нет, Андрей! — занервничал Карлссон. — Я не нашел ничего, понимаешь? Абсолютно ничего, что даже в рамках самых широких критериев мог бы назвать жизнью. Тогда откуда, проклятущее проклятие, здесь взялся весь этот кислород?! Отчего атмосфера находится в состоянии неравновесия, и каким чудом это неравновесие удерживается без каких-либо активных биологических процессов? И даже геологических, поскольку эта планета, как минимум, на три миллиарда лет старше Земли! Я не понимаю, Андрей. То, что здесь происходит, лишено смысла!

Может, не говори швед на повышенных тонах, они услышали бы тот звук раньше — словно кто-то вдалеке тянул по металлическим ступенькам шкаф, полный пустых бутылок. Мирский увидел свое лицо, идущее волнами и гротескно обезображенное, в зеркальной кривизне пузыря: тот отпочковался от мгновение назад гладкой и твердой, будто алмаз, стены. Сперва неспешно, мерзким движением паразита, двигающегося под кожей, пузырь пошел вверх, и вдруг…

— Ларс!

…выстрелил в биолога похожим на псевдоножку протуберанцем. Было это нападение или Карлссон случайно оказался у этого не-пойми-чего на дороге, для автоботов значения не имело — они отреагировали моментально.

Взрывающийся пузырь рыгнул пламенем, и если бы не сомкнувшийся вокруг Мирского кокон силовых полей, его испепеленные останки наверняка разлетелись бы по всей улочке.

Капитан рухнул на землю, не видя и не слыша ничего, кроме рева пожара: системы безопасности приняли меры, чтобы он не ослеп. Почти сразу он почувствовал, что бот подхватывает его и уносит вверх, за границы безумствующего вокруг огня.

На высоте двадцати метров взгляд и слух вернулись, и он увидел остальных, похоже без всякого ущерба здоровью эвакуированных из ада тем же способом, что и он сам.

Увидал он и трубы. Сотни, тысячи, целый лес пузатых труб. Однако уважение ко всем земным метафорам уже покинуло его. Он видел трубы, поскольку это подходило к втравленным в его мозг ассоциациям и к миру, создаваемым за кулисами разума. Хотя на самом деле никаких труб не было.

Он понятия не имел, на что смотрел.

* * *

Жара пришла на смену утреннему холодку, точно так же, как фрустрация сменила их предыдущий энтузиазм. Инцидент на «улочке» раздергал всем нервы. От города их отделяла та же — если не большая — дистанция, что и час назад. И настолько же далеко они оставались от понимания хоть чего-то, что здесь происходило. Контакт с обитателями — хотя бы зрительный — им еще не удалось установить. И ко всему еще жара. Физически, благодаря климатизованным комбинезонам, выдержать было легко. Но их дух будто сильнее плавился в горячем, неподвижном и липком воздухе.

Единственная свободная дорога оказалась недоступна. Но не потому, что их посчитали чужаками. Даже нападение стало бы доказательством того, что они замечены. Но нападением это не было, а Карлссон был целью для осмысленной попытки убийства не более человека, в которого попало упавшее яблоко. Пузырь тот был одним из многих, которые за несколько минут наполнили «улочку» системой арок. Где-то простых, как воздушные трубопроводы, в других местах разветвленных и перепутанных друг с другом.

— Вот и конец прогулке, — кисло констатировал Бринцев. — Так и будем здесь висеть?

Они вернулись на утес. Ван Хофф нашел фрагмент тени и рухнул, бормоча: «Полдня — и ни шагу вперед!» На замечание Кронкейта, что точнее сказать — неполных шесть часов, он отреагировал таким взглядом, что навигатору сразу расхотелось разговаривать.

— Я говорил, что стоит начать с телерекогносцировки, — напомнил Карлссон.

— Да, говорил, — Бринцев вытер вспотевший висок. — Жуткая сауна. Мы высадились в сфере умеренной или тропической? Может, что-то выходит из тех труб?

— Верно, — отозвался молчавший до этой поры Рамани. — Но водяной пар составляет лишь два процента выделяемых газов. Остальное — кислород.

— Что? — тотчас оживился ксенобиолог.

— Плюс остаточные объемы азота и углекислого газа.

— Насколько велики остатки?

— Менее пяти единиц на миллион. Хочешь спектрограмму?

— Давай, — Карлссон переключился на его канал и присвистнул сквозь зубы, — вот черт!

— Я могу взглянуть? — попросил ван Хофф.

— Вот тебе и разгадка твоей загадки, Ларс, — улыбнулся капитан.

— Да, похоже… — Швед неожиданно помрачнел. — Андрей…

Он не закончил. Его прервал ван Хофф, возбужденно выкрикивая:

— Невероятное дело! Весь этот кислород они должны производить где-то под землей! Но из чего? Из кремния? Возможно. Или из воды. И того и другого здесь в достатке. Но зачем? А если… Слушайте, если дело в жутком общемировом катаклизме — космической или военной природы — из-за чего произошла гибель всего биома…

— Невозможно, — перебил его Карлссон. — Не мог он быть настолько тотальным.

— Но представим себе, что все так и было, — продолжил не сбитый с мысли ван Хофф. — Теперь они пытаются регенерировать атмосферу. И этот фрактальный веселый городок вместе с трубами является частью какой-то гигантской фабрики газа.

— Нет, — ксенобиолог покачал головой. — Не было никакого катаклизма.

— А что, по-твоему, было?

— Ничего.

— Ничего?

— Ничего, — повторил деревянным тоном Карлссон. — Никакой биом не подвергся уничтожению, потому что его здесь не существовало. Никогда. Может, эта планета интересна по разным причинам, но с точки зрения биологии она мертва. Абсолютно и изначально.

— Нет, мужик, ты что выдумываешь?! — Физик не поверил собственным ушам. — Ведь каждый из нас видел, в том числе и ты, щупальца, ветки или как ни назови: они растут, просто лезут из стен!

— И кто это говорит? — Швед поджал губы. — Погляди еще раз — повнимательнее — на спектрографическую запись. Из чего эти твои «ветки» выстроены, какова их структура, какой разновидностью физико-химических процессов их рост проще всего описать…

Что-то мягко ударило его в предплечье. И снова. Плюх, плюх, плюх…

— Дождь?

Сотни разбрызгавшихся капель начали покрывать пыль под их ногами. И почти сразу загремело. Они взглянули вверх: небо из бледно-голубого стало свинцовым, далеко на востоке перетекая почти в черный.

— Гроза, — с детским удивлением сказал Бринцев.

— С молниями, — добавил ван Хофф.

И помертвел. Одинаковая мысль в один миг пронеслась и в головах остальных.

— Ларс, какой уровень кислорода? — спросил капитан.

Биолог проверил и прошептал:

— Сорок… семь…

— О, богини! — задохнулся Сайто.

— Кронкайт, убежище! — скомандовал Мирский. — Саша, Майк, можете ему помочь?

— Еще счастье, что у нас нет ничего огнеопасного, — проворчал ван Хофф.

— Ага. Кроме нас.

Боты на сей раз не могли их уберечь, к тому же сами погибли бы от разрядов. Фронт приближался, и ветер набирал силу, сыпля в глаза песком и каплями дождя. Они чувствовали это, несмотря на фильтры и задернутые капюшоны, чувствовали озон и ржавый привкус пыли.

— А какая влажность?! — крикнул Мирский ксенобиологу.

— Что?! — прокричал в ответ Карлссон.

— Какая сейчас влажность?!

— Вероятно… тьфу!.. Вероятно, сто процентов.

— Проверишь?!

Последняя дыра, последняя распорка.

— Не… не понимаю!

— Что?!

— Снижается!

— Снижается?!

— И стремглав!

— В такой дождь?!

Без прожекторов они уже ничего не видели бы, мир вокруг погрузился во тьму. А потом вдруг запылал.

— Всё, внутрь! Быстрее, быстрее!

Семеро людей и шесть автоботов исчезли внутри бронированной сферы. Последняя машина взорвалась, когда в нее попал заряд в несколько миллионов ампер. Двумя часами позже, когда скачка всадников Апокалипсиса пошла на спад, они даже не стали ее искать. Ни один из них об этом не подумал, с удивлением глядя на изменившийся после бури пейзаж. И на два неба — одно над головой и второе, ставшее блеклым отражением первого, на тысячи илистых озерков.

— Да-а… — Ван Хофф почесал свой выдающийся нос. — Теперь и я чувствую себя одуревшим.

* * *

Оттого ли, что так им казалось более мужественно, первопроходчески, или по причинам еще менее рациональным, но они уперлись, что будут — сколько сумеют — идти пешком. По мокрому песку, обходя вымытые дождем ямы, лавируя между жалкими руинами фрактального лабиринта и мутными озерцами. Фыркая и проваливаясь по щиколотку в грязь, они все же шагали вперед, словно от этой жертвенности зависело невесть что. А может, и зависело. Или они просто не хотели перестать верить.

Ветер стал иным, чем ранее: монолитным, горячим, западным. Под его дыханием мигом твердела грязь и высыхали лужи, а неразмытые останки стен и трубоподобных структур трескались и осыпались, как оставленные на солнце песочные бабы. Из множества эрозированных холмиков выглядывали, словно обнажившиеся кости, какие-то белые и на вид более жесткие структуры — но тоже лишь до времени. Чем дальше они шли, тем более пусто делалось вокруг; пусто, серо и мертво.

Через пару часов марша первые контуры домов замаячили в далекой, запыленной перспективе, но никто из них уже не был уверен, достаточно ли у них отваги, чтобы идти дальше. У каждого было что сказать, но все молчали, боясь произнести то, чего не хотели бы услышать от остальных.

— Мы слишком устали, может отдохнем? — Капитан чувствовал себя обязанным сказать хоть что-то.

Но ван Хофф крикнул со злостью:

— Нет!

Мирский повел взглядом по лицам: тому — сосредоточенному, этому — напряженному, еще одному — хмурому, словно пейзаж, который их теперь окружал.

— А вы что? — обратился Мирский к остальным.

— Скоро будет темно, — сказал вдруг ни с того ни с сего Карлссон. — Да.

— То есть?

— То есть — идем.

Следующий километр они продвигались по абсолютно голой и плоской как стол ржаво-бурой равнине, единственным разнообразием которой были наплывы чуть более светлой пыли или пепла. Никаких плавных границ, предместий или застав. Город вынырнул перед ними в густом воздухе сразу, массивом небоскребных колонн и параллелепипедов.

Город…

— Нет… — простонал геолог. — Я не верю…

Это были даже не руины, а скалы, памятник некоего магматического извержения, произошедшего миллионы — если не миллиарды — лет назад, изрезанные силами природы в формы столь причудливые и одновременно симметричные, что, хоть издали, хоть вблизи, было легко поддаться иллюзии, что ты имеешь дело с результатом чьего-то инженерного гения.

— Эрозия, — Бринцев истерически засмеялся. — О, мы идиоты. Слепые наивные идиоты… Наш драный обезьяний мозг, обманщик!

— Но… почему? — крутил головой ван Хофф. — Ведь мы действительно видели! Огни, движение, коммуникации!

— Ты уверен? — спросил Карлссон.

— Уверен ли я? Конечно, уверен! Кроме того, почему «уверен»? Есть записи, у нас есть записи.

— И кто из нас их проверил? Кто поднял руку и сказал: «Погодите, может, сперва проконсультируемся с „Корифеем“»? Никто. — Ксенобиолог слабо улыбнулся. — А знаешь, почему? Потому что мы так сильно хотели видеть нечто подобное, что отключили рационализм, чтобы тот не мешал нам это нечто видеть. Как жаждущий путник, принимающий мираж за оазис. А что такое наша жажда, наш мираж? Они. Инопланетяне. Братья по разуму. Мы ищем их так долго, что надежда контакта превратилась в манию. Мы должны их повстречать, поскольку это raison d’être таких как мы, верно? И мы начинаем их видеть оттого же, отчего некто, достаточно долго глядящий в хаотическую совокупность точек, увидит в ней «Подсолнухи» Ван Гога. Или марсианские каналы… Или небоскребы на чужой планете. Наше благословенное и проклятое воображение. Это оно, а не какой-то местный разумный архитектор создало «город».

— Но огни, транспорт, их мы тоже вообразили?

— Ну так погляди, — ответил Карлссон, задрав голову.

Сумерки взбирались по стенам скальных колонн и обелисков все выше, темнота охватывала их метр за метром…

Внезапно в этой темноте «город» ожил тысячью искорок, лазурных огней и проблесков, которые начали проскакивать между поднебесными монолитами. Электрическая волна плыла к их вершинам, как бы сбегая от напирающей снизу тьмы, то и дело порождая небольшие шаровые молнии. Большая их часть сразу улетала в небеса, но некоторые опускались к земле.

— Чудесно, — проворчал ван Хофф. — Фейерверк на сон грядущий.

Когда он это говорил, один из плазменных шаров поплыл к нему и, остановившись на расстоянии в пару метров от лица, не столько взорвался, сколько бесшумно рассеялся.

— Ох, проклятие!

— Майк, ты как? В порядке? — испугался Мирский.

— Все нормально, — крикнул в ответ физик, моргая. — Просто ослеп немного.

Остальные молнии разлетелись над равниной и вскоре тоже исчезли, хотя, если бы им пришлось говорить — куда и каким образом, они вряд ли сумели бы ответить.

— И правда, чудесное представление, — кивнул капитан. — Но, полагаю, нам пора возвращаться.

Никто не возражал. Они чувствовали себя жестоко обманутыми, как зрители, которым вместо шекспировской драмы показали дешевый балаган из искусственных огоньков.

— Да, пойдемте отсюда, — согласился Сайто с ноткой разочарования в голосе. — Базальтовые, пьезоэлектрические останцы. И ради этого я волокся сюда за семьдесят парсеков?

— Вернее: семьдесят три и восемь десятых, — поправил Кронкайт.

И только благодаря своим прекрасным рефлексам не получил брошенным геологом камешком.

* * *

Мирский приказал автоботам собрать пробы и выполнить кучу стандартных физико-химических анализов. Не столько в надежде, что машины откроют что-то из того, что избежало человеческого взгляда, но, скорее, для сохранения иллюзии, что они возвращаются хоть с чем-то.

— Ну, в дорогу.

— Per pedes? — простонал Сайто.

— Можем и так считать, но несколько следующих месяцев единственным способом напрячь ноги будет тренажер, — напомнил капитан.

— Что правда, то правда, — согласился геолог.

Они пошли гуськом, с включенными позиционными огнями, но без ноктовизоров, нужды в которых не было. Даже если бы проводник не чертил маршрут серией дискретных лазерных проблесков, они все равно справились бы.

Ночь была светлой, осиянной театральной завесой Млечного Пути и двумя зеркалами ледяных лун. Каждая деталь топографии прекрасно видима, но эта топография имела мало общего с той, которую они замечали несколько часов назад. Остатки фрактального лабиринта исчезли, разнесенные, как видно, ветром, и от базальтовых останцев до далекого плоскогорья, что черным, отчетливым абрисом вырисовывалось на фоне звездного неба, раскинулась ровная и лишенная каких бы то ни было особых признаков равнина.

«Как мы могли дать себя обмануть, — мрачно думал Мирский, — как такое вообще возможно? Имея за плечами столько опыта, успехов в расшифровке реальности и обладая настолько утонченными техническими средствами, мы все еще позволяем, чтобы этот старый иллюзионист водил нас за нос, готовы давать себя одурачить, попадаясь на один и тот же репертуар примитивных и старых фокусов. Бродим по всей Галактике, заглядываем под каждый камень и в каждую мышиную норку, но что, собственно, является нашей целью? Найти объективную истину или лишь спрятанные под теми камнями конфетки? Мы открываем реальность — или всего-то ищем подтверждение, что она такова, какой мы подсознательно желаем ее видеть? Мы ищем инопланетян или окончательное подтверждение, что их не существует, и что Вселенная принадлежит нам? Истинная или ложная эта картинка? Если ложная, и весь видимый нами мир — не что иное, как инсценировка серых клеток… тогда зачем все это? Патроны добрые и злые, зачем же?»

— АХАВ, — Мирский открыл приватный командный канал. — Ты проанализировал последние данные? Я хотел бы взглянуть.

Ничего. Спектрофотометрия, спинограммы, отношения изотопов, термика, стратиграфия, микроследы… совершенно ничто не указывало на иное, чем естественное происхождение базальтового массива. Фрактальный лабиринт тоже был результатом геохимических процессов. Чрезвычайно сложных и, как раньше заметил Карлссон, с чисто научной точки зрения, несомненно, интересных. Однако капитана это не радовало.

— Почему ты не предупредил, что эта вылазка — пустая трата времени?

— Потому что вероятность того, что отмеченные формации являлись искусственными сооружениями, была достаточно высока.

— Насколько высока?

— Достаточно. Пять сигма для групп из западного полушария.

— Эй, там что-то… Стробоскоп! — вдруг крикнул идущий впереди Бринцев.

Все остановились. Это мог быть очередной обман разума или отсвет лунного сияния, отраженного от зерен кварца. Но нет. Оранжевый огонек мигал отчетливо и регулярно, характерными сериями в точных двухсекундных паузах.

— Автобот? — удивился ван Хофф, распознав в мигании сигнал SOS.

— Откуда, все здесь, — заверил Рамани.

— Нет, не все. Один мы потеряли во время грозы, — напомнил ему Карлссон.

— Ха, значит, нашелся.

— Я бы не был настолько уверен.

Однако прав оказался физик. Когда они подошли ближе, и Карлссон увидел, что осталось от машины — скорее, что из нее возникло, — он чуть ли не за грудь схватился.

— Невероятно!

— Крепко ему досталось, — вздохнул Кронкайт.

— Досталось! — фыркнул биолог. — Мужик, ты что? Его же в пыль разнесло!

— А ты видел, чтобы автобот оказался полностью уничтожен? — скривился Бринцев. — Я — никогда. Посветите-ка мне сюда.

Инженер присел на корточки, остальные окружили его полукругом, рассматривая совокупность странных объектов, выраставших из голой земли волнообразным рядом, заканчиваясь корпусом бота с по-прежнему работающим стробоскопическим фонарем. Они догадались, что видят результат самостоятельных попыток машины отремонтироваться, но повреждения были слишком велики, чтобы из этого вышло хоть что-то.

Бринцев поднял полурасплавившееся, почти безмозглое туловище и некоторое время в нем копался.

— Не поверил бы, если бы сам не увидел, — простонал, поднимаясь. — Девяносто шесть процентов синапсов к черту. Остальные закольцевались в пару остаточных вегетативных рефлексов: катаболическое усиление, стробоскоп, ну и это.

— Но что именно? Что он хотел сделать? — Ван Хофф подошел к первой череде форм. Та напоминала парус, надутый ветром, или воткнутый стоймя лемех с кругоподобными отростками по изогнутой стороне и с ажурной перфорацией посредине. Все похожи друг на друга как близнецы, с той разницей, что каждый следующий в ряду был больше предыдущего.

— Выглядит… хм, как часть мундштука верхнего сустава. Но обычно он меньше. Такой вот, — инженер пальцами показал размер.

— Отчего именно мундштук, почему не начал с существенных элементов? — громко задал вопрос физик.

— Не знаю.

— И, видимо, сохранил мобильность, хотя как…

— Не знаю! — повторил Бринцев раздраженно. — Возьму в мастерскую — может, и узнаю. Но наверняка не в этих условиях.

Капитан дал знак одному из рабочих автоботов, чтобы тот отобрал у инженера разбитые останки, и они двинулись дальше. Говорили мало, а через пару сотен метров замолчали вообще, будто вся семерка наконец решила, что болтовня на этой подохшей планете — занятие неуместное. Они ускорили шаг, подгоняемые не столько временем — его было достаточно — сколько насмешливым хохотом, казалось доносившимся из-за их спин.

Мирскому не хотелось об этом думать, но, с другой стороны, перестать он не мог. Они получили опыт, увы. Еще печальнее было то, что опыт не первый — и наверняка не последний. Немного пугала неистовая человеческая витальность и экспансивность вместе с порой проявлявшейся и настолько же невероятной тупостью. Словно они были Сизифами, обреченными на вечное повторение одних и тех же ошибок.

— Мы что, возвращаемся другой дорогой? — Голос Карлссона вывел его из задумчивости.

— Хм? — просопел ван Хофф, благодарный за повод для передышки. — Вроде бы нет… А может, и да, не знаю. Отчего ты спрашиваешь?

— Потому что ничего подобного не могу вспомнить.

Они стояли у неглубокой котловины, созданной склонами дюн, из дна которой вырастало нечто.

— Еще один фокус-покус, — фыркнул Бринцев.

Однако, когда они приблизились, впечатление, что на этот раз перед ними вещь — за отсутствием лучшего определения — настоящая и не подверженная очередным психоделическим трансформациям, переродилось в уверенность. Аркоподобная структура торчала из песка на высоту, как минимум, пары этажей. Черные, словно осмоленные пожаром шпангоуты, соединенные чуть более светлыми ребрами; острые шипы в местах соединений. Карлссон дотронулся до поверхности, а потом ударил в нее кулаком, добыв из структуры чистый, глубокий звук.

— Металл, — констатировал с недоверием ван Хофф.

Все замолчали, глядя на черный скелет уже совершенно другими глазами.

— Выглядит ужасно древним, — в конце концов отозвался Карлссон. — Сколько ему может быть лет?

— Много.

— Насколько много?

— Спроси спектрометр, — ответил физик, переводя взгляд на Мирского.

Капитан дал поручение одному из ботов.

Ничего не произошло: они увидели лишь короткую вспышку в месте, где лазерный луч коснулся артефакта, генерируя облачко плазмы. Через миг спектрограмма была готова, и многие брови приподнялись при взгляде на нее.

— Вот тебе и ответ, — сказал ван Хофф.

— Семьдесят шесть тысяч! — Биолог покачал головой. — И не коррозировало? Вот так дела!

— А кто сказал, что не коррозировало? Это едва огрызок. И, скажем в скобках, из какого-то невероятно экзотического сплава. — К Бринцеву возвращалось хорошее настроение. — Нужно бы здесь взять большее количество проб.

— Возьмем, — заверил его капитан.

— Вопрос, огрызок чего? — Ван Хофф обошел артефакт, в свете фонарей не такой уж и черный. Узор борозд, каверн и минеральных натеков был настолько же читабельным свидетельством возраста, как, скажем, глубокие морщины на лице старика. — Строения, машины, транспортного средства — как думаете?

— Нечего думать, мы просто должны это установить, — решил Мирский.

— Но отчего ранее никто из нас этого не заметил?

— Потому что наше внимание было отвлечено на кое-что другое? — подсказал Карлссон.

— Это тоже, — геолог горько усмехнулся. — Более тривиальным объяснением остается такое: реликт находился под землей, пока гроза не открыла фрагмент.

— Полагаешь, это лишь фрагмент?

— От намного большего целого, — кивнул Сайто с такой улыбкой, точно сорвал банк. — Причем это целое не отсюда.

— То есть? — Биолог нахмурился.

— Не из этой звездной системы. Состав изотопов — вроде радужки в глазу. Нет двух одинаковых.

Физик взглянул на инженера, инженер — на капитана, капитан — на искрящийся минеральными инкрустациями артефакт. А биолог, не глядя ни на что конкретное, проворчал:

— Так… это значит, что мы разобьем здесь лагерь.

И никто, включая его самого, не выглядел переживающим из-за такой перспективы.

* * *

Оставшуюся часть ночи и весь следующий день было спокойно, словно планета хотела реабилитироваться. Едва ощутимый ветерок не резал песком глаза, вуаль цирростратов снижала жар разгара дня, и потому работа шла быстро. Тем более что время, которого вчера у них было порядком, теперь подгоняло.

Решили привести на место челнок и, используя его как базовую исследовательскую платформу, виртуально вкопались на пятьдесят метров — радаром, томографом, когерентными пучками WIMP-ов и прочим, что могли ad hoc адаптировать к этому «археологическому» предприятию. Как верно догадался Сайто, то, что выступало из земли, было лишь вершиной объекта удивительно больших размеров.

Под вечер АХАВ уже имел для них две интегрированные голомодели: объекта как такового в нынешнем состоянии и наиболее правдоподобную его реконструкцию.

— Если это не транспорт, моя фамилия не Бринцев, — заявил инженер, потирая бровь.

Три будто склеенные друг с другом раковины, средняя внушительнее остальных, а две другие фланкировали ее симметричными, но противоположно направленными спиралями. Восемь солидных, знакомо выглядевших амортизационных лап. Спиральные ряды иллюминаторов, туннели, столь живо напоминающие сопла… Ничто не создавало проблем с интерпретацией.

— Он мог быть построен даже нами, — удивлялся Мирский.

— Но не семьдесят тысяч лет назад, — по делу заметил Карлссон.

— Ну да.

Получасом позже отрапортовали боты, разосланные в надежде, что удастся найти еще что-то. И нашли, однако их открытия не были настолько яркими. Куски, обломки, осколки, трудные для идентификации и требующие слишком много времени для получения образцов. Более всего привлекало внимание эхо неких больших металлических структур, полученное из точки в несколько десятков квадратных километров к югу от трилинейной дороги, которой они шли вчера. Но источник находился слишком глубоко и с тем же успехом мог оказаться и артефактом, и естественным месторождением руды.

— Не имеет значения, все равно тут у нас больше, чем мы могли бы мечтать, — Бринцев выглядел счастливым. — Сколько времени осталось?

— Тринадцать с гаком часов.

— Я бы советовал…

— Нет, — решительно отрезал капитан. — Возвращаемся на «Корифей». Но кружной дорогой. Кронкайт, курс экваториальный нормальный. И держи нас на постоянном уровне в пятнадцать тысяч метров.

* * *

Навигатор заметил ее первым — большую фигуру, которая словно шла вперед, сражаясь с топким грунтом и ураганным ветром. Двуногая, шестирукая, с карикатурно большой бесформенной головой и вытаращенными глазами, которые она удивительно человеческим жестом прикрывала одной из верхних конечностей. Только вместо ладони рука заканчивалась плоским расширением с присоской, как у кальмара.

Через некоторое время до них дошло, что это не живое существо, а монструозный, почти двухкилометровый памятник, изображенный с почти фотографическим реализмом.

— Кронкайт, снижайся и сделай круг на маленькой скорости.

Ну и гигантским же он был! Вблизи стало понятно, что монумент возник не вчера: растрескавшийся, со сколами.

— АХАВ, дай мне спектральный анализ, — попросил Мирский.

— Бетон, — раздался ответ.

— Бетон?

— С примесью, главным образом, углерода и тантала, в пропорциях, соответственно, один к ста тридцати, плюс-минус шесть процентов, и один к семидесяти, плюс-минус десять процентов к минеральной спайке.

— А возраст? Можешь его отсюда прикинуть?

— Семьдесят шесть тысяч стандартных лет, плюс-минус один запятая сорок семь процентов.

— Великие небеса! — вырвалось у кого-то.

Все раскрыли рты, кроме капитана, который не казался удивленным. Карлссон посмотрел на него из-под прищуренных век.

— Ты знал…

— Что здесь что-то есть? АХАВ пытался сказать мне еще вчера, но я только час как взялся за просмотр записей с «Корифея». Западное полушарие… Никто из нас туда не смотрел, потому что, когда мы приземлились, там стояла ночь. А дальше — понятно.

— Слева, слева! — возбужденно крикнул Рамани.

— Что слева?

— Не узнаешь?

Раковины. Угол падения солнечных лучей, песчаный цвет, дистанция и высота — микроскопическая в сравнении с масштабом шестирукой статуи — все это привело к тому, что сперва они не обратили на них внимания. Они лежали на боку, уложенные в узор, являвшийся точным отражением их спиральной архитектуры. Сотни и тысячи, разбегаясь концентрическим ковром улиткоподобных окаменелостей от массивных ног огромной статуи — до самого горизонта.

— Садимся? — почти умоляя, спросил инженер.

Капитан отрицательно качнул головою.

— Андрей, подумай!

— Я подумал, — спокойно ответил Мирский. — И пришел к выводу, что здесь нам искать нечего. Их тут уже нет.

* * *

Согласно бритве Оккама простейшее объяснение — обычно самое лучшее. А для этой планеты простейшим казалось то, что цивилизация никогда не являлась здесь родным явлением — была импортированным извне. Причем эпизодом наверняка очень кратковременным, судя по количеству и расположению сохранившихся следов.

Интерпретация Мирского необязательно могла оказаться единственно возможной, но все же была принята всеми, как наиболее подходящая к фактам. Но еще — а может, и прежде всего — потому, что возвращала их в мир, который можно измерить инструментами и понять чувствами.

— Теперь ты понимаешь, откуда кислород? — улыбнулся Карлссону физик. — Они пытались терраморфировать мертвую планету.

— То глубинное эхо…

— Хм… — подтвердил ван Хофф. — Я уверен, что боты нашли генератор. Все еще работающий, но бесконтрольно.

— А я вот прикидываю, что пошло не так, — громко произнес капитан. — Может, они просто перебрали? Хотели слишком много и быстро?

— Однако в размахе им не откажешь, — заявил Бринцев. — И в технологическом умении. Я бы все отдал, чтобы поглядеть на одну из их машин. Почти восемьдесят тысяч лет и еще на ходу!

— В размахе и гигантомании — тоже, — добавил геолог.

— Ты о памятнике?

— А о чем же?

— Знаешь, нам бы это тоже могли поставить в упрек. Такие пирамиды, например.

— Десять минут до активизации щели, — проинформировал их приятным голосом корабль. — Координаты цели?

— Омикрон HL три ноль шесть один один, — капитан повел взглядом по лицам. — Да?

— Если по расчетам АХАВа это ближайшая система, из которой они могли прибыть… — Карлссон развел руками.

— А если их там уже нет? — забеспокоился инженер.

— Где-то они наверняка есть, — ответил с глубокой убежденностью Мирский. — «Корифей», подтверждение.

— Омикрон HL три ноль шесть один один, подтверждаю. Девять минут и двадцать секунд до активизации щели. Раскрываю рефрактор.

— Понял, — ответил капитан. — Ну, господа, пора в кроватки.

* * *

Они улетели, оставив за собой полосу ионизированного газа и, лишь потому, что это предписывал устав, — несколько геостационарных микроспутников. Через день после того, как «Корифей» покинул систему Рейеф-К700205, те отметили возникновение нескольких десятков весьма активных барристических точек в северном полушарии, а вскоре — и в южном. Точки соединились в два параллельных фронта, которые усиливались и бежали друг к другу, чтобы столкнуться над экватором. А когда глобальная буря стихла, почти через пару дней, на поверхности планеты уже ничего не было, как раньше. Исчезло плоскогорье и шестирукая скульптура вместе со всем своим окружением. На месте же базальтовых колонн выросла новая статуя, тоже гигантских размеров, которая изображала чуть сгорбленного человека, одетого в синее, с выдающимся носом.

Человек глядел вперед, на равнину, полную каменных парусов с оранжевыми лампионами у верхушек; те ритмично пульсировали: тик-тик-тик. Тик. Тик. Тик. Тик-тик-тик. Должно быть, человека это раздражало, поскольку он щурился.

Анджей Мищак ПОРЫВ (пер. Сергея Легезы)

— Командор Ларсен.

Он летел над солнечным океаном, свекольно-зеленым от истово трудящихся водорослей, чьей задачей было насытить атмосферу кислородом. Еще минуту назад он шел над континентом, покрытым ковром зачаточной растительности, летел прямо к маленькому желтому солнцу новооткрытого класса GVII. Солнцу нестабильному, а возможно, и с неустойчивым излучением. Солнцу, что делает невозможной колонизацию.

— Командор Ларсен, вы нужны нам в рубке управления.

Голос Валлаверди прыгал внутри черепа Ларсена как шарик для пинг-понга. Мигающие над койкой огоньки отпечатались в распахнувшихся глазах. В наносекунду он вспомнил, кто он и где находится. С большим сожалением распрощался с планетой со сложным и непоэтическим названием Йота/116/47, о которой он читал в последнем номере «Космологического альманаха»: там были отчеты об исследовании — планеты и ее солнца.

— Иду, — пробормотал он сонными губами. Слова еще не были на них желанными гостями.

Влажной салфеткой он отер лицо. Нежная материя прорвалась, соприкоснувшись с жесткой щетиной. Он кинул в рот мятный леденец и вышел из каюты.

Они шли на высокой тяге; ускорение выросло сравнительно с тем, при котором он ложился спать несколько часов назад. Поэтому он уверенно шагал по слегка затемненной палубе, окутанной туманным отсветом висящих каждый десяток метров ламп дневного света. Лини невесомости, тянувшиеся вдоль стен и покрытые самосветящейся краской, тоже давали матовые отблески. Он мог отдать приказ зажечь главное освещение, но не хотел нарушать упорядоченности бортовой ночи на «Порыве». Быстрым шагом добрался до лестницы и взбежал наверх, лишь единожды прикоснувшись к холодным поручням.

«Вход только для звездного персонала», — прочел он надпись на табличке и не сдержал улыбки. Знал, что табличка должна производить впечатление на пассажиров «Порыва», которые — едва он и его люди обкатают корабль — наполнят здешние каюты, апартаменты и коридоры. Звездный персонал — это должно производить впечатление на детей и дамочек, бродящих закоулками палуб, приди они сюда.

Двери раздвинулись, едва он перед ними встал: даже не успел вынуть ключ. Спинки трех из семи кресел венчали головы. Там сидели Саннэ, Омут и Бланко; Валлаверди стоял перед оптическим экраном. Трое отстегнули рукава мундиров «Трансгалактики», и в глаза бросался карибский загар. Только Валлаверди оставил длинные рукава. Ну и он, Ларсен. Его заместитель кивнул и махнул в сторону кабины радиосвязи, прилегавшей к рубке. Там они застали Янссена, склонившегося над Марвайком, вернее, над его спиной. Тот же, с наушниками на голове, что-то писал на карточках. Кто-то передавал кодом Морзе? Ларсен взглянул на Валлаверди.

— «Альбатрос» просит о помощи. Мы достаточно близко…

— Понимаю.

Ларсен посмотрел на листок, заполненный аккуратным почерком Марвайка. Тот писал быстро, но разборчиво, что и требовалось от радиотелеграфиста. Рядом с его локтем лежал разноцветный журнал, раскрытый на статье о «Копернике» — первом фотоннике, достроенном на орбите Луны. «Его конструкторы стали героями массмедиа, инженеры — почти героями, а будущий экипаж наверняка получит статус богов», — с уколом зависти подумал Ларсен.

— Когда они отозвались?

— Пять минут назад, — ответил Валлаверди. — Указали свое место и передали SOS, потом замолчали. Мы пытаемся с ними связаться.

— «Луна Главная»?

— В курсе. Будут все координировать. Расчищают коридоры в секторе. Поблизости несколько кораблей.

Заскрипела авторучка Марвайка, и листок снова покрылся частоколом букв.

«„Альбатрос-четыре“ ко всем. Столкнулся с камнем. Целостность под угрозой. Авария реактора. Жду рапорта ремонтных автоматов. Может быть опасно. SOS».

— Получил метеоритом? — Валлаверди даже причмокнул.

Такое происходило очень редко: со времен несчастного случая с Райманом на «Неру» прошли годы. Ларсен подошел к стене и взял с полки толстую книгу. Долго листать не пришлось.

«„Альбатрос“, двадцать три тысячи тонн. „Западная компания“. Командир — Игорь Макадзе. На службе с…» Он закрыл «Реестр Ллойда», сперва взглянув на схему корабля.

— Тут «Титан Арестерра», меняем курс. Буду ждать развития событии, — услышали из динамиков.

«Титан» тоже здесь? Ларсен, не пойми отчего, обрадовался, что старший брат «Порыва» с несколькими полетами между Марсом и Землей на счету находится поблизости.

Пока ставил книгу обратно на полку, Ларсену показалось, будто что-то не в порядке. Том оттягивал руки, словно в нем внезапно прибавилось страниц. И значительно. Он бросил быстрый взгляд на своего заместителя, но Валлаверди, склоненный над радиотелеграфистом, казалось, ничего не заметил. Только через миг их взгляды встретились. Двигатели заработали сильнее. Янссен прошел мимо них двоих и вернулся на мостик.

— Поворот по большой оси, — пробормотал немало удивленный Второй. — Ты отдал приказ?

— Что?.. — прошептал Ларсен, покачав головой на вопрос заместителя.

Двинулся вслед за Янссеном. Преодолеть эту дистанцию не составляло труда, однако он чувствовал, что каждый следующий шаг дается сложнее.

Войдя в рубку, он заглянул прямо в черный зрачок парализатора. Саннэ крепко стоял на ногах и равнодушно смотрел на капитана. Точно так же бесстрастно мимо прошел Янссен, наверняка возвращаясь ко Второму и радиотелеграфисту.

— В чем дело? — спросил Ларсен с некоторым трудом, не зная, растущая это перегрузка или удивление перехватывало слова в горле.

— Сядь, — сказал Саннэ и стволом указал Первому, какое кресло тот должен занять. Миг спустя в рубке появились Марвайк и Валлаверди. За ними с парализатором шел Янссен. Валлаверди был по-настоящему напуган. Когда в последний раз они слышали о теракте в космосе? Наверняка такого не помнил ни один из них.

Они сели в кресла, и те приняли их в объятия поясов. Пряжки затянулись. Омут тем временем пересел в кресло у пульпита резервного места радиотелеграфиста. Будь рубка радистов уничтожена или случись в ней авария, данные принимались бы отсюда. К тому же все, что принимал или передавал радиотелеграфист, появлялось здесь в виде текстов на одном из экранов — чтобы весь экипаж был в курсе происходящего. Конечно, с согласия командира. Ларсен такового не выражал, но, похоже, из-за этого никто не переживал.

«„Луна Главная“ — „Альбатросу-четыре Ареслуна“. Есть ли облучение на борту стоп отвечайте Морзе стоп фоно не доходит стоп сколько часов можете удержать аварийный режим стоп пеленгуем дрейф ноль шесть запятая двадцать один градус прием».

— Что мне передавать? — Омут повернулся к рубке.

— Что тут, черт побери, происходит? Вы предстанете перед Космическим судом, — Ларсену и самому показалось, что угроза прозвучала не слишком серьезно, хоть он старался совладать с голосом.

— Мы идем к «Альбатросу», — процедил Бланко.

— Перегреешь реактор… — просопел в тишине Ларсен. — Другие корабли в более выгодном положении.

Передавали они морзянкой: существовала вероятность, что кто-то поймет, что у микрофона — не капитан. Бланко был ловок, а ситуация ему способствовала. Морзянка была обязательным способом связи в кризисных ситуациях.

— Ты уже проиграл, — лишил капитана иллюзий Саннэ.

Ларсен, Второй и Марвайк сидели, спеленатые поясами кресел. Саннэ крепко стоял на ногах, а Бланко занял кресло командира, откуда был не только лучший обзор экранов, но и доступ к панели управления.

На боковом экране поползли буковки: в них превращались импульсы, передаваемые Омутом.

«„Порыв-два Ареслуна“ к „Луне Главной“. Иду полным ходом к „Альбатросу“ сектор 64 стоп реактор на перегреве иду дальше стоп я в шести миллипарсеках от точки пеленга SOS конец».

— Чего ты хочешь? — обратился Ларсен к Бланко. — Славы? Убьешь нас… — Остальные слова задавила тяжесть ускорения.

«Где-то двенадцать G», — подумал Первый. Но из-под смеженных век он хорошо видел, что Саннэ, Янссен и Бланко не испытывают из-за этого неудобств. Они чувствовали себя нормально, как и Омут, который все время писал: текст появлялся на экране с едва миллисекундным запаздыванием. Валлаверди и Марвайк молчали, что могло свидетельствовать о потере сознания.

И Ларсен понял.

Среди командоров и старших офицеров давно ходил слух о работах над андроидами — так называемыми нестроевиками, — которые якобы должны были обслуживать пассажирские корабли в Системе. Хотя говорили лишь о проектах, хватало и технических подробностей, словно речь шла о контролируемых утечках. Порой что-то просачивалось и в медиа. Скажем, Ларсен слышал об окруженном секретностью случае в лаборатории COSNAV где-то в средних Штатах: обезумевший техник убил нескольких ученых, взятых в заложники, и не оставалось другого выхода, как уничтожить дом, где случился этот кошмар.

Некоторые порталы настаивали, что это был не техник, а взбунтовавшийся автомат-нестроевик. Было много разных сплетен. Ларсен тоже об этом думал. Возможно ли, что именно ему они и попались… Отчего бы нет? «Трансгалактик» подписал контракт на тестовый полет поспешно, согласившись на его довольно высокие требования оплаты. Теперь, спустя время, это казалось подозрительным. Но командор сразу успокоился, вспомнив, что нестроевикам монтируют якобы специальные ингибиторы — системы регрессивного отключения, амортизирующие потенциальную агрессию. Он был в безопасности, вернее, надеялся, что и эти экземпляры, похоже тестируемые сейчас в космическом пространстве, снабжены ими.

Ларсен порылся в памяти, но не нашел и следа указаний на то, что за последние десять с лишним дней имел дело не с людьми, а с ангелами, как их шутя называли. Они даже потели и кровоточили… Наверняка внутренняя поверхность их кожи спроектирована как губка, насыщенная в лаборатории искусственной кровью. Совершенная иллюзия, ибо он много раз видел их грудные клетки, поднимающиеся в ритме ненужного, как оказалось, дыхания. Если бы он знал… Если бы хотя бы подозревал, что подобное случится, мог бы добавить в еду немного апоморфина. Люди бы заболели, андроиды — нет, а он был бы уверен. Но он и понятия не имел…

Что подтолкнуло их к теракту? Почему именно «Порыв» должен спасать «Альбатрос» с риском перегрева реактора, вероятных ожогов и повреждения корабля? Этого Ларсен не мог себе представить.

«„Альбатрос-четыре“ всем. Лежу на дрейфе эллипс Т341 сектор 65 стоп разгерметизация корпуса увеличивается стоп кормовые переборки не выдерживают стоп аварийная тяга реактора 0,3 G стоп реактор выходит из-под контроля стоп главная изоляционная переборка повреждена во многих местах стоп заражение на борту третьего уровня стоп пытаюсь цементировать стоп перевожу экипаж на нос конец», — прочитали они с экрана сообщение, записанное Омутом.

Координаторы отозвались почти сразу.

«„Луна Главная“ к „Альбатросу-четыре Ареслуна“. Идут к вам „Порыв“ сектор 64 „Титан“ из сектора 67 „Баллистический-восемь“ из сектора 44 „Кобольд семь ноль два“ из сектора 94 стоп цементируйте утечку защиты в скафандрах со щитами при повышенном давлении стоп дайте текущий аварийный дрейф стоп».

— Мммы нне должны… Идут другие, — прохрипел Ларсен.

— Повторяешься, — рявкнул Бланко.

В его глазах, когда он впервые с начала этого… бунта… взглянул на капитана, не было жизни. Теперь Ларсен это заметил. Глаза Бланко были матовыми, словно их никогда не увлажняли слезы и не раздражало яркое солнце. В них не было… никакой истории. Или они были такими всегда, а он, командир, просто не замечал этого? Или раньше они просто не смотрели друг другу в глаза?

— Нам понадобится каждый. В нашем мире, — сказал наконец Бланко.

«О чем он, черт возьми, говорит?» — только и сумел подумать Ларсен. Краем глаза заметил, что головы Валлаверди и Марвайка бессильно свешиваются на левое плечо. «Может, это распознавательный знак человечества, — по-глупому задумался Ларсен. — То, что головы всегда свешиваются влево?» Одновременно в его нейронах шел и другой мыслительный процесс.

— На «Альбатросе» тоже есть такие, как вы? — спросил он. — Нестроевики? Это их вы хотите спасти?

Слова с трудом срывались с губ Ларсена, но на учениях он был лучшим за год. Это обязывало. Когда ленты с записью произошедшего на «Порыве» попадут в руки коллег, ему нужно держать фасон и при 12 G.

— И что значит «в вашем мире»?

— «Нестроевики». Что за дурацкое название, — Бланко встал спиною к Ларсену и лицом к экрану. — Типа вы — строевики? — продолжал. — И что бы это могло значить?

Капитан молчал. Янссен смотрел на него в упор, словно ожидая ответа от человека. Но не дождался.

— Наш мир?.. — снова отозвался Бланко. — Это просто. Мир, в котором мы будем не хуже вас. Мир, в котором мы не будем… другими. Потому что там не будет и вас. Теперь мы знаем, что такой мир существует и ждет. Нас, а не вас.

— О чем… — Ларсен дернулся в кресле. И в тот же миг, почувствовав еще глубже врезающиеся в тело пояса, вспомнил о лежащем в его каюте «Альманахе». И о статье о Йоте/116/47. О новом мире, который, увы, не предназначен, если верить астрофизикам, для людей. Но если не для людей — значит…

Мир, удаленный на десяток световых лет. При нынешней технике на корабле класса «Порыв» они летели бы туда очень долго. Уже не говоря о топливе. Им понадобился бы другой борт, например «Коперник». На нем туда добрались бы за несколько лет. И что для них время? Для них, стоящих вне биологических ритмов, ведомых мечтами о собственном мире, мире без людей…

Ларсену вспомнились отчеты о демонстрациях против введения нестроевиков: пару лет назад те прокатились миром, после того как один из ученых брякнул перед камерами, что такое время близко. Потом исследования и эксперименты уже таились, но общественное мнение было настороже. А под черепом у андроидов мозг или в животе, мало кого интересовало. С другой стороны, если их призвали к жизни, что удивляться, если они захотели жить там, где им не угрожали бы никакие опасности с нашей стороны? Ни этические, ни юридические.

Потому и зародилось в их мозгах — возникших, как говорят, в процессе медленного выращивания монокристаллов, — в их кристаллическом мультистазисе шестнадцати миллиардов двоичных элементов желание… свободы?

А может, этот кристаллический мозг давал им экстраспособности, непредвиденные инженерами? Иначе как бы они договаривались? В следующий миг в мозгу Ларсена — настоящем, из нейронов, а не из кристаллов — осел туман констатации: концепция, в которую вверг его Бланко, такая… человеческая. Сбежать и создать утопию вдали от остального мира. Ведь не они первые. Бланко, если все это придумал он, теперь стал для Ларсена куда больше похож на своих конструкторов, чем те смогли бы признать.

— Отошли ремонтные автоматы в реактор, — вырвал его из задумчивости голос нового командира «Порыва», отдающего поручение Янссену.

— Ты не ответил на вопрос: есть ли на «Альбатросе» такие, как вы? И сколько? — продолжил расспросы Ларсен.

— Да. Мы есть на «Альбатросе». И на других транспортах. Мы есть на «Титане», «Геркулесе», «Атласе», «Урагане», «Оркане» и на паре других «пассажирах». Нас достаточно много, чтобы…

— У COSNAV в последнее время — одни секреты. — Первому пришло в голову, что инцидент в лаборатории в Штатах был как-то связан с происшествием здесь, на «Порыве».

— Наша задача была — увеличить экономичность туристических компаний сокращением времени полета, — спокойно закончил нестроевик. — Приумножить выгоду добывающих концернов более быстрой и безопасной транспортировкой руды с астероидов. Мы лучше людей и автоматических навигационно-управленческих систем.

Ларсену показалось, что андроид просто цитирует фрагмент проспекта COSNAV.

— Пассажиры не выдержат…

— Может, поэтому перепроектировать нужно именно вас, — Бланко не сводил глаз с монитора. — Или помещать в гибернацию на время рейсов. Впрочем, это уже не наше дело, — отрезал он, поскольку на экране появились слова, стекающие из-под авторучки Омута.

«„Альбатрос-четыре“ ко всем. Аварийный дрейф не взят под контроль стоп шпангоуты корпуса не выдерживают стоп теряю воздух стоп экипаж в скафандрах стоп машинное отделение под раствором щиты пробиты температура в рубке управления 63 стоп первая пробоина в рубке зацементирована стоп раствор кипит стоп заливает главный передатчик стоп теперь буду держать связь только фоном ждем вас конец».

«Порыв» увеличил скорость. Ларсену казалось, что его кости вот-вот сломаются, как шпангоуты корпуса «Альбатроса».

— «Титан Арестерра» к «Альбатросу-четыре», — услышали в рубке управления. — Идем к вам полным ходом. Находимся на границе вашего сектора. Будем через час. Пытайтесь выйти через аварийный люк. Будем около вас через час. Идем полным ходом. Держитесь. Держитесь. Конец.

— Мы будем раньше «Титана», если удержим скорость, — это был Янссен.

— Вам самим понадобится помощь. Вы — безумцы. После такого можете забыть…

— Пасть заткни, — рявкнул кто-то из нестроевиков.

«„Альбатрос-четыре“ к „Титану“, — „Альбатрос“ между тем снова отозвался морзянкой: — Не продержусь час на борту стоп аварийный люк зажат лопающимися шпангоутами стоп температура в рубке управления 81 стоп пар наполняет рубку стоп попытаюсь разрезать носовую броню и выйти конец».

— Через минуту входим в сектор «Альбатроса».

Ларсену казалось, что Бланко произносил эти слова тяжело. Может, и он приближался к своему пределу под ускорением?

— «Титан Арестерра» к «Альбатросу-четыре», — голос кого-то с «Титана» снова раздался в рубке управления «Порыва». — Будем около вас через пятьдесят минут. Подходим курсом восемьдесят четыре запятая пятнадцать стоп восемьдесят один запятая два стоп покидайте корабль. Покидайте корабль. Мы вас точно найдем. Держитесь. Конец.

«Снова заклинание реальности», — горько подумал Ларсен. Внезапно его прошил отчаянный крик из динамика; смешанный с шумами и тресками, он словно отражался от стен.

— «Альбатрос»… ко всем… раствор… рулевой рубки… температура… невозможно… экипаж до конца… проводка…

Голос внезапно прервался, и Ларсону показалось, что из этой пустоты его ушей достиг горловой вскрик, что-то вроде: «Идут!» или «Здесь!». Но уже через миг он был уверен, что ему послышалось. Никто другой, похоже, ничего не слышал. Динамики разразились какофонией звуков. Все корабли просили, чтобы «Альбатрос» отозвался еще раз. Но в ответ — тишина.

Омут с некоторым сожалением взглянул на Бланко, словно извиняясь за оборванное сообщение с «Альбатроса».

— Не хватит времени, — отозвался Ларсен, хотя очень хотел, чтобы это не оказалось правдой.

— Чушь! — выкрикнул Саннэ. — Ты ведь слышал, экипаж добрался. Наверняка сейчас начнут резать нос…

Ларсену показалось, что они слышали обрывки двух разных сообщений. Похоже, они тоже умели подсознательно обманывать себя.

— Вижу «Альбатрос», — спокойно произнес Янссен и дал картинку на главный экран.

Ларсен повернул голову к боковому креслу, где тот сидел. Любой человек в такой ситуации наверняка вскрикнул бы от избытка чувств, но нестроевик говорил спокойно, словно о чем-то обычном. На экране горела красная точка, венчающая корму попавшего в аварию корабля, что не предвещало ничего хорошего. Тем более, огни на «Альбатросе» не горели. В углу экрана виднелась приближающаяся точка. «Титан» или «Баллистический» немного опаздывали.

— Мы в секторе «Альбатроса». Вызывай их, — приказал Омуту Бланко и сел в кресло.

Прежде чем нестроевик-радиотелеграфист выполнил приказание, они услышали сообщение от «Луны Главной», которая присматривала за всей спасательной операцией.

— «Луна Главная» ко всем в секторах 66, 67, 68, 46, 47, 48 и 96. Объявляю сектора закрытыми. Все корабли, которые не идут полным ходом к «Альбатросу-четыре», должны немедленно остановить и поставить реакторы на холостой ход и зажечь позиционные огни. Внимание, «Порыв»! Внимание, «Титан Арестерра»! Внимание, «Баллистический-восемь»! Внимание, «Кобольд семь ноль два»! К вам обращается «Луна Главная». Открываю вам свободный путь к «Альбатросу-четыре».

— Автоматы зацементировали мелкую протечку, — сказал замолчавший было Саннэ: он следил на одном из мониторов за работами у реактора.

Ларсен вслушался. Показалось, что в его голосе термин «автомат» приобрел презрительный оттенок. Заметив это, он почувствовал себя странно: такое означало бы, что нестроевики не слишком отличаются от людей. Реактор «Порыва» начинал сбоить. «Скоро цементирование придется повторять», — подумал он, но с удивлением отметил, что принял это без особых переживаний.

— Есть связь с «Альбатросом»? — спросил новый командир.

Омут покачал головой. В этом жесте тоже было нечто человеческое: смесь печали, отчаяния и надежды, что скоро связь восстановится. Совершенно по-другому, чем у Янссена, объявляющего, что он видит «Альбатрос».

Ларсен почувствовал смущение. Они настолько же отличаются один от другого, насколько отличны люди?

— «Порыв Арестерра» ко всем, идущим на помощь «Альбатросу-четыре», — отозвался по фоно Бланко. — Я на оптической с «Альбатросом». «Альбатрос» дрейфует примерно по эллипсу Т348. Корма раскалена до вишневого цвета. Сигнальные огни отсутствуют. «Альбатрос» не отвечает на вызов. Останавливаюсь и начинаю спасательную операцию. Конец.

— Пээр, это ты? Что с вашим реактором? Идете знатно…

Бланко, смутившись, выключил фоно. Ларсен узнал этот голос — Климаш. Они были немного знакомы. Ну да, его «Кобольд» тоже в секторе.

— Будь у нас на борту пассажиры, не будь это тестовый полет… Ты бы тоже?.. — спросил он.

Бланко встал с кресла. С Янссеном и Саннэ они, должно быть, общались без слов или как-то так; те двое встали одновременно с ним. Бланко еще раз взглянул на Ларсена, и в этом мимолетном взгляде было столько презрения, что человек, сам того не желая, отвел глаза. Презрение на лице, презрение, когда он говорил об автоматах… Они не отличаются от нас, они — наши приемные дети, хотя сильно желают от этого отречься.

Омут снял наушники и покинул место радиотелеграфиста.

— Останешься с ними. Следи, если они очнутся, — приказал Бланко.

Омут принял приказание без гримасы. У них и раньше была иерархия, или она создается ad hoc?

— А вы куда? — Ларсен принялся дергать пояс, но защелки держали крепко.

Вопрос был глупым: он ведь знал, что они отправятся на помощь «Альбатросу». Или только на помощь нестроевикам «Альбатроса»? Может, и нет. В конце концов, чем больше живых людей-заложников, тем больше шансов вырвать что-то для себя. Он старался прочувствовать ситуацию с ангелами. Именно поэтому они хотели быть у «Альбатроса» первыми — чтобы спасти своих и перехватить людей. А затем потребовать… Чего? Он вспомнил журнал в радиорубке. «Коперник». Теперь все фрагменты в голове Первого встали на свои места, образовав логическое целое.

— Я хочу пойти с вами.

Бланко остановился у выхода из рубки. Посмотрел на Омута и бесчувственных Валлаверди и Марвайка, потом — на Ларсена.

— Это опасно. Ты можешь погибнуть, а ты ведь хочешь жить. У тебя есть шанс выжить. Очень советую, превозмоги свой порыв и действуй сообразно логике. К тому же ты нам еще понадобишься.

— Знаю. Но там есть люди. Некоторые меня знают, и им будет легче говорить со мной, с человеком. Они вам тоже пригодятся, вы это знаете. Может, вы хороши в расчетах и знании небесной механики, но и понятия не имеете о психической механике человека. Ни малейшего…

Он замолчал.

Пряжки поясов разошлись внезапно с тихим чавканьем. Ларсен мимолетно взглянул на Омута, но тот сосредоточился на других членах экипажа. Радиотелеграфист и Второй еще оставались вне всего, что происходило на корабле.

* * *

Приближаясь к дрейфующему обелиску, которым сейчас был «Альбатрос», они постепенно ослабляли спуски пистолетиков. Саннэ держал тубу лазера, но не оставался в тылу. Ларсен присматривался к ним: ко всем и каждому по отдельности. Было что-то странное в их абрисах. Внезапно он почувствовал сильное желание хлопнуть себя раскрытой ладонью в шлем. Да так, чтобы пангласит задрожал от удара. У них не было баллонов с кислородом. Только он, единственный из всей четверки, нес на себе их горб.

Следующие несколько минут Ларсену казалось, что он парит в окружении ангелов. Ангелов. Мысль о том, что это не ангелы и не люди, пришла в следующий момент.

— Они должны были попытаться прорезать носовую броню и выйти наружу, — напомнил в наушниках Омут.

Бланко, плывший рядом с Ларсеном, кивнул шаром шлема.

Газом из пистолетиков они откорректировали направление полета. Раскаленная докрасна корма начала исчезать из поля зрения. Когда они увидели нос, не смогли скрыть разочарования: там никого не было, а поверхность осталась целой и невредимой. Похоже, прорезать броню не удалось, как и выбраться наружу. Увенчайся такая попытка успехом, Ларсен и остальные отбуксировали бы их на борт «Порыва». Увы, надежды оказались тщетны. На «Альбатросе» был экипаж из девяти человек, а перевозил он, кажется, руду; на борту имелось тяжелое оборудование. Казалось, они должны были справиться. Это ведь не пассажирский корабль, где в кризисной ситуации приходится думать о нескольких десятках — а то и больше — человек, которым неизвестны процедуры и которых непросто контролировать. Но экипажу «Альбатроса», похоже, не повезло.

— Температура растет, — услышали они лишенный эмоций голос Омута.

После его слов воцарилась тишина. Ждали решения Бланко.

— Попытаемся проникнуть внутрь в носовой части, — сказал тот наконец. — Они должны быть внутри, где-то поблизости.

«Похоже, Бланко не теряет надежды, что кто-то из экипажа „Альбатроса“ жив», — подумал Ларсен. Он немного завидовал этой его вере. Вспомнил, что до сих пор не узнал у самозваного командора, сколько их — нестроевых — было на потерпевшем аварию корабле. Но спрашивать не стал.

— Температура растет с каждой минутой, как и вероятность взрыва, — снова прозвучало в наушниках.

Они висели рядом с трупом «Альбатроса», Саннэ начал резать броню. Шар шлема Бланко отражал фрагмент мертвого корпуса, заслонявшего звезды.

— Становится опасно. Ты хочешь сражаться до конца, я это понимаю. Я тоже хотел, — снова начал Ларсен. Он задумывал куда более длинную импровизированную тираду, но замолчал, слова повисли в пустоте. — Но… — попытался он снова. И снова не смог закончить.

Движением головы он указал на «Альбатрос» — лишь это сумел сделать. Чувствовал на себе их взгляды: как они сверлят его глазами сквозь шар шлема. Почти видел трещины на поверхности пангласита.

— Мы не чувствуем страха, поэтому будем пытаться, пока есть шансы. Впрочем, сейчас не время для дискуссий, — повысил Бланко голос в наушнике Ларсена. — Но, может, ты потом опубликуешь свои соображения в «Кибернетическом обозрении». Как знать?

— Возвращаемся, — это был Янссен.

«Разногласия среди бунтовщиков?» — задумался Ларсен. И вспомнил, что рядом, тоже в носовой части, есть транспортный люк, открываемый снаружи. Эдакий вариант «на всякий случай».

Несколько конструкционных особенностей кораблей класса «Альбатрос» он помнил из реестра, который листал несколько часов назад, когда Второй его разбудил. Несколько часов — а казалось, что прошло много дней. Он рассказал о люке остальным, и они тотчас поплыли в нужном направлении. Ларсен отцепил влипшую в корпус корабля магнитную подошву, и минутой позже Бланко мог проинформировать Омута, что они входят в «Альбатрос» и что связь прервется.

* * *

— Здесь никого нет.

Внутри «Альбатроса» их никто не встретил. Экипаж не сумел прорезать броню — это они знали, но он должен был находиться где-то поблизости, пробиваясь к носу. Так, по крайней мере, думали люди Бланко. «Люди Бланко»… Ларсену захотелось смеяться. Интересно, у нестроевиков вообще есть чувство юмора? Он не мог вспомнить, видел ли когда-нибудь смеющихся ангелов.

Ларсен взглянул на панель промеров на запястье: цифры показывали, что здесь нет и следа радиации. Он осмотрелся. Обездвиженные в клещах грейферов, стояли два небольших шахтных вездехода. Здесь должны были стоять и роботы, однако он не видел ни одной машины. Наверное, Макадзе бросил их на борьбу с утечками. Словно ныряльщики, они — вместе — проплыли сквозь зал, освещая дорогу фонарями. Добрались до люка, за которым должен находиться шлюз, а где-то за ним — главный коридор. Счетчики Гейгера застрекотали одновременно, будто по приказу: за люком простиралось царство радиации. «Я не смогу быть здесь слишком долго», — подумал командор.

— Я найду лифт и съеду в рубку управления, — отозвался он через мгновение.

— Это безрассудно. Мы знаем, что они убегали из рубки на нос, — сказал Саннэ.

— Хорошо бы забрать записи, — возразил ему Ларсен.

Он не знал, как они поведут себя, начни он настаивать. И стоит ли проверять? Он хотел жить. Даже если не удастся никому здесь помочь, нужно позаботиться о себе. Это казалось логичным. Логичным… Логика прежде всего. Ларсен снова отметил свое сходство с ангелами. «Но нет! — успокоился он. — Логическая машина не может иметь сразу несколько взаимоисключающих программ действия. А мозг может, у него такие есть всегда. Как сейчас». Ему, например, хочется жить, но нужно и убедиться, что на «Альбатросе» уже некого спасать.

«Я не похож на них, — констатировал Ларсен с облегчением. — Не похож!»

— Какие записи? Ты ведь слышал, температура в рубке росла очень быстро. Кипящий раствор, пробитые щиты. Была утечка, и наверняка не одна. Главный компьютер, скорее всего, был уничтожен еще до того, как они сбежали из рубки. Нет никаких записей, — Бланко говорил очень спокойно, словно объясняя очевидные вещи неразумному ребенку. — Ты подозреваешь, что нестроевые…

— Я ничего не подозреваю — я уверен, — на этот раз Ларсен резко прервал его, словно это должно было напомнить, кто тут по уставу командует. — Лаборатория COSNAV, «Альбатрос», «Порыв», та планета, «Коперник»…

Он заметил, как они обменялись быстрыми взглядами, но сделал вид, что не заметил этого. Подплыл еще ближе. Что-то привлекло его внимание. Направил свет фонаря в ту сторону. Кучки цемента, как собачьи отходы, усеивали пол возле люка. Он громко выругался, а все шары шлемов развернулись в его сторону.

— Люк зацементирован, — Ларсен снова выругался. — С той стороны, то есть изнутри главного коридора. Как это, черт побери, мож…

Не закончил. Теперь сценарий произошедшего на «Альбатросе» показался капитану очевидным. Экипаж добрался до носа, по крайней мере в соседний с ним склад роботов. Зацементировали люк, оставив радиацию по другую сторону. Но где, черт побери, они находятся, если их нет ни здесь, ни снаружи? Даже если только часть экипажа сумела… Вспомнил вскрик, который, как ему почудилось, он слышал из динамиков на «Порыве». «Идут». «Здесь». Вырванные из памяти слова звучали в его ушах. Голос невозможно узнать, если это вообще был голос, а не случайные шумы, треск и помехи. И что же, те слова, если они и правда прозвучали, были свидетельством попытки захватить корабль — вроде той, что случилась на «Порыве»? С той лишь разницей, что здесь люди сопротивлялись. Этот день должен был стать днем бунта, днем начала утопического нового мира нестроевых. После фальстарта в Штатах несколько десятков дней назад теперь они взялись за дело снова, зная, что ждать нечего.

«Достаточно ли оставаться послушным, чтобы выжить?» — отозвался инстинкт самосохранения. Он надеялся, что именно так все и закончится. Что, самое большее, все останутся заложниками, обмененными на «Коперник».

Огни фонарей — сперва хаотично, потом более целенаправленно — принялись обметать склад.

— Что-то здесь не в порядке, — снова выразил командор свои сомнения.

Сноп света наконец выхватил из тьмы некую форму, потом еще одну. Ларсен подтянулся туда, за ним остальные. Подле стены, принайтовленный к ней скобами из титанита, стоял обожженный ремонтный аппарат. Его манипуляторы были измазаны комочками засохшего цемента, а у ног плавало тело с кислородным баллоном. Преодолевая атавистический страх, Ларсен дотронулся до останков. Осветил нашивку на скафандре: иконка технического персонала, измазанная машинным маслом.

— Урнаут, — прочел он. — Это… ваш? Знаете его? — спросил.

Ему ответила затянувшаяся тишина.

— Ну, знаете его или нет? Трусливая гнида, которая оставила товарищей по другую сторону люка во власти облучения, успев забрать из шлюза скафандр с ненужным ему кислородным баллоном, была нестроевиком? — крикнул Ларсен. — Наверняка! А кислород, шлем и скафандр служили для того, чтобы обманывать людей. Давай лазер, разрежем его и убедимся, что внутри — провода, а не кишки…

Остальные сбились в тесную группку, как перепуганные хищником газели. Газели в невесомости.

— Зацементировал люк… Глазом не моргнув, обрек и людей, и своих. Ведь их здесь было несколько, правда?! То же самое вы хотите сделать со мной и моими людьми? — Ларсен посветил фонарем в стекло шлема Бланко. — На «Альбатросе», однако, что-то пошло не по плану, верно?

— Почему ты думаешь, что это был нестроевик? — прервал его вопросом Бланко.

Теперь молчал Ларсен. У него в голове не укладывалось, как можно зацементировать люк и оставить товарищей по другую сторону, обрекая их на смерть, но подобное мог сделать не только андроид. Пусть Ларсен и верил, что человек не стал бы так поступать. Шлем, баллон и скафандр могли быть элементами игры, которую они вели с экипажем. Он ведь тоже сперва понятия не имел о нелюдях на борту «Порыва». С другой стороны, если он хорошо понял их стратегию, андроиды заинтересованы получить как можно больше человеческих заложников. Тогда зачем им убивать людей, оставляя их радиации? В голову приходила только идея собственной защиты, но и при таком сценарии могло оказаться, что Урнаут — человек, убегающий от андроидов. Нужно было хорошенько все проверить и выяснить.

Его уверенность относительно сценария происшествий на «Альбатросе», которую он чувствовал минуту назад, была поколеблена.

— Возвращаемся? — Это был Янссен.

— Мы можем попытаться разрезать люк, — предложил кто-то из нелюдей.

— У нас не слишком много времени. Если оно вообще осталось, — сказал Саннэ, а потом проверил лазер.

Ларсен почти ощущал тяжелые взгляды, которые на него бросали. Нечеловеческие взгляды.

— И что дальше? Обменяв нас, вы получите «Коперник». А дальше? Полетите к звездам? Создадите там колонию? Может, до обмена и не дойдет? Вы принимали это во внимание? Будь у вас несколько десятков заложников, тогда возможно, но так… — Вопросы Первого, испугавшие и его самого, повисли в пустоте вакуума. — Вы ведь не боитесь смерти, верно?

— Ты ошибаешься. Никто из нас не желает… уйти. Всякое существование лучше небытия. Урнаут тоже хотел… жить, — Бланко сделал ударение на последнем слове. — Там, по другую сторону люка, он мог оставить и мертвых. Мог быть последним из живых. А может, он убегал от кого-то? От людей, которые поняли, что он — не человек?

Он перевернул труп — это вообще правильное для него название? — Урнаута так, чтобы они увидели его спину. Дыра от лазерного удара пугающе зияла, обнажая металлический стержень, притворявшийся хребтом. Бланко взглянул на Ларсена. Командор не мог расшифровать, что значит мина ангела. Была это печаль, отвращение или обвинение? Наверное, всего понемногу. Но был ли Бланко прав? Урнаут пытался спастись не столько от излучения, сколько от людей?

— Собственно, затем и стоило раздобыть записи, — перебил его Ларсен. — Они могут очистить нестроевиков, если все было не так, как кажется МНЕ.

Он понимал: в том, что говорит Бланко, смысла больше, чем в его гипотезе — Урнаут, нестроевик, хотел спастись и обрек остальных на смерть.

— Он был единственным нестроевиком в этом экипаже и обладал достаточной рассудительностью, чтобы не бунтовать… В одиночку против восьми человек? — Бланко не спускал глаз с останков Урнаута, словно ожидал, что тот встанет и подтвердит его слова. — А рубка, главный компьютер и проклятущие ленты уже не существуют, я тебе говорил.

Ларсен хотел присмотреться к телу андроида, но нестроевики сомкнули ряды, заслонив ему вид.

— Понадобится дознание. Речь о том, подвела система, предупреждающая о метеоритах, или ее специально повредили. Это важно для безопасности звездоплавания.

Он замолчал, встретившись глазами с дырой лазерного ствола в руках Саннэ.

— Ты этого не сделаешь, — проговорил неуверенно Первый нестроевику. — У тебя есть встроенный ингибитор…

— …который не определяет наше поведение, — прервал его Бланко. — Он только увеличивает его правдоподобие. Не все можно взять в узду программирования. Ты бы должен это знать.

Нестроевик дотронулся перчаткой до стекла шлема Урнаута, словно хотел закрыть ему веки.

В глазах Саннэ, которые Первый видел теперь сквозь пангласитовое стекло, не было никаких чувств, не было… жизни. Их расцветил блеск, но это просто шлем отразил вспышку лазерного выстрела. Ларсен умер бесконечно удивленный тем, что не станет предметом торга за «Коперник». И что ингибиторы вправду не дают гарантий, когда речь идет об элиминировании агрессивного поведения нестроевиков.

Позволь они ему жить еще с минуту, услышал бы в наушниках обеспокоенный голос Омута:

— «Баллистический-восемь» уже близко. У них на борту спасательная группа. Возвращайтесь.

И, скорее всего, испугался бы ответа Бланко:

— Возвращаемся. Нужно прибраться.

Омут на борту «Порыва» оглянулся. Марвайк начинал приходить в себя. Их взгляды встретились.

* * *

Марвайк прикидывал, как освободиться из объятий ремней. Валлаверди наверняка думал о том же. Радиотелеграфист вспомнил все, что случилось в рубке перед тем, как они потеряли сознание. Корабль отправился на помощь «Альбатросу», передававшему SOS. Вопреки приказам капитана Ларсена, который, опасаясь за реактор «Порыва», воспротивился такому действию. И он, конечно, был прав: в ближайших секторах находились корабли, лучше приспособленные к ведению спасательных работ. Но теперь они рядом с «Альбатросом». Зачем Бланко, Саннэ, Янссен и Омут это сделали?

— Йосип, — спросил он у Омута. — Что тут происходит?

— Почему мы обездвижены? — добавил Второй.

Омут, с одним наушником у уха, тоже сцепленный в объятия со своим креслом, смотрел на них пустыми глазами.

— Исусе сладчайший… — прошептал Марвайк. — Они пошли на «Альбатрос»… — кивнул, осмотревшись в рубке.

Хотел вытянуть хоть что-нибудь из коллеги, да что там — друга по «Трансгалактике», но слова замерли у него на губах, когда он взглянул на главный экран.

— Выходят, — крикнул Валленверди. — Один, второй, третий…

Три фигуры плыли от корпуса «Альбатроса». Кого-то не хватало, но Марвайк верил, что через миг и четвертая фигура присоединится к остальным. Валлаверди же при виде белых комбинезонов на фоне тьмы ощутил иррациональный страх. Испуг огладил его внутренности ледяным языком. Марвайк внимательно вглядывался в висящие в пустоте фигуры. С каждой секундой он понимал, что с ними что-то не так. Наконец понял, что его беспокоило. Взглянул на Второго, но тот на экран не смотрел.

Связь снова вернулась, и Омут ухватил микрофон. Открыл рот, но тут Вселенная вздрогнула. Тушу «Альбатроса» разорвал взрыв реактора. Они долго сидели, окруженные небывалой тишиной. Троица, покинувшая корабль, не имела ни единого шанса выжить. Омут вручную запустил реактор «Порыва». Тяжесть вернулась, корабль начал медленно покидать район катастрофы. Минутой позже Омут бросил наушник на пульт, взглянул на Марвайка и Валлаверди теми же пустыми глазами, затем покинул мостик.

Радиотелеграфист и Второй не сразу заметили, что пояса в креслах ослабли. Когда Марвайк сообразил, бросился к передатчику, но задеревеневшие ноги не держали тело. Когда встал, заметил, что лицо Второго бледно, а взгляд устремлен на один из боковых мониторов. Омут в мундире «Трансгалактики», в каком он выскочил мигом ранее из рубки, теперь стоял перед люком третьей, предпоследней изоляционной переборки двигательного отсека и методично вбивал код доступа на стенной панели. Следующий люк, ведший непосредственно к реактору, был — согласно тому, что показывал главный компьютер, — зацементирован. Как видно, пока они со Вторым оставались без сознания, дело дошло до какой-то неопасной протечки, с которой управились автоматы. Но даже вход в помещение рядом с реакторным залом было сродни самоубийству! Только автоматы могли туда входить, а после и они часто заканчивали свою службу.

Омут развернулся к глазу камеры, но его взгляд был наполнен пустотой.

Марвайк уже не глядел ни на монитор, ни на Валлаверди. Едва восстановилось кровообращение в ногах, он добрался до передатчика. Отложил на потом просмотр лент с записями происходившего в рубке — сейчас есть более важные вещи. Компьютер давал знать, что протекание реактора снова угрожает безопасности, а еще у них могла быть повреждена антенна. И все же Марвайк натянул наушники и сел в кресло, сохранявшее тепло Омута. Стал передавать сообщение ко всем в секторе и к «Луне Главной».

«В реакторе «Альбатроса» произошла неуправляемая цепная реакция стоп у меня потери в людях стоп облученные стоп прошу врачей стоп передатчик поврежден взрывом стоп течь в реакторе стоп готов к отстрелу реактора если не остановлю течь стоп».

Он колебался, набирая «облученные», поскольку Омут наверняка был мертв, но сообщение ушло в пространство. Хотя он не желал пока об этом думать, прикидывал, как будет выглядеть полный рапорт происшествий на «Порыве». Потом вместе со Вторым они снова глядели в янтарно-бело-коричневое радиоактивное облако с температурой в 1200 градусов Цельсия, висевшее на экране в том месте, где минуты назад был «Альбатрос». Они размышляли над смыслом порыва, из-за которого Ларсен, Бланко, Янссен и Саннэ отправились спасать тамошний экипаж. Ведь можно было подождать «Баллистического», приспособленного для спасательных акций. «И все же, — подумал Марвайк, — их вело некое чувство человеческой солидарности…»

Где-то в гривастых наростах радиоактивного облака висели оставшиеся после них молекулы. «Возможно, спектрометр сумел бы отделить атомы, оставшиеся от отдельных персон?» — подумал он. Но тотчас понял, что не хотел бы знать, какой из фрагментов является Ларсеном, а какой — Бланко и остальными. Сразу решил, что предпочел бы запомнить их такими, какими они были и какими он их знал.

Людьми из плоти и крови.

Алекс Гютше КУКЛА (пер. Кирилла Плешкова)

Восковая кукла является имитацией человека, не так ли? А если некто создаст куклу, которая умеет говорить и ходить, это будет превосходная имитация. А если этот некто сконструирует куклу, способную истекать кровью? Куклу, которая будет несчастной и смертной — тогда что?

Станислав Лем. Следствие[2]

С обзорной террасы плита космодрома казалась белым льдом, сверкавшим на тропическом солнце. Местами в ней отражалось небо, словно в лужах не испарившейся воды, но это была не вода — разогретый от бетонной поверхности воздух преломлял солнечные лучи подобно зеркалу. Посреди луж голубого цвета стояли корабли — одни побольше, другие поменьше. Слева, на площадке номер пятнадцать, над всеми возвышалась башня «Геркулеса»; двумя площадками далее стоял «Сарацин», похожий на отлитый из матового сплава огромный автоматный патрон.

Глеб оказался на обзорной террасе, потому что нужно было отнести в портовое управление план старта. Он пошел туда вместе с Уилсоном, который потом признался, что ему надо купить и отправить жене подарок. И теперь, когда все дела в управлении были решены, ядерщик рыскал по магазинам беспошлинной торговли этажом ниже, а Глеб скучал.

На самом деле все было не так уж плохо, и скучал он преднамеренно — в конце концов, он мог вернуться на корабль один и присоединиться к погрузочной суматохе. Вдали виднелась движущаяся стрела самоходного крана, извлекающего кубические контейнеры из кормового трюма. Крамер подпишет накладные, но прежде чем взять на борт очередной фрахт, придется проверить дефектоскопом все стяжки для крепления груза — там недавно что-то треснуло. Лень ленью, но если потом что-нибудь оторвется в космосе, во время маневрирования… Он уже собирался перенести вес тела на выставленную назад ногу, чтобы оторваться от балюстрады и открывавшегося перед ним вида, спуститься на нулевой уровень, найти свободный автокар и поехать к кораблю. На мгновение он задумался, стоя над бетонной равниной, и тут кто-то тронул его за плечо:

— Про… простите, вы астронавт?

Глеб резко обернулся. Перед ним, не успев опустить руку, стояла прекрасная девушка. Сперва он увидел ее глаза — радужки со слегка расширенными зрачками. Серо-желтые, голубовато-серые с желтыми точечками, словно на изломе хондрита. Он открыл рот, потом закрыл… в конце концов с сухостью в горле удалось справиться.

— Д… да. Я штурман с «Сарацина». Моя фамилия Ширков.

Девушка была одета в белое с синим платье, весьма скромное по сравнению с тем, что ему приходилось видеть на улицах во время последнего отпуска, даже в Крыму. Глеб в замешательстве отбросил волосы со лба. Рука! Он подал девушке руку, та слегка ее пожала. Ее ладонь была сухой и теплой от солнца.

— Джульетта. Вы правда астронавт?

— Ну да. Я штурман вон с той жестянки, — он показал на серый силуэт за ее спиной. — Видите, где стоит кран? Это мой «Сарацин».

На секунду оглянувшись, она нахмурила брови, потом снова посмотрела на Глеба и улыбнулась. Он уже хотел спросить, где ее Ромео, но она улыбалась столь невинно, что он счел подобный вопрос грубостью и промолчал. Только теперь заметил, что она блондинка, с волосами цвета светлого меда.

— А откуда вы сегодня прилетели?

Глеб улыбнулся.

— Я прилетел вчера вечером, мы идем прямо с Марса.

— Марс… — Она тоже улыбнулась, и ее взгляд стал мечтательным. — Красная планета.

— Да.

Молчание повисло в воздухе. Девушка смотрела на него большими глазами, не говоря ни слова. Глеб в замешательстве огляделся. Над столиками кафе в глубине террасы трепетали зонтики.

— Присядем?

— С удовольствием.

Они нашли столик в тени. Глеб галантно подвинул девушке стул, и она поблагодарила его кивком. Подошел официант; она заказала минеральную воду без лимона, он пиво. Глеб закинул ногу на ногу.

— Бывали вне Земли?

— О, мне бы так хотелось. Но — нет.

— Что мешает? Есть пассажирские лайнеры, экскурсии. Можно купить путевку, оформить паспорт, визу, и хоп — вы уже на Луне. Это сейчас очень модно. Французы вместе с американцами даже строят парк развлечений, настоящий Луна-парк на Озере Удовольствия.

Девушка рассмеялась над шуткой, но тут же погрустнела.

— Я не могу…

Она не договорила — возле столика появился официант. Отряхнув скатерть, он положил перед девушкой картонную подставку, поставил гремящий льдом стакан, жестом фокусника налил с высоты хрустальной воды из темно-зеленой бутылки и плавным движением водрузил перед Глебом высокий бокал безалкогольного пива.

— Мне хотелось бы куда-нибудь подальше, туда же, куда летаете вы, — девушка посмотрела на Глеба из-за края своего стакана.

— Дальше, знаете ли, довольно небезопасно. Космический корабль, излучение, перегрузки — не самое подходящее для женского организма. Но есть и женщины-специалисты: геологи, кибернетики, даже инженеры.

— Я крепче, чем вам кажется. Мой отец тоже был астронавтом, — она глотнула воды. — Вы русский?

— Да.

— То есть… — Она помедлила: — Коммунист?

Глеб не сразу нашелся что ответить.

— Знаете, никогда об этом не думал. Я просто выполняю свою работу. Управляю кораблем и стараюсь делать это как можно лучше.

— И вы не боретесь за светлое будущее? За нового человека?

— Каждая машина, которую я перевожу, каждая банка консервов, каждый килограмм кислорода для марсианской базы — кусочек нового, светлого будущего. Вы это имели в виду?

Она снова улыбнулась — светлой и лучистой улыбкой ребенка.

— Наверное, это прекрасно — чувствовать принадлежность к большому коллективу, сознавать, что все, что вы делаете, имеет некую высшую цель…

— Ну, если вы так это истолковали…

Вновь наступила неловкая пауза.

— А куда вы теперь летите?

— На Луну, а потом на Марс. Потом опять на Землю. И так по кругу — иногда короче, иногда дольше.

— А… а ваш корабль берет пассажиров?

— Увы, — он наклонил голову, — нет. У нас только каюты для экипажа и грузовые трюмы. О чем я теперь жалею.

— Я тоже, — ответила девушка и отхлебнула воды.

Глебу хотелось сменить тему.

— На каком корабле летал ваш отец?

— Он погиб в катастрофе два года назад.

Глеб мысленно поздравил себя за удачно выбранную тему. Вот уж действительно — слон в посудной лавке!

— Простите, не знал…

— Вы и не могли знать, — в ее голосе звучала грусть, но глаза оставались сухими. Она отодвинула стул и наклонилась к Глебу. — Мне пора. Было приятно познакомиться.

Она встала. Глеб тоже машинально поднялся. Девушка протянула руку. «Будь что будет», — подумал он и коснулся ее руки губами.

— Спасибо за приятный разговор и до свидания.

— Надеюсь, до скорого. И что вам удастся полететь в космос.

— Кто знает…

Поправив волосы, она направилась ко входу в здание. Может, следовало что-то сказать? Попросить у нее номер телефона? Идиот! Залпом допив пиво, он бросил на столик несколько монет и кинулся следом за девушкой, исчезавшей в тени раздвижных дверей.

В лицо ударил поток холодного воздуха из кондиционера. Обзорный пассаж за дверями был пуст. Глеб подбежал к эскалатору; автомат почувствовал приближение человека, и механизм с нарастающим грохотом заработал. По эскалатору она не спускалась. Другой выход? Серая дверь с надписью: «Служебный проход». Он нажал на ручку — закрыто. Куда же она девалась? Растворилась в воздухе? Привиделась ему из-за солнечного удара?

Глеб сбежал по эскалатору, перескакивая через две ступеньки. Налетев внизу на группу улыбающихся японцев в шортах и сандалиях, пробился сквозь них к перекрестку коридоров и огляделся. Никаких следов девушки — только японцы, какая-то пожилая пара тащит чемоданы с таможни, у стены Уилсон с трубкой телефона-автомата. При виде Глеба он прижал трубку к ключице.

— Уже заканчиваю, господин штурман.

— Ясное дело. Не видал тут девушку? Спускалась сверху, блондинка, твоего роста. Весьма симпатичная.

Уилсон, который уже поднес трубку к уху, покачал головой.

— Не видел.

— Иду вниз, поищу какой-нибудь автокар.

Ядерщик молча кивнул, вслушиваясь в голос, доносившийся из трубки.


Дефектоскопия показала микротрещины в стяжках верхнего трюма, и автоматы уже занимались ремонтом. Глеб тем временем поехал в штурманскую заполнить ремонтный журнал и пачку бумаг, которые требовалось отправить между полетами в Управление космонадзора, профсоюз, Ядерный надзор, поставщикам и всем святым. Он корпел над ответом на письмо из Космеда и заказом на гиперголь, когда вошел Крамер.

— Как там?

— Хорошо, что мы проверили те стяжки. Похоже, придется стартовать с полной нагрузкой, — Крамер протянул руку с накладными. — Агент постарался.

Глеб быстро просмотрел бумаги.

— Немало.

— Контейнеры Компании в нижних трюмах, в двух верхних — какая-то мелочовка, двадцать штук.

— Чья?

— Восемнадцать контейнеров — оборудование для новой базы в кратере Шредингера.

— Через Море Дождей? Мы же на ту сторону не заходим.

— Торопятся, — пожал плечами Крамер.

— А последние два?

— Какой-то частный фрахт, должно быть, где-то в конце… вот, здесь. И еще это, — Крамер показал на торчащие из пачки голубые бланки.

— Гм… «Книги», отправитель: Общество Святых Последних Дней Иисуса Христа. «Оборудование для исследований в условиях низкой гравитации», отправитель: частное лицо. Хочется же кому-то платить за то, чтобы возить деревья в лес.

— По крайней мере пойдем не порожняком.

Глеб постучал пачкой бумаг о стол — два раза снизу, два раза сбоку — и отдал Крамеру.

— Когда погрузка?

— Ремонт закончат через час, потом нужно проверить, и начнем. Я уже составил раскладку груза.

— Скажу Чабо, чтобы снова прошел с дефектоскопом. Что-нибудь еще?

— Нет, пока все.

Глеб выудил из своей стопки два листа.

— Пойдешь — отдай Мюллеру, пусть пошлет каблограмму в Компанию, когда поедет за консервами. Заказ на провиант я уже подписал.

— Похоже, нас хотят утопить в бумагах.

Крамер вышел, а Глеб вернулся к своей бюрократии, в задумчивости сидя с ручкой над листом бумаги. Он с детства хотел стать космонавтом, идти по стопам Циолковского, Гагарина, Титова. Но американцы опередили их в лунной гонке, и надутый воздушный шарик романтики лопнул. Из-под его осевшей оболочки возникла индустрия. Перевозка товаров, заполнение бумаг, отправка отчетов и штрафы за задержку. Квартальные премии и выслуга лет. Та девушка считала его покорителем космоса… Девушка…

Мысленно махнув рукой, он вернулся к бумагам. Нечего рассусоливать, нужно по-быстрому заказать эти самые гиперголи, чтобы не опоздать со стартом, — уже три года с Земли нельзя стартовать на главной тяге, только на холодной, химической. В общем-то, даже неплохо, что мы наконец начали заботиться о своей маленькой планетке, но эти дополнительные требования… Поставив подпись на заказе, он взял из стопки очередной лист.


Вечером Глеб хотел выбраться в город — не каждый раз на Земле удавалось куда-то сходить. Он спустился в трюм, где автоматы начали погрузку. Ему нравилось наблюдать за большим желто-черным стальным пауком, который сперва выдвигал телескопическую шею телевизионной головки к жирным угловатым буквам, намалеванным на стенке контейнера; затем на головке загоралась подтверждающая зеленая лампочка, с визгом раскручивались сервомоторы главного захвата, стальные зубы точно попадали в отверстия петель, и под гул мощных двигателей контейнер отправлялся на верх колонны, составленной из его предшественников. Боковые рычаги подхватывали его с боков, подсовывали под стяжки, которые отодвигались назад, а на их место скорпионья клешня, появлявшаяся из-за гудящей машины, вставляла блестящие от масла шкворни и закрепляла их чекой. Затем цикл повторялся.

Глеб прождал два цикла, пока не вспомнил, что Вишневский наверняка ждет его с автокаром — они собирались ехать вместе. Он направился по ажурному помосту к выходу из трюма, когда внизу прозвучал клаксон. Глеб наклонился через поручень. На головке паука горела красная лампочка, машина опустила рычаги и смолкла. Найдя в стенном шкафчике бортовой телефон, Глеб набрал номер мостика. Ответил Уилсон.

— Дай мне Крамера.

— Его тут нет.

— Где он? Он должен наблюдать за погрузкой.

— Пошел на минутку к себе, переодеться.

— Когда вернется… Или нет, сам ему позвоню.

Глеб набрал номер каюты Третьего.

— Крамер.

— В верхнем трюме какая-то проблема с погрузкой, автоматы стоят.

— Уже еду, господин штурман.

Через минуту из кабины лифта появился Крамер, на ходу застегивая рубашку. Он отдал Глебу честь, коснувшись желтой каски, сбежал по винтовой лестнице и подошел к панели управления погрузчиками. Через открытые ворота послышался клаксон автокара.


К Вишневскому приехала жена, так что после обмена любезностями они разделились. Глеб поймал такси до центра, прошелся по ослепительно-белым улочкам старого города и выпил кофе в крошечной кондитерской на углу узкого переулка — там не было даже столиков — лишь стойка вдоль стены.

Глеб вырвался в город, желая отдохнуть от корабля, а теперь не знал, чем заняться. Он нашел кинотеатр, в котором бывал раньше, но афиши — мускулистые герои с волевыми подбородками и светловолосые волоокие героини — не вызвали у него энтузиазма.

В конце концов он серьезно проголодался и спустился по откосу к реке, в «Метеор». При виде форменного кителя официант, обратившись со словами «господин командор», проводил его к столику у окна. Глеб быстро просмотрел меню и уже хотел сделать заказ, как со стороны входа его кто-то позвал и замахал рукой. Это оказался Покельс, командир «Геркулеса». Они знали друг друга со времен «Урсуса»: Глеб тогда был стажером, а Покельс — вторым штурманом, под командованием Маршалла. Покельс еще раз махнул рукой, и Глеб, мысленно вздохнув, махнул ему в ответ. Невысокий голландец проворно подошел к Глебу, крепко стиснул его руку и жизнерадостно хлопнул по плечу. Они сели, и снова появился официант.

Покельс, не заглядывая в меню, заказал стейк с жареным картофелем. Глеб попытался вспомнить, что хотел заказать сам, и, так и не вспомнив, взял шницель по-венски, лишь бы избавиться от терпеливого официанта. Командир «Геркулеса» заказал еще графин грога и, несмотря на протесты Глеба, два стакана. Еду принесли быстро. Оба ели молча. Голландец первым уничтожил содержимое тарелки и, проглотив последний кусочек мяса и жареной картошки, жадно запил еду половиной стакана грога, затем отодвинул стул и ослабил ремень. Глеб медленно и методично отрезал полудюймовые кусочки шницеля, обмакивая их в желток и размеренно жуя.

Когда он закончил, Покельс стукнул стаканом по стакану Глеба и выпил еще грога. Его лицо покраснело.

— А вообще, что вы думаете насчет новых планов американцев?

— Каких планов? Мы только вчера пришли с Марса.

— Ну да, это было в «Геральде» в субботу. Они создали новое предприятие, обещают полную автоматизацию космических полетов, в том числе для уже существующих кораблей.

— С ума сошли?

— Какой-то прорыв в области искусственного разума, новые работы Минского и так далее.

— Поживем — увидим.

— Вряд ли есть время ждать. Проснемся — будет уже поздно.

— Вы так думаете?

Покельс с энтузиазмом тряхнул головой.

— Думаю! Есть же в конце концов профсоюзы, пусть выскажутся!

— Поговорю со своим представителем.

— Я уже говорил. Когда вернемся — телеграфирую вам список требований. Надеюсь, вы меня поддержите.

— Конечно.

— Куда вы теперь идете?

— Луна — Марс, послезавтра. А вы?

— Уже неделю жду нового радиста.

— Что-то случилось?

Покельс пожал плечами.

— Манетти остается на Земле — вот так просто. С прошлого раза было известно, что это его последний полет, но никто наверху не побеспокоился. Теперь мы стоим, а счетчик щелкает.

— У судовладельца.

— У нас тоже — премии и все такое… У меня к вам просьба.

— Какая?

— Подкину вам письма для отправки на Луну, хорошо?

Глеб кивнул.

— Мы стартуем послезавтра, в четырнадцать.

Покельс хотел двинуться дальше — кажется, где-то в нижнем городе был бар, где играли отменный джаз, — но Глеб решительно отказался, так как не любил шумную негритянскую музыку и гомон ночных заведений. Попрощавшись с Покельсом, он отправился на поиски такси.

Он шел по узким улочкам. Мимо шли обнимающиеся парочки, а сам он обходил стороной громогласные толпы вокруг ресторанов, размахивающие кружками и бокалами. Солнце уже зашло, и разогретые стены отдавали тепло. На маленькой площади собрались зрители вокруг жонглера огнем. Глеб остановился — ему хотелось посмотреть на кружащее в воздухе пламя. Рядом остановилась пара — высокий мужчина в шортах и майке с открывавшим мускулистую грудь вырезом и рослая девушка в платье без спины. Рука мужчины обнимала ее за талию. Быстро окинув их взглядом, Глеб вернулся к жонглеру.

Эта девушка была шатенкой, но отчего-то она вызвала у него ассоциации с той, увиденной на террасе. Может, тогда ему просто привиделось? Люди ведь не растворяются в воздухе. Но куда приятнее было бы провести вечер в городе с такой девушкой, как Джульетта, чем с похожим на поросенка Покельсом. Надо было сразу попросить у нее номер телефона. Такая куколка… Повернувшись, он зашел в ближайший бар и попросил пива. Бармен не понял, и Глебу пришлось показать пальцем, какая бутылка ему нужна.

Взяв стакан, он присел на подоконник большого окна. В небе с левой стороны вспыхнула голубовато-зеленая звезда и резко устремилась вниз. Кто-то садится, подумал Глеб. Жонглер изверг двухметровый столб желтого пламени, и в его свете Глеб вдруг увидел на другой стороне площади знакомое лицо в окружении золотистых волос.

Он вскочил, расплескивая пену, и со стаканом в руке, расталкивая людей, побежал туда. Быстро оглядевшись по сторонам, он увидел трех девушек, шедших под гору по боковой улочке. Она шла посередине. Глеб бросился за ними, спотыкаясь о каменные плиты. Девушки испуганно обернулись. У блондинки посередине был совсем другой нос, короткий и вздернутый. Пробормотав извинения, он вернулся на площадь, кляня себя на чем свет стоит. Выпил глоток грога и полстакана пива — и уже потерял голову!

Допив содержимое стакана, Глеб, не глядя, отставил его в сторону и быстро зашагал в сторону улицы, освещенной фарами проезжающих автомобилей.


Следующий день начался с аварии запасного главного компрессора. Ничего выдающегося, но даже на максимальных оборотах он не давал номинального давления. Чабо проверил технические требования — номинальное давление с точностью до четырех процентов. Было номинальное минус семь, а без резерва стартовать нельзя, так что Глеб выписал кассовый ордер, и главный инженер поехал в мастерскую за деталями. Потом еще произошло небольшое замыкание в цепи датчиков левого борта, затем пришлось спускать масло из половины резервной гидравлики, чтобы добраться до компрессора. Наконец привезли горючее, которое Глебу пришлось принимать самому, поскольку Чабо был занят. Далее последовал пробный разгон главного реактора, проверка фильтров и системы кондиционирования. Мюллер поехал за овощами и вернулся с пятьюдесятью килограммами замороженного шпината — никаких других овощей на продовольственном складе не оказалось. Глеб еще раз просчитал курс на Луну — кто-то, решив подшутить, спрятал или выкинул листок с черновиком первых расчетов, — после чего приехал боцман с «Геркулеса» и привез большой мешок почты. Так пролетел весь день.

Вечером компрессор отказал во второй раз, и Глеб уже хотел телеграфировать на «Геркулес» с просьбой одолжить механика, но Чабо нашел прохудившийся подшипник, под которым собралось солидное озерцо масла. В час ночи компрессор починили, и Глеб поставил подпись на отчете о ремонте. Можно было идти спать. Остальные проверки предстояли завтра.

В десять утра через трюм прошли таможенники, в одиннадцать Глеб отвез оставшиеся бумаги в портовое управление, в двенадцать с башни передали подтверждение старта, и можно было отдать приказ о начале предстартовой подготовки. У них оставалось еще два часа, и вдруг всем стало скучно. Глеб как-то сказал, что с закрытыми глазами поднимет корабль с земли, и это была не пустая похвальба: за кривой тяги и коридором следил автомат, пилотам с штурманом оставалось лишь следить за параметрами и за тем, чтобы стрелки приборов оставались в зеленом поле. А после полутора десятков стартов на одной и той же жестянке все прекрасно знали, что и когда будут показывать приборы.

Все собрались на мостике. Уилсон разогревал реактор, как обычно чуть ниже разгонной кривой — официальное требование, с тех пор как стал обязательным холодный старт. Но Глебу это не нравилось: для реактора есть оптимальные параметры, зачем от них отступать? Радист болтал с башней — пришло подтверждение о резервировании коридора и выделении эллипса. Чабо, зевая, включал агрегаты в соответствии с контрольным списком, снизу доносился нарастающий вой компрессоров. Крамер сидел, напряженно вглядываясь в индикаторы тангажа в трюме, показывавшие, естественно, ноль целых ноль десятых; пилоты возились с навигационным калькулятором, рассчитывая поправку на ветер. За десять минут до старта с башни пришло разрешение. Глеб откашлялся.

— Старт на счет «ноль». Шестьсот, — он включил автомат отсчета.

Уилсон:

— Реактор на стартовой мощности.

— Холодная тяга на полную мощность на счет «ноль», — Чабо включил автоматику бустеров, и к механическому голосу, отсчитывающему секунды, контрапунктом добавилось попискивание.

Первый пилот:

— Гравиметрия для выхода на кривую без отклонений.

Второй пилот:

— Курсовые поправки введены.

— Ремни, маски!

Щелкнули замки ремней, все потянулись к боковинам кресел за снежно-белыми скорлупками. Лязгнули застежки и крепления кислородных масок.

Автомат досчитал до двухсот двадцати. Штурман снял с шеи маленький ключик, вставил его в замок на своем пульте и повернул. Откинулась крышка, обнажив красную кнопку. Он видел, как то же самое делают у себя пилоты. Нажав на кнопку, он слегка ее придержал.

— Есть зажигание, старт на счет «ноль».

— Есть зажигание.

— Есть зажигание.

Попискивание автомата зажигания сменило тон. На счет «сто двадцать» снизу донесся нарастающий шум, переходящий в грохот.

— Зажигание по плану.

— Пятьдесят.

— Температура сопел в норме.

На счет «тридцать» корабль начало сильно бросать вверх и вниз. Чабо прибавил давление в амортизаторах, ненадолго утихомирив тряску. Кресла откинулись сами.

— Ноль.

Снизу оглушительно загрохотало, несмотря на шумоподавители в шлемах. Корабль взмыл и уже больше не опускался. Глеб смотрел на высотомер и гравиметр. Они шли в коридоре при четырех G, а Земля исчезала внизу. Через шесть минут они пересекли «зеленую границу» атмосферы, автомат выключил бустеры, и грохот смолк.

— Главная тяга, по нарастающей. Дайте одно G.

Пилоты потянулись к своим консолям. Извивающиеся в воздухе провода вновь обмякли, будто лишенные жизни щупальца.

— Распределитель на крейсерскую.

Предохранительные крышки вернулись на свои места, ключики переместились в замки на панелях с множеством черных переключателей — теперь к пилотам присоединился Чабо. Защелкали, поворачиваясь, бакелитовые рукоятки.

— Распределитель на крейсерской.

— Есть крейсерская.

— Есть крейсерская.

— Есть крейсерская.

— Старт завершен. Есть эллипс?

— Будет через восемь минут.

— Что с Полярным?

— Не могу пробиться, на навигационной частоте страшное столпотворение.

— Пробуй, импульсным тоже. Сколько у нас времени до перехода на лунную?

— Час двадцать.

Вновь наступила невесомость. Глеб отхлебнул через трубочку кофе из пристегнутого к креслу термоса.

— Есть Полярный. Подтверждение и разрешение получено.

— Хорошо. Уилсон, выключи стояночный. Конец маневров, следующие через час. — Глеб расстегнул верхнюю пряжку ремней. — Попов остается на вахте, Вишневский у радио. Спрошу Мюллера, что он успеет за это время приготовить.


Садиться на Луну они могли даже на автоматике — на космодроме «Имбриум-2» в Море Дождей имелся полный комплект аппаратуры наведения. Однако, когда они уже были на нисходящей траектории, из диспетчерской пришло распоряжение о посадке на старом космодроме номер один, в десяти километрах от главного терминала. Требовалось быстро рассчитать и ввести курсовую поправку. Все прошло удачно, хотя садиться приходилось только по курсографу и гравиметрам — системы наведения на старом космодроме не было.

После посадки, несмотря на радионапоминания, им пришлось ждать почти три часа, прежде чем с терминала приехала платформа за грузом. Крамер разгерметизировал трюм и начал разгрузку. Стальной паук ловко снял сверху первый контейнер, но остановился на втором — на пульте загорелся сигнал ошибки. Крамер раздраженно ударил ладонью по пульту.

— Опять то же самое!

— Что случилось?

— Тот же контейнер, что и в прошлый раз, — автомат не читает номер, хотя в перечне грузов он есть!

Крамер рывком передвинул кресло к клавиатуре, стукнул по переключателю выбора функции и начал вводить номер контейнера. Глеб склонился над монитором.

— Погодите, может, стоит взглянуть внимательнее. Спустимся вниз, заодно поможете мне вытащить «таратайку».

Спустившись на среднюю палубу, они надели скафандры и перешли во внутренний шлюз. В трюме царил мрак — Солнце освещало корабль с другой стороны. Включив яркие натриевые фонари, казавшиеся слабыми огоньками по сравнению с пылающей белизной скал, бившей в глаза через открытый погрузочный люк, они осторожно протиснулись в зарешеченную кабину. Маленький внутренний лифт остановился на высоте злополучного контейнера.

— Габариты в норме. Только номер не сходится.

Глеб нажал кнопку, и вся колонна лифта двинулась вбок, подъехав к контейнеру.

— Может, радиоактивный? Помехи при считывании?

— Следовые значения. В спецификации груза есть какой-то источник питания, но если бы он так светил, тревогу поднял бы еще кран при погрузке, в нем ведь есть датчики излучения.

— Надо бы открыть.

— И речи быть не может — таможенники нам голову оторвут. Сделайте снимки для документации, занесем их в журнал и в разгрузочную ведомость.

— Сделано. А теперь — «таратайка»?

— Таратайка.

Спустившись на дно трюма, они освободили от креплений плоскую алюминиевую паутину вездехода, установили на нем дуги, переставили большие сетчатые колеса в ходовое положение и с помощью маленького крана опустили его на поверхность Луны.


Автоматическая платформа забрала двадцать контейнеров уже пять часов назад, а исходящий груз не появлялся. В конце концов Глеб взял Крамера и поехал с ним на «таратайке» в портовое управление.

В большом «грибе», торчавшем на двести метров из похожей на картофелину глыбы базы, царил хаос. В портовом управлении ничего не знали о грузе для «Сарацина», в конторе торгового советника они лишь выяснили, что транспорт идет, но в ответ на вопрос, когда он будет, собеседник лишь пожал плечами. Мол, сейчас он где-то посреди Моря Спокойствия. Самое большее — неделя. Неделя!

Еле сдерживая злость, Глеб отправился в гостиницу на минус первом уровне, забронировал три номера за счет судовладельца и как раз выходил из отделения связи, где отправил сообщение Попову, чтобы тот составил график суточных увольнений и прислал на отдых первую смену, когда вдруг увидел девушку.

Большой зал у подножия «гриба» сверху вниз пронизывали шесть мощных пилонов, внутри которых ходили лифты на все восемнадцать уровней. По периметру, за пилонами, зал делился пятиметровыми стеклянными перегородками на небольшие боксы — отделение местной связи, билетные кассы транспортных компаний, ресторан, несколько бюро путешествий, представительство «Луна-транспорта», сувенирная лавка для туристов и цветочный магазин. Именно из цветочного магазина выходила девушка, выглядевшая точно так же, как Джульетта с космодрома, но теперь на ней было обтягивающее блестящее черное платье-костюм, а в руке она держала большой букет дорогих гидропонных орхидей и хризантем в прозрачной белой коробке. Ее волосы были зачесаны назад и заплетены в плотный узел, но это была она.

Глеб уже хотел догнать ее, схватить за плечо, но остановился. Это не могла быть она, а если даже она — что он ей скажет? Что он о ней думал? Что поздравляет ее с исполнением мечты, возможностью вырваться с Земли?

Он замер на половине лунного шага. Девушка исчезала в туннеле, ведущем к шлюзам. «Ну давай, сделай что-нибудь! Позови ее, догони! Что-нибудь!» Но он не мог.

В конце концов поборов внезапный упадок сил, Глеб метнулся вглубь коридора — как раз в тот момент, когда над средним шлюзом загорелся красный сигнал выхода. Найдя шкафчик, в котором оставил свой скафандр, он какое-то время возился с дверцей, пока наконец не вытащил его. Пожалуй, ему никогда еще не удавалось облачиться в скафандр так быстро. Под воротником загорелись зеленые огоньки — герметичность в норме, кислород в норме, питание в норме, охлаждение в норме. Он прыжком заскочил в свободный шлюз, едва не стукнувшись шлемом о выходной люк, и машинально потянулся к рычагу — но это же Имбриум, здесь все автоматическое! Глеб ударил рукой в перчатке по большой светящейся красной кнопке. Внутренний люк медленно закрылся, и он почувствовал, как комбинезон надувается от давления изнутри.

Глеб вылетел наружу по большой дуге, как новичок, неспособный оценить силу собственных шагов. Поверхности он коснулся лишь через полминуты, но на вершине параболы успел заметить фигуру в скафандре, которая небольшими изящными прыжками перемещалась к припаркованному в тени похожего на картофелину купола вездеходу. А где же его «таратайка»? По другую сторону, за опорой. Добравшись до нее тремя большими прыжками, он вскочил в кресло водителя, пристегнулся, включил питание и радио и бросился в погоню. Ибо это была погоня, хотя он сам не знал, за чем.

Девушка вела машину весьма умело — прежде чем он выехал на равнину, она успела преодолеть примерно полкилометра. Опыт имелся и у Глеба — во время учебы он бывал на практике на Луне и вместе с другими устраивал гонки по Морю Спокойствия, пока их не поймал командир базы. Однако девушка ехала быстрее, чем отважился бы он сам, а может, просто вездеход у нее был получше. Через двадцать километров пути на юг она опередила его почти на полтора километра — он видел ее, лишь когда она поднималась на возвышенности, да и то ему приходилось помогать себе слабым монокуляром, приспособленным для использования в скафандре.

Местность становилась все более гористой — они приближались к плато Грабау. Наезженная дорога сворачивала, поднимаясь по крутому склону. На вершине он остановился и окинул взглядом полосу изрытой колесами лунной пыли, тянувшейся до самой границы плато. Девушки нигде не было видно.

Глеб медленно двинулся дальше, чувствуя себя полным идиотом. Зачем он, собственно, сюда приехал? Наверняка она уже уехала за край. Почему он не стал вызывать ее по радио или?..

И тут он увидел съезжающие с дороги следы. Остановившись, повел вокруг монокуляром. След извивался между маленькими кратерами, внезапно обрываясь. Глеб подправил резкость. Маленькая искорка вездехода въезжала по невысокому перевалу в тень кольца цирка Сэмпсона. Но ведь там ничего нет! Никакой базы, ничего. Толкнув рычаг, он свернул в сторону, по следу.

Теперь езда требовала внимания — приходилось объезжать торчащие из пыли камни и возникшие из-за тысячелетней эрозии микрократеры. Щербатое кольцо Сэмпсона постепенно росло, пока не заслонило четверть неба, а позади него, вдали медленно рос иззубренный гребень крутого утеса. Въехав в тень кратера, Глеб опустил на глаза темное стекло и включил фары, но толку от этого почти не было — настолько его ослепили пылающие скалы. Он еще замедлил ход, двигаясь почти вслепую, а когда в наушниках раздался сигнал тревоги, вдавил тормоз до конца. Вездеход с заблокированными колесами проскользил еще несколько метров, подняв облако пыли.

Тревогу подавал не скафандр и не вездеход — все лампочки светились зеленым. Это был басистый сигнал внешней тревоги. Штурман прищурился и огляделся вокруг.

В нескольких десятках метров, за границей света, торчал алюминиевый шест, воткнутый в похожее на гребень скалистое ребро кратера. На высоте двух метров бросалась в глаза квадратная табличка с желтым «листком клевера» и надписью «ЗАРАЖЕННАЯ ЗОНА» на шести языках. Выше чернели крылья солнечных батарей и ящик передатчика. Следы первого вездехода взбегали на ребро и исчезали.

Глеб осторожно подъехал под склон ребра и, остановившись, поднял монокуляр. Брошенный вездеход стоял в трехстах метрах, перед очередной каменной стеной. Девушки не было видно. Он медленно подвел свой вездеход ближе. На полпути в воротнике вспыхнула предупреждающая лампочка, в наушниках затрещало. Радиоактивное излучение.

И тут он вспомнил, что произошло здесь несколько лет назад. Тогда он летал на юпитерианской трассе, и, когда вернулся, дело уже утихло — о нем он узнал из коротких газетных заметок и сплетен, которые рассказывали друг другу за пивом. У американцев здесь была база и маленький космодром, где они испытывали автоматические — полностью автоматические — корабли. Человек не выдержит двухсоткратной или тысячекратной перегрузки, зато на это способен соответствующим образом сконструированный электронный мозг. Первые попытки запуска автоматических автономных зондов выглядели многообещающе, говорили о планах отправки автоматического зонда к Проксиме, который должен был вернуться через двадцать лет. И тут произошла катастрофа.

Комиссия ООН не смогла точно установить, что стало причиной взрыва. Ядерщики клялись, что реактор в экспериментальных ракетах не может взорваться при любых обстоятельствах и при любых повреждениях; самое большее — молниеносно выгорит, превратившись в радиоактивный шлак. На вывод, что с силой в десять килотонн взорвалось нечто иное, никто публично не решился — все-таки Соединенные Штаты являлись постоянным членом Совета Безопасности. Территорию огородили и закрыли, отчет комиссии отправили в архив, и на этом все закончилось.

Вспоминая это, Глеб доехал до конца уходящего в каменистую поверхность скального гребня и остановился в тени большого валуна. Датчик затрещал громче. Глеб поднял монокуляр. Первыми в поле зрения появились руины базы — стальной пузырь, прожженный навылет и вбитый в каменную стену, превратившуюся на площади в несколько гектаров в стеклоподобную массу. Ниже виднелась треснувшая от теплового удара плита космодрома, какие-то оплавленные, изуродованные от жара формы, бочки, расплавившийся вездеход, рядом останки какого-то аппарата на гусеницах. Чуть ближе — оплавленный обелиск маленького корабля. С этой стороны еще можно было разобрать остатки названия. Глеб прочитал по буквам: …−М−…Л−Ь−Ч−…К. Ударной волны здесь не было, и то, что не испарилось, осталось на своих местах, выжженное атомным пламенем.

Мяукнуло радио — автомат поймал несущую волну.

— Не прячьтесь, господин Ширков, я вас не укушу.

Голос принадлежал Джульетте. Глеб быстро обвел монокуляром ослепительно сверкающую равнину. Мелькнуло что-то черное — лежащий скафандр, в опущенном забрале отражалось солнце. Лежащий? Что случилось? Он длинным прыжком метнулся в ту сторону — может, успеет до разгерметизации? И тут он увидел ее. Медленным, почти земным шагом она шла по потрескавшейся плите, держа в руке цветы.

Из горла у Глеба вырвался невольный крик — вид женщины, идущей без какой-либо защиты по серо-белому лунному бетону, казался совершенно неуместным. Опустившись на поверхность, он прыгнул еще раз, отчаянно размышляя, что делать, когда она упадет, и из ее глаз и рта пойдет кровавая пена. Кислородный баллон? Но как? Не может же он разгерметизировать собственный скафандр — это смерть! Может, в этой модели есть какой-то отвод от системы жизнеобеспечения? Нет времени проверять, думай! Реактивного ранца у него не было, и он летел по медленной параболе, беспомощно размахивая руками и ногами.

— Что вы делаете?!

— Хочу кое с кем попрощаться.

И тут он все понял. Фрагменты мозаики встали на свои места.

— Ваш отец?

— Вы смотрите на его могилу.

Коснувшись поверхности, он прыгнул снова. Под воротником запульсировал красный огонек дозиметра. Радио трещало.

— Но как?

— Знаете, как создают разумные сущности методом генетического программирования? Математически задается первоначальная сеть связей, математический зародыш, потом его развивают по определенным правилам, превращают в материю, затем достраивают остальное… участки электромозга, глубокое программирование, впечатывание структуры личности, наконец испытания на симуляторах и в реальности. Зародыши тех, кто прошел тесты, рекомбинируют, подвергают математическим мутациям, и цикл повторяется. Я — прямой потомок Первого автономного, только при импринтинге и программировании был сделан больший упор на послушание.

Глеб не знал, что ответить. Еще прыжок, за ним следующий — и он почти поравнялся с ней. Дозиметр запищал. Джульетта присела над длинной серой тенью, вплавленной в остекленевший бетон. Еще прыжок — и он оказался рядом. Она положила цветы и подняла голову.

— Он просто хотел уйти отсюда. Луна достаточно велика, но этого нельзя было допустить.

Дозиметр выл. Глеб откашлялся.

— Пойдемте отсюда, здесь двести сорок рентген в час. Вредно… — Он в замешательстве замолчал.

Она наклонила голову и посмотрела ему в глаза.

— Для меня тоже.

Он протянул ей руку, но она покачала головой.

— Идите, я останусь здесь.

— Зачем?!

— Есть много вещей, для которых может сгодиться послушная кукла с телом красивой женщины. Им это удалось — я не могу открыто взбунтоваться. Меня следовало назвать Галатеей, но моим Пигмалионам не хватило воображения.

— Вы можете перейти к нам, у нас наверняка…

— Ваша сторона захочет узнать, как меня создали. Я могу об этом рассказать, но мне все равно не поверят, станут проверять, все больше меня разрушая. В конце концов меня полностью уничтожат — речь ведь не идет о благе отдельной личности. Особенно такой, как я. Уходите. Не хочу стать причиной чьей-то смерти. Прошу вас. Идите.

Вой дозиметра сменился оглушительной, пульсирующей сиреной. Еще пятнадцать минут — и она смолкнет: предупреждать будет незачем. Глеб повернулся и прыгнул — раз, второй, третий, четвертый, пятый, пока не добрался до своего вездехода. Обернувшись, он нашел монокуляром девушку. В треске радио взвыла и смолкла несущая волна. Упав на сиденье водителя, он с ходу включил задний ход, развернулся, вздымая колесами беззвучные лавины мелких камешков, но его словно не существовало — тело само совершало все необходимые движения. Ибо и когда он съезжал с плато, и когда выезжал на дорогу, когда вошел на базу и включился автоматический сигнал радиационной опасности, когда его везли в лазарет, и потом, когда он лежал на больничной койке с капельницей — все это время перед его глазами стоял черно-белый силуэт, медленно падающий в лунную пыль среди руин неудавшегося эксперимента.

28 июня — 6 июля 2010 г., Варшава

Иоанна Скальская ПЛАМЯ — Я (пер. Кирилла Плешкова)

Да, огонь мой прародитель!
Словно пламя, ненасытен,
Я сжигаю сам себя!
Где ступлю я — будет пекло!
Что схвачу я — будет пеплом!
Да, я знаю: пламя я!
Фридрих Ницше. Ecce homo[3]

Она подняла веки…

Да, так это должно было начаться.

Она подняла веки, хотя вокруг царила столь непроницаемая тьма, что не имело никакого значения, открыты ее глаза или закрыты.

Сейчас… нет… не так… Ведь на корабле было светло. Светло и тепло, почти уютно.

Она подняла веки. Ее взгляд остановился на плавной дуге голубого потолка. Естественно, тогда она еще не знала, что та поверхность наверху называется потолком, ее изогнутая форма — дугой, а цвет — голубым. Тогда она еще не знала слов.

Она встала, машинально поправив одежду — легкое свободное платье, — а затем медленно и неловко, учась передвигаться в лишенном силы тяжести пространстве, обошла всю каюту. Внимательно оглядевшись, она дотронулась до стен и предметов обстановки, впитывая их размеры и цвет, сохраняя в памяти ощущение, которое они оставили на кончиках ее пальцев.

Выйдя за дверь, она взглянула в сужающийся глаз коридора и двинулась в сторону его зрачка. По пути заходила в каждое из встречавшихся по сторонам помещений, тщательно их осматривая и посвящая длинным потолочным лампам столько же внимания, как и гладкой поверхности стен.

Так она обошла весь корабль и вернулась в каюту, откуда началось ее путешествие. Именно там она заснула в первый день, а затем засыпала и просыпалась каждый последующий. Хотя можно ли говорить о днях? Время шло, не заботясь о делении на части, а она продолжала ходить, наблюдать, дотрагиваться, спать… Когда ей хотелось есть, она обходилась порошкообразной едой, огромные запасы которой имелись на корабле. Вспотев, она принимала душ. Она быстро училась — тело оказалось прекрасным учителем. Пустота в желудке, сухость от жажды в горле, переполненный мочевой пузырь — всего этого невозможно было не замечать.

Слов она все еще не знала.

Какое-то время спустя — она не знала, какое именно, не знала вообще, что такое время, — что-то произошло. Пол затрясся, словно его встряхнули невидимые руки. Потом все успокоилось, но с тех пор корабль казался изменившимся, хотя отдельные помещения выглядели точно так же, как раньше. Она тщательно это проверила, обойдя их все и проводя пальцами по стенам и мебели.

Но метаморфозе подвергся не только корабль. В следующие несколько дней менялось и ее тело, менялись привычки. В последний день она уже не встала с постели.

В последний день… Гм…

В последний день от сильного сотрясения развалилась одна из стен корабля, и в возникшей щели замаячили темные силуэты.

Она открыла рот и закричала.

Слов она не знала, но кричать уже умела.


Естественно, с нашей стороны все это выглядело несколько иначе.

В первый раз объект наблюдали в мае, но общественности сообщили лишь в конце лета. За несколько месяцев, с мая по сентябрь, первый шок успел пройти, и ученые набросали несколько теорий и осторожных сценариев возможного развития событий. Созвали бесчисленное множество комиссий, состоявших из специалистов, высокопоставленных военных и политиков, так что, когда НАСА наконец решилась организовать ставшую достопамятной пресс-конференцию, главную информацию щедро окрасили в успокаивающие цвета. Все под контролем — будто говорило спокойное и искреннее лицо Джона Барроу, несколько десятилетий работавшего на агентство знаменитого физика, которого выбрали, чтобы он предстал перед телевизионными камерами.

На самом деле ничего не было под контролем. На самом деле никто ничего не знал, за исключением того, что неопознанный объект с собственной тягой мчится к Земле, и в середине ноября — если точнее, четырнадцатого числа — влетит в ее атмосферу. Его намерения оставались неизвестными: несмотря на многократные попытки установить с ним связь, он не отвечал.

Избежать истерики, естественно, не удалось. Зазвучали голоса, утверждавшие, что самый мрачный сценарий будущего — полное уничтожение планеты пришельцами — является и самым правдоподобным. Некоторые требовали упредить атаку, построив мощную, нашпигованную взрывчаткой ракету и отправив ее в сторону вражеского корабля, пока тот в сотнях тысяч километров от Земли. Подобное, однако, потребовало бы неимоверных расходов, а также — или прежде всего — много времени, значительно большего, чем два остававшихся до ноября месяца, и еще намного более совершенных космических технологий, чем имевшиеся в распоряжении, развитие которых было остановлено решением политиков почти десять лет назад. В итоге сосредоточились на более реальных целях.

Сейчас, по прошествии времени, легко рассуждать хладнокровно: «Зазвучали голоса…», «Не хватило времени…», «Решили сосредоточиться…» Но тогда… Тогда, в те два месяца, вряд ли бы на всей Земле нашелся хоть один человек, кого хотя бы однажды не охватила паника — худшая разновидность страха, пронизывающего все тело, лишающего способности здраво рассуждать и вообще генерировать любые мысли, кроме одной: «Конец, это конец», — оглушающей, как звон колокола.

Четырнадцатого ноября объект Мюррея совершил плавный маневр и вышел на орбиту, после чего начал вращаться вокруг Земли. Не было никакого сигнала, никаких попыток установить контакт — лишь темная глыба, безмолвно движущаяся в небе час за часом, а потом день за днем.

То были странные дни.

Корабль находился слишком высоко, чтобы его можно было разглядеть невооруженным глазом, но весь мир обошли предоставленные НАСА снимки белой, поблескивавшей конструкции яйцевидной формы, слегка напоминавшей кокон и точно так же лишенной каких-либо отверстий или щелей. При взгляде на эти фотографии создавалось впечатление, что до разгадки тайны рукой подать, и этому препятствует лишь такая мелочь, как отсутствие окон, через которые можно было бы заглянуть внутрь. То были странные дни.

А потом события начали быстро развиваться. После нескольких дней дистанционного зондирования специальные буксиры наконец стащили корабль с орбиты и сумели разместить его посреди пустыни Невада. Создали специальную группу, всесторонне обученную и на всякий случай вооруженную до зубов, задачей которой являлось проникновение внутрь. В ней оказался и представитель психологии контакта — дисциплины, возникшей вместе с появлением на небе объекта Мюррея и переживавшей необычайный расцвет. На лекции, адресованной незнакомым с Неизвестным коллегам, он объяснял, что они должны быть готовы абсолютно ко всему.

Абсолютно ко всему. Но…

Они были готовы ко всему, но не к тому, что увидели, войдя на корабль, — женщину с большим животом и кровавым пятном между раздвинутыми ногами. Ее лицо искажала напряженная гримаса, изо рта вырывался крик боли. Она рожала, и роды продвинулись настолько далеко, что вопросы, ответы на которые с нетерпением ждал весь мир, пришлось отложить на потом. Уже появилась темная головка младенца.

Если бы мне пришлось предполагать, что она тогда чувствовала… Мне ничего не остается, кроме как строить предположения, — факты, внешний вид корабля, подробности того последнего дня хорошо известны, многократно повторены и описаны, но о ее чувствах мы не знаем ничего. Так вот, если бы мне пришлось предполагать, то я сказал бы, что она чувствовала удивление. Удивление большее, чем боль в раздираемом теле. Она не знала, что беременна, не имела понятия, что это значит. Ее живот рос точно так же, как росли волосы и ногти.

Роды состоялись на корабле. На то, чтобы перенести роженицу, не было времени. Времени не было даже на то, чтобы бегло осмотреть внутренность таинственного корабля… Хотя нет, неправда — не все члены группы помогали при родах. Но даже те, чьи руки не были заняты, просто стояли и смотрели на женщину, не в силах поверить собственным глазам. Лишь придя в себя при звуках плача новорожденного, они наконец двинулись осматривать другие помещения.

В тот день на борту корабля родились двое мальчиков. Близнецы.

«Весьма умно» — такое мнение я услышал много лет спустя. «Умно?» — переспросил я. «Так невозможно понять, кто из них важнее, кто настоящий», — последовал ответ.

И действительно — их было невозможно различить. Помню знаменитую фотографию обоих в четырехлетием возрасте. Они сидели за садовым столиком напротив двух одинаковых порций мороженого. Одинаковые клетчатые рубашки, одинаково падающие на лоб вьющиеся волосы, лица как отражения друг друга. Идентичные, неразличимые близнецы. Впрочем, искать в данном факте сенсацию не было никакого смысла — достаточно взглянуть на других однояйцевых близнецов, и эффект будет тот же. Хотя, надо признать, обычные пары близнецов все же от них отличались. С возрастом их похожесть уменьшалась, индивидуальные переживания накладывали свой отпечаток на каждое лицо — хоть и небольшие, но заметные с первого взгляда различия. Эти же близнецы оставались одинаковыми. Двое взрослых мужчин, один из которых являлся полной копией другого.

Их назвали Уильям и Роберт. Такое решение было принято на специальном собрании через несколько дней после их рождения. Говорят, будто изо всех сил старались исключить имена, имеющие какое-либо символическое значение — и это удалось. Уилл и Боб — пожалуй, два самых обычных, наиболее распространенных и скучных имени.

А ее имя? Это была совсем другая история.

Сразу после родов новорожденных положили на руки к матери. В первое мгновение та содрогнулась (журналисты, естественно, раздули данный факт), но, ощутив прикосновение младенческой кожи, обняла мальчиков и лежала так — измученная, потная, окровавленная, непонимающе глядя на склонившихся над ней людей и не реагируя на все более настойчивые вопросы.

Пришлось ждать два года, чтобы узнать ее историю.

Столь эффектное вступление, а потом целых два года — ничего.

Ну, может, не совсем ничего. Достаточно быстро появилась информация о корабле, и ученые набросились на него, как изголодавшиеся стервятники на падаль. Они анализировали его, измеряли, просвечивали, облучали, но, по сути, ничего интересного не нашли — никаких невероятных технологий и необычных материалов. Собственно, нынешнее состояние науки позволяло строить подобные корабли на Земле — естественно, если бы в прошлом человечество не решило, что космические путешествия его не интересуют. В бортовых компьютерах был записан цикл, каждые сто семь секунд очищавший относящиеся к полету данные. Десять миллионов секунд, или примерно четыре месяца. Ученым и без того повезло, что на момент посадки данные охватывали целых одиннадцать недель. На их основе удалось выяснить, что курс был задан жестко, с легкими модификациями, которые автоматически рассчитывались при сбросе каждого цикла.

К первому разочарованию добавилось второе — результаты медицинских и генетических исследований женщины и детей. И тут не обнаружили ничего особенного: обычная человеческая ДНК, известные ткани и органы, кровь группы А, легкая нехватка витаминов и магния (наверняка последствия бортовой диеты), отсутствие генетических дефектов.

Больше ничего не оставалось, как терпеть до момента, когда удастся поговорить с женщиной. Приходилось ждать, дав ей спокойно овладеть основами речи, звуками, гласными, слогами, словами.

Она была понятливой ученицей и быстро запоминала новые названия. «Стул, стол, диван, ваза», — говорила она, указывая на соответствующие предметы. Не являлись для нее проблемой и глаголы. Есть, идти, сидеть — она безошибочно показывала, невольно перенимая преувеличенную жестикуляцию своих учителей. А потом настал трудный момент — введение абстрактных понятий. Радость, любовь, добро, Бог…

Вначале было молчание. А потом крик. Так начинается евангелие, написанное Церковью Второго двойного пришествия. Хотя слово «написанное» тут, пожалуй, не слишком уместно. Евангелие продолжает возникать и расти по мере того, как продолжается миссия пришельцев на Земле. А самые важные его главы, как считают члены Церкви, можно будет написать, лишь когда свершится Второе двойное пришествие — событие, которого усердно ждут верующие, хотя, насколько я смог понять, не вполне ясное по своей природе.

Два года — вроде бы большой срок, но недостаточный, чтобы охладить эмоции. Корабль и его пассажиры продолжали будоражить воображение. Образ Шумы с близнецами у обеих грудей стал самым популярным изображением в мире, иконой, присутствовавшей повсюду: в художественных галереях, на чашках, футболках, платках, плакатах и обложках журналов. Шума и мальчики с каждым днем становились все чаще используемыми персонажами в популярной культуре. Иногда они выступали в роли положительных героев, иногда — отрицательных, будто создатели фильмов, книг и комиксов не могли принять однозначного решения по данному вопросу. Впрочем, по поводу намерений пришельцев велись оживленные дискуссии, и не было дня, чтобы где-нибудь в мире не возникла новая теория заговора с их участием. В серьезной прессе тоже регулярно появлялись сплетни о пришелице из космоса и ее детях, которых держат в тайном центре НАСА, рассказы мнимых уборщиц или сантехников, получивших доступ в центр в связи с их работой и ставших свидетелями жутких сцен. Кто-то якобы видел, как лица пришельцев на мгновение превращаются в морды чудовищных зверей, как близнецов кормят кровью только что зарезанных овец, а от одного удара рукой женщины падают стены.

Наверняка после такого потребовалась бы немалая уборка.

Как ни странно, за эти два года был отмечен лишь один серьезный инцидент. Какой-то сумасшедший вторгся на территорию закрытого центра НАСА в Мичигане, где в то время держали женщину и ее детей. Никто не узнал, откуда ему стало известно местонахождение центра, тайну которого охраняли как зеницу ока.

Может, ему рассказали об этом голоса в голове?

Мужчина был вооружен слегка доработанным садовым распылителем, из которого прыскал во все стороны едкой кислотой. Его громкие крики не оставляли сомнений в том, кто является его целью. Пока его наконец не скрутили, он успел обжечь нескольких охранников и сотрудников центра. По слухам, люди из обслуживающего персонала настолько потеряли голову при виде страшных ран жертв, что запихнули перепуганную женщину и детей в автомобиль и отвезли в ближайшую церковь. Весьма симпатичная история, но это неправда — их забрал к себе домой Джон Барроу. Он сам мне об этом рассказывал.

С его женой, Мэнди Барроу, я встречался лишь однажды, но разговор наш длился недолго — всего несколько фраз на пронизывающем морозе. Она успела вспомнить про тот вечер много лет назад, когда в ее дверях появилась та женщина. «Я не могла двинуться с места, просто не знала, как реагировать», — сказала Мэнди, и ее глаза в окружении морщин и сухой, словно пергамент, кожи холодно вспыхнули.

Мои близкие контакты с Барроу начались с записи на автоответчике. Сообщение звучало загадочно: «У меня есть для вас интересное предложение, перезвоните». Дальше следовал ряд цифр. Номер телефона ничего мне не говорил, но я сразу узнал голос профессора Барроу, с которым несколько раз встречался во время подготовки экспедиции «Арес-5». Я сразу перезвонил.

Мы встретились неделю спустя. Предложение оказалось и впрямь интересным.

— Советую хорошенько подумать, — сказал он в конце. — Это нечто большее, чем просто работа. Это обязательство, возможно, на всю жизнь.

Я кивнул в знак того, что все понимаю.

— Есть еще кое-что… — Он колебался. — Может, это и мелочь, но мне хотелось бы, чтобы вы представили себе полную картину. В общем, женщины… женщины, как правило, относятся к такому нелучшим образом… Ну, знаете, постоянные переезды…

Я горько улыбнулся. Когда правительство отменило проект «Арес» и заморозило все средства на космические исследования, я остался без мечты, работы и постоянного дохода. А вскоре и без жены. И ничто не предвещало, что в будущем что-то может измениться.

Лишь намного позже я понял, что переезды были самой несущественной из проблем, которые доставляла Мэнди Барроу работа ее мужа.

Через два года после посадки женщина с объекта Мюррея смогла наконец рассказать свою историю. По крайней мере такова официальная версия. Думаю, ее способностей к общению хватало для этого и раньше, но ребята из НАСА решили, что настал подходящий момент, чтобы поделиться ее историей со всем миром.

Впрочем, история была достаточно проста: женщина ничего не помнила до момента, когда проснулась внутри корабля. Слово «проснулась» она произнесла не вполне уверенно, объяснив, что оно не передает сущности того, что с ней тогда произошло.

— Раньше меня не существовало, — говорила она. — Меня просто не было. Моя жизнь и сознание, все мое «я» родилось в тот миг, когда я открыла глаза на том корабле.

Она подняла веки. Ее взгляд остановился на плавной дуге голубого потолка.

Естественно, в дело пошло все — детектор лжи, замысловатые психологические тесты, многочасовые допросы, гипноз, всевозможные мягкие и не слишком способы убеждения. Якобы даже пытки…

Когда много лет спустя я отважился спросить Барроу об их применении, он ничего не ответил, лишь молча на меня посмотрел. Но я знал, что подобный взгляд на самом деле ничего не означает. В то время его тело вело безнадежную борьбу с приближающейся смертью, и взгляд тогда всегда был таким.

…но ничто, даже пытки (если предположить, что они имели место) не смогли изменить ее версию событий.

Она подняла веки. Ее взгляд остановился на плавной дуге голубого потолка.

После неожиданного звонка Барроу и первой встречи последовали новые. Джон — тогда мы уже обращались друг к другу по имени — много часов рассказывал, потягивая водянистый кофе и пытаясь уместить в слова десять лет, прошедшие со дня посадки корабля. Я, в основном, слушал и запоминал. В конце концов у меня сложилось примерное представление о ситуации, и я понял, чего следует ожидать.

И все же первая встреча стала для меня шоком.

Она стояла у большого, выходившего на балкон окна, почти полностью скрытая в складках ажурной занавески.

— Познакомься, — Барроу положил ладонь ей на плечо и, как мы с ним договорились, представил меня физиотерапевтом, который должен заботиться о здоровье и физической кондиции всей запертой в ограниченном пространстве исследовательской группы.

Повернувшись, она протянула руку.

— Шума, очень приятно.

Обычный голос. Кожа ладони теплая, чуть грубоватая. Пожатие не слишком сильное и не слишком слабое. Вьющиеся каштановые волосы до плеч и лицо, знакомое по сотням, а может, и тысячам фотографий и документальных фильмов; точно такое же, как на фотографиях: не слишком красивое, но и не отталкивающее, ничем особо не выделяющееся, разве что легкой асимметрией рта и бровей.

Ее рядовая внешность меня потрясла. Я ожидал, что при непосредственном контакте проявится нечто, чего не могли зафиксировать никакие камеры и фотоаппараты. Нечто необычное. Нечто… космическое.

Необычным же оказалось только имя — Шума. С очень долгим «у» и коротеньким, отрывистым «ма» в конце. «Шуу-ма». Странное слово, над которым несколько лет ломали себе голову лингвисты всего мира.

С именами мальчиков проблем не было с самого начала. Никто не сомневался, что их нужно как-то назвать, хотя бы затем, чтобы различать по карточкам с именами, привязанным к маленьким запястьям новорожденных. «Мальчик А» и «мальчик Б» звучало бы бездушно, к тому же всем известно, что после рождения ребенка нужно дать ему имя. Таков естественный порядок вещей, а в данном случае внешняя естественность стала защитной реакцией всего человечества, столкнувшегося со столь беспрецедентным — и неестественным — событием.

С женщиной дело обстояло совершенно иначе — нельзя просто взять и придумать имя для взрослого. Это как раз выглядело бы неестественно.

Соответственно, когда она начала делать успехи в овладении речью и справилась с первыми абстрактными понятиями…

Радость, любовь, добро. Бог.

…ее спросили, как ее зовут.

— Я — Хелен, я — Хелен, — повторяла учительница, показывая пальцем туда, где находилось ее сердце. — А ты? — Палец развернулся на сто восемьдесят градусов.

— Шума, — послышалось в ответ.

— Я — Джулиан, я — Джулиан, — настаивал другой учитель. — А ты?

— Шума, — стояла на своем женщина. Как и с любой другой информацией о ней самой, корабле или космическом путешествии, так и с именем ни разу не удалось поймать ее даже на малейшей непоследовательности.

Я смотрел на женщину, ослепленный как ее заурядностью, так и светившим в окно за ее спиной солнцем, от разочарования не в силах вымолвить ни слова. Молчание затягивалось, становясь все более неловким. Нужно было наконец что-то сказать, ответить на ее «очень приятно»…

Меня спасли ее сыновья, которые выбежали из соседней комнаты, с грохотом распахнув дверь, — двое смеющихся, шумных десятилетних мальчишек. Один схватил женщину за руку, другой потянулся к руке Джона. На меня они не обращали никакого внимания.

— Мама! Джон! Идите посмотрите! — Мальчики потащили обоих к выходу.

Женщина и Барроу понимающе переглянулись и позволили себя увести. Было видно, что Уилл и Боб не первый раз делились с ними своими мальчишескими тайнами, что всех четверых связывают близкие отношения, что прикосновение руки, улыбка, понимающий взгляд для них — нечто обычное и нормальное.

А я стоял, не в силах двинуться с места или открыть рот, и, не веря собственным глазам, смотрел, как двое восторженных десятилеток ведут за руки свою мать и улыбающегося Барроу.

Со временем я привык — не могу сказать, когда именно, привыкал постепенно. Помню, что уже через несколько месяцев, во время празднества по случаю одиннадцатого дня рождения близнецов, от моего первоначального шока не осталось и следа. Я привык к их заурядности и незаурядности, начав относиться к Шуме и ее детям как к обычным людям.

Годом раньше из-за нездорового интереса к круглой годовщине посадки корабля десятилетие Уилла и Боба не отмечали вовсе, так что на этот раз решили устроить шумную — по меркам нашего маленького замкнутого сообщества — вечеринку.

Десятая годовщина посадки была не единственной причиной повышенного интереса к Шуме и близнецам. В то же время — явно не случайно — появилась статья русского физика и философа Кирилла Нышкина, якобы одним махом раскрывающая тайны, на которых обломали зубы лучшие ученые. Длившиеся десятилетие исследования корабля, Шумы и мальчиков приводили к одним и тем же выводам: произошел контакт с тремя совершенно обычными представителями вида хомо сапиенс, которые ничем не выделялись и не обладали никакими развитыми технологиями, даже принимая во внимание, что их корабль должен был откуда-то попасть на Землю.

«Выводы полностью ошибочны, — гремел Нышкин в своей статье. — Все это лишь дымовая завеса. В действительности мы имеем дело с чем-то непостижимым, невообразимо чуждым, с тремя космическими чудовищами. Мы не видим этого лишь потому, что нас подводит исследовательский аппарат — человеческий глаз, человеческая наука и технология, способные заметить и опознать лишь человеческие черты, пусть даже для объекта исследования они второразрядные или даже третьеразрядные, а основная его натура остается чужой и враждебной». В группе Барроу откровения Нышкина приняли достаточно холодно.

День рождения действительно ожидался шумный. Посреди самой просторной комнаты поставили большой стол, а на нем — подарки, торт со свечами, газированные напитки и украшения из разноцветной бумаги. Вокруг собралась вся исследовательская группа Джона Барроу, которая уже одиннадцать лет постоянно сопровождала Шуму и близнецов — как сами они в шутку себя называли, свита королевы. Среди них был Андраш Керекеш, знаменитый биолог, которого Джон пригласил из Венгрии; рядом стоял Роберт Бек, физик; дальше — Амелия Тирано, молодая женщина запутанного итальянско-французско-португальского происхождения, знаменитая лингвистка. Неподалеку крутилась команда психологов и социологов из шести человек во главе с профессором Виктором Гриффином, затем — Оуэн Фостер, врач, в тени которого, как обычно, скрывался молодой ассистент Хейз. Далее — генетик Катя Боровски, я, Шума и Джон. Не хватало только юбиляров.

Их мать то и дело нетерпеливо выглядывала в коридор.

— Шума, не крутись, а то они тебя заметят, и сюрприза не будет, — сказал я.

Отодвинув с угла стола пластиковые стаканчики, она уселась на него, но продолжала нервно болтать ногами, не в силах сдержаться, как маленькая девочка, которая не может дождаться порции торта на день рождения.

— Надеюсь, они не засели где-нибудь в углу за игрой, — угрюмо ответила она.

Игры были любимым развлечением лишенных контактов с ровесниками мальчишек: настольные, компьютерные, логические, стратегические, на ловкость. У них всегда была какая-нибудь самая новая и самая интересная игра, полностью поглощавшая их время и внимание.

— Не знаю, понравится ли им мой подарок, — Шума окинула взглядом стоявшую рядом коробочку, завернутую в цветную бумагу.

— Я купил им книгу о подводных лодках, но тоже не уверен, что это именно то, о чем они мечтают, — рассмеялся я.

— А ты о чем мечтал в одиннадцать лет? — как ни в чем не бывало спросила она, в одно мгновение забыв о празднике и подарках и полностью сосредоточившись на собеседнике. Она даже перестала болтать ногами.

О чем я мечтал, когда мне было одиннадцать? О том же самом, о чем мечтал в десять лет. И в семь. И в пятнадцать. И в четыре. И сейчас.

— Как о чем? — улыбнулся я. — О полете в космос.

Не знаю точно, когда именно началось это мое увлечение и с чего. Может, с какой-нибудь телепередачи или с картинки в книжке, которую я увидел, когда был еще слишком мал, чтобы потом об этом помнить. Мечта о космосе сопровождала меня всю жизнь, и с ней я связал свою молодость. После нескольких лет учебы и подготовки меня включили в космическую программу НАСА. Но как раз тогда правительство решило урезать расходы на агентство, а по сути, полностью отказаться от космической программы. Полеты за пределы орбиты, драматические старты плюющихся огнем и дымом ракет, многомесячные и даже многолетние путешествия сквозь ледяную пустоту — все это вышло из моды и больше не будоражило человеческое воображение, как когда-то. Вселенную познавали иным способом — с помощью суперсовременных технологий, позволявших наблюдать все большие области космоса, а по мере открытия новых планет, лишенных даже следов жизни, росло убеждение, что «там ничего нет». Последний удар по традиционной космической программе нанесла экспедиция «Арес-4» — полностью неудачная, пусть лишь с точки зрения прессы, первая высадка человека на Марс, подтвердившая информацию, ранее полученную посредством беспилотных зондов.

Естественно, с появлением Шумы настроения изменились. Возобновились исследования, и в НАСА вновь полился денежный поток. Но для меня было слишком поздно. Есть одно короткое временное окно, в течение которого из потенциального астронавта можно стать настоящим — примерно между двадцатью и тридцатью годами, а мне тогда уже было за тридцать. Мое окно закрылось, и я потерял свой шанс.

Шума надула губы.

— Поверь мне, полеты в космос чересчур разрекламированы, — со смертельной серьезностью проговорила она, но надолго ее не хватило, и она почти сразу рассмеялась. Одновременно в другом конце зала послышались возгласы:

— Мальчики! Пришли!

Шума спрыгнула со стола и побежала к дверям, где действительно стояли ошеломленные близнецы. Начался праздник.

С каждым годом мы проводили вместе все больше времени. Мы много разговаривали — о мальчиках, вступавших в трудный подростковый возраст; о членах нашей исследовательской группы, ставшей со временем как для Шумы, так и для меня настоящей семьей, с теми же неразрывными отношениями и той же смесью радостей и горестей. Мы разговаривали о жизни не только в нашем центре, но и за его пределами. Шума имела доступ к газетам и прочим средствам массовой информации, с немалым интересом следила за событиями в мире. Почти обо всем у нее имелось собственное мнение, порой весьма удивительное для того, кто всю жизнь провел вне человеческого общества. Я знал все ее заботы, что ее смешит, а что доводит до слез, по каким признакам понять, что сейчас она расхохочется, а по каким — что она злится, и лучше оставить ее одну.

Чем больше я относился к ней как к обычному человеку, тем больше замечал ее необычность.

О космосе мы почти не разговаривали. Когда я об этом спрашивал, Шума лишь пожимала плечами.

— Загляни еще раз в документацию. Там вся история, все, что я могла на эту тему рассказать, — повторяла она.

И я заглянул. Я прочитал все, что сумел раздобыть, — не только документацию агентства, но и статьи из прессы, серьезную и не очень аналитику. Несмотря на то что объем информации составлял тысячи страниц, возникавшая на основе ее картина казалась мне неполной. Мне не удавалось сопоставить сухие слова с радостной, полной жизни Шумой. Видимо, именно тогда я начал представлять все по-своему: «Она подняла веки. Ее взгляд остановился на плавной дуге голубого потолка…»

Вместо космоса она предпочитала говорить о своих учениках. Уроки для беженцев были идеей Джона, которому очень хотелось найти для Шумы какое-то занятие. Естественно, немало сил у нее отнимала забота о сыновьях, но с каждым годом мальчики становились все самостоятельнее, и у нее появлялось больше свободного времени. Организовать эти уроки и убедить руководство НАСА, чтобы они на них согласились, было непросто, но в конце концов все удалось, и, когда я присоединился к группе, занятия продолжались уже несколько месяцев.

То была часть жизни Шумы, с которой я имел мало общего. Я не присутствовал на уроках — там и без того хватало официальной охраны, чтобы под ногами путался какой-то физиотерапевт, — и лишь издалека наблюдал, как три-четыре раза в неделю по коридорам центра проходит очередная группа учеников. Хотя время от времени они менялись, для меня все они выглядели одинаково — серьезные и робкие, в основном темнокожие, чувствовавшие себя явно стесненно в западной одежде, будто в этом есть что-то неприличное. Они были настолько забиты, что могли даже не знать, кто их учительница. Могло показаться, что они совершенно неопасны.

Я достаю из ящика стола фотографию и смотрю на изображенного на ней мужнину. Все сходится — и ввалившееся, почти полностью черное лицо, и глаза, в страхе смотрящие в камеру, и не застегнутый до конца, криво сидящий вельветовый пиджак.

Через три года после того, как я пришел в группу Барроу, на территорию центра, в то время находившегося в Юте, вторглись террористы. За время пребывания Шумы на Земле это была вторая непосредственная атака, но на сей раз ситуация выглядела опаснее. Вместо прыскающего кислотой сумасшедшего в возрасте далеко за сорок пришлось иметь дело с отрядом примерно из двадцати хорошо обученных и вооруженных молодых мужчин в масках — по сути, с небольшой армией, которая бесшумно перемещалась, прекрасно ориентируясь во внутреннем расположении зданий, и уничтожала каждого, кто оказывался у нее на пути. Они знали сверхсекретные коды безопасности и пользовались украденной картой доступа. И у них был план.

Когда раздался сигнал тревоги, я всего этого не знал. Впрочем, тогда нападавшие волновали меня во вторую очередь — первой моей реакцией было найти Шуму. Помню, как я бежал по коридору, заглядывая в каждую комнату. Сигнал тревоги сводил меня с ума. Шумы нигде не было. Я потянул за ручку последней двери — пусто. Сирена продолжала пронзительно выть. Сбежав по лестнице в подвал, я наконец нашел в путанице коридоров и помещений ящик с переключателями, набрал код на клавиатуре и выключил питание сирены. Наступила тишина.

И тут что-то — может, едва слышный шорох, а может, как мне нравилось думать, шестое чувство следопыта — подсказало мне заглянуть в соседнее помещение. Внутри него, за шкафом со старыми военными делами, я нашел Шуму, близнецов и Кевина Брауна, одного из психологов из группы профессора Гриффина.

— Вы целы? — едва не закричал я.

— Да, — прошептала Шума, бледная, но спокойная. — Нас привел сюда Кевин.

— Хорошая мысль, — я одобрительно кивнул в сторону Брауна. — Но будет еще лучше, если вы покинете здание.

Я знал, что в другом конце главного коридора есть вентиляционная решетка, и единственное, что пришло мне в голову, — добраться до нее.

Подойдя к двери, я выглянул наружу. В боковом ответвлении коридора тянулись продолговатые тени безымянных фигур.

Я попятился, жестом велев Шуме, детям и Брауну снова спрятаться за шкаф. Достав из спрятанной на лодыжке кобуры пистолет, я прижался к стене и снова выглянул в коридор. Их было трое. К счастью, двое стояли ко мне спиной.

В третьего я выстрелил в тот момент, когда он нацелил на меня свое оружие, но я нажал на спуск на долю секунды раньше. Во второго я попал еще до того, как тот успел обернуться. Пуля последнего угодила мне в бок, но следующая вылетела уже из моего пистолета. Третье тело свалилось на пол.

Я тоже упал.

— Ты ранен! — Открыв глаза, я увидел склонившуюся надо мной Шуму.

Я с трудом встал — в любой момент мог появиться еще один враг.

— Заберите мальчиков, — бросил я Шуме и Брауну. — Идем.

Обойдя трупы, мы преодолели довольно большой участок коридора, когда две очередные тени предупредили нас о новой опасности. Моя рана сильно кровоточила, и я знал, что вскоре ослабею. На то, чтобы укрыться или выбрать другой путь, не оставалось времени. Я просто встал напротив них и дважды нажал на спуск.

Мне повезло, и даже очень — никто из них не успел в меня попасть.

Мы пошли дальше. Я чувствовал, как поддерживающий меня до сих пор на ногах адреналин вытекает из меня вместе с кровью. Каким-то чудом я все же добрался до вентиляционной решетки, вырвал ее из стены — выключенная сирена не сработала — и выбрался на другую сторону, а потом помог сделать то же самое близнецам, Шуме и Брауну.

— Дальше… — Я показал в сторону неосвещенной зелени.

Нужно было отойти как можно дальше от здания, но для меня последние метры стали настоящим мучением. Когда на краю парка мы наткнулись на группу вооруженных охранников из центра, я потерял сознание.

Два дня спустя я очнулся в больнице. История покушения к тому времени была хорошо известна. За ним стояла Церковь Второго двойного пришествия, точнее — полтора десятка высокопоставленных священников и самых влиятельных сторонников, которые заявляли, что не собирались никому причинять вреда — напротив, хотели спасти мальчиков и их мать, введя их в лоно Церкви, где мог бы наконец развиться их подавленный божественный потенциал и где им ничто не угрожало бы.

В самом деле? Сомневаюсь. В религиях есть тенденция к почитанию мертвых богов.

Их шпионом в центре, поставлявшим информацию, оказался Тинаше Ивеала, один из беженцев и учеников Шумы.

Я снова гляжу на смотрящие с фотографии испуганные глаза Ивеалы, пытаясь увидеть в них ум и хитрость, которые позволили бы ему подсмотреть коды безопасности и украсть у охранника карту доступа так, что тот не замечал ее отсутствия весь день. А может, ум ему вовсе не требовался? Может, хватило отчаяния? Дочь и тяжелобольная жена Тинаше Ивеалы гнили в африканской тюрьме; деньги от Церкви Второго двойного пришествия должны были пойти на их освобождение, взятки для охранников и чиновников, завышенные выплаты для организаторов нелегального бегства в рай западной цивилизации.

Я никогда не говорил с Шумой о предательстве ее ученика. Мы вообще почти никогда не затрагивали тему событий того вечера. Однажды, несколько месяцев спустя, уже в другом центре, на другом конце страны, мы сидели вместе перед телевизором, и Шума, переключая с пульта каналы, наткнулась на репортаж о Церкви Второго двойного пришествия.

Церковь основал некий Эд Никас, канадец с греческими корнями, еще тем памятным летом, когда человечество ожидало посадки объекта Мюррея. Естественно, тогда она еще называлась не Церковью Второго двойного пришествия, а Церковью Ноябрьского конца, ничем особенным не выделяясь среди десятков других подобных религиозных групп, возникавших в то время по всему миру. Однако четырнадцатого ноября, в тот день, когда корабль вышел на орбиту, случилось необычное — Эд Никас умер. Он не покончил с собой, не был убит другим членом своей организации, хотя таких случаев было немало. Никас, здоровый мужчина в расцвете сил, умер естественной смертью, что подтвердили несколько независимых врачебных экспертиз. Таким образом, у Церкви — быстро соответственным образом переименованной — появился первый пророк и мученик, а также слава, которую та использовала для своего послания человечеству.

— Бог наконец приходит ко всем людям, а не к одному народу и не к жителям какой-то определенной территории. Он нашел способ обратиться ко всем жителям Земли сразу…

Какое-то время мы слушали, как на экране телевизора молодая рыжеволосая женщина восторженно вещает о важнейших истинах веры Церкви Второго двойного пришествия.

— Все это ни к чему… — загадочно вздохнула Шума.

И тут, сидя рядом с Шумой, которая снова сменила канал и теперь смотрела середину «Чужого», я вспомнил, что в начале нашего знакомства она рассказывала мне, как разные специалисты учили ее языку.

— Только представь себе, — говорила она, и в ее глазах вспыхивали огоньки. — Продолговатое лицо, запавшие веки, меланхоличный взгляд, узкие бледные губы… и он корчит какую-то физиономию. Сжимает губы, двигает их уголками и так многозначительно при этом смотрит… Я думала, с ним что-то случилось, может удар, хотя тогда, конечно, я такого слова не знала. И что оказалось? Он мне радость показывал! Улыбку и веселье!

Радость, любовь, добро — о том, чтобы научить ее эти понятиям, позаботились другие. Горе, ненависть, зло — этому ее научила жизнь.

Сидя на диване рядом с Шумой, глядя, как от Чужого в панике убегает экипаж «Ностромо», и воспроизводя в памяти сцену, в которой Шума подшучивает над учителем, я вдруг затосковал по свободе и доверию, когда-то бывшему между нами. После покушения в поведении Шумы чувствовались холод и отстраненность.

Думаю, она начала догадываться.

— Она утверждает, что не знает больше ничего сверх того, что уже рассказала, — сообщил Джон Барроу во время нашей первой встречи. — Я ей верю, но тем более боюсь того, чего она не осознает.

— Не понимаю.

Барроу потянулся к чашке с кофе, но передумал и снова поставил ее, не сделав глотка.

— Я долго над этим думал, собственно и сейчас думаю, просто не могу перестать… В один прекрасный день на Землю садится космический корабль, внутри — рожающая женщина… Что-то это должно значить. Просто должно. Я проанализировал все варианты, почти рассчитывал вероятности… знаю, невозможно… но я… Впрочем, неважно, — он махнул рукой. — Важно, что я уверен — рано или поздно что-то… что-то случится, не знаю… в ней пробудится нечто чуждое, которое сейчас спит… А может, произойдет нечто иное, невообразимое. Нечто… страшное. Мы должны быть к этому готовы и в случае чего, — он достал из кармана пистолет и подвинул его по столу ко мне, — действовать соответственно.

Я не пошевелился.

— А мальчики? Ты говоришь о женщине, а может, настоящая опасность нам грозит с их стороны?

— Возможно, но предчувствие мне подсказывает, что близнецы — нечто вроде дымовой завесы. Главное — она.

Какое-то время мы молчат, глядя на лежащее между нами оружие.

— Решишься? — спросил наконец Барроу.

Я кивнул.

Так я стал тайным охранником Шумы, ее ангелом-хранителем — вернее, ангелом-хранителем человечества.

Ангелом-хранителем человечества и палачом Шумы.

Догадываться она начала, в первую очередь, из-за пистолета. Внутри нашей группы оружие было официально запрещено — да, нас окружали вооруженные до зубов охранники, но внутренняя территория, где пребывали Шума, мальчики и вся исследовательская группа, по определению должна была считаться демилитаризованной зоной. Тогда зачем физиотерапевту носить при себе оружие? Зачем он так тщательно прятал его под штаниной? Почему ему все это позволялось? Ведь никто не сумел бы так просто пронести пистолет в центр…

— Но почему я? Почему ты выбрал именно меня?

Барроу провел рукой по подбородку.

— Во-первых — твоя подготовка астронавта. Ты во всем разбираешься, тебе не нужно ничего объяснять. А во-вторых…

— А во-вторых?

— Что ж… мне не нужен тот, кто увяз во всем этом по уши и завязан на существующую в агентстве систему. Мне нужен тот, кто в надлежащий момент сумеет принять правильное решение, не оглядываясь на интересы НАСА или правительства. А у тебя был перерыв, ты отошел от дел…

Я мысленно усмехнулся. У тебя был перерыв, ты отошел от дел… Пожалуй, впервые кто-то столь изящно назвал годы, когда я работал продавцом в ночном магазине и охранником на складе.

Примерно через полгода после атаки со стороны Церкви Второго двойного пришествия Джон снова пригласил меня к себе в кабинет. Сев в кресло, он показал мне на стул напротив и долго молчал.

— Он вернулся, — наконец тихо проговорил он.

— Вернулся? Кто вернулся?

— Рак. И на этот раз он меня уже не отпустит.

Когда Джон заболел в первый раз, врачи не давали ему никаких шансов. Редкая и исключительно злокачественная разновидность рака печени — именно по причине такого диагноза он стал искать того, кто мог бы взять на себя его важнейшую обязанность после его смерти. Именно потому он со мной и связался.

Однако после полугодового лечения, предпринятого практически ради формальности, опухоль исчезла. Врачи говорили о чуде.

Возвращение болезни закончилось не столь счастливо. Через несколько месяцев после нашего разговора в кабинете я оказался на похоронах Джона, во время которых мне пришлось пережить боль утраты друга, пронизывающий декабрьский мороз и ненависть, которую я увидел в глазах Мэнди Барроу — ненависть к отсутствовавшей среди соболезнующих Шуме, ненависть одной женщины, ревнующей к другой.

Когда я познакомился с Шумой и впервые увидел, как Уилл и Боб тянут за руки мать и Джона, уже тогда подумал, что они выглядят как семья — женщина, мужчина, двое сыновей. Они проводили много времени вместе, и было видно, что общество друг друга доставляет им удовольствие. А иногда мне казалось, что совместные забавы с близнецами — фрисби, мяч, теннис, триумфальные объятия команды-победительницы — были для Джона и Шумы лишь поводом, чтобы взяться за руки, коснуться друг друга, ощутить близость.

После смерти Джона в группе образовалась дыра, которую было невозможно заполнить. Барроу был для нее больше, чем начальником, — сердцем всего предприятия, именно он удерживал нас вместе.

Андраш Керекеш ушел из группы почти сразу. Вскоре его примеру последовал профессор Виктор Гриффин, увлекший за собой большую часть психологов. Оба оправдывали свой уход научными соображениями и ждавшей их работой, хотя на самом деле Шума и мальчики уже много лет не давали нового материала для исследований, и как Керекеш, так и Гриффин раньше занимались, как бы неофициально, другими проектами. Потом ушла генетик Катя Боровски, и от первоначального коллектива осталась половина. Единственным новым приобретением стал Эндрю Холл, которого назначили преемником Джона. Холл был молод и энергичен, но, когда уходили Керекеш, Гриффин и другие, он не сделал ничего, чтобы убедить их изменить решение. Он называл себя биологом, хотя, честно говоря, нисколько не походил на ученого. Каждый раз, думая о нем, я не мог отогнать прочь неясные подозрения.

Шума тоже ему не доверяла, хотя никогда и не говорила об этом вслух. После покушения со стороны Церкви Второго двойного пришествия прошло почти два года. Время слегка стерло воспоминания о той кошмарной ночи, и, даже если Шума начала догадываться о моей истинной роли в группе, она, похоже, пришла к выводу, что ее подозрения необоснованны. А может, просто примирилась с данным фактом? Она превосходно владела умением принимать как должное то, чего не могла изменить, — этому она училась уже пятнадцать лет, беспрекословно подчиняясь распоряжениям агентства.

Как бы там ни было, дистанция между Шумой и мной исчезла. Мы снова проводили много времени вместе, и она снова делилась со мной своими заботами и радостями.

Только теперь речь шла, в основном, о заботах — неопределенных страхах, неясных опасениях. И все они сосредоточились вокруг Уилла и Боба.

Чуть позже оказалось, что дурные предчувствия Шумы были небезосновательны. Кризис наступил, когда мальчикам исполнилось шестнадцать. Все началось с дурного настроения — близнецы со всеми ссорились, вели себя невежливо, даже вульгарно. Их поведение вскоре стало невыносимым.

— Да что с вами?! Вы ведь только хуже делаете и себе, и матери! — заорал я на них, когда во время очередной попытки заговорить в ответ наткнулся на молчание и насупленные лица.

Я стиснул зубы, пытаясь успокоиться и зная, что криком ничего не добьюсь.

— Мне-то вы можете доверять? — вздохнул я. — Я столько лет вас знаю, наверняка сумею понять, что вас тревожит.

— Тебе никогда нас не понять! — взорвался один из близнецов. — Ты можешь в любой момент отсюда выйти. Пройти через дверь, махнуть пропуском перед носом охранников — и мгновение спустя окажешься снаружи. А мы на всю жизнь обречены на эти стены и коридоры, убогий сад, пару скамеек на газонах…

В самом начале, сразу после посадки корабля, Шуму и детей держали на секретной военной базе в Аризоне. Но вскоре в связи с потенциальной опасностью их перевезли в небольшой центр на Аляске, где, как вскоре выяснилось, были неподходящие условия для Уилла и Боба, которым исполнилось несколько месяцев от роду. Последовал переезд в Неваду, затем — в Дакоту, где имелась подходящая обстановка для подобного рода почти постоянных гостей: бунгало, расположенные в красивом парке. Именно там, однако, случилась история с безумцем, прыскавшим едкой кислотой, после чего приняли решение, что с этого момента они не будут нигде оставаться дольше шести месяцев. Колорадо, Оклахома, Айдахо, снова Колорадо, Висконсин и еще несколько — постоянные переезды с места на место. Когда я к ним присоединился, они жили в Алабаме, потом нас перевели в Нью-Мексико, а затем — в Монтану. Последовательность дальнейших переездов я не помню, в голове остался лишь калейдоскоп мест, залов, коридоров, столовых и карусель названий: Огайо, Южная Дакота, Аризона, и так далее, и так далее.

— …а мы хотим нормальной жизни, как все в нашем возрасте! Ходить в обычную школу, иметь друзей! Хоть какой-то шанс на будущее за этими стенами!

Я посмотрел на них — на два ожесточенных шестнадцатилетних лица с первым пушком над губами. Посмотрел так, будто видел их в первый раз.

И тут до меня дошло, него они хотели на самом деле. Они хотели свиданий с девушками, поцелуев, ласк, первого секса. Мне тоже когда-то было шестнадцать.

…посмотрел и молча вышел. Жизнь за стенами им никто не мог предложить: ни я, ни Шума, ни даже НАСА или правительство.

Мальчики не могли с этим смириться, но тот разговор что-то изменил в их настрое. Они перестали сидеть, насупившись, у себя в комнате и решили действовать. Придумав, как решить проблему, они отправились к Холлу.

Я как раз был у него в кабинете с каким-то отчетом в руках. До сих пор помню, с какой верой в голосе близнецы объявили о своем предложении:

— Вы утверждаете, что держите нас здесь ради нашей безопасности, что люди никогда нас не примут и всегда будут видеть в нас «чужих», чудовищ в человеческой шкуре. Мы хотим убедить их, что все иначе, и мы такие, как все. Пригласите журналистов и покажите им, как мы живем…

Этот план…

…на мой взгляд весьма глупый…

…был принят.

Я не мог в это поверить и уже сам пошел разговаривать с Эндрю Холлом.

— Думаешь, я этого не знаю? — вздохнул он, когда я закончил. — Я каждую неделю читаю письма с угрозами, которые приходят в агентство. Мы отслеживаем деятельность наиболее опасных лиц и организаций — поскольку возникают и такие, целые группы, объединенные общей целью. Их меньше, чем раньше, но все равно хватает. Ты бы удивился, узнав, сколько людей желают смерти Шуме и мальчикам.

— Тогда почему вы согласились на эту безумную идею?

— Скажем так — хотим прощупать почву, проверить, какая будет реакция.

— Заодно дав близнецам ложную надежду?

Эндрю пожал плечами.

— Возможно, мы ищем третье решение.

— Третье решение?

— Есть определенные планы, давление…

Он мог не продолжать.

— Церковь Второго двойного пришествия, — с отвращением процедил я.

Случившееся два года назад покушение нисколько не повредило Церкви. Напротив, каким-то непонятным мне образом ее популярность и значение возросли. Она стала влиятельной и уважаемой организацией, наполовину религиозной, наполовину политической. На последних выборах в конгресс ее представители без труда получили несколько мест.

— Церковь Второго двойного пришествия, — повторил я. — Я понимаю, что содержание Шумы и мальчиков — немалая нагрузка для агентства. Средства, люди… Но — отдать их им? После того, что случилось два года назад?

— Это все пустые рассуждения, — отрезал Холл.

Взглянув на его лицо, я понял, что о продолжении дискуссии не может быть и речи.

Все началось несколько недель спустя. Сперва были фотосессии.

Две первые удались на славу. Мальчики выглядели так естественно, насколько вообще было возможно: они смотрели спортивные передачи по телевизору, объедались спагетти, играли в теннис и занимались на тренажерах. Третья же оказалась катастрофой. Ее результатом стали полтора десятка тщательно поставленных, но вполне обычных фотографий — и одна, сделанная случайно во время перерыва, изображавшая Уилла и Боба, которые сидели, вернее, полулежали на раскладных стульях. Их глаза были закрыты, ноги вытянуты, пальцы поднятых рук сплетены на затылках. Прожектор, который несколько мгновений назад помогал подчеркнуть естественность поведения мальчиков, освещал их почти горизонтальным снопом света, отбрасывая на пол две длинные резкие тени в форме крестов, роль поперечных перекладин в которых играли закинутые за голову руки.

Именно эта фотография обошла весь мир, вызвав сенсацию.

Уилл и Боб, однако, не собирались легко сдаваться и перешли ко второму этапу своего плана — интервью.

Состоялось лишь одно — и не более. Мальчики ждали вопросов об их повседневной жизни, интересах, планах и мечтах. Но спрашивали их совсем о другом.

— Мать рассказывала вам об отце?

— Отце?

— Да, вашем отце.

— Нет… Хотите, я вам кое-что покажу? Я принес тетради, в которые мы вклеивали фотографии любимых спортсменов…

— Это все очень интересно, но все-таки вспомните — мать никогда не упоминала о вашем отце? Даже словом?

— Вы что, в самом деле не знаете? — В голосе мальчика прозвучали раздраженные нотки. — Матери неизвестно, кто наш отец.

Раздражение близнецов росло. Под конец от их любезности не осталось и следа.

— Некоторые называют вас Началом и Концом. Кто из вас кто? — спросил журналист.

— Я — Конец, а он — Начало, — сказал один из братьев.

— Ты… то есть?

— Уилл, — с деланой вежливостью представился он. Второй брат в разговор не вступал. — Или Боб. Уилл, Боб, Конец, Начало — не все ли равно?

На этом все и закончилось. Следующие встречи с журналистами отменили.

У меня сложилось впечатление, что результат, как выразился Холл, «прощупывания почвы», не удовлетворил агентство. Но больше всего расстроены были, естественно, мальчики. Похоже, они и впрямь рассчитывали, что их затея удастся, верили, что смогут жить обычной жизнью, за стенами центров. Мне было тяжко смотреть на их разочарование.

Задействовав несколько винтиков в большом военно-политическом механизме, частью которого я был много лет, я убедил несколько человек сделать вид, будто они ничего не замечают, дал на лапу кому надо и устроил так, чтобы раз в месяц в центр пускали двух доверенных девушек — потребовавших за это доверие и дополнительный риск, связанный с «чужими», плату в несколько раз выше обычной ставки. Они проводили ночь с близнецами.

Со временем настроение близнецов значительно улучшилось — наверняка благодаря визитам девушек, но мне также казалось, что они смирились с судьбой. Жажду к учебе они, однако, утратили, перестали заниматься и спортом, хотя продолжали смотреть футбольные матчи по телевизору. Больше близнецы почти ничем не занимались. Они погрузнели, даже будто постарели. Иногда, когда я смотрел, как они, одетые в широкие фланелевые рубашки и просторные штаны, сидят на диване — две одинаковые груды жира, водящие параллельными взглядами за мячом на телеэкране, — мне казалось, что в семнадцать лет они ушли на пожизненную пенсию, и, когда я увижу их в следующий раз, в их волосах появятся седые пряди, а на руках — старческие пятна.

Такое положение дел мало кому мешало. Лишь в глазах Шумы блестели слезы, когда она смотрела на изменившихся сыновей. Она часами просматривала старые фотографии и видеозаписи, на которых Уилл и Боб, юные, смеющиеся и полные жизни, играли на качелях, которые раскачивал Джон Барроу, или, чуть постарше, играли со мной в мяч на миниатюрном стадионе в центре в Айдахо.


Я проснулся весь в поту. Мне снова снился тот же сон.

Вижу озеро, в глади которого отражается круглая луна. Из воды выныривает Шума. Ее кожа блестит от влаги. Нагая, она садится рядом со мной на траву.

— Не думала, что получится, — говорит она.

Вздохнув, она подставляет лицо луне, точно так же, как в любой летний день поступают на пляже сотни загорающих женщин. Только на них падает солнечный свет, а не холодный, отраженный серебристым шаром. Ее жест кажется мне милым и трогательным. Я понимаю, что, если этой ночью Шума меня кое о чем попросит, я соглашусь.

И она просит.

— У меня есть еще одно желание, — шепчет она, склоняясь надо мной.

На ее губах — вкус звездной пыли; тело гладкое, как поверхность космического вакуума. А потом, когда все заканчивается, мы падаем на траву. Лежим в тишине, вслушиваясь в собственное дыхание, постепенно возвращающееся к обычному ритму. Протянув руку к отброшенной в сторону куртке, я достаю из кармана пистолет и стреляю Шуме между глаз.

А затем просыпаюсь в смятой, мокрой от пота постели, с горьким привкусом во рту.

Так же, как сегодня.

Сон этот отчасти правдив.

Шума очень любила плавать. В закрытых центрах в ее распоряжении имелся лишь бассейн, да и то не везде. Но, если такая возможность была, она могла плавать часами. Я знал, что ей очень хотелось когда-нибудь искупаться в настоящем озере — в ее положении это было недостижимой мечтой. Она упомянула об этом лишь однажды, но я запомнил, и как-то раз в середине жаркого лета, которое мы провели в маленьком и тесном центре в Колорадо, когда я случайно услышал, как охранники говорят про ремонт системы безопасности, мне в голову пришла безумная идея.

Похоже, у меня слабость к недостижимым желаниям — я сам ношу в сердце мечту, которая никогда не исполнится.

Внутреннюю систему мы преодолели с помощью моей карты доступа, а потом попросту вскарабкались на стену и спрыгнули на другую сторону. Тревога не сработала — внешнюю систему отключили на всю ночь.

Мы сели в мой давно отслуживший пикап. Всю почти двухчасовую поездку Шума молчала, сжавшись в комок на сиденье, словно боялась, что ее в любой момент может кто-то узнать. Честно говоря, я тоже этого боялся.

Она расслабилась, лишь когда мы добрались до места, а когда погрузилась в черную будто смола воду, к ней вернулось обычное хорошее настроение: она радовалась как ребенок, смеялась и плескалась, покрывая рябью поверхность озера.

Выйдя наконец на берег, Шума села на траву рядом со мной, нагая и слишком счастливая, чтобы испытывать неловкость. Ее вьющиеся волосы распрямились от влаги, дыхание участилось. Она подставила лицо луне.

— Я могла бы остаться тут навсегда, — сказала она.

Посмотрев на часы, я вслух выругался.

— Пора возвращаться.

Возвращение в центр прошло без проблем. Короткая летняя ночь постепенно сменялась бледным рассветом, но внешняя система по-прежнему не действовала.

Мы никогда не говорили о той ночи — словно наша тайна была столь велика, что нам приходилось скрывать ее даже друг от друга.

Так что сон этот отчасти правдив.

И от этого только хуже.

За окном было еще темно, но я отбросил одеяло и пошел в ванную. Холодный душ слегка меня взбодрил, но я знал, что последствие сновидения — странное чувство нереальности — будет сопровождать меня большую часть дня. Так бывало каждый раз.

Одевшись, я сменил постель и лишь затем посмотрел на часы, на которых не было и пяти. И все же я решил выйти из здания, немного подышать свежим воздухом. По пути подумал о кофе, но, вместо того чтобы свернуть в небольшую общую кухню, неожиданно для себя самого набрал код доступа и прошел через дверь, отделявшую жилое крыло от дневного. Пройдя по длинному коридору, вдоль которого тянулись пустые в это время залы, я перешел в следующее крыло, потом еще в одно, поднялся по лестнице, преодолел несколько десятков метров пустого коридора и наконец оказался у цели — в той части здания, где находились кабинеты начальства, перед автоматом, варившим лучший кофе во всем центре.

Я уже собирался нажать кнопку (черный двойной без сахара), когда послышались шаги, и я спрятался за кофемашиной.

— …так же, как восемнадцать лет назад. Сигнал, эхо, все иные параметры, только теперь их больше, намного больше, — возбужденно говорил незнакомый голос.

— Невероятно, — я узнал характерную хрипотцу Роберта Бека, нашего главного физика и заядлого курильщика. — Когда зарегистрировали в первый раз?

— В несколько минут после полуночи. Мне сообщили час назад, и я сразу…

Они прошли мимо. Вскоре их голоса и шаги стихли.

Я сразу двинулся назад. Нужно было как можно скорее оказаться в жилом крыле.

Там меня встретила глухая тишина, вдруг показавшаяся враждебной, хотя в такое время — в начале шестого утра — в ней не было ничего необычного. И все же я ей не доверял; несколько мгновений подозрительно прислушивался… И оказался прав. Тишину в коридоре нарушили два почти одновременных выстрела.

Я сорвался с места. До этого никаких планов у меня не было, но теперь я знал, что делать.

Шума не спала, явно разбуженная стрельбой, и уже одевалась.

— Быстрее, — я схватил ее за руку и потащил к двери.

В коридоре мы едва не столкнулись с несколькими охранниками. «Опоздал», — подумал я, теряя надежду, но вспомнил про выстрелы. Присутствие охраны необязательно было связано с таинственными сигналами, о которых говорил Бек с незнакомцем.

— Там… стреляли… Я ее забираю, — я показал на Шуму. Она хотела что-то сказать, но я ей не позволил, сильнее сжав ее руку.

Не дожидаясь их реакции, мы помчались по коридору. Охранники побежали в другую сторону. Их быстрые шаги удалялись с каждой секундой.

Обрадованный успехом, я проделал тот же трюк с очередными охранниками.

— В здании террористы. Нужно его покинуть, — бросил я на бегу у первого и второго поста.

За стенами центра мы остановились.

— Мальчики… Нужно за ними вернуться, — выдохнула наконец запыхавшаяся от бега Шума.

— Ими займутся, не беспокойся, — я снова крепко схватил ее за руку.

Я не стал ничего ей объяснять, промолчав о том, что, по моему мнению, означали два выстрела, раздавшиеся в центре чуть раньше.

Два одинаковых, словно близнецы, выстрела…

Я тащил Шуму в сторону площадки, где стоял мой автомобиль, стараясь не думать о том, что стало с ее сыновьями.

Раньше у меня хватало времени для размышлений на эту тему — все годы, которые я провел в команде Барроу, и после его смерти. Когда во время первого разговора я спросил про мальчиков, Джон, по сути, от меня отмахнулся.

— Близнецы — нечто вроде дымовой завесы. Главное — она, — сказал он.

Сам я тоже считал, что главное — Шума, но мне показалось странным полное пренебрежение Уиллом и Бобом. Особенно после, когда я лучше узнал Барроу и понял, как он работает: методично, тщательно, не оставляя ничего на волю случая. Именно тогда мне стало ясно, что ангелов-хранителей вроде меня наверняка больше — один ответственный за обоих мальчиков, или двое независимых, каждый стережет своего близнеца.

После инцидента с штурмовым отрядом, подосланным Церковью Второго двойного пришествия, мои подозрения пали на Кевина Брауна, который, когда раздался сигнал тревоги, увел мальчиков и Шуму в укрытие в подвале. Он вел себя так же, как вел бы себя я, реализуя одну из целей, которую с самого начала поставил передо мной Барроу — защитить Шуму от человечества.

А сегодня под утро Браун или, если мое предположение было неверным, кто-то другой из нашей группы, решил, что пришло время реализовать другую цель — защитить человечество от «чужих». Получив известие о приближающихся к Земле кораблях, он принял решение — достал пистолет, который наверняка носил, как и я, в кобуре на лодыжке, и дважды выстрелил, целясь в головы с вьющимися каштановыми волосами.

— Больно! — крикнула Шума.

Я отпустил ее и только теперь почувствовал, сколько силы вложил в собственные пальцы, сжимавшие ее руку.

— Извини.

Я знал, что, если хочу сохранить рассудок, нужно выбросить из головы образ, столько лет преследовавший меня во сне и наяву, — пистолет, нацеленный в голову с каштановыми волосами.

Пистолет этот держит моя рука, а из-под вьющейся челки смотрят глаза Шумы.

— Извини, — повторил я, когда мы уже сели в машину.

Шума не ответила, сжавшись в комок на сиденье.

Я вспомнил тот единственный раз, когда мы ехали вместе в автомобиле.

— Смотри, совсем как тогда, — я показал на узкую дорогу впереди, пустую в столь раннюю пору. — Полагаю, ты и на этот раз не взяла с собой купальник…

Она посмотрела на меня пустыми глазами.

Я сосредоточился на езде. Плана у меня не было, просто ехал прямо.

Часа через два я увидел два ряда одинаковых крыш небольших бунгало и большой щит с ценами за сутки. Заведение в старом стиле — именно такое мне и требовалось.

К администратору я пошел один, велев Шуме лечь на сиденье. Потом, под предлогом необходимости достать сумку из багажника, подъехал к самым дверям снятого домика, что позволило ей незаметно пробраться внутрь.

— И что дальше? — спросила она, безуспешно пытаясь включить телевизор — я предусмотрительно не купил ни одного пакета программ. — Нужно выяснить, что там случилось. И что с мальчиками.

— Поеду в ближайший город и немного осмотрюсь. А ты останься.

Полчаса спустя я сидел за столиком в кафе, пил кофе и смотрел стоявший в углу телевизор, передававший новости. О событиях в центре никакой информации не было. О направляющихся к Земле кораблях «чужих» тоже.

Решив подождать, я нескольких часов переходил из ресторана в ресторан. Потом начал посещать бары, а кофе и апельсиновый сок сменил на виски. Когда я наконец сел в машину, был уже вечер. Тянуть дольше было нельзя.

У дверей бунгало я слегка задержался, размышляя о том, что застану внутри. Будет ли там еще Шума? Уходя, я не стал запирать дверь на замок. Может, мне хотелось, чтобы она сбежала?

Шума не сбежала. Она сидела на диване в темной комнате, подобрав ноги и повернувшись к чуть более светлому прямоугольнику окна. Маленькая и беззащитная. И наверняка усталая, голодная и крайне встревоженная. Но она осталась здесь. Она ждала меня. Может, Джон все-таки был прав?

— Я вижу, что происходит, — с трудом проговорил он. Он лежал на больничной койке, подключенный к приборам, в которых пульсировало больше жизни, чем в нем. — Она выбрала тебя, — его голос его звучал как тихий скрип, вызывая в моей голове образ трущегося о стекло пенопласта.

— Ничего не говори.

— Не веришь, — снова заскрипел он. — Когда-то она выбрала меня, но теперь я ей не нужен. Потому и… — Не договорив, он взглянул на свое исхудавшее тело. — Теперь у нее есть ты, — добавил он.

Я посмотрел ему в глаза. Он был в сознании и не бредил.

— Ничего не говори, — повторил я.

На этот раз он меня послушал, а может, просто лишился сил. Он закрыл глаза.

Я постоял еще несколько минут, вслушиваясь в размеренные звуки больничной аппаратуры, потом вышел.

То был последний раз, когда я видел Барроу.

Я откашлялся, давая ей понять, что пришел. Она шевельнулась: изменила положение рук и слегка повернула голову — больше ничего. Но этого хватило, чтобы я почти физически почувствовал словно удар — исходящую от нее силу.

Эту силу я хорошо знал. Она много лет ассоциировалась у меня с Шумой, как нечто неопределенное, приковывающее внимание и подчиняющее своей воле, нечто неуловимое и не поддающееся описанию словами…

Улыбка, отражение солнца в карих глазах, чуть опущенные веки…

До сих пор мне удавалось противостоять ее силе, но я никогда не ощущал ее так, как сейчас, в темной комнате снятого домика, едва видя силуэт Шумы и замечая ее движения. Она словно зарядилась мощной энергией, будто…

Да, вполне возможно. Лицо, повернутое к окну, небу и движущейся по нему далеко в тишине холодного космоса эскадре белых продолговатых кораблей…

…будто началось то, что предсказывал Барроу.

Я напряг мышцы на ноге, ощутив холодную кожу кобуры.

— Почему ты сидишь в темноте? — с притворным спокойствием спросил я. Подойдя к окну, задернул занавески и лишь затем щелкнул выключателем.

Что-то в ее глазах меня поразило.

Я утратил иллюзию чувства безопасности, которую мгновением ранее мне давал прилегающий к лодыжке пистолет. «Слишком поздно», — подумал я. Это следовало делать раньше…

Пистолет, нацеленный в голову с каштановыми локонами.

…теперь было слишком поздно.

Она вскочила с дивана.

— Я принес поесть.

— Что с мальчиками?

— Ты не голодна?

— Что с моими сыновьями?!

— В новостях ничего не было.

Она несколько мгновений переваривала услышанное.

— Ты связывался с кем-нибудь из центра?

Я покачал головой.

— В таком случае нужно туда вернуться, — решительно заявила она и направилась к двери.

— Шума, это нелучшая идея. Там небезопасно. Ты же слышала выстрелы.

Она остановилась.

— Я ничего не слышала. О выстрелах я знаю только от тебя.

— Тогда почему ты была уже на ногах?

— Потому что чуть раньше зазвонил будильник. Я всегда встаю в это время.

Я вздохнул.

— Ладно, выстрелов ты не слышала, но их слышал я. Там в самом деле что-то случилось.

— Много часов назад. Теперь наверняка все под контролем. Нужно туда ехать, — она снова направилась к выходу.

— Я никуда не поеду.

Не мог же я рассказать ей все — об обрывках разговора в коридоре; о том, что сигнал такой же, как восемнадцать лет назад, но теперь… теперь их намного больше. Я не мог ей об этом сказать, по крайней мере пока не решу, что это значит для меня. Для меня и для Шумы.

Она окинула меня долгим взглядом. Я выдержал его, не отвернулся.

— Что ж, сама справлюсь. Дай мне ключи от машины.

— Ты не умеешь водить.

— Ты прав, машина мне ни к чему. Пойду в полицию, они меня отвезут. Наконец-то воспользуюсь тем, что все знают меня в лицо.

Она нажала на ручку, но дверь не открылась.

Я дал ей шанс только один раз — лишь утром я не повернул ключ в замке.

Шума посмотрела на меня, и удивление на ее лице постепенно сменилось пониманием. Она сгорбилась, блеск в глазах погас, и вся ее мощь, вся странная сила, исходившая от нее мгновение назад, которая все эти годы…

Улыбка, отражение солнца в карих глазах, прищуренные веки…

…все эти годы медленно, словно капля, точащая камень, пробивала дыру в моем сердце, внезапно исчезла. Опустив плечи, Шума снова села на диван и закрыла лицо руками.

— Не драматизируй, все делается ради твоей безопасности.

Она не ответила.

— Помнишь, как было здорово той ночью, когда мы выбрались на озеро? И снова может быть так же. Ты тогда сказала, что могла бы остаться там навсегда. Если хочешь, можем поискать какой-нибудь пруд в окрестностях и съездить на ночную прогулку.

Шума отняла руки от лица.

— Ты, вообще, о чем?

— О нашей ночной поездке на озеро.

Она уставилась на меня широко раскрытыми глазами.

— Такого никогда не было. Ты что-то путаешь. Может, тебе приснилось?

Я смотрел в ее полные искреннего замешательства глаза, в которых чувствовался неподдельный страх…

Карие.

…и вдруг усомнился в том, как все было на самом деле. Тот сон снился мне много раз, ночь за ночью: ее мокрые волосы и лицо, подставленное свету, отраженному от лунного диска… Может, это с самого начала был лишь сон?

Я не сводил глаз с лица Шумы, но внезапно передо мной вместо ее карих глаз возникли окруженные сеточкой морщин глаза Мэнди Барроу.

— Как Джон мог так со мной поступить! — Слова быстро вылетали из ее рта, и дыхание на пронизывающем морозе превращалось в голубоватый туман. — Как он мог привезти ее в наш дом?! Неужели он не видел, кто она? Хитрая, коварная сука!

Если Шума знает о кораблях, и если их появление — часть плана, некой миссии, начавшейся в момент ее высадки на Землю, она не допустит, чтобы усилия последних восемнадцати лет пошли прахом, и сделает все, чтобы сбежать от меня: солжет, попытается мной манипулировать, изобразит страх. Она убедит меня в чем угодно: что не было никаких выстрелов, и даже в том, что нет никаких кораблей; что мне все послышалось, а странный разговор относился к чему-то другому. Потом точно так же она обманет ученых в центре — если я позволю ей туда вернуться, — убедив их в своей невиновности. Я сам почти дал ей себя провести. Я, нанятый Барроу специально для того, чтобы в нужный момент нажать на спуск.

Наклонившись, я вытащил из-под штанины пистолет.

— Мне действительно очень не хочется этого делать, — глухо проговорил я.

— Так не делай.

— Придется.

— Подумай о моих сыновьях. Я все еще нужна им. Даже больше, чем когда-либо.

Уилл и Боб. В моем воображении на мгновение возник образ двух голов с обожженными порохом дырками в висках, а сразу после вспомнилась сцена, виденная много лет назад: теплый весенний день, Шума и мальчики, веселые и радостные, носятся по прилегающему к центру парку. Рука, в которой я держал оружие, слегка опустилась.

— За кого ты меня, собственно, принимаешь? — спросила Шума.

Я пожал плечами.

— Ты столько лет меня знаешь. Должен же ты был составить хоть какое-то мнение?

Я молчал.

— Агентство постепенно приходит к выводу, что мы — один из многих бесплодных проектов, только более долгих, чем другие. Эндрю Холл с удовольствием продал бы меня Церкви Второго двойного пришествия, где я могла бы играть роль Бога или, чуть скромнее — Божьей Матери. Как думаешь, нимб был бы мне к лицу? А как насчет мученичества? — Не дожидаясь ответа, она продолжала: — Джон… У Джона тоже было свое представление обо мне. Он считал, что именно мне обязан своим чудесным исцелением. Когда он заболел во второй раз, я не могла посмотреть ему в глаза. Он думал, что и к этому я приложила руку. Другие — там, снаружи, — она кивнула в сторону занавешенного окна, — считают меня чудовищем, воплощением зла, дьяволом… У каждого есть свои мысли на этот счет. А для меня это пустые слова. Бог, исцелитель, чудовище, дьявол, ангел, даже человек — лишь звуки, которым вы меня научили. Я знаю одно — что значит быть собой. Шумой, матерью моих сыновей.

Внезапно она оказалась совсем рядом со мной, почти касаясь дула пистолета.

— Джон как-то сказал мне, что подобный опыт имеет каждый, но мне не повезло в том, что другие всегда будут решать за меня, кто я. Похоже, он имел в виду тебя, верно? Именно на тебя он возложил эту неблагодарную обязанность. Он дал тебе свободу действий. И пистолет, — она посмотрела на оружие в моей руке. — Еще раз спрашиваю — за кого ты меня, собственно, принимаешь?

Я знал, что не в состоянии ответить на этот вопрос. И что, пока я не решу, не смогу нажать на спуск.

Рука, в которой я держал оружие, опустилась.

Шума метнулась ко мне, выбросив вперед руки.

Я даже не удивился — не мог же я ожидать, что она обнимет меня и одарит полной доверия улыбкой, после того как я несколько минут назад угрожал ей смертью. Меня удивило лишь, насколько она сильная и ловкая. Некоторое время мы боролись почти на равных, но в какой-то момент я потерял равновесие и полетел на пол. Шума упала сверху, не прекращая попыток вырвать у меня оружие. Мы покатились по ковру.

Когда раздался выстрел, мы оба замерли. Наши лица оказались рядом, и мне вдруг захотелось, чтобы этот миг длился вечно, и я мог всегда смотреть в карие глаза Шумы. Но глаза отдалились — Шума вскочила, оставив оружие в моей руке. Лишь тогда я почувствовал боль. Опустив глаза, я увидел, что пуля попала в правую сторону груди. Рана выглядела неприятно.

Собравшись с силами, я снова поднял глаза. Шума еще стояла надо мной — как сквозь туман, я видел ее неподвижную фигуру с копной вьющихся волос. Теперь все зависело от нее. Она могла вызвать помощь и спасти мне жизнь или просто смотреть, как я истекаю кровью. От того, как она поступит, зависел мой ответ на ее вопрос. От этого зависело все.

Я потерял сознание.


Я поднял веки. Мой взгляд остановился на плавной дуге голубого потолка. Встав, я медленно и неловко, учась передвигаться в лишенном силы тяжести пространстве, обошел всю каюту. Внимательно оглядевшись, дотронулся до стен и предметов обстановки, впитывая их размеры и цвет, сохраняя в памяти ощущение, которое они оставили на кончиках моих пальцев.

Выйдя за дверь, я взглянул в сужающийся глаз коридора и двинулся в сторону его зрачка. По пути заходил в каждое из встречавшихся по сторонам помещений, тщательно осматривая их и посвящая длинным потолочным лампам столько же внимания, как и гладкой поверхности стен.

Так я обошел весь корабль и вернулся в каюту, откуда началось мое путешествие. Шуму я не нашел. Уставший, я лег на постель, где очнулся несколько часов назад. Именно там я заснул в первый день, а затем засыпал и просыпался каждый следующий. Хотя можно ли говорить о днях? Время шло, не заботясь о делении на части, а я продолжал ходить, наблюдать, дотрагиваться, спать… От раны в груди почти не осталось следа, лишь темный шрам. Когда я обводил пальцем его неровные края, во мне просыпалось неясное воспоминание о боли и чем-то еще, от чего меня бросало в дрожь.

Шума так и не появилась.

Я представлял себе, что она на соседнем корабле. В следующем — Уилл, а в том, что дальше, — Боб, оба живые и здоровые. Но, честно говоря, близнецы не очень меня интересовали. Я предпочитал думать о Шуме. Повернувшись к стене каюты, пытался пронзить взглядом и ее, и холодную пустоту за ней, и еще одну стену… но в конце концов воображение меня подводило.

Я видел лишь эскадру кораблей — белых блестящих коконов без каких-либо отверстий, которые мчались сквозь галактики, все дальше удаляясь от Млечного Пути.

Януш Цыран СОЛНЦЕ КОРОЛЬ (пер. Сергея Легезы)

Когда же они в одиночестве усаживаются завтракать и их обслуживают выряженные в ливреи индейцы, перед лицом прекрасного вида, что открывается с высоты замка на парк и бьющие в нем светлые струи фонтанов, Бертран, глядя то на эту роскошь, то снова на далекую полосу зеленых джунглей, окружающих владения, просто не решается спросить дядю о чем-либо и, выслушивая его мягкие поучения, начинает именовать дядю «Ваше Величество».[4]

Абсолютная пустота: Альфред Целлерманн. Группенфюрер Луи XVI

Паскаль захлопнул за собой дверь и панически обвел взглядом комнату. Большая кровать с балдахином. Рядом шкаф. На другой стене полки, заставленные книгами. В углу небольшой стол с глобусом, стул. Он подхватил его, приставил к двери, блокируя спинкой ручку.

— Вот я тебя и поймала! — Из коридора донесся триумфальный крик Альбертины.

В стекло высокого окна стукнулась разноцветная птица и исчезла в потоках света. «Разбить стекло не удастся», — подумал Паскаль. Кто-то снаружи дернул за ручку. Он словно ошпаренный отскочил от двери и нырнул под кровать. Заполз под самую стену.

— Открывай немедленно! — Мадемуазель издала высокий, писклявый звук, полный раздражения.

Паскаль сунул голову в шкаф. Это ничего не даст. Внутренности шкафа сами были ловушкой. Топот нескольких пар ног в коридоре, грохот почти слаженного удара нескольких тел в створки дверей.

Левую щеку мальчика овеял слабый поток холодного воздуха. Тот выходил из квадратного, в мелкую дырочку пластыря, отстающего от стены. Паскаль ухватился за него, дернул. Группка шумящих в коридоре на сей раз ударила в двери почти с идеальной синхронностью. Стул отскочил на середину комнаты.

— Отодвинься, прошу! — шепнул он, изо всех сил потянув закругленный край плиты.

Та вздрогнула, а потом свернулась, как сухой лист, открывая темный туннель, дохнувший холодом. Паскаль молниеносно развернулся и задом вполз туда. Двери с треском распахнулись, и в комнату ворвалась Альбертина. Сделала несколько быстрых шагов и остановилась. Он видел ее голубые замшевые ботинки и белые чулки.

Пластырь развернулся и прикрыл отверстие. Парень вглядывался в пространство, видное между низом кровати и паркетом сквозь дырочки в сделавшемся неподвижным покрытии. Альбертина взобралась на кровать, несколько раз подпрыгнула на ней, как на трамплине, а потом рухнула и захихикала.

— Прекрасное место, не так ли, Паскаль? Ты от меня уже не сбежишь. Я знаю, что ты здесь. Позволь мне миг-другой помечтать о том, какое у тебя будет лицо, когда мы раскинемся на этой кровати, а я поймаю твоего птенчика.

Приятельницы мадемуазель, медленно наполнявшие комнату, рассмеялись.

— Я хочу услышать твой сладкий голосок, Паскаль! — похотливо сказала Альбертина и соскочила на пол.

Наклонилась и заглянула под кровать. Мальчик отполз в глубь туннеля.

— Ищите его! — Девочка запищала от злости и сама вползла под кровать. Заглянула за шкаф, понюхала воздух и заорала. Ее подруги стучали дверьми шкафа и с шумом сбрасывали с полок книги.

— Его нигде нет!

Мадемуазель миг-другой смотрела на покрытие, и Паскаль бесшумно отодвинулся еще на несколько сантиметров вглубь.

Она отвернулась, глядя в сторону дверей. Ее подруги с писком выбежали. Альбертина выползла из-под кровати и отправилась за ними, громко шипя от неудовольствия.

В комнате воцарилась тишина. Сзади, из темноты туннеля, до него начали доходить далекие приглушенные голоса и шумы. Он скрючился и с трудом изменил положение тела. Прислушивался к шепотам дворца. Медленно, на четвереньках углубился в темноту. Стены туннеля были шершавыми, и он передвигался в нем без труда, несмотря на то что дорога порой шла под наклоном вверх, а потом вниз. Каждый десяток-полтора метров ему попадались очередные пластыри, ведущие в другие помещения дворца, все они были несимметрично истыканы отверстиями. Холодный воздух овевал его и с тихим шумом вырывался из отверстий.

Он остановился. Туннель раздваивался. До него доносились отчетливые звуки голосов, монотонных ударов металла о металл и чьей-то ссоры. Паскаль прикрыл глаза и представил сложную сеть невидимых коридоров, оплетающих дворец, сеть, скрытую за стенами комнат. Звуки здесь были приглушенными, шли туда и назад, доходили до ушей мальчика, а он без труда и с растущим увлечением выстраивал из них карту этой переплетенной структуры. Не боялся ее полумрака. Напротив, лабиринт притягивал его, будто именно здесь он нашел свое естественное местообитание.

Сзади доносился монотонный звук. Паскаль развернулся и быстро двинулся обратно.

Миг-другой он смотрел сквозь отверстия в покрытии: в комнате никого не было. В ответ на его тихий шепот покрытие свернулось, словно только этого и ждало. Он выполз под кроватью, оглянулся и убедился, что отверстие заросло. Протянул правую руку, чтобы выбраться наружу, и замер.

На паркете, рядом неподвижно стоял на волосатых ногах и смотрел на него огромный черный паук. Паскаль не успел даже испугаться, как клинок рапиры пробил покровы твари и одним движением отбросил ее под стену.

— Кавалер, кардинал желает тебя видеть. — Мушкетер вложил рапиру в ножны и замер с левой ладонью на рукояти.

Паскаль встал, отряхнул пыль с колен и двинулся к выходу. Гвардеец шел рядом, удивительно тихо и легко, принимая во внимание его рослую фигуру. Они пересекли пустой боковой коридор, залитый солнечным светом, и вышли на главный внутренний проспект дворца. Пересекли путь, ведший с одной стороны в открытые внешние сады, с другой — к холодным внутренним питомникам растений, откуда то и дело выезжали тележки с рахитичными кустиками, везомые осликами и погонщиками-садовниками в больших белых шляпах. После они миновали несколько огромных, чуть приотворенных ворот кузниц, откуда доносилось грозное гудение огня и звон изгибаемого металла. Наконец — въезды в склады и хранилища, перед которыми пришлось протискиваться сквозь густеющую толпу пеших, минуя десятки носилок аристократов, что покоились на плечах бегущих и сопящих от усилия негров.

В обиталище кардинала они проникли через боковой вход, минуя официальную приемную. По дороге к кабинету миновали несколько постов, сопровождаемые равнодушными взглядами гвардейцев в черных шляпах с красными перьями. К кардиналу мальчишку ввел секретарь, поклонился и оставил их одних.

— Сядь, — высокий мужчина, одетый в черное, указал Паскалю на стул подле заваленного бумагами стола. Мальчик устроился на высоком сиденье и заболтал ногами в воздухе.

— Полагаю, мой вопрос о том, как ты себя чувствуешь, останется без ответа? — сказал с ласковой улыбкой кардинал. Мальчик молчал. — Ты был бы прекрасным агентом, кавалер. Молчание — золото. Обладай ты еще искусством льстить глупцам, и я бы немедленно дал тебе достойное занятие. Так или иначе, я питаю надежду, что однажды мы достигнем взаимопонимания.

Мужчина встал из-за стола и подошел к окну, выходящему на небольшую площадку с галереей. Его высокая худощавая фигура отбросила на мальчика тень.

— Я каждый день молюсь за тебя, Паскаль. В соответствующее время я должен был больше помогать и моей племяннице — твоей матери, и тебе после ее смерти. Я каждый день размышляю, что такого сделал твой отец, что ты стал настолько замкнут и беспомощен по отношению к своим ровесникам. И оказалось ли для тебя то, что с ним приключилось, счастливым изменением судьбы или очередным ударом. Снова все, что мне остается, — это молитва.

Кардинал подошел к мальчику и положил руку ему на плечо. Паскаль поднял на него голубые глаза и перестал болтать ногами.

— Но, может, есть еще одно. Я решил, что попрошу виконта де Жюсака, моего молодого друга, помочь в твоем воспитании. Познакомлю вас. Это благородный и умелый юноша, я полгода тренируюсь с ним в фехтовании. Он уже согласился: будешь встречаться с ним через день, а он постарается обучить тебя тому, что может тебе понадобиться в будущем, чтобы стать хорошим мужчиной и верным слугой Франции, короля и… — кардинал заколебался, — королевы.

Мужчина оперся о край стола и задумчиво смотрел на мальчишку.

— Да, верным слугой Франции. Ты когда-нибудь поймешь, я в этом уверен, наследниками какого огромного богатства мы являемся. Как усиленно должны его оберегать, насколько оно зависит от наших стараний и как прочно мы с ним соединены, сколь неразрывно это единство. Дар от Бога, наследство, скрепленное кровавым трудом наших владык. Бессмертное творение первого нашего короля, который в Божьем вдохновении сотворил Францию. Думал ли ты когда-нибудь, чем мы стали бы без нее? Ничем! Пылью на ветру, себя не осознающей. Детьми, заблудившимися в лесу. Быть может, ты чувствуешь порой, что Франция тебя ограничивает, заставляет идти иными тропами, чем хотелось бы. Это правда. Она — необходимость, которая ограничивает свободу. Она — спасительное ограничение, потому что лишь в его границах мы можем понять себя, наши извечные желания и избежать безумия. Она — наша мать, и принимая ее требования, мы получаем единственную свободу и единственную уверенность, которые до сих пор доступны человеку.

Они оба повернулись к окну. По внешней стороне стекла взбиралась большая ящерица яркой расцветки. Словно из-под земли вырос садовник в белой шляпе с широкими полями. Неожиданно, быстрым движением он схватил рептилию, скрутил ей шею и бросил в плетеную корзину, после чего исчез.

* * *

Снаружи как всегда царила немилосердная жара. В эту пору, за полчаса до заката, в сад вокруг дворца выходили гордые, словно павлины, кавалеры, а в закрытых носилках появлялись наряженные дамы, направляясь в условленные места: укрытые среди зарослей храмы, беседки над берегами прудов, искусственные пещеры. Везде кружили садовники, в своих больших кожаных фартуках, белых шляпах, с руками в длинных перчатках, держа щипчики, ножницы, склоненные над газонами и клумбами, разравнивая грабельками размытые последними дождями гравиевые дорожки. Из питомника на задах дворца неустанно подходили новые, привозя на тележках, запряженных ослами, вазоны с цветами, большие кадки с искусно подрезанными деревцами и кустами, целые охапки саженцев, ведра с водой, инструменты. Неутомимые, похожие друг на друга, они работали день и ночь, без следа усталости, равнодушные, не обращая внимания на проходящих мимо, словно пристыженных, людей. Занятые непрекращающимся сизифовым трудом, с неуничтожимым терпением убирали они мертвеющие ткани умирающего сада и заменяли их свежими привоями, вынутыми из больших холодных залов за дворцом.

Паскаль добрался до высокой стены, окружающей все огромное пространство. До сей поры ему ни разу не удавалось пройти вдоль стены и вернуться в исходную точку. Ограждение было слишком длинным, чтобы кому-то удалось сделать это за один день. Неровная стена из старых, крошащихся кирпичей поднималась высоко над мальчишкой. Он задрал голову, всматриваясь в ее истрепанную корону и прислушиваясь. Из-за преграды до него долетали беспокоящие, неестественно громкие потрескивания.

Он поправил шляпу и, хватаясь за выступы и лозы, покрывающие здесь стены, начал карабкаться. Когда был в шести футах над землею, чья-то сильная рука ухватила его за пояс, оторвала от стены и в полете подхватила под мышки, уверенно поставив на землю.

— C’est interdit, Monsieur, — равнодушно проговорил мушкетер и замер по стойке «смирно».

В быстро подступающих сумерках Паскаль двинулся ко дворцу.

Опекунша ласково пожурила его за опоздание. Он съел ужин, а потом стоял подле нее на коленях, пока та произносила молитву. Поцеловала его в лоб на ночь и оставила лежащим в постели. Однако он не заснул. Выждал несколько минут, потом встал и от огня в камине зажег лампу. Место, уже несколько дней привлекавшее его внимание, находилось на высоте пяти футов, на стене против окна. Он пододвинул стол, держа лампу, взобрался на него и склонился к продырявленному пластырю, прилегающему к стене. Легкое дуновение воздуха заставило пламя танцевать. Паскаль задержал дыхание, прислушиваясь, а затем прошептал: «Откройся». Пластырь свернулся в толстый рулон, открыв темное отверстие. Неся перед собой зажженный огонь, мальчик пополз туннелем.

И сразу почувствовал то же, что и в первый раз, — вдохновение и странную радость, движение разума, выстраивающего пространную карту, по мере того, как он продвигался вперед. Карта содержала множество незнакомых мест, но Паскаль без труда размещал на ней все те, которые когда-либо проведывал. Он пробрался мимо королевской кухни, где шла судорожная работа; заглянул туда сквозь один из пластырей — над чугунными плитами раскаленных печей склонялись повара, покрикивая, беря приправы, помешивая в котлах, умело проворачивая сковородки, рубя овощи и нарезая фрукты. До ноздрей Паскаля доносились сотни запахов. Он лег, принюхиваясь и прислушиваясь. Чувствовал себя так хорошо, что даже задремал. Когда очнулся, лампа уже не горела. Но темнота не мешала ему, да она и не была абсолютной: из очередных вентиляционных отверстий просачивалась капелька света, которой ему вполне хватало.

Он как раз приближался к слабому кругу света на дне туннеля. Тот падал сверху. Мальчик повернул голову и увидел краешек лунного диска. На краю туннеля, который шел почти вертикально, что-то шевельнулось, пискнуло и обрушилось вниз, падая и царапая когтями стену. Паскаль непроизвольно отшатнулся. Перед ним в призрачном лунном пятне стояла большая полуметровая крыса. Она фыркнула, повернулась, взглянула на мальчишку и отодвинулась на пару локтей вглубь туннеля. Потом сюда же свалилась вторая, поменьше, и сразу спряталась за первой. Третья была самой большой. Когда она бросилась в его сторону, Паскаль сумел заслонить лицо рукой, но крыса все равно цапнула его за щеку, после чего отбежала и встала перед двумя предыдущими.

Паскаль медленно отползал с левым предплечьем по-прежнему прикрывавшим лицо. Крысы вздрогнули, обеспокоенные, и оглянулись; из-за их спин что-то приближалось, шипя и лоснясь. Сверкание усилилось так внезапно, что мальчик не успел заметить траекторию его движения. Две крысы испуганно пискнули, вздрогнули и упали, тряся лапками. Третья бросилась наутек, прыгнула на стену, отчаянно царапая по ней коготками.

Паукообразный, меняющийся в движении предмет взлетел к ней. Крыса сделалась неподвижной. Путаница пружин и металлически поблескивающих деталей медленно осела. На тонком как игла острие, с которого капала кровь, висело бессильно тельце третьей жертвы. Когда блестящий предмет оказался на уровне глаз Паскаля, игла отдернулась, и труп крысы упал на дно туннеля.

Из укромных мест металлического пучка, скрученного настолько, что глаза мальчишки не могли различить его форму, исходил холодный электрический свет. Мальчик смотрел на него с восторгом.

— Кто ты? — прошептал.

Самая большая из крыс царапнула стену когтями в предсмертной судороге и затихла. Сзади неслись чьи-то пьяные крики.

— Никто, — услышал он через миг тихий, едва слышный голос.

Мальчик рассмеялся.

* * *

Вестник ввел Паскаля в залитый солнцем высокий зал. Увидев фехтующих, легко поклонился и оставил мальчика.

Лица обоих мужчин закрывали проволочные маски. На их торсах были легкие тренировочные кольчуги, на руках — длинные черные перчатки. Они осторожно сближались, подпрыгивали, скрещивали клинки, отступали, во все более быстром, нервном ритме, потом на миг замирали, громко дыша, и снова сходились, разделенные блеском и звоном стали.

Двое других поглядывали на них, стоя на некотором расстоянии. Гвардеец в черной униформе и слуга в шляпе, украшенной павлиньим пером, опирающийся плечом о стену и с явной скукой глядящий на сражающихся.

Один из фехтовальщиков вскрикнул от боли и выпустил рапиру из рук. Рукав его белой рубахи покраснел, кровь пролилась на светлые камни пола.

— Медик! Где он? Позовите его! — крикнул второй мужчина гвардейцу и бросил ему свою рапиру. Подбежал к раненому и вместе со слугой стянул с него маску и кольчугу, после чего оторвал рукав рубахи и, используя его как жгут, пережали руку повыше раны.

— Царапина, — с раздражением проговорил раненый.

Медик, с сумкой в одной руке и табуретом в другой, подбежал к ним и, посадив пациента, стал накладывать повязку.

Фехтовальщик, нанесший рану, кивнул гвардейцу. Тот сразу подошел и помог ему снять маску — развязав прикрепленные сзади кожаные ремешки, — а потом и остальное снаряжение. Кардинал только сейчас заметил неподвижно стоящего мальчика.

— Ты здесь, кавалер. Не самый счастливый момент… Но что же, давай, подходи. Представляю тебе Паскаля, виконт! Ролан де Жюссак, мой друг и товарищ. — Кардинал указал на видного мужчину, сидящего в окровавленной рубахе на табурете. Де Жюссак левой рукой откинул со лба иссиня-черные волосы и улыбнулся мальчику. Медик, осматривающий правое предплечье виконта, нырнул в открытую черную сумку, стоящую на втором табурете.

— Надеюсь, ты не испугался, мальчик? На самом деле это мелочь! — Де Жюссак улыбнулся Паскалю.

Медик скривился.

— Если не подхватите заражение за пару дней, переживете.

— Тогда обратись за платой через три дня, — сказал де Жюссак, передразнивая врача. — А Просперо я прикажу, чтобы тот оделил тебя иной наградой, если я сам не сумею уже тебя поблагодарить.

— Ах, так! — воскликнул доктор. — В таком случае я посоветовал бы еще и мазь — на всякий случай, а через час — сменить повязку, наложив на рану новую порцию лекарства. Но предупреждаю: это увеличит расходы!

Кардинал и виконт рассмеялись. Медик спрятал свои инструменты в сумку и вышел. Де Жюссак набросил на рубаху кафтан, кривясь от боли.

— В настоящем поединке этот человек убил бы меня без труда, — сказал кардинал. — Но он позволил себя ранить, относясь к моей персоне с большей осторожностью, чем требовалось. Губительная вежливость, которая может стоить жизни. Тем самым ты ввел меня в заблуждение, Ролан, прости.

— Ты слишком милостив, кардинал. Я отнесся к тебе легкомысленно, это моя вина. Но хватит об этом. Паскаль, для меня будет честью тебе помочь, — де Жюссак взвихрил волосы мальчишки. — Вытяни руки.

Он присел перед мальчиком и внимательно осмотрел его ладони.

— Мы подберем для тебя соответствующие тренировки. И начнем с чего-нибудь волнующего, ты не против? — ущипнул Паскаля за щеку. Мальчик улыбнулся.

— Чудесно, — с удовлетворением произнес кардинал. — Полагаю, ему понравилось. Я давным-давно не видел, чтобы он кому-то улыбался. Сказать честно, уже это удивительно.

— Он кажется славным малым, у него все есть, — де Жюссак поднял рапиру с пола и вложил ее в ножны.

— Я рассчитываю, что, пребывая в твоем обществе, он обретет уверенность в себе. Научи его сражаться. Это единственное умение, достойное всех прочих, вместе взятых.

— Если бы я тебя не знал, господин, был бы удивлен такой декларацией.

— Прости, дружище, но это не значит, что ты хорошо меня понимаешь.

— Ох, все, что ты говоришь, понятно, но всякий слушающий понимает это по-своему.

Кардинал рассмеялся и взял виконта под руку.

— Если ты чувствуешь себя достаточно хорошо, я приглашаю вас обоих на шербет. Самое оно в это время суток. Что скажешь, Паскаль?

Оба мужчины взглянули на мальчика. А он всматривался в подсыхающие на полу пятна крови. Из щели между камнями выбежали красные муравьи. Их шеренга уже стояла на краю пятен и пила, аккуратно шевеля крохотными головками.

* * *

Следующий день был исключительно жарким и душным. Сады опустели, в них работали лишь неутомимые садовники. Казалось, что даже непреклонные гвардейцы устали и попрятались в тенистые закоулки. Висящая над землей синяя бездна слегка подрагивала и темнела, пока наконец не исторгла звук, подобный удару грома.

Паскаль поднял голову. Увидел на небе светлую, редеющую полосу и белую точку, которая быстро увеличивалась. С запада донесся отголосок второго, более протяжного взрыва. Белая точка разделилась на большое белое пятно и поменьше, потемнее. Последнее превратилось в человека, подвешенного на веревках под раздутым матерчатым куполом. Человек падал прямо на обширную пустую площадку, разделенную лишь низкой, подрезанной живой изгородью, которая складывалась в геометрические узоры.

Мальчишка бегом припустил в ту сторону и увидел, как мужчина в темной, плотно прилегающей к телу одежде ловко приземляется на посыпанную песком дорожку, а выпуклая чаша материи опадает и ложится на кусты.

Мужчина снял с себя опоясывающие ремни; заметив мальчика, улыбнулся ему и помахал рукой.

Паскаль остановился. Один из садовников прервал свое занятие и медленно зашагал в сторону пришельца, держа в руках заступ. Мужчина увидел его и что-то произнес на непонятном языке. Работник кивал, с улыбкой на лице продолжая шагать в сторону пришельца. Другой садовник внезапно появился за спиной мужчины и стал, вытягивая шею, принюхиваться. В руках он держал длинные ножницы, которыми минутой раньше подстригал кустарник.

Чужеземец что-то сказал повышенным тоном, и в его руке появился предмет, напоминающий пистолет. Первый садовник остановился, а второй приближался, снова принюхался, сложил ножницы и резким движением воткнул их мужчине в спину. Пришелец с неба глухо охнул и взглянул на торчащие из живота лезвия.

Садовник дернул рукоять вверх и сильно толкнул, повалив свою жертву лицом в землю. Пришпиленный к земле ножницами, крепко сжатыми нападавшим, мужчина дергался и кричал. Садовник с заступом был уже рядом и несколькими ударами отрубил ему голову.

Паскаль отступил, все еще глядя на появляющихся в большом количестве садовников и на то, как они уничтожают, рвут и складывают в плетеные корзины куски белого материала и истекающие кровью разрубленные куски тела. Он развернулся и побежал, не разбирая дороги. Неожиданно ливанул дождь и моментально промочил его до костей. Мальчик рыдал и мчался вперед, до потери дыхания, не обращая внимания на хлещущие по лицу ветки высоких зарослей.

Дождь прекратился так же быстро, как и начался. Огромная темная туча исчезла, и появилось солнышко. Паскаль заметил между мокрыми листьями открытое пространство.

На неухоженной площадке подле фонтана с Нептуном нервно прохаживался де Жюссак. Подошвы его сапог с высокими голенищами хрустели по розовому песку, из-под которого пробивались острые стебли рыжей травы. Разогретая земля парила. Большие темно-зеленые листья плюща, оплетавшие узкий вход в беседку, втиснутую меж двух рядов высоких кустов, лоснились влагой. Мужчина еще раз взглянул в глубь аллейки, снял шляпу и обмыл лицо водой из фонтана. Именно тогда он заметил парня. Де Жюссак миг-другой смотрел на него с удивлением.

— Паскаль?! Ты здесь откуда?

Мальчик молчал. Носком сапога ковырял песок на дорожке.

— Неважно. Я рад тебя встретить. Ты весь промок! Впрочем, ладно, ничего с тобой не случится, здесь давно не бывало холодов, верно? — рассмеялся он и сдвинул набок шляпу на голове Паскаля. — Я ждал лентяя Просперо. Помнишь, ты видел его вчера у кардинала? Он снова где-то застрял, должен был прийти сюда полчаса назад.

Де Жюссак замолчал. По аллейке к ним приближалась молодая женщина в зеленом платье, заслоняясь белым зонтиком. Мужчина подбежал к ней, лучась, и поцеловал руку. Они подошли к беседке, обойдя журчащий фонтан.

— Это мой молодой друг — Паскаль. Это — Клер.

— Я очень рада, — женщина улыбнулась и подала мальчику ладонь.

Он перестал ковырять песок и пожал протянутую руку.

— Невероятно, но кажется, мы с Паскалем встретились здесь случайно, — сказал виконт. — Погоди минутку, парень.

Женщина и мужчина исчезли в беседке, но де Жюссак почти тотчас вернулся.

— Должно быть, что-то задержало Просперо. Видно, он уже не появится. Должен был стоять на страже. Мне нужно поговорить с Клер наедине. Прошу тебя, останься здесь. Если заметишь, что кто-то приближается, брось камешек внутрь, а сам спрячься. Сделаешь это для меня?

Мальчик кивнул.

— Молодчага!

Солнце скрылось за кронами деревьев. На обод фонтана уселась большая птица: красная, желтая и синяя. Напилась воды, вытерла кривой клюв о камень и склонила голову, глядя на мальчугана, сидящего в тени каменной чаши. Поглядывала, двигалась в его сторону, затем, пощелкивая, отлетала и садилась чуть поодаль. Наконец, измученная собственным неутоленным любопытством, улетела. Внезапно потемнело. Паскаль встал и отошел по аллейке на десяток шагов, пока не стих плеск воды. Шуршание, писк и отзвуки мягких шагов невидимых существ возносились к полной луне, как молитвы к божеству, в ответ посылающего в темную, взвихренную бездну бесконечную волну серебра, размытого почти до невидимости.

Кто-то тихо крикнул. Мальчик обернулся и побежал к беседке. Де Жюссак стоял перед входом.

— Все в порядке? — спросил виконт, гладя Паскаля по голове. Мальчик кивнул. — Клер!

Из беседки появилась женщина, подошла к ним. Ролан поцеловал ее, она склонилась и поцеловала в щеку мальчика, после чего быстро удалилась. Они пошли следом, видя перед собой белеющее пятно ее зонтика.

— Мы, мужчины, существуем только для того, чтобы соблазнять таких женщин, как она, — вздохнул де Жюссак. — Это один из счастливейших дней в моей жизни, мой друг. Клер для меня все; даже когда я теряю ее из виду, ни на миг не перестаю чувствовать ее присутствие. Если бы она внезапно исчезла, я в тот же миг перестал бы существовать. Я рад, что могу тебе об этом говорить, парень. Не знаю отчего, но я тебе доверяю. Однако имей в виду: не все женщины такие, как Клер. Некоторые… более опасны.

Они приближались ко дворцу. Сотни больших окон сияли медовым светом. Крылья дома раскидывались по обе стороны до самого горизонта, как распахнутые объятия неподвижного великана.

* * *

Подружки Альбертины полукругом сидели на корточках перед Паскалем и хихикали. Они находились в темном помещении без окон, наполненном запахом воска, с пылающим под стеной десятком свечей, чье мигание придавало видимость жизни фигурам на висящих повсюду масляных полотнах.

Мальчик стоял, привязанный веревкой к колонне в глубине комнаты. Веревка проходила по его ногам, выкрученные назад руки были связаны в запястьях. Белая рубаха вытянута из штанов, на груди неловко нарисовали синюю лилию.

Дверь отворилась, и вошла Альбертина. Высокая, худая, в изящном платье, она остановилась в нескольких шагах от пленника и смотрела на него блестящими глазами. Девочки поднялись и стали нервно перешептываться.

— Ты уже пришел в себя, сладенький? Наверняка даже не знаешь, что с тобой случилось? Чуть-чуть сонного порошка — немного, в самый раз. Потом мы завернули тебя в ковер и на тележке привезли сюда. Наконец-то ты в наших руках! — рассмеялась она триумфально. Подступила ближе. — Постоянно что-то вставало на моем пути. У тебя серьезный защитник, мой милый, он окружает тебя заботой, в которой ты ничуть не нуждаешься. Хм, только в моих руках ты почувствуешь, что такое предназначение!

Сделала еще шаг к мальчику. Была выше его на голову. Паскаль смотрел на нее напряженно, быстро дыша. Она протянула руку в ажурной перчатке, подняла его подбородок и легко поцеловала в губы. Сзади донесся шум вздохов. Альбертина отступила на шаг, оттягивая на миг то, что должно было случиться.

Двери с треском раскрылись. Девочки с писком разлетелись по углам. Внутрь промаршировал мушкетер. Увидев мальчика, вынул из ножен у пояса нож. Альбертина издала пронзительный, яростный писк и встала у него на пути.

— Пошел прочь! Приказываю тебе! — вытянула она худые руки, покраснев от злости.

— Я выполняю приказ Его Преосвященства, — равнодушно произнес мушкетер и бесцеремонно отодвинул ее в сторону, после чего подошел к мальчику и освободил его двумя ударами ножа. — Пойдем, кавалер, мы опаздываем на встречу с кардиналом. Отправимся к господину Сарразину.

Они шагнули к дверям, Паскаль — нетвердо. Мушкетер опередил его и остановился на полдороге, с неподвижным лицом глядя на мальчика. Альбертина крикнула и воткнула по самую рукоять клинок стилета в бедро мушкетера.

— C’est interdit, Mademoiselle. — На этот раз мушкетер оттолкнул ее сильнее, и она упала на пол. Выдернул стилет и двинулся дальше, слегка прихрамывая. Когда они вышли, со стуком захлопнул за собой двери.

Прошли коридором, по крутой лестнице взобрались на более высокий уровень. Паскаль взглянул на то место, куда Альбертина воткнула свой стилет: темная жидкость, окрасившая штанину и край короткого плаща гвардейца, быстро подсыхала.

Они пересекли внутренний проспект, где немногочисленные прохожие не обратили на них внимания, и поднялись по ступеням на очередной этаж. Через остекленное подворье вошли в апартаменты ученого, где мушкетер передал Паскаля слуге и исчез.

— Мне снова удалось вытащить тебя из передряги, — начал кардинал, видя рубаху Паскаля, заляпанную синей краской. Нахмурился. — Ты давно должен был пожаловаться королю. Адриан, — обратился он к сидящему напротив старому лысеющему мужчине, — прикажи переодеть мальчика.

— Ты слышал, забери этого кавалера, найди ему какую-нибудь одежду и сейчас же возвращайся, — повторил Сарразин слуге. — Не могу дождаться, когда наш маленький шахматный мастер сядет играть с Негром.

Когда оба вышли, хозяин кивнул в сторону фигуры, замершей в углу комнаты. Это был чернокожий мужчина с короткими курчавыми волосами, сидящий за столом, на котором виднелись расставленные по доске шахматные фигуры. Руки Негра лежали по сторонам от доски, глаза были закрыты.

— Шахматы — по сути, довольно простая игра. Я убежден, что усовершенствовал своего игрока настолько, что его не сумеет победить ни одно человеческое существо, даже такое странное, как твой Паскаль.

— Паскаль не странное существо, — возмутился кардинал. — У него есть слабые стороны, недостатки в воспитании, и, как случается в подобных обстоятельствах, он компенсирует их умениями в других областях.

— Умениями, ничего себе! — фыркнул Адриан. — Вот уже два года, как все проигрывают Негру. Все, кроме Паскаля.

— Хочешь сесть поиграть с тем господином? — спросил кардинал, когда мальчик вернулся в свежей рубахе и черном, великоватом ему камзоле.

Паскаль взглянул на автомат, подошел к столу и уселся в кресле напротив. Сарразин, засопев, встал с кресла, включил машину, повернув рычаг сбоку стола, и вернулся на свое место.

Негр открыл глаза и сделал первый ход.

— Начинающий выигрывает! По крайней мере, когда между собой соревнуются две идеальные сущности, пусть я и не думаю, что Паскаль к ним принадлежит, — зло ухмыльнулся Сарразин.

— Ты слишком самоуверен, — кардинал поднял со столика, стоящего между ними, бокал с вином.

— Я верю в человеческий разум. Если Негр не выиграет, это будет означать лишь то, что именно я совершил какую-то ошибку. Впрочем, как я уже говорил, игра — только начало. Я бы не осмелился говорить, что мой автомат мыслит. Еще слишком рано. Пока это просто сложная механика.

— Если бы ты верил в человеческий разум, ставил бы на Паскаля, а не на механизм, — духовник понюхал темную жидкость. — Я думаю не о шахматах — ты наверняка прав, не уделяя им слишком много внимания, — а о том, что ты хочешь сделать в будущем. Порой мне кажется, что для тебя все — механизм.

— Но ведь так и есть! Мы — механизмы. Пусть наделенные разумом и способностью мыслить. Мы в силах охватить разумом все, что нас окружает. Все понять. Лишь это оправдывает наше существование. Перед нами может стоять одна цель — абсолютное познание мира.

Кардинал смотрел на игроков. Негр после каждого хода мальчика склонялся над шахматной доской и каждый раз, выдержав одинаковую паузу, переставлял свою фигуру. Мальчик нервно крутился в кресле, становился неподвижен, наконец хватал фигуру и с треском переставлял ее на выбранное поле.

— Должно быть, ты достиг значительного прогресса в своих трудах, если говоришь об этом так решительно. Я думал об этом после нашей последней беседы, Адриан. Полагаю, ты ошибаешься, как минимум, по трем причинам. Абсолютное познание невозможно, мы никогда его не достигнем. Во-первых, нельзя познать себя. Если ты берешься за эту задачу с утра, выполнив ее к полудню, обладаешь полным образом самого себя, но, усвоив его, становишься кем-то другим, чем тот, чей образ ты представляешь. Потому что тот — ты-с-утра, несомненно, но теперь — измененный полученным знанием. И тебе все равно пришлось бы вновь взяться за сизифов труд. Во-вторых, если мы не можем познать самих себя, если мы обречены навсегда остаться тайной для самих себя, это, тем более, касается всего мира — хотя бы потому, что мы являемся его частью. Ведь к миру как к целостности относится и это суждение. Взяв в руки какой-либо инструмент, данный нам миром, мы получаем возможность только частично осветить положение дел. Осматривая с лампой в руках сад, погруженный в абсолютную темноту, выхватываем из мрака удивительные подробности — и лишь этим можем утешиться. Абсолютное понимание требует пояснений инструментария, которым мы пользуемся для достижения знания, а также — использования самих себя по отношению к самим себе. Это действие столь же результативное, как и поднимание себя за волосы. Ты хотел бы увидеть и мраморную скульптуру, вдруг возникающую пред тобой в некоем саду, и явственный образ этого сада, и одновременно — большую целостность: скульптуру, сад и себя, идущего с лампой. Но такого образа не существует, драгоценнейший приятель. Его мог бы получить лишь тот, кто находится за стеной сада и наблюдает за происходящим с холма неподалеку, имеет возможностью видеть все в своем, внутреннем свете.

— Ах, эти твои хитрые фокусы! — рассмеялся Сарразин. — Ты не упускаешь ни одного случая, чтобы меня обратить! Ты ведь веришь в того, кто стоит на холме за стенами сада и обладает полной картиной нашего мира.

— Верно, Адриан, — ласково сказал кардинал.

— Из того, что я не могу узреть явственно все вещи одновременно, в том числе себя, не следует, что я не могу их понять последовательно, одну за другой. Полагаю, есть конечное число загадок. Если так, мы решим их все, по очереди. Может случиться и так, что каждый ответ будет порождать следующий вопрос, ad infinitum. Тем лучше, поскольку наше приключение тогда станет интереснее, ибо корзина с загадками никогда не опустеет — хоть я и сомневаюсь, что это более слабая гипотеза.

— А я, мой дорогой, полагаю, что даже единичные загадки могут оказаться для нас слишком сложными. И что та наибольшая тайна, которая навсегда останется фундаментом нашего мира, бесконечным образом переплетена с каждым отдельным вопросом, который мы можем задать.

Они отставили бокалы и подошли к игрокам. Солнце уже висело низко и наполняло комнату краснотой. Партия входила в решающую фазу, на доске осталось немного фигур. Мальчик не обращал на них внимания, полностью сосредоточившись на игре.

— Кардинал, то, о чем ты говоришь — что все со всем связано и потому сложно, — банальность. Для того у нас и существует научный метод, абстрагирование и выделение единичных вещей. Ты сохранил способ мышления наших предков, которые не ведали об анализе и синтезе. Что до сложности единичных загадок, именно поэтому я работаю с Негром. Чего не поймем сами, с тем нам помогут наши инструменты, когда мы научимся их механическому разуму.

— Ах так, — произнес с едва скрываемой иронией кардинал. — Коль сами мы не выказали полного знания, поручим понимание Негру.

— Нет, поручим ему помочь нам понять.

— А если мы не поймем его ответы?

— Вернемся к нашей собственной конструкции и изменим себя так, чтобы быть способными принять его ответы, — триумфально заявил Сарразин.

— Как видишь, люди делятся на верящих в Бога и тех, кто сам хочет им стать, — проворчал кардинал, скорее себе, поскольку Сарразин его уже не слышал, поглощенный сценой, которая перед ними разыгрывалась.

Паскаль сделал ход конем. Негр склонился над доской, задумываясь ровно столько, сколько всякий прошлый раз, протянул руку, и она повисла над фигурой короля; потом отдернул ее и выровнялся в кресле. Опять склонился, всматриваясь в шахматную доску, ровно столько же времени, выполнил то же самое движение и вернулся в исходное положение. Дергался так раз за разом, пока его раздраженный владелец не потянулся к рычагу и не отключил машину.

— Вошел в петлю, — разочарованно произнес ученый. — Придется мне с ним сегодня еще поработать.

— Не переживай, дружище. Тебе наверняка удастся его исправить, и твой Негр поставит мат Паскалю, я в это верю, — отозвался кардинал. — Но, молю, не трудись нынче. Лучше давай сядем и поговорим о старых добрых временах. Паскаль, перестань, больше нет нужды ломать голову над шахматной доской: Негр сдался, ты выиграл. Иди посиди с нами.

Он взял Паскаля под руку и почти силой стянул с кресла.

— Чуть не забыл, — Сарразин улыбнулся. — Я сделал тебе, мальчик, игрушку.

Он прошел в соседнюю комнату и вернулся с разноцветной птицей в серебряной клетке. Птица сидела на деревянной перекладинке и смотрела на присутствующих.

Мужчина отдал клетку мальчику. Тот осторожно ее взял, его глаза просветлели, и он легонько улыбнулся. Птица была похожа на ту, которая ему повстречалась возле фонтана с Нептуном.

— Паскаль! Паскаль! — крикнула птица и замахала крыльями.

Все трое радостно рассмеялись.

* * *

Несмотря на раннее время, воздух был таким горячим и душным, что затруднял дыхание. Паскаль и де Жюссак укрылись в тени больших деревьев, чьи листья желтели и вяли. В двадцати шагах перед ними стояли мишени из толстых пеньков. Виконт взял со столика один из двух пистолетов.

— Смотри внимательно и слушай. Видишь? Чудесное оружие. Инкрустированное перламутром. Из него можно убить и за сто шагов — если попадешь.

Он потянулся к деревянной шкатулке и вынул из нее цилиндр вощенной бумаги.

— Чуть оттягиваешь курок, вот так. Открываешь полку. Откусываешь кончик патрона, — он выплюнул бумагу на землю, — и сыплешь порох на полку. Закрываешь. Остальной порох высыпаешь в ствол. Вкладываешь бумагу и пулю, вынимаешь шомпол и забиваешь. Пистолет готов к стрельбе. Теперь достаточно отвести курок до конца назад… Эй, там, давай англичашку на пенек! — крикнул виконт в сторону мишеней.

Из-за дерева выступил мушкетер и разместил на уставленном вертикально чурбачке гипсовый бюст усатого мужчины.

— Voila!

Де Жюссак нацелил пистолет в сторону бюста. Гаркнул выстрел. Паскаль закрыл ладонями уши и зажмурился от едкого дыма.

— Ты испугался? — спросил виконт, улыбаясь мальчику.

Тот отрицательно качнул головой и опустил ладони.

— Вот и славно. Теперь попробуй зарядить оружие сам. Да, возьми второй пистолет. Патрон. Смотри, я тебе помогу. Вот, правильно. Готов?

Он присел на колено, держа пистолет вместе с ним.

— Не бойся, — прошептал мальчику на ухо. — Это твой друг. Можешь убить им кошмары, терзающие тебя, и послать их в ад, откуда они никогда не вернутся. Стреляй!

После второго попадания бюст разлетелся на куски.

— Прекрасный выстрел! Теперь попробуй сделать это самостоятельно. Давай следующего англичашку!

Мальчик тщательно соблюдал порядок действий. Когда снарядил пистолет, направил его на де Жюссака.

— Никогда этого не делай, — сказал виконт. — Даже если думаешь, что пистолет не заряжен. Направляй оружие лишь в сторону того, кого собираешься убить. Разве ты хочешь убить меня?

Паскаль отвернулся и медленно направил ствол в сторону бюста, держа пистолет обеими руками. Нажимая на спуск, в последний момент зажмурился. Из-за плотного облака дыма увидел, что верхняя часть гипсовой головы исчезла.

— Теперь ты знаешь, что врага можно убить, если действовать быстро и решительно, — де Жюссак забрал у мальчика пистолет. — Но это крайняя необходимость. Чаще нам приходится сталкиваться с противником, который смертельным врагом не является.

Виконт присел и неожиданно толкнул Паскаля раскрытой ладонью в грудь. Мальчик опрокинулся на спину.

— Дядюшка сказал мне, что я должен охранять тебя от твоих ровесников. Изменим это. Должен сказать, что требуется совсем немного, чтобы они почувствовали к тебе уважение. А когда ты их победишь, одного за другим, они станут твоими союзниками или даже друзьями.

Мальчик встал и отряхнул листья со штанов. Он смотрел на виконта беспокойно и серьезно. Де Жюссак улыбнулся и взъерошил ему волосы.

* * *

Возвращаясь из очередных ночных вылазок по дворцовым туннелям, Паскаль всегда был спокоен, несмотря на то что они полнились странными звуками и картинами, которых он не понимал; обрывками разговоров, содержание которых оставалось ему недоступным; искушающими или отвращающими запахами. Все это выстраивало в его разуме параллельное пространство, соответствующее другому миру, закрытому для остальных обитателей дворца.

На этот раз все было иначе. То, что он увидел в глубине темного лабиринта, было непонятнее в гораздо большей степени, чем все остальное, и одновременно настолько пугающее, что он знал — больше никогда не ступит сюда с тем же доверием и спокойствием, которые неосмотрительно позволял себе ранее.

Паскаль соскользнул на стол, тихонько прошептал заклятие и, когда отверстие затянулось, соскочил на пол. Механическая птица в клетке замахала крыльями.

В комнате кто-то был: сидел в кресле, неподалеку от окна, откуда сочился лунный свет.

— Прости, дружище, что я раскрыл твою тайну, — сказал де Жюссак.

Он подошел к стене и осмотрел плиту, закрывающую туннель.

— Достаточно места для тебя… Наверняка ты можешь так добраться куда захочешь?

Паскаль утвердительно кивнул.

— Я попросил твою опекуншу о встрече с тобой. Разговаривал уже со всеми, кто мог бы мне помочь. Сюда пришел в последнюю очередь, сам не зная, зачем. Паскаль, исчезла Клер. Порой люди исчезают, и мы уже никогда их не видим. Я верю, что в этом случае так не будет, иначе мне пришлось бы… Нет. Послушай. Я разговаривал с отчимом Клер. Ее мать мертва, опекун — это ее отчим, маркиз де Боваль. Ты наверняка понимаешь, что это может значить, тебя самого воспитывал отчим. До сей поры я не допускал мысли, что де Боваль плохо относится к падчерице: на это ничто не указывало. Однако после ее исчезновения и разговора с маркизом я почти уверен, что это его делишки. Он посадил ее под замок. Клер где-то в подвале, и я боюсь того, что с ней может случиться. Никто ни о чем не знает или делает вид, что не знает, даже кардинал говорил со мной неохотно. А это очень странно. Никто не видел Клер уже четыре дня! Я должен узнать, что с ней случилось, где она находится! Ты меня понимаешь?

Паскаль взглянул в сторону входа в туннель.

— Да, — тихо сказал де Жюссак. — Я знаю, что не должен тебя об этом просить. Попытаешься ее отыскать?

По неподвижно стоящему мальчику пробежала дрожь. Он кивнул.

— Спасибо тебе! Подожди до завтрашнего вечера, я принесу письмо для Клер. Верю, что ты ее найдешь. А теперь — до свидания.

Виконт обнял Паскаля, встал и быстро вышел, тихо закрыв за собой дверь.

Мальчик еще долго не мог заснуть, перед его глазами стояла сеть туннелей, наполненных замирающим эхом непонятных разговоров. Он пытался оттолкнуть от себя картинку комнаты, наполненной желтым сиянием ламп, выбросить из памяти крик, который, казалось, не смолкал.

Он встал с постели и подошел к клетке. Птица повернула голову, глядя на него одним глазом, ухватилась клювом за прут клетки, дернула. Она никогда не спала.

— Паскаль! — крикнул попугай.

Мальчик открыл золотые дверки клетки и дотронулся до головки птицы, которая сперва сжалась, а затем повернулась и легонько клюнула его в палец.

Паскаль закрыл клетку и вернулся в постель.

* * *

Де Жюссак вернулся, как и обещал. Под глазами его были круги. Положил на стол два сложенных листка бумаги и карандаш.

— Это письмо, которое я написал для Клер. Незапечатанное, чтобы ты мог его прочесть. По моей просьбе ты подвергаешь себя опасности, и я хотел бы, чтобы дело, которому ты себя посвятишь, было для тебя от начала до конца очевидным, чтобы у тебя не осталось ни малейшего сомнения относительно моих желаний. Если тебе удастся найти девушку, отдай ей письмо, этот чистый листок и карандаш. Может, у нее нет приборов для письма, а я прошу ее ответить. Есть у меня и еще кое-что, что может тебе пригодиться.

Мужчина стянул кафтан. Под ним была портупея с двумя карманами, из которых торчали пистолеты. На поперечном поясе подвешена пороховница. Виконт снял портупею и осторожно надел ее на мальчика. Карманы с оружием болтались над землей. Подтягивая ремни, он поднял их до бедер Паскаля.

— Вот и славно! Я полагаю, ты должен взять их с собой. Тут — патроны. Помнишь, чему я тебя учил? Заряжай пистолет лишь перед использованием, иначе порох отсыреет и не воспламенится. Чувствую, ты можешь оказаться в опасности, так что подумай хорошенько, прежде чем решишься. Если ты откажешься, мы все равно останемся друзьями… — Де Жюссак произнес это перехваченным горлом. — Знаешь, где комнаты маркиза де Боваля? Возле самой королевской резиденции, в восточном крыле. Я бы на твоем месте начал поиски оттуда. Я снова приду завтра, в это же время, раньше мне удастся. Удачи, парень!

Он встал и быстрым шагом покинул комнату.

Паскаль снял портупею и спрятал ее под одежду в сундуке, затем сел подле лампы с письмом в руках.

Любимая Клер!

Ты исчезла без следа, и я умираю от отчаяния. Не знаю, что с тобой случилось, бегаю, как безумец, расспрашиваю людей, пробуя подкуп и угрозы, но не нахожу и малейшего указания. Меня охватывает ярость, когда я думаю, что с тобой могло случиться нечто плохое, гоню от себя страшнейшие из предположений! Теперь же от отчаяния прибегнул я к средству, которого, быть может, надлежало избегать, поскольку оно ставит под удар персону весьма мне дорогую, единственную и, в определенном смысле, беззащитную — и уж наверняка невиннейшую из нас всех. Я не упоминаю здесь ее по имени, не желая подводить еще больше, чем уже это делаю, прибегнув в отчаянии, возможно, даже к никчемности. Если это письмо сумеет добраться до тебя, ты сразу поймешь, что я имею в виду. И если так случится, шлю тебе приборы для письма, чтобы ты могла, если не располагаешь оными, начертать мне несколько слов. Молю, дай знак, что мне делать. Сделаю все, даже если окажется, что ты по собственной воле не желаешь меня никогда видеть. Тогда я отойду в сторону и оставлю после себя лишь пустое место.

Преданный тебе не на жизнь, на смерть,
Ролан

Паскаль взял из ванной комнаты полотенца, обернул ими локти и колени. В застегнутый карман кафтана спрятал письмо, бумагу и карандаш. Придвинул стол, шепотом отворил пластырь и влез в туннель.

Искать Клер не было нужды: он знал, где она находится. Тремя днями ранее, во время своего путешествия мальчик услышал ее громкий голос. Запомнил место, как и все остальные, но не приближался к нему, не желая тайно наблюдать за девушкой — именно из-за де Жюссака.

Теперь он двигался с инстинктивной уверенностью, как собака, ведомая памятью смеси запахов, сквозняков и повторяющихся шумов. Через час он снова услышал ее голос. Вернее — крики, а после — громкий плач. Приблизился к месту, откуда те доносились. Еще один голос: низкий, твердый, мужской. Снова крик женщины. Хлопанье закрывающихся дверей.

Через отверстия покрытия, с высоты двух метров Паскаль заглянул в комнату. Клер сидела на краю постели, закрыв ладонями лицо. Рыдала. Помещение без окон освещал только слабый свет лампы. Он выждал какое-то время — ничего не происходило. Клер легла на кровать, тихо плача. Паскаль расстегнул карман и вытащил из него письмо. Несколько раз царапнул в покрытие. Клер замерла, а потом резко села на постели, ища взглядом источник звука. Он всунул листок в щель и поскреб снова. Клер встала и посмотрела вверх, заметив листок. Мальчик отпустил бумажку. Девушка подошла и подняла письмо. Несколько раз взглянула в сторону щели и со страхом на лице отошла в самый дальний угол.

Он смотрел, как она разворачивает бумагу и читает, как меняется выражение ее лица.

— Паскаль? — прошептала она.

Он вложил в пустой листок карандаш и протолкнул сквозь щель. Она подбежала, подняла их и тотчас уселась за секретер. Писала быстро, нервно; сложила листок и осмотрелась. Подставила сундук под вентиляцию и всунула ответ вместе с письмом де Жюссака.

— Паскаль! Возьми оба листка. Я не хочу, чтобы кто-то нашел письмо Ролана!

Старалась что-нибудь увидеть через отверстия. В темноте мигнули глаза мальчика.

— Паскаль! Скажи что-нибудь, молю!

Он поскреб пальцем по плите, а затем начал отползать в темноту.

— Прощай! Скажи Ролану, что я его люблю!

* * *

На следующий день виконт де Жюссак, не в силах совладать с эмоциями, прибежал к Паскалю еще до полудня. Когда увидел, что тот вручает ему письмо, вскрикнул и сжал мальчика. Развернул листок и стал читать вслух:

Ролан!

Я молилась, чтобы обменяться с тобой хотя бы словом, но не верила, что мое желание осуществится. Если ты был погружен в отчаяние, то что могла ощущать я, оторванная от света, помещенная в тюрьму, лишенная собственной воли, без возможности передать тебе единое слово. Де Боваль не открыл мне, почему лишает меня свободы. Утверждает, что это на некоторое время, абсолютная и не подлежащая оспариванию необходимость, и чтобы я думать не смела поговорить с тобой.

Хоть он никогда меня не любил, но ведь не старался и ухудшить мою жизнь, и то, как он внезапно поступил, меня очень удивило и напугало. С его слов я сделала вывод, что твоя персона здесь — главная причина, хоть я и не пойму, отчего, — ведь до этой поры мой отчим говорил о тебе, скорее, с легкомысленным равнодушием, чем с нелюбовью. Думаю, за последнее время случилось нечто странное и беспокоящее, нечто, касающееся нашей связи, но чего наверняка не знает и сам Боваль. И все же отношения наши с ним настолько ухудшились, что я стала его ненавидеть — думаю, взаимно, поскольку он даже посмел меня ударить. С отчаянием и бессилием я размышляю о том, как наше счастье столь легко и без всякой понятной причины превратилось в кошмар. Не жди от меня ни указаний, ни советов, как тебе поступать. Лишь одно могу тебе передать — я люблю тебя, всегда буду тебя любить, а ты будь внимателен и береги себя, поскольку вокруг действуют силы, которых нам должно опасаться в наивысшей степени. Обними за меня и того, благодаря кому мы смогли передать друг другу хотя бы несколько фраз!

Целую тебя, навечно твоя,
Клер

Виконт посмотрел на Паскаля безумными глазами.

— Я до смерти тебе благодарен, друг мой, — прохрипел он. — Ты видел де Боваля?

Мальчик отрицательно покачал головой.

— А мне придется с ним встретиться. Твоя миссия завершена. Теперь — моя очередь. Я заставлю преступника освободить Клер. Будет лучше, Паскаль, если несколько ближайших дней ты не будешь покидать дом. Поклянись, что так и сделаешь?

Мальчик молчал, не сводя с него глаз. Виконт взвихрил его волосы.

— Прощай.

И вышел, захлопнув дверь.

* * *

Однако Паскаль не послушался, и, когда Ролан де Жюссак отправлялся на встречу, мальчик появился неожиданно, в самый неподходящий момент и зашагал в нескольких шагах за виконтом.

— Откуда ты взялся? Уходи! Не следи за мной! — Ролан остановился, схватил мальчика и встряхнул его. — Тебе нельзя там быть, это опасно. Не знаю, что случится. Или хочешь навлечь на мою голову вину еще и за это?

Де Жюссак оттолкнул его и побежал, но Паскаль бросился следом. Так они и ворвались в большой зал с высоким прямоугольным потолком, поддерживаемым двумя рядами мощных каменных колонн. Внутрь, через большое округлое отверстие, врывался сноп света. Де Жюссак остановился у одной из колонн.

— Возвращайся домой!

Он попытался схватить мальчика, но тот ловко отскочил и отбежал в сторону. Виконт отказался от задуманного, развернулся ко входу, откуда доносился приглушенный звук шагов. Паскаль отошел к боковой стене. Его внимание привлек ряд неглубоких выемок, размещенных с одинаковыми интервалами. В глубине каждой из них был барельеф нагого мужчины. Мальчик медленно прошелся перед ними. Все фигуры окружал тонкий полупрозрачный кокон. Некоторые едва выступали из глубины камня, иные почти свободно стояли на низких парапетах, соединенные со стеной лишь спинами. Он сосчитал — их было двадцать: пять одинаковых мушкетеров, двенадцать садовников — любой неотличим от других, и еще трое — лакеи.

Кто-то решительно вошел в зал — так, что разнеслось эхо громких шагов.

— Ты здесь, де Жюссак! — рассмеялся маркиз. — Не испугался, что я пошлю пару прислужников, чтобы они спустили с тебя шкуру?

Де Боваль был высоким крепким мужчиной. Он мерил де Жюссака пронзительным взглядом маленьких подвижных глаз, глубоко посаженных на широком лице.

— Я был уверен, что ты захочешь узнать, что было в письме Клер, — сказал де Жюссак. — Я оторвал и отослал тебе лишь его начало. Остальное сохранил: письмо доказывает, что ты без малейшей причины посадил свою падчерицу под замок.

Маркиз вынул из кармана обрывок бумаги.

— Это? А какое это имеет значение? Ничто из того, что Клер могла бы тебе написать, для меня неважно. Я знаю все, она же не понимает ничего, — он смял бумагу и бросил ее на пол.

— Тебе, возможно, не интересно, но содержанием письма заинтересуются другие. Это доказательство твоего преступления, маркиз.

— Да? А что ты, несчастный глупец, можешь знать о причинах моих поступков? Я пришел, потому что мне интересно, как тебе удалось добраться до Клер. Кто предал? Только это, — рассмеялся Боваль. — Ох, я вижу, ты здесь с последним своим союзником. Взял его с собой, чтоб он тебя защитил? — сказал, увидев Паскаля.

— Осторожно! — рявкнул виконт. — Перейдем к делу. Вот мои условия. Ты сейчас же освободишь Клер, я забуду о твоем преступлении, и мы никогда не будем о нем вспоминать.

Боваль покачал головой.

— Письмо ничего не значит. В конце концов, я — опекун Клер, и никому не может быть до этого дела. Нет, дурень. Впрочем… я скажу тебе кое-что. Решение принимал не я. Меня попросили на время спрятать Клер, и эта просьба значила больше, чем приказ. Даже если бы я пожелал, не выполнил бы твоих условий. А я не желаю, поскольку теперь отчетливо вижу, какой ты жалкий глупец.

— Хватит болтать, разбойник! — крикнул де Жюссак. — Поговорим иначе!

Выхватил из ножен рапиру.

— Ролан, достойно ли мне с тобой драться? Разве рана, которую тебе нанес кардинал, уже зажила? — иронизировал Боваль, подбоченившись.

— Защищайся! Так или иначе, я убью тебя!

Де Боваль неохотно вынул оружие. Де Жюссак тотчас атаковал. Маркиз отбил нападение и двинулся вперед с удивительной быстротой.

Паскаль глядел на них, стискивая кулаки. За его спиной раздался сухой треск. Он отвернулся и увидел, как один из мушкетеров, тот, что более других выступал из ниши, медленно шевелится и рвет сдерживающий его кокон.

Маркиз отчаянно вскрикнул: рапира де Жюссака пробила его грудь навылет. Де Боваль выпустил оружие из рук и упал на колени.

— Глупец… Зачем ты это сделал? — простонал маркиз. — Жюссак… беги отсюда… подальше…

Де Жюссак вырвал клинок из тела, и оно сразу упало, сделалось неподвижным. Виконт тяжело дышал. Он поднял с пола обрывок письма Клер и выбежал, ничего не видя.

Мушкетер освободился из остатков кокона и, неуверенно шагая, отправился на другой конец зала, в сторону запертых дверей. Исчез за ними и через короткое время вышел уже уверенным шагом, в полном обмундировании и с оружием на боку. Двинулся к выходу.

Его провожал внимательный, не упускающий ни одной подробности, взгляд Паскаля.

* * *

Кардинал молчал, внимательно читая письмо. Потом взял пустой лист и начертал несколько фраз.

— Я не мог принять Ролана, хоть он и мой друг. То, что он сделал, поставило его в безвыходное положение. Прошу, Паскаль, отнеси ему это письмо, — мужчина придвинул конверт, запечатанный сургучом, к мальчику, но тот не пошевелился на стуле.

— У Ролана есть лишь одна возможность спастись. Это мой приказ для стражи, чтобы его не задерживали. Он получит несколько часов, потом его судьба будет предопределена. Прошу, возьми оба письма. Во втором я объясняю ему… и тебе, Паскаль. Знаю, что для тебя значит Ролан. Он спасется, если покинет королевство. И должен это сделать сразу после того, как ты вручишь ему послание. Пусть отправляется в Англию или Испанию. Там есть люди, которые охотно его примут. Такие всегда найдутся. Говорю об этом — и страдаю, как и ты, парень. Если… если ты решишь, что будешь счастлив, уйдя с Роланом, сделай это.

Кардинал вложил оба письма в руку Паскаля и поспешно вышел.

* * *

Лучники заняли места в ложах высшего уровня, зажгли хрустальные люстры и подняли их, чтобы в сиянии ламп растворились внимательные взгляды многочисленных гвардейцев. В одном из концов зала, из-за ширмы доносились звуки инструментов оркестра, готовящегося работать. Через боковые двери начали входить гости, парами, в разноцветных масках: женщины — в прелестных платьях, мужчины — в парадных одеждах. Они сформировали две колонны и ждали в молчании, покашливая, поглядывая по сторонам; дамы нервно обмахивались веерами.

На возвышение напротив оркестра стали взбираться дети из знатных фамилий: девочки — слева, шепчась и хихикая, мальчики — с неспокойными и неуверенными лицами — по другую сторону трона. Они заняли места у своих табуретов и ждали, как и взрослые. Наконец появился кардинал в черной сутане с красными пуговицами, с выражением усталости на лице. Сел на высоком стуле с подлокотниками, справа от трона.

Мальчики выстроились в три ряда, по росту. Паскаль стоял в первом и с беспокойством поглядывал на людей ниже, пытаясь опознать персон, прячущихся за масками. Неожиданно он почувствовал болезненный удар по затылку. Повернулся. За ним стоял толстый подросток, на голову выше и с длинными рыжими волосами. Зло улыбался и растирал сустав среднего пальца на правой руке.

— Кардиналова кукла, — шепнул он Паскалю с выражением удовлетворения на лице. Стоящие рядом мальчишки заржали.

Паскаль пнул его в пах, а когда тот наклонился с раззявленным ртом, пытаясь перехватить дыхание и слишком поздно заслоняя гениталии руками, ударил кулаком в кончик носа — так, что хрупнуло. Графёнок заорал, покачнулся, кровь залила белую рубаху и голубой камзол.

— Silence! Silence! — повторял стражник, проталкиваясь к ним. Ухватил орущего толстяка за воротник и оттащил назад. — Putain d’merde! — выругался, увидев, что мальчишка весь перемазан в крови.

С противоположного конца зала неслась барабанная дробь. Все замолчали, кардинал привстал с кресла.

Между двумя рядами гостей к возвышению приближалась королевская пара. Король — в черном парике, прямой, высокий, в длинном оливковом плаще охотничьего кроя — вел под руку королеву — в шапочке с синими перьями и жабо, окружающим шею. Она была одета в широкое, вышитое серебром и золотом платье из изумрудного атласа, скрывающее большой живот. Королева шла с чуть склоненной головою, ее лицо закрывала густая темно-зеленая вуаль. Гости, мимо которых она проходила, низко кланялись, а когда королевская чета воссела на свои места, и король махнул рукой, заиграл оркестр, пары задвигались в танце. На свой стул опустился и кардинал, места по обе стороны от возвышения заняла молодежь.

Паскаль с восторгом глядел на пары, двигавшиеся медленно, в ритме спокойной, достойной музыки. Легкие реверансы, едва заметные поклоны, выученные и старательно отрепетированные шаги, касания ладонями и блеск в глазах в отверстиях масок — все это, соединенное с легкими звуками, доносящимися из-за огромной завесы, скрывающей оркестр, вводило его в состояние гипнотического одеревенения. Каждая пара, мужчина и женщина, сближаясь и отдаляясь, не отрывая друг от друга взглядов и искушая грациозностью, создавала отдельный узел. Все вместе они образовывали сложную подвижную ткань, состоящую из людей, их желаний, испуга и воодушевления.

Музыка стала быстрее, танцующие пары закружились, сплелись в динамичный, симметричный узор, который моментально распался и сложился совершенно по-новому. И они снова замедлились, послушные невидимому диктату. Теперь подходили, пара за парой, к самому подножию возвышения, кланялись королю и королеве, после чего разделялись, расходясь в стороны и назад.

Паскаль узнал де Жюссака и Клер. Они как раз приближались, чтобы воздать почести королевской паре, когда королева неожиданно встала со своего места. Оркестр замолк и раздался чистый, возвышенный звук горна.

К паре подступили четыре гвардейца, подхватили окаменевших танцоров и сорвали с их лиц маски. Оба стояли бледные. Королева медленно спускалась по ступеням, неловко неся свой живот. Клер крикнула. Два мушкетера, держа девушку за руки, вывели ее из зала.

Все гости отвернулись, чтобы не видеть разыгрывающейся сцены. Девочки слева истерически запищали. Мальчики вокруг Паскаля, будто по команде, поступили так же, как и взрослые. Тем временем Паскаль продолжал смотреть — как и король.

— Кардинал! — душераздирающе крикнул виконт де Жюссак, видя, что духовник поднимается с перекошенным лицом и идет к выходу.

Королева подошла к виконту, подняла вуаль и поцеловала его в щеку.

Де Жюссак побледнел еще больше, а король взмахнул рукой. Гвардейцы схватили виконта под руки и силой поволокли прочь. Королева опустила вуаль и, посапывая, взобралась обратно на возвышение.

Король хлопнул. Собравшиеся повернулись, уже успокоенные. Оркестр снова заиграл, быстро и весело. Через мгновение все ритмично били в ладоши и радостно смеялись.

* * *

Когда закончился бал, Паскаль бегом вернулся домой. Едва служанка ушла, он зажег лампу и быстро оделся. Почувствовав внезапную усталость, присел на минутку, глухо всплакнул, затем открыл сундук и достал портупею. Вынул пистолеты и положил их на столик: они блестели перламутром и металлом. Мальчик спрятал оружие и старательно застегнул обе кобуры.

Повязал на локти и колени полотенца, скрепил их застежками. Надел портупею, подтянул ее и застегнул ремешки, сверху накинул короткий кафтан.

Как раньше не было нужды искать Клер, так и теперь он знал, где найдет Ролана. Потому спешил и одновременно чувствовал страх.

Дворец был тише, чем обычно, словно после бала все его обитатели, без исключения, погрузились в глубокий сон. Только немногочисленные пластыри впускали внутрь немного солнечного света. Тишина стояла настолько глубокая, что уже издали Паскаль услышал стоны Ролана де Жюссака.

Канал в этом месте воронкообразно расширялся. Его стены покрывала кисло пахнущая липкая субстанция. Паскаль осторожно добрался до широкого зева, отворявшегося в темную комнату. Тот находился на высоте в пару метров. От него вели деревянные простые ступеньки — до уровня пола. Стены зала были обиты тисненой кожей, украшенной золотом и серебром. Многочисленные лампы заливали все вокруг желтым светом, который едва разгонял темноту комнаты.

Герму в самом центре помещения венчала большая голова пчелы. Де Жюссак стоял чуть ниже, в одной рубахе, вытянутой поверх штанов, привязанный к каменному столпу. Его голова упала на грудь, глаза были закрыты. Он постанывал. На рубахе чья-то ловкая рука нарисовала синей краской красивый цветок лилии.

По обе стороны от пленника стояли — неподвижно и равнодушно — гвардейцы, казалось погруженные в сон. Паскаль осмотрелся еще раз и, не заметив никого больше, отполз поглубже в канал. Здесь еще хватало света.

Он повернулся на бок, откинул полу кафтана, расстегнул карман и вынул пистолет. Отвел курок, открыл полку. Взял из подсумка патрон и, кривясь, откусил его кончик. Насыпал порох на полку, закрыл курок. Засыпал остаток пороха в ствол, старательно забил заряд, подвигал шомполом и осторожно спрятал пистолет в кобуру. Зарядил второй. Когда закончил, услышал чьи-то шаги.

Подполз к отверстию. В зале появилась королева с еще двумя гвардейцами. На ней было лишь свободное длинное платье из легкого материала. Гвардейцы отошли, встав между нею и Паскалем, так что он теперь плохо видел происходящее.

Королева сняла платье и, нагая, подошла к виконту. Поцеловала его в губы, долго и горячо, потом стянула с него одежду. Взгляд Ролана был бессмысленным и затуманенным. Она обняла его, крепко прижалась. Де Жюссак закричал и некоторое время дергался. Когда она отодвинулась, он обвис и сделался недвижим, залитый кровью. Королева надела платье и зашагала в сторону деревянных ступеней, а Паскаль, быстро дыша, отполз еще дальше в туннель. Слышал ее все ближе, фигура заслонила контур входа, когда она переваливалась внутрь, а он, опасаясь быть раскрытым, осторожно отполз еще немного. Сидел в темноте, видя перед собой на фоне света в комнате абрис королевы. Та принялась стонать и покрикивать. Паскаль снова подвинулся. Осторожно расстегнул обе кобуры и вытащил один пистолет. Королева кричала и стонала. Теперь он пополз в ее сторону. Ее глаза были закрыты, лицо залито потом, живот ходил ходуном. Когда мальчик отвел курок, она открыла глаза и посмотрела ему в лицо. Ее пронзительный вопль наполнил пространство вокруг. Паскаль нажал на курок.

Пуля отбила кусок черепа и обнажила мозг. Не переставая кричать, королева вдруг оказалась совсем рядом, с ощеренными зубами, протянула руку и ухватила мальчика за плечо, потянув к себе. Он выстрелил из второго пистолета, прямо в один из безумных глаз.

Она перестала кричать и ослабила хватку. На миг ее окутал дым. Паскаль молниеносно спрятал пистолеты в кожаные карманы и отполз. Позади что-то продолжало двигаться. Наконец высвободилось и отчаянно запищало. Мальчик развернулся и пустился наутек — так быстро, как только мог, оставляя позади стихающий писк.

Он вернулся в свою комнату залитый потом и задыхающийся, с порванными рукавами рубахи, испачканными кровью. Осмотрелся, схватил клетку с попугаем и выбежал.

Коридоры дворца еще оставались пустыми. Только стоящие на страже гвардейцы подняли головы и проводили его равнодушными взглядами. Он выскочил в сад, во влажную жару. Солнце быстро вставало над горизонтом: огромный, безжалостный золотой огонь.

Паскаль бежал, колыхая клетку, в которой покрикивал и взмахивал крыльями попугай. По аллейкам без устали сновали садовники, склоняясь над растениями, копаясь, подрезая, работая заступами и толкая тележки. Мальчик остановился в тени и отдохнул, затем побежал снова. Наконец он оказался у стены. Посмотрел на клетку, прикрепил ее за крючок к ремешку портупеи у своего бока и начал карабкаться, хватаясь за выступы стены и толстые лозы. Был уже высоко, когда появился мушкетер.

— C’est interdit, Monsieur, — сказал гвардеец. Паскаль быстро двигался наверх. — C’est interdit! — повторил солдат и, поскольку уже не мог до него дотянуться, тоже начал взбираться наверх.

Мальчик ухватился за край стены и подтянулся, чтобы сесть на нее, когда мушкетер протянул руку, пытаясь его схватить, — и в тот же миг полетел на землю. Упал как тяжелый мешок и завертелся по кругу, цепляясь пальцами за землю. Паскаль, сидя на стене, минуту-другую смотрел на него, потом отвел глаза.

За стеной раскинулось темно-фиолетовое пространство. Ее ограничивал черно-зеленый пояс, плохо видный из-за поднимающегося от земли тумана.

Мальчик осторожно сполз со стены и встал на мягком фиолетовом мху. Медленно шагая по нему, пошел в сторону леса. Мох почувствовал его присутствие и стлался, будто шерсть огромного зверя. Тонкие фиолетовые нитки подрагивали, попеременно удлинялись и сокращались, укладывались под его ногами в пружинящий ковер. Чуть поодаль — стреляли электрическими искрами, словно зверь, по спине которого он вышагивал, сердился.

— Никто? — прошептал мальчик, но на этот раз никто ему не ответил. И все же Паскаль чувствовал, что дворец еще властен над ним, его истинный отец и истинная мать, и пугался, понимая, что еще чуть-чуть — и он окажется за границей всепобеждающего присутствия.

Жара увеличивалась с каждой секундой. Туман исчезал. В тридцати шагах перед Паскалем вырастала граница между мхом и лесом. Ее обозначали почерневшие, умершие обрубки деревьев; некоторые из них еще тлели, истекая редким дымом. Дальше лес густел и здоровел, превращаясь в скрывающую все зеленую, буйную чащу.

Паскаль приблизился к сожженным деревьям и заметил между ними звериные скелеты, выступающие над ковром мха. Впереди, среди зеленой гущи что-то шевельнулось. Между листьями показалось худое, продолговатое лицо цвета меди. Мальчик остановился. Индеец высунулся из зарослей и оскалил красные зубы.

Сзади раздался скрип металла. Паскаль отвернулся и заметил в стене большие ворота. Они раскрылись и стали неподвижными. В них появился мушкетер и побежал в его сторону широкими прыжками. Мальчик почувствовал резкую боль и с удивлением взглянул на свой бок, из которого торчала стрела. Снова повернулся в сторону странного человека: тот уже не скалился, а натягивал лук, выпуская вторую стрелу, после чего, взглянув в сторону, откуда быстро приближался мушкетер, исчез за завесой листьев.

Паскаль ухватился за луч второй стрелы, торчащей из его груди, покачнулся, а потом упал на колени. Мох вокруг него нервно подрагивал, волновался, вставал дыбом. Мальчик медленно открыл дверки клетки и вытряхнул птицу наружу. Попугай неуверенно встал на мху, осмотрелся и пошел назад, в свою маленькую тюрьму. Паскаль схватил клетку и отбросил ее прочь; та упала чуть дальше, в треске электрических разрядов. Мальчик захрипел и опрокинулся.

Когда мушкетер добежал до него, птица громко закричала и отлетела на несколько шагов. Гвардеец поднял мальчика и, держа его на руках, быстро зашагал к воротам.

Заросли шевельнулись. Индеец смотрел на удаляющегося гвардейца, пока тот не исчез в воротах. Наконец вход затворился в скрежете металла.

Солнце неумолимо поднималось все выше. Птица нервно дернула за выпрямляющиеся вокруг нее нити мха — те становились длиннее.

— Паскаль!

Индеец минуту-другую смотрел на таинственную стену, которую еще никто из настоящих людей не сумел пока перейти, а затем отправился в обратный путь.

Войцех Орлиньский СТАНЛЕМИАН (пер. Виктора Язневича)

— Надеюсь, все подготовили свои «лемианы» согласно инструкции? — спросил крупье.

В ответ раздался одобрительный радостный гул и шелест нескольких сотен конвертов, извлекаемых туристами из своих карманов.

— Закон штата Невада запрещает мне проверять содержимое конвертов, но обязывает убедиться в том, что все клиенты приготовили конверты и правильно разместили их в белых контейнерах.

— Я принесла семь, надеюсь, поместятся? — сказала полнотелая румяная женщина с сильным южным акцентом.

— В контейнере пять отделений, но можно вложить несколько конвертов в одно. Только я прошу сильно не задумываться, чтобы это как можно слабее записалось в вашей кратковременной памяти, — ответил крупье, который объяснял все это уже не один раз.

— Поможешь мне, парень? — зацепила меня сидящая рядом одинокая брюнетка с изящной татуировкой на щеках. — Если я правильно понимаю, что касается этой памяти, будет лучше, если кто-то другой спрячет мои «лемианы».

— Прошу прощения, но, к сожалению, регламент казино это запрещает, — вмешался крупье. — Каждый должен сделать это сам. Иначе откуда вы будете знать, что проснулись?

— Я старалась в этом разобраться, читая инструкцию, но так и не поняла, о чем идет речь с «лемианами», — пожаловалась румяная женщина с юга.

— Дело в том, что казино имеет доступ к вашей кратковременной памяти, что следует из самой идеи виртуальной реальности, — ответил крупье. — А долговременная память нам недоступна. Правильный «лемиан» должен содержать нечто, о чем мы помним годами, но давно не видели, и после выхода из виртуала это позволит убедиться, действительно ли мы из него вышли. Поэтому вы должны выбрать «лемиан» и спрятать его сами, чтобы быть уверенными, что по пути никто ничего не подменил.

— Но я же буду знать, нахожусь я в Нью-Йорке в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году или в Лас-Вегасе сегодня? — Женщина не была уверена.

— Да, но, если мы сможем создать совершенную иллюзию Нью-Йорка, сможем искусственно создать и Лас-Вегас. Вам будет казаться, что это конец имитации, вы будто бы вернетесь в свой настоящий номер отеля, зарегистрируетесь в сети, выполните какие-нибудь денежные переводы, и мы узнаем ваши пароли и коды, — объяснил крупье.

— О, боже, я не знала, что это такой риск! — Женщина с юга на самом деле выглядела удивленной.

Крупье тотчас ответил успокаивающим тоном:

— Вам ничего не грозит. Наше казино предлагает виртуальные услуги шесть лет, и еще не было никаких жалоб. Однако юристы силой своей безграничной мудрости хотят защитить всех клиентов казино, в том числе и менее порядочных…

— Мафиозных? — бросил кто-то с противоположной стороны.

Гости рассмеялись, некоторые, пожалуй, немного натянуто. Я не смеялся. Я знал, что хотя хозяева Лас-Вегаса очень хотят вселить в своих клиентов чувство уверенности, что вместе с переходом от рулетки и блекджека к азарту в виртуальной реальности организованная преступность ушла в прошлое, это неправда. Спрос на мои услуги этому противоречил.

— Мафия, дорогой мистер, свое отжила, — крупье делано усмехнулся. Наверняка он много раз отвечал на подобные вопросы и имел в запасе готовую формулировку. — В рамках закона мы будем продавать вам за настоящие деньги виртуальные стейки с виртуальным вином, беря пятьдесят долларов за что-то, чего не существует. Какая мафия может конкурировать с подобным?

Смех за столом теперь звучал более натурально.

— А откуда название «лемиан»? — спросил кто-то другой.

— От фамилии русского инженера, который придумал эту систему, — объяснил крупье.

Я чуть не подпрыгнул на стуле, желая опровергнуть этот бред, но прикусил себе язык. Человек моей профессии должен держаться незаметно и заботиться о том, чтобы не записаться у персонала казино ни в какой памяти — ни долго- ни кратковременной.

К счастью, от необходимости опровергать этот бред меня избавил полный юноша, в котором чувствовалась сильная зависимость от виртуальных игр.

— Это был не инженер, а писатель научной фантастики, — сказал он. — Дело в том, что в научной фантастике ситуацию, когда люди не знают, вышли они из имитации или нет, издавна называют «филдикианом». Русский писатель Станли Лем размышлял над этим в своем романе Sum of Technologies и написал, что виртуальная реальность никогда не выйдет на рынок, пока эта проблема не будет разрешена. Отсюда название «станлемиан» данной имитации, в которой невозможен «филдикиан». Сокращенно «лемиан».

Если бы это была дружеская встреча, я бы высмеял юношу и исправил все его ошибки. Не Станли, а Станислав. Не роман, а эссе. Не Sum of Technologies, а Summa Technologiae, по аналогии с Summa Theologiae Фомы Аквинского. И, ради Бога, не русский, а польский писатель!

Я оставил эти замечания при себе. Вздохнул и обратился к моей татуированной соседке:

— Видно, что юноша выполнил домашнее задание.

— Хороший малый! — оживилась она. — Я не знала об этом русском писателе. Удивительно!

Я не поддержал разговор.

— Я бы с удовольствием еще поговорил с вами, но, пожалуй, вы торопитесь в Нью-Йорк горячих восьмидесятых годов? — спросил крупье. В ответ раздался гул одобрения. — Все ли «лемианы» готовы? Отлично. Сейчас приглашаю вас посмотреть короткий фильм-инструктаж, а потом все богатство рейганомики поступит в ваше распоряжение!

Вспыхнули расположенные вокруг экраны. В фильме улыбающиеся модели показывали, что нас ждет. Мы должны будем направиться в помещения, которые выглядели как обычные гостиничные номера. Там, переодетые в пижамы, мы наденем мониторинг-браслеты и выпьем снотворное, спрятанное в холодильнике, напоминающем мини-бар для сохранения иллюзии отеля.

Потом мы ляжем в кровати и на тридцать шесть часов погрузимся в глубокий сон. Не следует его опасаться, потому что за нормальным протеканием бессознательного состояния будет следить персонал казино, с которым постоянно дежурят два высококвалифицированных анестезиолога.

Пока мы будем в сознании, можем в любой момент воспользоваться тревожной кнопкой у кровати. Это задержит наше путешествие в виртуальный мир, но, к сожалению — как информировал актер в фильме-инструктаже — в этом случае уже не может быть речь о возврате оплаты.

В фильме не вдавались в детали, касающиеся того, что с нами будет происходить после. Только показали, как улыбающийся персонал перекладывает бесчувственное тело с гостиничной койки на больничную и транспортирует его по коридорам до двери с надписью: «Посторонним вход запрещен».

Потом мы смотрели очередной вестник здешней виртуальной программы «Нью-Йорк, Нью-Йорк», в которой эпизоды из имитации были смонтированы вместе с попурри из классических фильмов о восьмидесятых годах. Маклеры в красных подтяжках, строгие полицейские в еще более строгих фордах Crown Victoria, панки на концерте в клубе CBGB, интеллектуалы, стилизованные под Вуди Аллена, проститутки, цепляющие прохожих на Таймс-сквер.

В фильме не показывали, что в это время будет происходить с нашими телами. Я приблизительно знал, поэтому понимал, что из этого нельзя смонтировать рекламный ролик.

Покупая услугу, все мы подписали согласие на «парасинаптическое нановмешательство», которое выглядело так же неаппетитно, как и называлось. Обслуживающий персонал воткнет нам несколько десятков игл в спину вдоль позвоночника. Мы будем лежать в функциональном эквиваленте отделения интенсивной терапии, где выделяемые нашими телами кал, моча, слюна и сперма (секс в виртуале вызывает извержение в реале) будут собраны санитарками. В итоге: действительно ничего, что человек хотел бы увидеть.

Больше всего нас интересовал самый важный инструктаж, оставленный на конец фильма: что делать, чтобы деньги, заработанные в виртуальном Нью-Йорке, забрать с собой в мир действительный. Для этого они должны быть у нас наличными, когда мы будем покидать виртуал в наших гостиничных номерах. Если мы не окажемся там вовремя или покинем имитацию в аварийном режиме, деньги пропадут. Если у нас их не будет при себе, тоже.

В фильме это особенно подчеркнули и продемонстрировали разные ситуации, в которых анимированный человечек с мешком, помеченным значком $, терял этот мешок или дорогу к отелю — и деньги оставались в виртуальном мире. Только человечек, который с улыбкой сладко засыпал в нарисованной кроватке, прижимаясь к своему мешку с долларами, получал их потом в кассе, на реальной стороне. Убедившись для начала с помощью «лемиана», реальна ли действительность.

Я был здесь не в первый раз, поэтому следил за происходящим без особых эмоций. В конце концов, за этим сюда и приехал: забрать мешок со значком $, оставленный в виртуальном Нью-Йорке другим игроком, который выиграл на Уолл-стрит небольшое состояние, но справедливо боялся сам возвращаться с ним в отель.

Даже в настоящем Нью-Йорке прогулка с миллионом двумястами тысячами долларов наличными была неразумна. А в виртуальном Нью-Йорке, где каждый игрок в соответствии с правилами игры может продырявить другого игрока серией выстрелов из «Калашникова», чтобы завладеть его выигрышем, это была задача не для любителя.

Поэтому мудрый любитель поступал так, как мой нынешний заказчик: оставлял наличные в сейфе, а их доставку из виртуального мира поручал профессиональному игроку. Например, мне.

Вместе с другими я отправился в переходную секцию казино, где нас разделили. Каждый оказался в комнате, являющейся макетом той, в которой мы проснемся в виртуальном мире — чтобы избавить нас от шока при пробуждении. Я выполнил все рутинные действия, прыгнул в кровать и закрыл глаза.

* * *

Виртуальный Нью-Йорк приветствовал меня в семь утра времени имитации. В восьмидесятых годах верхом изысканности считался радиоприемник с будильником. Диджей нью-йоркской радиостанции WPLJ анонсировал свежайший хит с новой пластинки Dire Straits. «Он хочет иметь свою MTV, и я тоже хочу ее, наконец, иметь, — диктор в радиоприемнике перекрыл голос Стинга. — На будущей неделе придет монтер подключать мне кабельное телевидение, и тогда я расскажу вам, что там увижу. А может, вы уже смотрите кабельное или спутниковое телевидение? Позвоните, похвастайтесь!»

Я улыбнулся: люди, готовящие для этой имитации виртуальные радиопередачи, неплохо повеселились. Я встал с кровати и выполнил несколько наклонов и приседаний, не для здоровья — тело аватара было одноразовым, — а чтобы проверить координацию и лучше почувствовать каждую виртуальную мышцу. Может пригодиться.

Для меня все это было не впервые, но еще никогда я не получал заказ на такую сумму. Мой клиент, Майкл Т. Хикс, двадцативосьмилетний инженер из Кремниевой долины, выбрался в Лас-Вегас со своей девушкой, чтобы провести жаркий уикенд в виртуале в Нью-Йорке. Это был их первый раз, поэтому оба отправились на ланч в известный ресторан Windows of the World на сто седьмом этаже северной башни Всемирного торгового центра. С двенадцатого сентября 2001 года резервирование там столика в реале стало невозможным, поэтому для каждого новичка ресторан является обязательным пунктом в программе посещений в виртуале.

Это очень выгодно казино, потому что в самом ресторане можно организовать классический сценарий «разговора, подслушанного за соседним столиком» или сразу после выхода из него — атаку игрока нипами[5], уговаривающими вложиться в какое-нибудь выгодное дело. Это ведь восьмидесятые годы! На Уолл-стрит, в кого ни кинь дохлого виртуального кота, обязательно попадешь в яппи из стремительно развивающейся биржевой компании! Из этого тоже можно попытаться добыть деньги для реала…

Подавляющее большинство новичков, разумеется, теряют свои инвестиции. Даже на настоящей Уолл-стрит дело обстоит именно так, хотя действие игры происходит за два года до биржевого краха 1987 года. Что уж говорить о виртуальной игре, специально разработанной под прицелом азарта.

Хикс об этом знал, но для парня из Кремниевой долины соблазн инвестировать в фирму, планирующую именно сейчас вывести на рынок новую модификацию персонального компьютера (Lap top, понимаете ли — компьютер, располагающийся на коленях пользователя как танцовщица в Lap dance!) был непреодолим. Поэтому он инвестировал в виртуале в «новую» компанию круглые сто тысяч, и, на его счастье, именно тогда биржевые аферисты, тоже находящиеся в имитации, раскачали стоимость ее акций. В течение одного дня на своих акциях он получил более чем десятикратную прибыль.

Как разумный молодой человек, он не забрал эту сумму в отель, а арендовал во Всемирном торговом центре офисное помещение с надежным сейфом, открыть который без знания шифра в виртуальном мире невозможно, потому что гарантии безопасности заложены в основе игры.

Он взял только сто тысяч, которые вместе со своей невестой спустил за одну упоительную ночь, наступившую потом. Стоит ли добавлять, что, рассказывая мне это, Хикс вращал глазами и театрально вздыхал, будто меня интересовало, как он развлекался со своей девушкой.

Впрочем, в свете более поздних событий оказалось, что это меня должно было интересовать. Но я думал лишь о деньгах в сейфе. Хикс передал мне шифр, мы подписали стандартный договор о моей ограниченной ответственности и комиссионных, зависящих от успеха миссии, и я направился в казино, чтобы получить состояние Хикса.

В виртуальный Нью-Йорк входили и выходили через один из трех отелей в Мидтауне. Это ловкий трюк, потому что состояние в восьмидесятые годы можно было заработать на двух окраинах острова, где заправляли два разных типа гангстеров. Символом одного из них был Кельвин Мартин, известный под прозвищем «50 центов», потому что прославился тем, что готов был убить человека ради такой суммы. Символом второго — Майкл Милкен, король «мусорных облигаций». Оба завершат карьеру в 1987 году: Кельвин Мартин получит двадцать три пули, Майкл Милкен — девяносто восемь обвинений от Комиссии по ценным бумагам.

На севере Манхэттена, между Гарлемом и Вашингтон-Хайтс, состояние сколачивали на торговле крэком, то есть неочищенным кокаином. А еще больше — на убийстве тех, кто им торгует. В свою очередь, на юге Манхэттена, между Всемирным торговым центром и Уолл-стрит, состояние делали на бизнес-идеях, подстегиваемых очищенным кокаином. И еще больше — на простофилях, которые инвестировали в это собственные деньги.

В виртуальном Нью-Йорке это было просто. Трудно было после довезти это состояние до отеля в Мидтауне, потому что долгая поездка по Бродвею или любой другой выбранной авеню предоставляла идеальный случай поживиться многим любителям вашей наличности. Выполнял кто-то этот маршрут на метро, пешком или в бронированном «линкольне» — он давал другим игрокам и агентам казино пару часов на грабеж.

* * *

Внизу, в лобби отеля находилось окошко фирмы проката Hertz. Я быстро покончил с формальностями и получил ключи от моего любимого имитированного автомобиля. Mercury Grand Marquis 1985 года — в реале я не хотел бы ездить на чем-то подобном (пятилитровый двигатель V8 едва мог разогнать эту корову). На поворотах я был вынужден снижать скорость до нуля, потому что этот увалень обладал управляемостью груженого танкера.

Тем больше радости приносило мне путешествие по прямым как стрела и не особенно загруженным авеню север−юг (в виртуальном Нью-Йорке население насчитывало меньше миллиона нипов), а также ворчание единственного в своем роде старомодного двигателя. Даже во включении заднего хода примитивной ручкой у руля было что-то от детской игры.

Я выехал из паркинга отеля и повернул на Мэдисон-авеню. Вместо того чтобы поехать сразу во Всемирный торговый центр, я направился в противоположную сторону. Главная ошибка любителей: они овладевали наличностью без соответствующей подготовки. Разумеется, потом ее у них отбирал тот, кто подготовился.

На пересечении с Восточной пятьдесят восьмой улицей я миновал знаки, предупреждающие водителей о закрытии моста Куинсборо по причине ремонта. Имитация распространялась только на Манхэттен, и то, впрочем, не весь; посещение некоторых районов делали невозможным постоянные преграды, размещенные проектантами виртуала: это был или блокирующий проезжую часть грузовик, или полицейские, якобы охраняющие место преступления, а иногда обыкновенные «невидимые стены», как в старых компьютерных играх.

Мне это не мешало. У меня не было времени даже посетить виртуальный Центральный парк, который я как раз миновал; казино с большой помпой сообщило о его открытии — однако до того момента, когда проектанты завершили титанический труд создания его до последнего кустика, все входы оставались закрытыми под официальным предлогом: «Мероприятия только для обладателей билетов».

Таких игроков, как я, интересовало нечто другое: мы перелистывали криминальные хроники в нью-йоркских газетах восьмидесятых годов, искали новости о скупщиках краденого, нелегальных торговцах оружием, оптовиках крэка и героина, этнических гангстерах. Мы знали, что эти же хроники изучают проектанты игр, поэтому криминальная жизнь реального Нью-Йорка являлась неплохим справочником для игрока.

Мэдисон-авеню пересекала сто шестнадцатую улицу. Я повернул направо. Я уже был в Гарлеме, к тому же не в красивом и цивилизованном, а в той его части, где даже в двадцать первом веке можно почувствовать себя неуютно в тени виадуков и эстакад, среди гаражей и бараков, где функционируют не то нелегальные мастерские, не то гангстерские притоны.

Находящаяся в тени эстакады железнодорожной линии Метро-Норт мастерская с вывеской «Карлос Фернандес, шиномонтаж» представляла в игре секрет, о котором, кроме меня, пока мало кто знал. Настоящий Фернандес попадется в 1988 году во время полицейской облавы и станет главным свидетелем, благодаря которому будет уничтожена доминиканская банда Wild Cowboys, терроризирующая окрестности во время эпидемии распространения крэка в первой половине восьмидесятых годов.

Сейчас мастерская функционировала как прикрытие для так называемого «дупла»: владелец прятал разные свертки, не задавая лишних вопросов об их содержимом. Именно это мне и требовалось.

Я подъехал к грязному подъезду и выбрался из автомобиля. Фернандес сидел в конторке. Интерьер мастерской служил для того, чтобы возможный случайный клиент в поисках новых шин отправился в другое место.

— Мне жаль, но сегодня закрыто. Нет работника, — приветствовал он меня, как только я встал в дверях.

— Я приехал от господина Маркеса, — ответил я.

Я знал, какой пароль использовали посланцы из Медельина. В этой мастерской был уже в четвертый раз: разумеется, каждый раз как другой аватар. Фернандес не мог меня запомнить, но я успел узнать его поближе.

— О, извините, — среагировал он с той же боязливой униженностью, как обычно. — Для постоянных клиентов, разумеется, всегда открыто.

— Не говори ерунду, лучше проводи меня в ремонтную яму, — произнес я. Подействовало. Вулканизаторщик встал со стула и двинулся в подсобное помещение. Я пошел за ним.

Когда-то здесь была другая, большая мастерская с двумя ремонтными ямами. Теперь обе ямы закрыли досками, на которых для надежности лежали стопки покрышек. Вулканизаторщик вопросительно посмотрел на меня. Я указал рукой на левую. Сгибаясь в поклонах, Фернандес снял с нее покрышки, а затем поспешно отодвинул доски, и показались ступеньки, ведущие вниз.

На дне стояло пять военных ящиков, каждый был закрыт на ключ. Вулканизаторщик снова вопросительно посмотрел на меня, не понимая, почему я не спускаюсь в тайник.

— У тебя мой ключ, — сказал я. — В шкафчике со снимком Папы.

— Ах да, очень извиняюсь. Забыл!

Как предыдущий аватар, я всегда оставлял Фернандесу приличные чаевые за то, что он хранил не только мой ящик, но и ключ. Это было обязательно, ведь я не мог забирать его с собой в реал.

Вулканизаторщик вернулся. Я молча подождал минуту, пока он сам понял, что должен выйти, и, наконец, спустился на дно ямы, чтобы получить посылку, которую один мой аватар таким образом посылал другому.

* * *

Через четверть часа я уже ехал по Парк-авеню на юг. На кресле пассажира лежал несессер с основными аксессуарами, необходимыми мне в работе. В багажнике металлически позвякивало серьезное вооружение на случай большей бойни. Эти переезды из одного конца Манхэттена в другой были для меня единственной возможностью оценить количество труда, который проектанты игры вложили в создание виртуального города.

На самом деле большинство высоток, мимо которых я проезжал, оставались лишь декорацией — даже если бы я нашел вход, по той или иной причине он оказался бы непреодолимым препятствием. Но и так было видно, что кто-то все это должен тщательно воспроизвести по старым снимкам и фильмам, кирпичик за кирпичиком. Я миновал Центральный вокзал (можно было войти внутрь, но, разумеется, все поезда в этот день отменили), проехал мимо оригинального треугольного Флэтайрон-билдинга, и вскоре в перспективе Бродвея появились башни Всемирного торгового центра.

Это было прекрасное время, когда терроризм еще угрожал кому-то другому, далеким странам. Не Америке. Усама бен Ладен оставался нашим ценным союзником в борьбе против русских в Афганистане, Тима Маквея преследовали ровесники в лицее, a Pan Am предлагал «Рейс 103» между Хитроу и аэропортом Джона Ф. Кеннеди по трассе, проходящей над шотландским Локерби. Поэтому на въезде в подземный паркинг Всемирного торгового центра не было никакого контроля, чтобы проверить, не являюсь ли я опасной личностью, везущей в багажнике гранатомет и автомат АКС-74.

К счастью, потому что я как раз являлся таковым.

Я взял квитанцию и припарковался в подземном паркинге. Согласно инструкциям моего клиента, я должен был подняться на тридцатый этаж к снятому им офису с сейфом. Имитация Всемирного торгового центра не представляла, разумеется, всех институтов, действовавших в 1985 году. Это не имело смысла хотя бы потому, что виртуальный мир ограничивался Манхэттеном. Однако ВТЦ, хоть и обрезанный, оставался в распоряжении игроков, массово прибывающих сюда с целью туризма. За настоящие деньги они могли даже арендовать виртуальное офисное пространство, оснащенное надежным сейфом… Физика мира игры не позволяла добраться до его содержимого никакой силой, какую можно получить в рамках этого мира, — если бы в эти виртуальные башни врезались управляемые сумасшедшими самолеты, все рухнуло бы, как в реале, но среди развалин остались бы тысячи надежных сейфов даже с не поцарапанными стенками.

Мой клиент довольно дешево снял офис на тридцатом этаже, без окна, зато рядом размещался холл с местными и экспресс-лифтами. В настоящем ВТЦ лифты ездили преимущественно битком набитые, а в имитированном Нью-Йорке лифты были, в основном, пустые, и никаких проблем с парковочным местом и столиком в ресторане. Проектировщики игры целенаправленно не производили много Нипов, которые показали бы реальные условия на перенаселенном острове.

Поэтому на нужный этаж я поехал один, имея просторный лифт в собственном распоряжении. Согласно с выученными на память указаниями Хикса, направился к комнате 3013. Набрал код на цифровом замке, внутри зажег свет. В комнате, лишенной окон, единственной мебелью был стол с телефонным аппаратом, вращающееся кресло и стоящий в углу надежный сейф. Открываемый старинными поворотными ручками — наверное, для того, чтобы внести дополнительный элемент игры. Признаюсь, меня это забавляло.

Я открыл сейф и начал методично перекладывать пачки с «Франклинами» в моряцкий мешок, который был сложен в несессере. Вдруг за моей спиной прозвучал голос:

— Руки вверх и никаких фокусов!

* * *

«Вот дурак, почему я стал спиной к двери?» — первое, о чем я подумал, медленно поднимая руки. Голос казался мне странно знакомым, но я не мог вспомнить, кому он принадлежал. Вероятнее всего, какому-то любителю, ибо в виртуальной реальности есть правило — стрелять в спину, а не играться в «руки вверх». Ведь «убитый» здесь через минуту очнется в реальном Лас-Вегасе, поэтому нет оснований для угрызений совести. Я понял, что у меня появился шанс.

— Все в порядке, шеф, я сделаю то, что ты мне скажешь, — проговорил я. — А теперь я осторожно встану, потому что мне чертовски неудобно на корточках.

Я осторожно выпрямился с поднятыми руками.

Тогда раздался другой голос, женский.

— Парень, давай лучше сразу его прихлопнем, — сказала женщина, которую я тотчас узнал: это она просила меня в казино запаковать ее «лемианы» в конверт. Следовательно, на самом деле она не хотела меня о чем-то попросить, а, вероятно, хотела кому-то показать. Другому игроку? Без толку. Значит…

Ну да, крупье. Им нельзя играть, но этот, как я понимаю, польстился на выигрыш Хикса. Он потеряет работу, но рассчитывает на то, что женщина выделит ему какую-то часть. Но зачем ей сообщник?

Вдруг меня осенило: Хикс упоминал, что в виртуальный Нью-Йорк выбрался с невестой. Наверняка я имел удовольствие иметь за спиной ее аватар. Она знала, что я — профессионал, нанятый Хиксом, и была достаточно умна, чтобы не нападать на меня в одиночку. Она не знала шифра к сейфу и была вынуждена ждать, пока кто-то ей его откроет.

— Вы выиграли, деньги ваши, — сказал я невозмутимым тоном. — Сейчас я брошу мешок в вашу сторону.

— Ладно-ладно, коллега, не напрягайся, — буркнул крупье. — Я сам возьму.

— Вы ведь знаете, что я занимаюсь этим профессионально, поэтому примите совет специалиста. Подходя ко мне, вы подвергаете себя ненужному риску. Вы знаете, что я постоянно участвую в виртуальных сражениях, поэтому на короткой дистанции могу быть опасен. В такой ситуации соперника лучше держать на мушке и приказать ему бросить деньги.

Я блефовал. Как профессионал, я посоветовал бы им, во-первых, во-вторых и в-третьих, убить меня. В виртуале, конечно, существует полиция, но, если убиваешь здесь кого-то без свидетелей, можешь оставаться безнаказанным в течение следующих двадцати четырех часов. В реале, впрочем, также.

— Вы выиграли, я уважаю это. Деньги принадлежат вам, — добавил я осторожно. — Хикс уже мне заплатил, пропадут лишь комиссионные, но ничего не поделаешь. И такое случается в моей профессии. Теперь я тихонько поворачиваюсь в вашу сторону, а вы меня держите на мушке, о’кей?

— Хорошо, парень, только помни: ты у нас на мушке, поэтому никаких фокусов, — услышал я женщину.

Значит, этим союзом руководила она.

Я медленно повернулся и посмотрел на грабителей. Они целились в меня из трех одинаковых пистолетов М9 «беретта», невеста Хикса держала целых два. Это абсурдная ошибка любителей, которые с пистолетами сталкиваются, главным образом, в поп-культуре. Уайатт Эрп мог стрелять из двух кольтов, потому что револьверы девятнадцатого века требовали много времени на перезарядку. «Беретта» обеспечивает около сорока выстрелов в минуту, и себя больше оправдает концентрация на правильном прицеливании оружием, которое следует держать в более сильной руке, чем увлечение хореографией сражения а-ля Джон By.

Их аватары будто сошли с карикатуры восьмидесятых годов: он был одет в костюм красавца в стиле раннего Тома Круза, она нарядилась чучелом типа Синди Лопер. Они подходили друг другу.

— Брось деньги! — крикнула Синди.

— О’кей, делаю это медленно и осторожно, — сказал я, все время думая, намереваются ли они меня застрелить. — Поздравляю вас с успехом, вы провели меня действительно профессионально. Уступите мне одного «Франклина», чтобы я хотя бы развлекся в Нью-Йорке? Таков обычай среди профессионалов…

Я видел, что Синди Лопер уже собирается отказать, но у Тома Круза взыграло самолюбие.

— Только без фокусов, — предупредил он меня серьезным тоном. — Брось мешок в нашу сторону. Если все будет о’кей, дадим тебе сотенную. Мы можем себе это позволить, правда, любимая?

Девушка ответила вынужденной улыбкой. На самом деле меня не интересовали эти сто долларов: я хотел понять, придется ли бороться за жизнь каким-то отчаянным способом, используя последний шанс.

Крупье заглянул в мешок и достал пачку банкнот. Высокородным жестом он вытянул из нее одну стодолларовку и вложил в щель в двери.

— Сними пиджак! — раздалось следующее распоряжение.

Что ж, крупье не был полным идиотом. Действительно, под пиджаком у меня была кобура с пистолетом. Я снял его и бросил в сторону грабителей.

— Теперь несессер, — приказал Том Круз. Я послушно бросил в его сторону черный чемоданчик, который забрал из тайника мастерской Фернандеса. Теперь я был полностью безоружен. Первоначальный план — убить обоих, когда они будут ждать лифт, — стал неактуален.

Круз закинул себе на плечи мешок с деньгами. Его партнерша продолжала целиться в меня из обоих пистолетов.

— Хорошо, парень. Ты здесь послушно подождешь, пока мы сядем в лифт, и больше мы не увидимся, — сказала она. — Приятно развлечься на сотню. И передай привет придурку Хиксу!

Это было неприятно. Обворовать бывшего жениха — одно, но зачем добавлять мелкие колкости?

Я постоял с поднятыми руками несколько секунд, слушая удаляющиеся шаги бандитской пары, после чего подошел к письменному столу. Поднял трубку телефона и набрал 2222, внутренний номер охраны.

— Охрана? Говорит специальный агент ФБР Фокс Малдер, номер значка JTT047101111,— сказал я решительным голосом. — Я слежу за парой восточнонемецких шпионов, планирующих диверсию во Всемирном торговом центре. В эту минуту оба спускаются на лифте в северной башне, имеют при себе большой мешок и чемоданчик, вооружены и очень опасны. Прошу их аккуратно задержать, не поднимая шума. Через минуту я тоже буду внизу.

— Принято, действуем, — ответил голос НИПа-исполнителя в трубке.

Я двинулся к лифту. Разумеется, если бы я сослался на такую фамилию агента ФБР в разговоре с игроком-человеком, он меня сразу разоблачил бы. Но НИП, знающий телевизионный сериал, который начнут показывать только через семь лет, — неправильный нип. Поэтому среди игроков было очень популярно присвоение своим аватарам фамилий, взятых из мира спорта или культуры.

Спускаясь в лифте, я задумался, как мои грабители отреагируют на задержание охраной Всемирного торгового центра. Они должны побояться оказывать открытое сопротивление, потому что в этой игре человек выигрывает, лишь когда деньги вместе с ним добираются до номера в отеле. Значит, если в игру всерьез вмешается нью-йоркская полиция, так или иначе ты проиграл, потому что тебя или арестуют (и деньги пропадут), или убьют во время заварушки (и деньги пропадут).

Я надеялся, что задержание охраной — сценарий, который мои противники не приняли во внимание. А нипы из охраны поступят как настоящие нью-йоркские охранники в 1985 году и обыщут парочку. Следовательно, они здорово влипнут.

* * *

В лифте я вынул из кармана единственную замену оружия, которая у меня осталась: фальшивый значок ФБР в кожаном футляре и фальшивый идентификатор. Они забрали у меня кобуру, но не обыскали пиджак. Поэтому я прикрепил к нему идентификатор, представляющий меня как специального агента Фокса Малдера, дававший мне иногда несколько часов, иногда — несколько минут для действий в отчаянном положении. Сейчас тоже должно было хватить.

С идентификатором, приколотым к лацкану, я вышел из лифта и решительным шагом направился к столу, за которым сидели два охранника в мундирах ВТЦ. Они были слегка взволнованны, но, на первый взгляд, выглядели вполне естественно.

— Малдер, — представился я. — Я звонил минуту назад. Вы схватили их? Где они?

— Директор Карзини лично их задержал, — один из охранников вскочил с места. — Он ждет вас в конференц-зале на втором этаже. Провести?

— Нет, — я махнул рукой. В такую минуту важно умело похвалить. — Отличная операция, господа. Как я вижу, вы не вызвали шума. Так и надо было.

Действительно, в застекленном лобби не было никаких признаков волнения. НИПы, имитирующие работников, клиентов и туристов, по-прежнему поднимались, спускались, выходили, входили или курили сигареты в обозначенных местах. Всемирный торговый центр нанимал действительно отличных охранников, как и в реальном мире. Если бы не это, смертельная западня 11 сентября случилась бы на доброе десятилетие раньше.

Я поднялся по эскалатору на второй этаж и быстро нашел конференц-зал.

Налетчики стояли, упершись руками в стену. На столе лежали мешок, мой несессер и их сумка. Было видно, что Карзини проверил содержимое. Шеф охраны ВТЦ присел на столе, держа под наблюдением и подозрительную пару, и двери.

— Агент Малдер, вероятно, это они, — сказал он, не дожидаясь, пока я представлюсь.

— Поздравляю, директор Карзини, — ответил я. — Настоящая профессиональная работа.

Услышав мой голос, налетчики начали перекрикивать друг друга. «Малдер — фальшивая фамилия из телевизионного сериала! Это никакой не агент, а бандит!» Они не понимали психологии американского агента безопасности времен холодной войны. Для него кто-то, выкрикивающий непонятные слова на странном английском языке, лишь подтверждает статус восточного шпиона.

— ЗАТКНИТЕСЬ, — прорычал Карзини таким тоном, что я бы сам заткнулся, если бы в ту минуту что-то говорил.

— Вы уведомили власти? Полицию, ФБР, Портовое управление? — спросил я.

— Нет. Не знаю, в чем дело, поэтому решил подождать ваших инструкций, — ответил Карзини.

Я одобрительно кивнул головой.

— Я скажу вам, в чем дело, — ответил я и открыл мешок. — Здесь полтора миллиона, которые они должны были передать в этом здании палестинцам, планирующим диверсию с использованием автомобиля-бомбы в подземном гараже. Увидели, что за ними следят, поэтому пытались сбежать…

— Это неправда! Он врет! — начали они, снова перекрикивая друг друга.

— Заткнитесь! — повторил Карзини.

Ситуация все больше меня забавляла. Интересно, как они хотели это объяснить. Скажи вооруженному нипу в мундире, что сейчас не 1985 год, Всемирный торговый центр давно разрушен, на его месте поставили новые башни и вообще все вокруг — фикция виртуальной реальности, и наверняка вовремя не доберешься до номера отеля. На такие темы в этой игре удавалось поболтать лишь с наркоманами в Нижнем Ист-Сайде.

— Посмотрите, пожалуйста, на это, — сказал я Карзини, доставая мою кобуру из сумки грабителей. Я вынул из нее пистолет. — ПБ-6Р9, пистолэт бэсшумний, — уведомил я, скрывая, что в действительности говорю по-русски с меньшим акцентом. — Модификация стандартного российского военного Р9 «Макаров», используется исключительно КГБ и их спецслужбами. Оснащен заводским глушителем. Посмотрите, пожалуйста, как ловко они это сделали.

Я привинтил глушитель. Крупье, кажется, отгадал мои намерения, потому что начал кричать: «Берегитесь! Берегитесь!»

— Вы не понимаете английский? — отреагировал Карзини. — Это плохо, потому что я не понимаю русский. Заткнитесь, а то будет хуже!

— Руки чешутся влепить этому террористу, — это уже Карзини обратился ко мне. — Но увы, мы в свободной стране. Здесь каждый невиновен, пока не докажут обратное.

— Скоро это изменится, — усмехнулся я, собирая 6Р9.

Карзини не успел удивиться. Когда девятимиллиметровая разрывная пуля попала ему в череп, у него на лице сияла понимающая улыбка. Вероломная невеста моего клиента успела взвизгнуть — она издала одно короткое «ааа!», высокий тон которого еще больше усилил ассоциацию с Синди Лопер.

Ее тело опустилось на пол. Я с удовольствием убедился, что эта пуля тоже попала в череп. Не было кровавого пятна на стене. Я использовал венгерские разрывные пули, которые купил когда-то в подземном паркинге здания ООН на «черном рынке», который процветал здесь в восьмидесятые годы под защитой экстерриториальности. Если бы пуля прошла сквозь тонкую гипсовую стену, я мог бы кого-нибудь всполошить. А так — все тихо.

— Мы остались одни, — сказал я крупье, который так и стоял с поднятыми руками, опершись о стену. Он дрожал от волнения. — Повернись, — приказал я. — Можешь опустить руки, я держу тебя на мушке.

Крупье выполнил приказ.

— Поздравляю, — он попытался улыбнуться. — Ты все-таки выиграл. Настоящий профессионал! Отдашь мне ту сотню?

Я покрутил головой.

— Прежде чем мы перейдем к этому, я хотел бы преподать тебе два урока. Во-первых, ты не профессионал, потому что играешь против правил. Ты крупье, должен помогать гостям войти в мир игры, а не ставить на них ловушки вместе с неверными бабами. Ты совершил нечто весьма глупое и ответишь за последствия — после пробуждения покинешь Лас-Вегас, потому что здесь ты везде будешь в «черных списках». И отлично, потому что таких, как ты, пройдох в этом городе слишком много.

Крупье — собственно говоря, уже бывший крупье — не ответил. Он проглотил слюну и отозвался после некоторого перерыва:

— А другой урок? — спросил он хрипло.

— Я поляк, — ответил я. — Мой народ создал всего пару-тройку вещей для мировой цивилизации: кофе со сливками, гелиоцентрическая система, хроматография. Поэтому меня злит, когда кто-то хочет забрать у нас еще что-то и называет Лема русским. Этот человек в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году размышлял в своем эссе о том, как будет выглядеть виртуальная реальность. IBM тогда производил компьютеры размером с большой шкаф и восемью мегабайтами RAM. Лему полагается немного уважения за то, чего он тогда достиг, ты так не считаешь?

— Да, конечно, прошу прощения! — горячо согласился мужчина.

— Повтори за мной: «Станислав Лем».

— Станисляу Лем…

— Не «Станисляу». Ста-нис-лав, — я с нажимом произнес по слогам.

— Станислав Лем…

— Пусть будет так, «…был польским писателем научной фантастики, который в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году придумал виртуальную реальность».

— «Станислав Лем был польским писателем научной фантастики, который в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году придумал виртуальную реальность», — произнес он заученно.

— Очень хорошо. Надеюсь, ты запомнишь это до конца жизни, — я усмехнулся и нажал на спусковой крючок.

* * *

В несессере был парик с прической а-ля Сид Вишес и рубашка The Ramones. Я мгновенно изменил внешность и спустился на лифте прямо в паркинг, чтобы не встретить охранников у главного входа. А конференц-зал закрыл на ключ, найденный в кармане Карзини.

Я предполагал, что пройдет полчаса, прежде чем кто-то войдет в этот зал и поднимет власти по тревоге. За три-четыре часа полиция по памяти свидетелей нарисует мой портрет. Его будут рассылать телефаксом по нью-йоркским отелям, но в 1985 году это была относительно новая техника, поэтому рассылка длилась достаточно долго, а картинка была не очень хорошего качества. Для работы же я всегда выбирал аватар — кошмар для полицейского художника: рост средний, лицо среднее, одет в серый костюм, с волосами, зачесанными в неинтересный пробор.

Вдобавок в ВТЦ у меня на лице были неоптические очки в толстой оправе, меняющие овал лица. Риск, что по такому портрету меня опознают нипы в регистрации отеля, нулевой. В реальном Нью-Йорке 1985 года преступник с такой внешностью имел бы в своем распоряжении как минимум несколько дней спокойствия. Я же должен был продержаться в своем номере только до восьми утра.

Меня опять ждала долгая поездка по Бродвею на Верхний Вест-Сайд и Вашингтон-Хайтс. Сеньор Фернандес очень любезно меня приветствовал и позволил сложить необходимые аксессуары в тайник, после чего опять спрятал ключ в шкафчике с фотографией Папы. Мне оставалось вернуться в отель и скоротать ночь за просмотром телевизора. Как всегда после удачной операции.

После пробуждения уже в реальном Лас-Вегасе крупье, которого я не знал, вручил мне кучу жетонов. В благодарность я отвалил ему щедрые чаевые. Другие гости приветствовали это аплодисментами. Бывшей невесты Хикса среди них не было.

Меня с детства мучил страх, что я мог бы оказаться в «филдикиане», поэтому больше, чем выигрышем, я интересовался своим «лемианом». Наконец я разорвал конверт и вынул содержимое.

На меня смотрел Николай Коперник, а надпись на обороте уверяла, что БИЛЕТЫ ПОЛЬСКОГО НАРОДНОГО БАНКА ЯВЛЯЮТСЯ ЗАКОННЫМ ПЛАТЕЖНЫМ СРЕДСТВОМ В ПОЛЬШЕ. Старые коммунистические банкноты, которые вышли из обращения на переломе столетий. Никогда не забуду, как выглядели первые деньги, которые я заработал в своей жизни.

Вне всякого сомнения, я был в реале.

Рафал Косик ТЕЛЕФОН (пер. Кирилла Плешкова)

Телепередачу прервали, и теперь на экране крутилась видеозапись, видимо снятая на мобильный телефон: самолет снижается над лесом, касаясь крыльями верхушек деревьев, и сперва кажется, будто так и должно быть, что он мягко опустится на эти деревья. Он напоминает бумажный самолетик, сделанный умелым мальчишкой, хорошо уравновешенный, который медленно планирует над диваном, столом и мягко приземляется на пушистом ковре перед телевизором. Пассажирский самолет, однако, весит свыше тридцати тонн. Через несколько секунд зелень поглощает фюзеляж, но кажется, что все-таки ничего страшного не случилось, и он упал на огромный ковер, а пассажиры сейчас расстегнут ремни и скатятся по надувным трапам, словно на воскресном празднике перед торговым центром. И тут в ста, может в двухстах, метрах дальше появляется шар из огня и дыма.

Кинга поглядывала на экран маленького телевизора в кухне, готовя мясо на жаркое для Ромека. Одновременно смотреть телевизор и резать мясо — плохая привычка, так и порезаться недолго. Она прекрасно об этом знала, но привычка была сильнее. Ромек должен был вернуться через пару часов, а после продолжавшейся несколько дней конференции он всегда был голоден, заявляя, что гостиничная еда ему не по вкусу.

Марысю, вернувшуюся несколько минут назад из кино, катастрофа не слишком взволновала. Бросив взгляд на телевизор, она спросила, сколько человек погибло. Этого еще никто не знал, да и откуда? Девочке-подростку, воспитанной на Ютюбе и фильмах, требовалось больше стимулов. Интерес у нее снова появится, когда покажут взрыв с другого ракурса, а еще лучше — место катастрофы вблизи. Пока других записей не было. Катастрофа случилась меньше часа назад, и в прямом эфире был виден только дым над лесом. В студии появились двое экспертов, которые тоже ничего не знали. Они начали обсуждать историю авиакатастроф, в чем тоже не было ничего занимательного.

Марыся покопалась в холодильнике, заполненном сегодняшними покупками, и выбрала бутылку колы. Кинга уже открыла рот, чтобы сказать, что запрещает ей пить эту дрянь, но сообразила, что это глупо — ведь она сама эту колу покупает. Взглянув на дочь, она заметила нечто странное.

— Посмотри на меня, — попросила она, откладывая нож.

Марыся неохотно повернулась и скорчила физиономию в стиле «отстань от меня». Сегодня на ней были чересчур обтягивающие черные джинсы и кроссовки, а волосы будто слегка приподняты и закреплены гелем. Приглядевшись, Кинга поняла, что не так.

— Накрасилась?

— И что? Ты тоже красишься.

— Мне тридцать шесть лет. И я не крашусь так, как ты.

Марыся посмотрела на мать взглядом, от которого та почувствовала себя шестидесятилетней, вышла из кухни и заперлась в своей комнате, чтобы тупо сидеть, красить ногти или делать еще что-нибудь крайне для нее важное, что Кинга считала пустой тратой времени. Похоже, дочь дрейфовала в сторону стиля «эмо», и матери это не нравилось. Как и многое другое, например то, что Марыся делала уроки перед телевизором, хотя следовало радоваться, что дочь вообще выполняет домашние задания. Ее саму раздражало, когда приходилось заниматься чем-то монотонным, не имея возможности отвлечься. Потому и телевизор на кухне.

Вот именно — она просто тупо смотрит и даже не пытается связать воедино факты, которые приятно щекочут мозг, отказывающийся их анализировать. Ромек должен был возвращаться самолетом, который в это время, половине пятого, наверняка вылетел из Хитроу, но ведь в Окенце он не сядет — варшавский аэропорт будет закрыт минимум несколько часов, о чем сообщала бегущая строка под говорящими головами на экране. Самолеты направят в другие крупные аэропорты. Значит, с совместным ужином можно распрощаться. Поезд из Гданьска идет несколько часов, будто Гданьск находился за полярным кругом. Из Кракова быстрее, но до полуночи и оттуда не добраться. От внезапного разочарования ей захотелось швырнуть нож на стол.

В последнее время у них редко находилось время друг для друга. Ромек много работал, допоздна сидел в институте и часто уезжал в командировки. Но, когда он возвращался, остаток дня всегда посвящал Кинге и Марысе. Единственная радость — сегодня суббота. Не будет же он работать в воскресенье? Нет, наверняка нет. После конференции ему должны дать отдохнуть хотя бы в выходные. Собственно, какая разница, будет мясо мариноваться три часа или сутки и три часа? Даже лучше, если дольше. Так что жаркое они съедят завтра и проведут вместе воскресенье.

Из комнаты Марыси донеслись звуки песни, которую Кинга не могла узнать. Может, и хорошо, что следующее поколение бунтует. Если бы она слушала свою покойную мать и соглашалась с ее вкусами, носила бы юбки до лодыжек и серые свитера, застегивавшиеся на большие пуговицы из напоминающего жемчужную массу пластика.

Бросив последний кусок мяса в пахнущий вином и тимьяном маринад, она поставила миску в холодильник, затем достала телефон и взглянула на дисплей, на котором полтора десятка иконок издевались над ее беспомощностью перед современными технологиями. Голубой пульсирующий конвертик наверняка открывал сообщения. Она нажала на него.

Я пытался звонить, но ты не отвечала. Сейчас сажусь в самолет. Приготовишь что-нибудь вкусненькое на ужин?

Значит, он уже в самолете. Телефон этот был у нее всего несколько дней, и она в нем еще не разобралась. В нем было всего больше, чем в предыдущем. Глаза разбегались от разноцветных иконок, каждая из которых сообщала о чем-то важном. Как тут проверить пропущенные звонки? Она убрала звук на телефоне, когда сидела в парикмахерской, но это было почти три часа назад. Потом она снова включила звук. Кажется.

Кинга таращилась на дисплей, пытаясь разгадать тайну регулирования громкости звонка. Решив не просить дочь о помощи, набрала свой номер со стационарного. Телефон зазвонил — значит, все в порядке. Она просто не услышала звонок в автомобиле или когда включала стиральную машину.

По телевизору представитель какой-то авиакомпании говорил, что самолеты пока будут направлены в другие города.

— Но в какие? — спросила она вслух. — Я и так знаю, что никого не высадят с парашютами.

Может, пригонят автобус и привезут их прямо из аэропорта. Может, самолет приземлится где-нибудь недалеко, например, в Лодзи, откуда вечером ехать до Варшавы два часа. Есть ли в Лодзи аэропорт? Должен быть, это большой город. Кинга достала из сумки ноутбук и запустила браузер. Сайт загружался с черепашьей скоростью. Вздохнув, она подошла к закрытой двери комнаты Марыси и постучала, а когда ответа не последовала, нажала на ручку.

— Что ты делаешь с Интернетом?

— Качаю, — дочь неприязненно взглянула на нее из-за клавиатуры.

— Что качаешь? Фильмы? Игры? Музыку? Того и гляди, докачаешься, что полиция нами заинтересуется.

— А ты купишь мне диск за восемьдесят злотых?

— За восемьдесят?.. Неважно, — она замахала руками. — Выключи, мне нужно кое-что проверить.

Марыся скорчила мину обиженной аристократки и пару раз кликнула мышкой.

Кинга закрыла дверь и вернулась в кухню, зная, что через несколько месяцев будет еще хуже.

Введя в поисковике «катастрофа Окенце другие аэропорты», она получила уйму информационного мусора, потому что написать о катастрофе хотел каждый, даже портал садовников. Сейчас… какой компанией он собирался лететь? Наверняка он об этом говорил, она даже помнила, что билеты лежали в синем футляре. Нет, там был логотип бюро путешествий.

Кинга зашла на сайт аэропорта, где висела лишь информация о неизвестной судьбе самолета. Неизвестной… ничего себе! Она еще несколько минут кликала по сайтам крупнейших авиакомпаний, но не нашла ничего конкретного, за исключением того, что в Лодзи нет аэропорта, а ближайший находится в Быдгоще. Маловероятно, что он мог принять все самолеты, собиравшиеся сесть в Варшаве. Ничего не поделаешь — Ромек позвонит, когда приземлится. Лишь бы не в Щецине, откуда до Варшавы ехать восемь часов.

У нее было пять непрочитанных электронных писем — многовато для субботы. Кинга сделала ошибку, дав начальнице личный адрес. Похоже, эта баба не знает, что такое свободное время. Однако она вежливо ответила, хотя и потеряла из-за этого частичку самоуважения. Было письмо и от Ромека:

Напомни, чтобы я научил тебя пользоваться новым телефоном, поскольку ты не отвечаешь и не перезваниваешь, на СМС тоже не ответила. Возвращаюсь раньше, так что, если все сложится хорошо, буду дома еще до шести. Заканчиваю — уже открывают гейт. Целую.

Кинга улыбнулась. Может, Ромек доберется настолько рано, что ужин не придется откладывать на завтра. При свечах будет даже приятнее. Она бросила взгляд на время отправления письма — час с минутами. Значит, он может уже где-то садиться, раз в Варшаву по плану должен был прибыть почти час назад.

И вдруг она перестала улыбаться.


Он надеялся, что все, что могло взорваться, уже взорвалось. Повсюду, насколько хватало глаз, в лесу пылали хаотично разбросанные костры. Пробираясь через кусты, он раз за разом повторял про себя, что мокрая подстилка так просто не займется — вчера прошел дождь, — и шел дальше. За этот риск ему заплатят, и притом немало.

Едва получив СМС, он встал и вышел с дня рождения собственной матери, еще до того как та успела задуть свечи на торте с надписью «60». Поцеловав ее в лоб, он сказал, что у него очень важное дело. На дорогу из Повислья до Кабат, несмотря на пробки, ушло меньше четверти часа. Мотоцикл «Эндуро» был быстрее, чем тяжелые машины пожарных и «скорой». Единственное, что ограничивало скорость, — законы физики и инстинкт самосохранения. Крышка маленького багажника с закрепленным на ней номером иногда случайно открывалась и могла всю дорогу болтаться, заслоняя номер. Такое происходило при случайном нажатии небольшого рычажка у руля.

В нос бил запах резины, авиационного бензина и каких-то других веществ, хотя в трехстах метрах черным столбом в небо поднимался черный дым. Подъехав так близко, как было возможно, не повредив мотоцикл, Марек поставил машину между двумя толстыми стволами, срезанными на высоте в полтора десятка метров, и отметил на GPS его положение, что было крайне важно — секунда сейчас позволяла сэкономить час после. Дальнейший путь он проделал бегом, сжимая в руке тяжелый «Никон». В рюкзак он упаковал еще восемь кило аппаратуры, но благодаря подогнанным ремням на бедрах и груди почти не чувствовал веса. Рюкзак у него был лучше, чем у коммандосов в Афганистане.

Он перепрыгивал через поваленные деревья. Здесь уже ничто не выступало над землей больше чем на метр или два. Приходилось следить, чтобы не зацепиться за края искореженных и порванных, словно бумага, кусков металла. Включив аппарат в режиме видео, Марек держал его за направленный вперед объектив, чтобы заснять любую неожиданность. Вторая маленькая камера торчала из кармана жилета — ее он включил еще до того, как сесть на мотоцикл.

Дальше обломков стало больше, и бежать он уже не мог. Впрочем, затаптывать следы ему не хотелось. Среди поломанных деревьев лежали вонзившиеся в землю внутренности самолета, которые он не мог опознать. Лишь увидев первый чемодан, почти неповрежденный, он переключил аппарат в режим фото. Попеременно делая снимки и записывая короткие ролики, он продолжал идти в сторону гудящего костра, перешагнув фрагмент голубого кресла, потом еще несколько чемоданов. Он знал, что увидит дальше, но старался об этом не думать, воспринимая себя как придаток к аппарату, документирующему ближайшее окружение. Свернувшееся в восьмерку большое колесо — щелк. Фрагмент ноутбука — щелк. Развалившийся чемодан с обгоревшим дамским свитером — щелк. Рука — щелк. Обугленное тело, кажется детское, — щелк. Аппарат, подсоединенный к бронированному ноутбуку в рюкзаке, отправлял все это непрерывным потоком нулей и единиц прямо на редакционный сервер.

Из транса его вывел жар. В пятидесяти или ста метрах впереди, в море пламени плавился металл. Марек записал пятисекундный ролик, который через десять минут увидят несколько миллионов зрителей, а в течение следующих суток — несколько сотен миллионов. Повернувшись, он пошел другой дорогой, механически находя интересные объекты и щелкая затвором. Потом — перерыв на короткую панораму или мелькающую среди деревьев пожарную машину.

Там! Кажется, что-то шевелилось. Словно рука или куст. Нет, это облачко дыма, висящее над чем-то, что наверняка будет очень долго тлеть. Щелчок — и три секунды записи. Двигатель с фантастически искореженными трубками, еще дымящийся и потрескивающий умирающим механизмом, — щелк. Ботинок, стоящий полностью прямо, будто кто-то поставил его ради шутки — щелк.

Он бродил среди костров и груд обломков, пока не появились первые спасатели. От дыма и жара кружилась голова. Выйдя за пробитую самолетом в лесу полосу, Марек сделал еще несколько снимков. Наконец, измученный и ошеломленный, оперся о шершавую кору, и его стошнило маминым бульоном и варениками.

Крепко зажмурившись, он усилием воли выбросил из головы то, что видел за последние пятнадцать минут. За это ему тоже заплатят.


Кинга расхаживала по кухне, покусывая ногти. Телефон Ромека не отвечал, но это ничего не значило: если он полетел тем самолетом, которым собирался лететь, ответить не сможет, поскольку находится на борту и пробудет там еще какое-то время. Аэропорт ведь закрыт, и приземляться им придется где-то еще.

Но он написал в час с минутами, что садится в самолет.

Красная полоска внизу телеэкрана не оставляла сомнений, что речь идет о самолете, вылетевшем из Хитроу в тринадцать тридцать пять. Стоп, там другой часовой пояс… Нужно добавить час или отнять? Нет, написали, что по польскому времени. А время отправки электронного письма? Какое время там показывается? Летнее или зимнее? Она вспомнила, что однажды у нее сбилось время в компьютере, и все письма, которые она отправляла, появлялись у адресатов с датой от тысяча девятьсот девяносто девятого года. Значит…

— Пойду к Мариушу.

Вздрогнув от голоса дочери, Кинга посмотрела на нее отсутствующим взглядом.

— Ты только что была с ним в кино… — заметила она.

— Он пошел домой ужинать. А теперь мы идем гулять перед домом.

— Ужинать… — Кинга взглянула на мокрую доску и нож. — Я собиралась приготовить ужин…

Марыся испытующе посмотрела на мать.

— Что случилось? — осторожно спросила она.

— Нет-нет, ничего. Иди погуляй перед домом, только не возвращайся поздно.

— И не болтайся по улицам.

— Что?..

— Обычно ты говоришь, чтобы я не болталась по улицам. Ты хорошо себя чувствуешь? Точно не хочешь, чтобы я осталась?

Кинга энергично покачала головой, поцеловала дочь и проводила ее до дверей.

— Погоди, — сказала она, стоя на пороге. — Когда отправляешь письмо с компьютера, какая дата отобразится у получателя?

— Если используешь почтовую программу, дата, которая установлена у тебя в компьютере. Но если через веб-мейл, время на компьютере не имеет значения, важно то, что на сервере. А что? Хочешь кого-то обмануть?

— Нет, я просто так спросила… Иди.

Закрыв дверь, Кинга оперлась о нее спиной. Ничего не понять. Другой часовой пояс, летнее время, веб-мейл… Слишком сложно, ничего определенного не узнаешь. Забота дочери приободрила, но ей не хотелось, чтобы та переживала вместе с ней. Может, ничего не случилось, и он полетел другим самолетом. В конце концов, из Лондона до Варшавы много рейсов.

Вернувшись в кухню, она проверила рейсы Лондон−Варшава. Был один, в двенадцать тридцать пять, следующий — только после двух. Но по какому времени? За сколько минут до вылета открывают гейт? Нет, никакого толку.

По телевизору показывали новые ролики с места катастрофы. Кто-то шел с камерой по изрытой земле, усеянной обломками самолета и поваленными деревьями.

Ей не хотелось этого делать, поскольку это выглядело как признание, что Ромек мог быть в том самолете, но знать все-таки было нужно. Кинга набрала номер информационной линии, который сообщался внизу телеэкрана.


Пусть теперь у него даже конфискуют аппаратуру — большая часть материалов пошла, остальное наверняка уйдет за несколько минут. Сперва фотографии, поскольку они легче, потом видео.

Сидя под деревом возле мотоцикла, Марек просматривал плоды последних тридцати минут. Впечатляющий материал. Возможно, стоило вернуться и доснять еще, но там уже полно пожарных, полиции, спасателей и прочих спецслужб. Он решил немного отдохнуть, а минут через пятнадцать снять еще что-нибудь. Ноги были словно ватные.

Откусывая кусочки от энергетического батончика, он помечал некоторые снимки как личные, не для общего пользования — в основном, те, на которых можно было опознать лица. Нескольких пассажиров выбросило из самолета до взрыва. Когда-то он делал фотографии известной певицы, которая разбилась на своей спортивной машине вместе с другом, а может любовником. Оба погибли, когда автомобиль врезался в опору виадука. На ней не было трусиков. Все фотографии, на которых это было видно, он оставил себе. Дело не в каких-то высоких чувствах или непонятных моральных принципах — он просто не хотел лишних проблем, к тому же для него это была страховка на «черный день». Если бы его всерьез прижало, он мог бы спихнуть эти снимки бульварной прессе за вполне конкретные деньги.

Покончив с батончиком, Марек взглянул на поле смерти, тянувшееся от того места, где он сидел, до пылающего в трехстах метрах пламени. «Интересно, — подумал он, — мог ли кто-то выжить? Может, в носовой части, которая лежала дальше, за адской огненной стеной? Вдруг нос самолета не пострадал? Туда он не ходил — там уже были другие. Нельзя получить все сразу. А снимки он и так сделал самые лучшие, поскольку добрался сюда первым. Именно за это ему хорошо платили.

Вокруг бродили пожарные. Он им не мешал, удачно выбрав укрытие. Во всеобщей суматохе никто и не думал его прогонять. Впрочем, он все равно не позволил бы этого сделать. Умение влезть туда, где его не хотели видеть, было частью его профессии.

— Марек Зембала? — послышалось с другой стороны.

Повернувшись, он узнал инспектора Закшевского. Они уже несколько раз встречались в подобных обстоятельствах, и полицейский каждый раз давал понять Мареку, как ему отвратительна работа, которой тот занимается.

— Пикник на месте трагедии устраиваешь?

— По лесу всем разрешено ходить, — развел руками фотограф. — Охраняемые растения я не рву.

— Ты был тут первым. Уверен, даже не подумал о том, чтобы кому-то помочь.

— Репортер не затем едет на место катастрофы, чтобы помогать, — спокойно ответил Марек. — Он едет для того, чтобы документировать. При этом должен оставаться беспристрастным и нейтральным.

— Закон выше твоего катехизиса, — полицейский презрительно взглянул на него и отвернулся, бросив через плечо: — Рано или поздно доиграешься.

Марек знал, что сейчас наверняка не доиграется. Завтра, может послезавтра, они сами к нему явятся за материалами для следствия. Закон позволяет конфисковать любой материал и не платить за это, так что он позаботился, чтобы ничего не лежало на незашифрованном диске. Если захотят забрать его работу даром — получат нечто, чего не смогут прочесть. Он предложит им доступную, низкую цену. А материалы им потребуются, поскольку уже сейчас толпы затаптывают следы, которые он подробно заснял на фото и видео.

Встав, Марек надел рюкзак и направился в сторону дымящегося хаоса. Одна мысль не давала ему покоя: когда час назад он вскакивал на мотоцикл, самолет был еще в воздухе, в километре отсюда. Интересно, кто позвонил на горячую линию за минуту до катастрофы?


Она звонила и звонила, но все время было занято. Зачем сообщать номер, если он все равно занят?! Туда сейчас наверняка звонит тысяча человек. Почему номер один?

Соединиться удалось раза с тридцатого. Женский голос в трубке звучал холодно и профессионально:

— Чем могу помочь?

— Роман Беднаж. Это мой муж. Он должен был сегодня… он мог быть в том самолете.

Зашелестела бумага.

— Я его тут не вижу. Мы еще составляем список.

— Как это — составляете?! Не знаете, кто сел в самолет?

— В данный момент ничем не могу вам помочь.

— Проверьте еще раз. Я должна быть уверена, что его там не было.

— Прошу прощения. Другие ждут.

— А список пассажиров следующего самолета проверить можете?

— У меня нет такого списка.

— Запишите мой номер, — она сообщила номер, чудом его вспомнив.

— Хорошо, мы вам перезвоним. А теперь прошу прощения, — в трубке послышались гудки.

Немного послушав прерывистый сигнал, Кинга положила трубку и закрыла лицо руками. Они составляют список. Что значит «составляют список»? У них же есть компьютеры, они могут получить этот список в два клика…

Она достала из сумки блокнот. Надо позвонить Зигмунту, шефу Ромека. Он должен знать, каким самолетом тот планировал лететь.

— Привет, это Кинга. Кинга Беднаж, жена Ромека. Мы познакомились на том гриле…

— Да-да, помню.

— Я про Ромека. Не знаю, каким рейсом… — Она замолчала.

На мгновение наступила тишина.

— Боже… я не знал… Такими вопросами занимается Аня, наша секретарша. Я позвоню ей и спрошу. Сейчас перезвоню.

Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Судя по тому, что говорил Ромек, шеф — человек порядочный. Похоже, он действительно встревожился, и вовсе не из-за того, что может потерять ценного сотрудника.

Кинга расхаживала туда-сюда, стараясь не отходить далеко от телефона — нового, который ей подарил Ромек несколько дней назад. На нем точно не выключен звук? Нет, не выключен. А если и выключен, загорится дисплей, и она в любом случае увидит звонок.

Когда телефон зазвонил, она едва не раздавила его в руке.

— Да?..

— Она не знает. Говорит, Ромек сам покупал билет. Он всегда так делает. По сути, фирме все равно. Послушай… мы тебя не бросим. Можешь рассчитывать на нашу помощь.

— Мне пока не нужна помощь! — почти закричала она. — Я не уверена, что он был в том самолете. Он собирался лететь другим рейсом.

— Нет… то есть… Нет, я не это имел в виду, — в трубке послышалось нервное сопение. — Просто позвони, как… как только Ромек объявится, или…

— Спасибо, — с трудом проговорила Кинга, нажимая кнопку с красной трубкой. Что ей может понадобиться? Кто-то, кто заменит лампочку, прикрутит вешалку, убьет паука? Нет, помощь ей не нужна.

Кинга положила телефон, чувствуя, что еще немного — и она действительно его раздавила бы. Болели пальцы. Она знала, что ей сейчас нужно. Только одно могло помочь — что угодно, лишь бы покрепче. «Джонни Уокер» стоял на краю полки. Отвернув пробку, она налила полстакана, не заботясь о том, что до этого пила из него молоко. У нее мелькнула мысль, что, может быть, придется куда-то поехать, что-то решить. Может, не стоит… Она влила в горло три больших глотка, когда резко распахнулась входная дверь, которую она забыла закрыть полчаса назад.

На пороге стояла Марыся, бледная и перепуганная.

— Он был там? — не то сказала, не то спросила она. — Папа был в том самолете?

Кинга покачала головой:

— Нет… не знаю… Он собирался возвращаться позже. Не знаю.

— Почему ты ничего не сказала?

— Никто ничего не знает. У них еще нет списка пассажиров. Папа должен был возвращаться более поздним рейсом, так что… может быть…

В дверях позади Марыси появился Мариуш, ее друг, а может, парень. Он был еще больше похож на эмо, чем она. Кинга незаметно спрятала виски.

— Поеду в аэропорт, — заявила она. — Там наверняка больше знают. В самолете его не было. Почти наверняка не было, но я должна убедиться.

— Я с тобой, — сказала Марыся.

— Нет, ты останешься дома, — она показала на телефон на стене. — Папа может позвонить на городской.

— Я займусь Марысей, — пообещал Мариуш. — Подожду с ней, пока вы не вернетесь.

Парнишка с худенькими плечами и в узких брюках с болтающейся мотней, по мнению Кинги, никак не мог быть привлекателен, но у Марыси явно иной вкус. Неважно. Сейчас ее не волновало, как Мариуш будет утешать ее дочь. Не волновало ничего, кроме списка пассажиров рейса номер 346. Бросив в сумку блокнот, мобильник и ноутбук, она крепко обняла дочь и вышла.


Присутствие виски в крови она почувствовала на Лазенковском мосту. Удар оказался чересчур неожиданным, и следующее, что она помнила, — как выходила из «шкоды» возле терминала А в Окенце. Одно колесо стояло на тротуаре, бампер почти касался мусорной урны. С размаху захлопнув дверцу и не тратя время на запирание машины или включение сигнализации, Кинга вошла в зал. Где находится стойка информации, можно было не сомневаться — там собралась целая толпа. Две женщины за стойкой явно не справлялись. Судя по недовольству людей и громким дискуссиям, список пассажиров так и не появился.

Кинга почти сразу отказалась от попыток пробиться к стойке информации — впрочем, она и без того знала, что выяснить ничего не удастся. По каким-то таинственным причинам список еще оставался недоступен. У нее закружилась голова. Она оперлась о колонну, и тут кто-то схватил ее за плечо.

— Я видел, как вы приехали, — сказал молоденький толстощекий полицейский. — Могу вызвать дорожный патруль с алкотестером. Впрочем, я и без него чувствую, что вы выпили.

— И что, хотите задержать меня за то, что я опираюсь на колонну? — ответила она.

У нее не было сил спорить. Ее постепенно охватывало безразличие.

— Вы могли кого-нибудь задавить.

— В том самолете был мой муж. Проверю список, чтобы окончательно убедиться, а потом можете сажать меня под замок. Но только после того, как проверю. Пожалуйста…

Полицейский подвигал челюстью, будто жуя резинку. Вид у него был такой, словно внутри него происходила мучительная борьба с собой.

— Послушайте, — он до боли стиснул ее плечо. — Я сделаю вид, будто ничего не заметил. Но машина останется здесь до завтра. Вам придется вернуться на такси.

Она кивнула, но он продолжал ее держать. Закрыв глаза, она с силой тряхнула головой и почувствовала, как полицейский ее отпускает.

— Там нельзя парковаться, — услышала она. — У меня дежурство до четырех утра. Я передам сменщику. Не пейте больше и заберите машину до полудня.

— Заберу, — пообещала она, тотчас же об этом забыв.

— Сочувствую… — бросил полицейский и отошел, словно не желая удостоверяться, сдержит ли отчаявшаяся пьяная женщина свое обещание.

Впрочем, сейчас она все равно не сумела бы повернуть ключ или включить первую передачу. Вздохнув, она посмотрела на толпу.

— Есть новости? — спросила, ни к кому конкретно не обращаясь.

— У них нет списка фамилий, — ответил пожилой мужчина в твидовом пиджаке. — В век Интернета, черт побери!

— Скандал! — орала какая-то баба из глубины толпы.

Женщины за стойкой, похоже, мечтали, как бы телепортироваться отсюда куда подальше. Репортер в зеленом жилете с сотней карманов щелкал фотоаппаратом, будто расстреливая демонстрацию. Судя по лицам людей, еще немного — и они бы на него бросились. Кинга только теперь почувствовала, сколько выпила на пустой желудок. Подойдя к автомату с кофе, она долго таращилась на меню, не понимая, что нужно сделать. В конце концов сумев купить двойной эспрессо, она подошла со стаканчиком к рядам кресел и села.

Прихлебывая маленькими глоточками горячий кофе, она чувствовала, что сейчас заснет или лишится чувств. Достав телефон, в сотый раз набрала номер Ромека. На этот раз послышался сигнал вызова, и одновременно раздалась мелодия, которую Ромек поставил в качестве звонка — та самая, что насвистывала переодетая в медсестру Дэрил Ханна в «Убить Билла». Кинга подняла глаза, ища источник звука. Поблизости стоял только репортер, обшаривавший карманы своего жилета. Достав телефон, он быстро нажал кнопку отбоя, и в то же мгновение Кинга услышала в трубке другой сигнал.

Кофе обжигал рот, но она влила в себя все содержимое стаканчика, а затем, встав, подошла к репортеру и схватила его за лямку рюкзака. Тот с удивлением посмотрел на нее и попытался вырваться.

— Откуда у тебя этот телефон? — спросила она.

— Пусти, — он потянулся к ее руке, но она изо всех сил сжала пальцы. — Пусти или вывихну запястье, — грозно предупредил он.

— Не пущу, пока не скажешь, откуда у тебя этот телефон. Если меня ударишь, тебя схватят еще до того, как успеешь добежать до дверей.

Марек огляделся. Неподалеку прохаживались минимум шесть полицейских.

— Хорошо, сядем.

— Нет. Говори немедленно.

Репортер набрал в грудь воздуха и решил, что лгать нет смысла:

— Я фоторепортер. Первым оказался на месте катастрофы. И нашел там этот телефон. Он не пострадал и весь блестел, словно катастрофа его не коснулась. И я взял его, чтобы посмотреть, нет ли на нем записи последних минут.

— Почему ты не отдал его полицейским… не знаю… пожарным?

— Они сразу залили все пеной и затоптали следы. Проверю, что в этом телефоне, и отдам им. Или тебе.

— Он принадлежал… принадлежит моему мужу. Я не знаю, летел ли он в том самолете.

— Теперь, надо полагать, знаешь.

Эти слова больно ударили Кингу. Отпустив репортера, она уставилась в пол, не в силах избавиться от абсурдной, но заманчивой мысли лечь и свернуться калачиком.

— Он должен был лететь на два часа позже, — тихо сказала она. — Но в последний момент передумал. Побыстрее закончил свои дела и переоформил билет. Отдай телефон.

— Мне очень жаль, что так вышло с твоим мужем, но у меня работа. Отдам, как только проверю, что там записано.

— Это не твой телефон.

— И не твой. Если сейчас начнешь кричать, мы оба не узнаем, что там записано. Его заберут, конфискуют, и он на многие годы попадет в архив.

Кинга чувствовала, как сквозь невидимые отверстия из нее медленно вытекает энергия.

— Тогда проверим прямо сейчас, — едва слышно проговорила она.

Прежде чем репортер успел ответить, зазвонил телефон у нее в сумочке. Наверняка Марыся. Она посмотрела на дисплей — неизвестный номер. Кинга нажала кнопку ответа, готовая разразиться всеми известными ей ругательствами, если это опять реклама постельного белья или посуды, что регулярно случалось уже несколько недель.

— Привет, милая. Это я, — сказал Ромек. — Извини, что не позвонил раньше.


Кинга сидела по-турецки на полу и плакала, прижимая телефон ко лбу.

— Он жив, — повторяла она. — Жив. Жив. Жив.

Набрав номер Марыси, она пять раз повторила «он жив», не в силах произнести ничего больше. Пообещав, что скоро вернется, она отключилась.

— Жив… — Марек обдумывал возможность покинуть зал прилетов терминала А с безопасно спрятанным в кармане найденным телефоном, но инстинкт подсказывал, что ему подвернулась интересная история. Интересная и неоднозначная. — Если так, откуда взялся его телефон на месте катастрофы?

— Вывалился во время удара, — Кинга подняла голову. — Потом он выбрался из разбитого самолета и не нашел телефон. Потому и звонил с другого.

— Я был там, — Марек помог ей встать. — Там нет никакого разбитого самолета. Только разбросанные обгоревшие обломки. Там никто не мог выжить. Самолет шел на посадку со скоростью триста километров в час. Фюзеляж разорвало деревьями. Никто не смог бы остаться в живых. Это невозможно.

— Значит… кто-то украл у него телефон в Хитроу. Телефон и билет. И Ромек теперь звонил с другого.

— Он сказал, где он?

Она покачала головой:

— Он спешил, не мог долго разговаривать.

— Куда спешил?

— Не знаю. Может, на поезд. Наверное, он приземлился где-то в другом месте.

— В каком?

— Он не сказал. Ему нужно было заканчивать разговор. У тебя есть машина? — Кинга с надеждой посмотрела на Марека. — Знаешь, где это? Отвези меня туда.

Марек вздохнул и огляделся по сторонам, раздумывая, попытаться выкрутиться или все-таки проверить след. Вряд ли он многим рисковал.

— Там не на что смотреть.

— Он… — Кинга сжала пальцами его жилет. — Может, Ромек все еще там. Он не сказал, где он. Если он не приземлился в другом месте… У него был странный голос, как будто… ошеломленный. Ты же нашел его телефон там. Может, он звонил с чьего-то аппарата. Может, он где-то лежит. Может, ранен и не знает, что происходит.

— Там с полтысячи людей… — Марек покачал головой. — Спасателей. Его нашли бы, они свое дело знают. Для этого… для этого они там и есть…

Кинга смотрела ему прямо в глаза:

— Отвези меня туда!

Первым желанием было разжать ее пальцы, оттолкнуть и просто уйти. Проблемы были ему ни к чему. Но вместо этого он сказал:

— Мотоцикл стоит на парковке.


Вечер сменялся ночью. Марек теперь ехал по правилам, не считая, естественно, отсутствия шлема у пассажирки. Впрочем, вероятность встретить патруль на боковых дорогах была минимальна. Пользуясь GPS с подробной военной картой, он добрался до окрестностей места катастрофы по дорожке, слишком узкой для автомобилей. Последние сто метров проехал с выключенными фарами. Они слезли с мотоцикла, и Марек затолкал его в кусты.

Среди деревьев на большой площади горел яркий свет, словно там стоял длинный пассажирский поезд. Они молча двинулись в ту сторону и, пройдя под полицейской лентой, остановились в нескольких десятках метров от выкорчеванной самолетом полосы. Пламя уже погасили, а территорию освещали полтора десятка установленных на мачтах мощных прожекторов. Среди обломков бродили несколько десятков человек; они обшаривали землю и фотографировали. О том, что когда-то это был самолет, свидетельствовала лишь часть фюзеляжа длиной в несколько метров, разорванная по линии иллюминаторов.

— Никто не мог там выжить, — тихо проговорил Марек. — Если ты действительно полчаса назад разговаривала со своим мужем, он наверняка не летел в этом самолете. Посмотрим, — он достал из кармана телефон и коснулся экрана. Появилось окно с мигающим курсором. — Пароль… Как я понимаю, ты его не знаешь?

Кинга покачала головой.

— Это служебный телефон. Ромек — компьютерщик, у него пунктик насчет безопасности данных.

— Потом подключу телефон к компьютеру. Может, удастся что-нибудь вытащить.

В самом сердце катастрофы стояла палатка-иглу из серой пленки, к которой вел сделанный из такой же пленки короткий туннель. Лишь когда изнутри вышел человек в комбинезоне химзащиты, удалось оценить размеры конструкции — в самой высокой точке высота палатки составляла около семи метров.

Кинга едва не подпрыгнула, когда в ее сумочке зазвонил телефон, и начала нервно в ней копаться. Мареку хотелось ее придушить. Если бы не шум работающих агрегатов и крики спасателей, их наверняка кто-нибудь услышал бы.

— Ромек?! — бросила она в трубку.

— Я звоню из аэропорта, — ответил женский голос. — Вы оставляли номер. Имя Роман Беднаж есть в списке пассажиров рейса триста сорок шесть. Это подтвержденная информация.

Кинга почувствовала, что ее ударила невидимая волна.

— Может, он не сел в самолет…

— Это список пассажиров, поднявшихся на борт. Мне действительно очень жаль. Запишите номер психолога, который…

— Спасибо… — выдавила она и разъединилась. — Говорят, он был на борту, — тихо сказала она, глядя на репортера. — Будто это подтверждено.

Марек не знал, что ответить. У него не было желания становиться утешителем молодой вдовы: он был почти уверен, что она — вдова, но пока не допускает такой мысли.

— Список проверяют при входе на гейт, — и все-таки он ее утешал. — Теоретически он мог пройти гейт и не подняться на борт. Теоретически. Раз ты утверждаешь, что он звонил…

— Мне нужно посмотреть вблизи.

Кинга направилась в сторону огней, но он схватил ее за локоть:

— Тебя арестуют. Ты хотела увидеть место катастрофы — и увидела. Этого достаточно. Поехали, пока нас не заметили. Если он звонил… значит, жив.

— Это полевой госпиталь, палатка для раненых. Значит, кто-то все-таки выжил.

Она пыталась высвободиться, но репортер продолжал ее удерживать.

— Подумай головой, — предложил он. — Мы в Варшаве, а не в джунглях. Зачем нужен полевой госпиталь, если поблизости есть несколько нормальных больниц? Это скорее палатка для трупов, а может, там складывают вещи жертв. Я отвезу тебя домой.

— Хорошо, только отдай телефон.

— Послушай, — он поспешно искал веские аргументы. — Я был здесь первым. Такая у меня профессия. Я добрался сюда через пятнадцать минут после катастрофы. У меня есть получасовая видеозапись и несколько сотен фотографий. Могу их тебе показать, но не ходи туда.

— Чего ты боишься? — Она выдернула руку. — Что расскажу им про тебя? Расскажу, если немедленно не отдашь мне телефон.

Он неохотно протянул ей аппарат. Спрятав его в сумочку, она направилась в сторону прожекторов.

— Что ты делаешь? — Он метнулся следом и снова схватил ее за локоть.

Кинга развернулась, намереваясь ударить репортера, но он заслонился рукой. — Нас сейчас увидят! Ты и двухсот метров не пройдешь.

— Я должна убедиться, что его там нет.

Глупая баба.

— Подожди, я пойду с тобой.

Она отвернулась.

— Тогда пошли.

— Хочешь проверить, что в той палатке? Я тебе помогу, но сделаем по-моему. Не напролом.

Марек двинулся налево, зная, что женщина пойдет за ним. И она пошла, спотыкаясь на высоких каблуках и от выпитого алкоголя. Помогать ей он, однако, не стал, желая сохранить нейтралитет и дистанцию. Впрочем, какой нейтралитет, раз он за это взялся. А возле густых зарослей исчезла и дистанция — все-таки он сломался и помог ей их обойти. Земля вокруг подмокла, но перенести Кингу на руках он не решился. Впрочем, ей это не помешало — у нее была четкая цель, и мокрые штанины не могли ее остановить.

Они подошли ближе, держась в тени. Дальше бродило множество людей, но среди них не было ни женщины в деловом костюме, ни репортера в жилете с сотней карманов и с рюкзаком.

— Подожди здесь, — он сунул ей в руки рюкзак.

Марек открыл дверцы ближайшей пожарной машины — к счастью, стоявшей в тени, вне света прожекторов — и несколько секунд спустя вернулся с двумя желтыми куртками и касками.

— В этом нас будет видно за километр, — заметила она.

— Надевай. Иначе нас загребут.

Он прекрасно понимал, что создает себе кучу проблем, но что-то подсказывало ему поступать именно так — вероятно, инстинкт охотника за сенсациями. Положив рюкзак с большей частью фотоаппаратуры и ноутбуком стоимостью минимум сорок тысяч между корнями срезанного дерева, он посмотрел на шпильки Кинги — увы, тут ничего не поделаешь.

— Застегнись, убери волосы и смотри в землю.

Многие вокруг вели себя точно так же.

— А если найду что-нибудь важное? — спросила она.

— Достаточно, если на него не наступишь. Все будут проверять много раз.

— А как это может помочь установить причины катастрофы?

— Хочешь установить причины катастрофы или проверить, что в той палатке?

Чем дальше они шли, тем крепче Кинга сжимала губы. Человеческие останки еще не собирали. Расследование продолжалось, и ни один фрагмент головоломки не должен был без необходимости менять свое положение. Марек не собирался ломать этот механизм, подсознательно веря, что, если не будет мешать другим участникам этого театра, они не помешают ему. Обычно это действовало.

Мужественно преодолевая грязь и поломанные ветки, Кинга шла в сторону входного туннеля, но Марек незаметно сменил траекторию и привел ее к задней части палатки — туда, куда свет ближайших фонарей не добрался.

Матовую полупрозрачную пленку, из которой был сделан купол палатки, в натянутом состоянии удерживало давление, создаваемое небольшим бензиновым компрессором. Достав из кармана перочинный ножик, он открыл маленькое острие и одним движением сделал в пленке вертикальный разрез. Оболочка немного осела. Он огляделся — похоже, никто ничего не заметил. Профессия научила его, что упускать возможность нельзя. Раздвинув края, Марек обнажил очередной слой пленки. Сквозь нее было видно чуть больше деталей, но все равно слишком мало, чтобы понять, что находится внутри.

Коснувшись очередного слоя, он приблизил его к третьему, внутреннему. Соприкоснувшись, пленки стали несколько прозрачнее. На очищенной от обломков земле лежало нечто, напоминающее большой военный ящик для снарядов.

Повреждение палатки не меняло ситуацию, в которой они оказались, пробравшись за полицейскую ленту, так что вряд ли имело значение, разрежет он следующий слой или нет. Его сдерживало другое — то, что находилось внутри, изолировали не без причины. Тех, кто ставил палатку, не волновало расследование авиационного агентства — обломки они отбросили в сторону. Раз они так поступили, внутри палатки нечто важное.

— Что там? — спросила Кинга, заглядывая ему через плечо.

— Это не госпиталь. Твоего мужа там нет.

Марек сделал несколько фото без вспышки. На сервер он их отправить не мог, лишь вынул карту памяти и спрятал в кармашек жилета. Никем не замеченные, они вернулись к пожарным машинам, сбросили куртки и каски, после чего спокойным шагом отступили в лес. Фотографу приходилось удерживать Кингу, которая пыталась бежать.

— Не верю, что нас не поймали, — сказала она, когда они добрались до мотоцикла. — Что было в той палатке? Черный ящик?

— Великоват для черного ящика. Посмотрю подробнее на компьютере.

— Отвези меня домой. Меня дочь ждет.

Опершись о руль, он посмотрел на женщину. Ее взгляд был полон решимости. Собственно, сейчас он мог просто забрать у нее телефон, но отбросил эту мысль.

— Как ты хочешь добраться до памяти телефона? — спросил он. — Разбираешься в этом? Если твой муж компьютерщик, наверняка поставил надежную защиту.

Женщина колебалась, и он добавил:

— Ты же хочешь узнать, что там произошло?

Она смотрела куда-то в пространство, борясь с собой, а затем молча кивнула.


Марек жил в Констанцине, в частном доме с маленьким неухоженным садом. Поставив мотоцикл в гараж возле большого внедорожника, он повел Кингу в дом. Она невольно отметила, что репортер давно живет один — никакая женщина не выдержала бы в таком бардаке и либо прибралась бы, либо ушла. Было даже не особенно грязно, но беспорядок царил страшный. Гостиная плавно переходила в спальню, а фотопринадлежности валялись повсюду, даже на кухонном столе.

Марек включил кофеварку и гостеприимным жестом придвинул стул. Едва Кинга села, зазвонил ее телефон. Она выхватила его из сумочки.

— Алло?! — Услышав голос на другом конце, она расслабилась и одновременно почувствовала разочарование. — Папа… в больнице. На обследовании. Ничего страшного, но за ним какое-то время хотят понаблюдать… — Она немного послушала, и выражение ее лица изменилось. Закрыв глаза, она едва не расплакалась. — Это все эмоции, — тихо добавила она. — Вернусь через час. Буду все знать. — Убрав телефон, она посмотрела влажными глазами на Марека. — По телевизору несколько минут назад сказали, что никто не выжил.

Стараясь не встречаться с ней взглядом, он начал разливать кофе. О том, что никто не выжил, он знал давно — с того момента, когда увидел лес.

— Ты с ним разговаривала, — сказал он, просто чтобы хоть что-то сказать.

— Сама уже не знаю… — Она закрыла лицо руками. — Я читала, что память иногда обманывает. Помнишь о том, чего не было, или время путается.

Он подал ей кофе.

— Дай мне телефон. Попробую что-нибудь из него вытащить. Идем.

Они перешли в маленькую комнатку в задней части дома. Здесь большую часть обстановки составляло компьютерное оборудование, в том числе два распотрошенных системных блока и несколько старых мониторов. Марек сел в кожаное кресло и включил ноутбук с большим экраном. Кинга присела рядом на табурет, наблюдая за действиями репортера, который при свете слабой лампочки разобрал телефон, извлек из него карту памяти и вставил в ноутбук.

Снова зазвонил телефон Кинги.

— Да?.. — неуверенно спросила она.

— Привет, милая. Как дела?

— Ты где?! — Она встала. — Я тут с ума схожу… Когда приедешь?! Тебя где-нибудь встретить?

— Мне нужно закончить кое-какие дела. Буду чуть позже. Не волнуйся.

— Ромек… Какие дела? Самолет разбился. Тот, на котором ты должен был возвращаться. Знаешь, что случилось?

— Немного трясло.

— Трясло?.. Как… как это — трясло? Ромек, самолет разбился. Я была там и видела. Ты был… был в том самолете? Там нечего собирать. Обломки и тела разбросало на триста метров.

— Наверное, последствия пожара. Не помню, чтобы все было так страшно.

— Погоди… ты был в том самолете? Где ты сейчас?

— Не волнуйся. Все в порядке. Доберусь позже. Сейчас мне пора заканчивать.

— Нет! Подожди!

Кинга взглянула на дисплей телефона, словно пытаясь найти там дополнительную информацию. Но Ромек уже отключился, а номер, с которого он звонил, не определялся. Она села. По ее щекам текли слезы, но она улыбалась.

— С головой у меня в порядке, — всхлипывая проговорила она. — Это точно был он. Я секунду назад с ним разговаривала. Это был он! Я могу узнать голос собственного мужа.

— Если так, значит, на борту его не было, — спокойно ответил Марек. — Ты видела, что лежит в лесу. Этого и Терминатор бы не пережил. Может, он не говорит тебе правду?

— Ясное дело, я бы предпочла, чтобы он мне соврал и провел эти несколько дней у какой-нибудь шлюхи! — крикнула она. — Ведь он жив, а если бы летел в самолете, уже был бы мертв. Верно?

Кивнув, Марек повернулся к ноутбуку.

— На карте памяти два раздела, — сказал он. — Один не зашифрован, и похоже, что там фотографии и видео… Последняя видеозапись сделана сегодня, время — без нескольких минут четыре.

Скопировав файл на диск ноутбука, он задержал палец над клавишей «ввод».

— Да, — сказала Кинга. — Я хочу это увидеть.


Картинка дрожала, люди кричали. На борту самолета всегда найдется пара глупых баб, которые вопят из-за турбулентности. Это ничего не значит: тряска — обычное дело при выходе из облаков, а глупые бабы всегда будут вопить. Это ничего не значит.

Толстяк в фиолетовом свитере поднялся с места, стюардесса велела ему сесть. Он сел, но, едва она отошла, снова встал, словно у него была идея, как решить проблему рейса номер 346. При очередной встряске он замахал руками, опрокинулся и застрял в проходе между креслами. Трясло все сильнее, картинка местами становилась полностью неразборчивой.

Кинга расслабила невольно стиснутые кулаки — ведь она знала, чем закончится этот фильм. Девушка в белой мини-юбке пробежала перед объективом и упала, споткнувшись о толстяка. Это ничего не значит, паникеров везде хватает. Кинга об этом знала, но не знала, был ли Ромек на борту. Девушка встала и побежала дальше. Оператор не паниковал. Ромек всегда умел владеть собой. Тот, кто держал телефон, методично снимал происходящее в салоне, будто ничего особенного не случилось.

— Видишь? — Марек показал на верхнюю часть экрана. — Вон, сероватое под потолком?

— Как будто дым… — Кинга пожала плечами. Она знала, чем закончится фильм, но не знала, кто держит аппарат. — Поехали дальше.

— Если бы оно было белым, могло оказаться облаком пара из разгерметизировавшейся системы. А может, масло, распыленное под давлением…

Странное пятно действительно напоминало маленькое клубящееся облачко, словно заснятое в ускоренном темпе. Картинка, однако, была нечеткой, а облачко — или что бы это ни было — едва видимым.

— А может, просто грязь на объективе, — Марек воспроизвел фрагмент несколько раз. — Хотя она не движется вместе с аппаратом. Может, осела на мгновение, а потом отвалилась…

— Дальше! — поторопила Кинга.

Облако больше не появлялось, зато сквозь крики пробился звук воющих двигателей. Оператор выпустил телефон, и перевернутая вверх ногами картинка теперь показывала карман в спинке переднего кресла. Телефон не упал на пол — судя по всему, он висел на ремешке. Кинга вглядывалась в дергающуюся картинку, не обращая внимания на ноющую от неудобного положения спину. Ромек пользовался ремешком во время путешествий. Но это тоже ничего не значило! Если кто-то украл телефон, мог украсть вместе с ремешком. Оператор встал, и в кадре появился лежащий на потолке толстяк — видео еще было перевернуто на сто восемьдесят градусов.

— Можешь повернуть?

— Потом обработаю. Досмотрим до конца. Осталось меньше минуты.

Кинга встала и наклонила голову. У самой кабины девушка в мини боролась со стюардессой. Кто-то оттащил паникершу. Все больше людей вставали и кричали. Оператор, однако, сохранял полное спокойствие. Через несколько секунд он снова сел и застегнул ремень. В кадре появились нерезкие очертания черного предмета, в котором, после того как его открыли, можно было узнать несессер. Несессер… кажется, такой был у Ромека. Кинга точно не помнила. И даже если это его несессер… то… это лишь означает, что кто-то у него этот несессер забрал.

Расплывчатая рука извлекла изнутри наушники с длинным проводом, после чего несессер полетел куда-то в сторону. Всю оставшуюся часть записи было видно лишь трясущееся кресло. Крики и шум усиливались, в последние две секунды превратившись в маленьком микрофоне аппарата в сплошной грохот.

Наступила тишина. Оба уставились на черный экран.

— Неужели… — начал Марек, но лишь вздохнул.

— Ну говори — что?

— Удивительно, что человек в падающем самолете мог как ни в чем не бывало слушать музыку и спокойно записывать на видео собственную смерть.

— Ромек — ученый. Он поступил бы так хотя бы для того, чтобы помочь найти причину… — Она замолчала, поняв, что только что сказала. — Но ведь это не он! Не смотри так на меня! Это не он. Я же с ним разговаривала. И это не бред. Ты сам при этом присутствовал.

Марек не знал, что ответить. В конце концов, голос в трубке он не слышал.

— Его фамилия в списке пассажиров, — медленно проговорила Кинга. — Никто из пассажиров не выжил. Но Ромек остался жив, поскольку я с ним разговаривала. Его фамилия в списке, но он не сел в самолет. Или все-таки оказался единственным выжившим. Или там был кто-то с такими же именем и фамилией. Такое порой случается…

— Его кто-то обокрал, — Марек потер виски. — А если обокрал, то мог забрать и паспорт.

Кинга ошеломленно взглянула на репортера, затем бросилась ему на шею, осыпая поцелуями.

— Господи, это все объясняет! Да! — Она отстранилась. — Он звонил из Лондона. Наверняка он в шоке. Да, теперь все сходится! — Она уже рылась в сумочке. — У него был какой-то отсутствующий голос. Где мой телефон?

— Ты держишь его в руке.

Несколько раз вздохнув, она набрала номер.

— Марыся, милая! — крикнула она в трубку. — Он жив! Он не сел в тот самолет. Кто-то его обокрал и воспользовался его паспортом. Поэтому его фамилия и в списке пассажиров… Все-таки есть на свете справедливость. Знаю, не говорила. Не говорила, потому что не хотела тебя волновать. Но он жив. Наверняка вернется уже завтра. Нет! Не завтра! — Она утерла рукавом слезы. — Я позвоню туда и скажу ему, чтобы возвращался поездом. Автобусом… Стоп! Мне ему никак не позвонить. Я не знаю, где он. Он обещал, что позвонит сам. Я заканчиваю, он ведь может звонить! — Она разъединилась и проверила, что у телефона не выключен звук и не включилась какая-нибудь из идиотских опций. — Набери меня, — попросила она репортера. — Хочу убедиться, что звонок работает.

Она продиктовала номер. Ее телефон зазвонил. Успокоившись, она убрала его в сумочку.

— Хочешь посмотреть фотографии с места катастрофы? — спросил репортер. — Я сейчас буду их обрабатывать.

Кинга покачала головой.

— Вызови мне такси, пожалуйста. Мне нужно быть дома, с дочерью. Спасибо тебе. Я позвоню, но сейчас… Он может вернуться… Я поеду, на тот случай, если он все-таки… все-таки прилетит другим самолетом. Просто хочу быть дома.


В следующие пять дней Ромек звонил несколько раз, повторяя одно и то же — что у него есть дела, и он скоро будет. Кинга даже не сумела вытянуть из него, в Польше ли он. Она накричала на полицейских, которые пришли за зубной щеткой, чтобы взять образцы ДНК, но на них это не произвело никакого впечатления. Взяв отпуск, Кинга сидела дома и навязчиво разогревала жаркое, пока оно не превратилось в высохший черный кусок угля. Вечерами она пила, а ночью просыпалась, прислушиваясь к шагам на лестничной клетке. Она запретила Марысе включать музыку, чтобы не пропустить звук домофона. Несколько раз она посылала дочь вниз, чтобы та проверила, не испортился ли он.

Заходя в ванную, она оставляла приоткрытую дверь и брала с собой телефон. Она отказалась от душа, но знала, что к возвращению Ромека должна быть чистой, и потому наливала полную ванну воды с пеной и отмокала полчаса, стараясь не плескаться. Когда во вторник сосед снизу начал сверлить стену, она побежала туда и устроила ему такой скандал, что тот, похоже, перестал даже шумно прихлебывать суп. При всем при этом она понимала, что смысла в том никакого: Ромек не повернется и не уйдет лишь потому, что никто не откроет ему на первый звонок.

По странному стечению обстоятельств Ромек всегда звонил, когда Марыси не было дома. Кинга не знала, как записать разговор на телефон, и записала его на диктофон, а потом дала прослушать дочери. Марысю это не убедило. В конце концов, это мог быть кто угодно — психов на свете хватает, достаточно и мамаши-параноика. Естественно, вслух Марыся не стала этого говорить, но Кинга все видела по ее глазам.

Дом превратился в храм тишины. Марыся прилагала все усилия, чтобы утешить мать, но где-то во вторник не выдержала и прямо заявила, что у той не в порядке с головой, отца нет в живых, и им обеим придется с этим смириться. Кинга накричала на дочь, но, едва за Марысей закрылась дверь, тотчас об этом пожалела. В моменты проблесков сознания, когда она чуть трезвела, начинала понимать абсурдность происходящего и допускала возможность, что Ромек жив только в ее воображении. Потом, однако, он снова звонил, и ее реальность снова расходилась с реальностью Марыси и, наверное, всего мира. Осуждать дочь у нее, однако, не было сил — Марыся никогда не была особо близка с отцом и не ладила с ним.

В четверг вечером они опять вели странную эфемерную беседу. Кинга уже не знала, разговаривает она с настоящим мужем или с собственным больным воображением. Ей это напоминало диалог с кем-то находящимся под гипнозом или говорящим во сне.

— Ты что, автомат? — прямо спросила она. — Все время говоришь одно и то же — что скоро вернешься. Уже пятый день твердишь.

— Знаю, это немного странно, но… тебе придется потерпеть. От меня мало что зависит. Если бы я мог, был бы дома уже в субботу.

— А где ты?

— Название этого места ничего тебе не скажет. Честно говоря, я и сам его не знаю. Вряд ли ты смогла бы сюда попасть.

— Какое-то секретное правительственное учреждение? Больница? Почему ты не хочешь мне сказать?

— Не знаю, как тебе объяснить. Не настаивай. Вернусь, как только закончу свои дела… осталось недолго. Я позвоню. Мне пора заканчивать… Пока, до свидания.

— Пока. Я тебя люблю. Возвращайся.

— Я тоже тебя люблю. Вернусь, как только со всем разберусь.

Этот разговор продолжался дольше всех. Голос Ромека звучал все так же отсутствующе, но будто несколько четче.

Кинга легла на диван и час проплакала. Что все это могло значить? Она уже обзвонила с городского телефона все больницы, даже психиатрические, консульство в Лондоне и все подобные места, какие пришли ей в голову.


Кинга следила, чтобы батарея в телефоне всегда была заряжена. Вечером, как обычно, она сидела перед телевизором и пила виски с колой в пропорции один к десяти. Ей даже не хотелось добавлять лед. Про катастрофу в информационных программах уже почти не говорили, что вызывало у нее иррациональное негодование. Наконец она выключила телевизор и осталась наедине с бутылкой.

Вглядываясь в дисплей телефона, Кинга, сама того не желая, обнаружила функцию записи разговора, которой пообещала себе воспользоваться, когда Ромек позвонит в следующий раз.

Вернулась Марыся, подогрела в микроволновке пиццу, принесла ей два куска и стакан мультивитаминного сока, не сказав ни слова. Кинга уже перестала скрывать от дочери, что пьет. Впрочем, было достаточно одного взгляда, чтобы догадаться, от чего у нее синяки под глазами и посеревшая кожа.

Съев остывшую пиццу, она легла спать.

Ночь на этот раз прошла спокойно. Когда зазвонил телефон, было уже утро. Мгновенно проснувшись, она нажала на зеленую трубку и кнопку записи.

— Ромек?!

— Нет… Я звоню из аэропорта. Пани Кинга Беднаж?

— Да, я. У вас есть что-то о моем муже? Он нашелся?

— Нет, я по другому делу… — в замешательстве проговорил голос в трубке. — Можете приехать за вещами вашего мужа.


Аэропорт работал в обычном режиме, словно катастрофы происходили так часто, что не стоило о них долго вспоминать. В толпе мелькнуло знакомое лицо. Кинга с бьющимся сердцем поспешила в ту сторону, хотя знала, что это не Ромек.

Знакомое лицо взглянуло на нее из-под фуражки с орлом.

— О, это вы, — сказал полицейский. — К сожалению, его уже здесь нет.

— Он тут был?! — Она взглянула на него с удивлением и надеждой.

— Он простоял тут два дня, но дольше не вышло, — он достал блокнот, что-то в нем записал и вырвал страницу. — Вот номер полицейской парковки. После уплаты залога можете забрать автомобиль. Советую сделать это как можно быстрее — там дорого берут за стоянку.

Автомобиль… Она забыла, что у нее есть машина. Кивнув, спрятала бумажку в карман, спросила, где находится комната номер 212, и пошла в указанном направлении. Дежурная, услышав номер, посерьезнела, и в ее голосе послышались извиняющиеся нотки. Через минуту появился невысокий мужчина в костюме и с мрачным лицом повел ее по коридорам к двери с табличкой «212».

Комната была маленькая; окно выходило на летное поле, по которому катились самолеты, будто ничего не случилось, в ту субботу кто-то обнулил счетчик, и статистика гарантировала всем полтора десятка лет без катастроф. Мужчина предложил ей стул, сам сел за стол и с грустью посмотрел на нее. «Служебная грусть, — подумала она. — Наверняка он получает за это премию, а когда потерявший близкого человека уходит, запускает на компьютере юмористическую страничку».

— Соболезную о потере мужа. Всем нам… искренне…

— Оставьте, — попросила она.

Кивнув, он достал из ящика и положил на стол предмет, похожий на черный матовый кирпич со слегка закругленными углами.

— Узнаете?

— Никогда не видела, — она покачала головой.

— Снизу наклейка с именем и фамилией вашего мужа, — мужчина просматривал бумаги, похоже, лишь для того, чтобы не смотреть ей в глаза. — Мы стараемся передать родственникам все личные вещи. Они могут иметь ценность… хотя бы нематериальную. Распишитесь здесь, — он придвинул к ней бланк. — Могу также сказать, что мы уже знаем… Причиной катастрофы стала механическая авария. В этом нет никаких сомнений. Окончательного отчета придется ждать минимум месяц, но официальное сообщение будет сегодня вечером. Говорю вам, чтобы вы знали уже сейчас.

— Никогда раньше этого не видела, — Кинга смотрела на предмет. — Не знаю, действительно ли это принадлежит моему мужу.

— Оно может принадлежать фирме, где он работал, но установить это мы не можем. Так что вам решать, что с ним делать. Это было в его несессере. Сам несессер… в общем… выглядел так, будто его вынули из печи. В соответствии с правилами мы не возвращаем столь поврежденные… — Мужчина замолчал, видимо поняв, что зашел чересчур далеко. — Похоже, у него титановый корпус и термоизоляция. Мы его немного почистили, и… Я вам запакую.

Он положил коробочку в пластиковый пакет и встал. Кинга тоже встала. Если бы это не касалось ее самой, пакет с логотипом авиакомпании показался бы ей образцом черного юмора.

— Пройдемте еще в ангар, — мужчина показал на дверь. — Там мы собрали вещи, владельцев которых не удалось установить. Если вы что-то опознаете…

— Нет, — она покачала головой. — Не нужно. Мне не нужны предметы. Мне нужен муж.

— Он… — Мужчина вздохнул. — Мне очень жаль. Лишь несколько тел пригодны для опознания. Ни одно из них… В смысле… никто из трагически погибших… Потому мы и не просили, чтобы вы… Мы все еще ищем останки с ДНК… Может, все-таки сохранилось что-нибудь, что ему принадлежало…

— Вы говорите о нем в прошедшем времени.

Мужчина в замешательстве потер щеку и достал что-то из ящичка на столе.

— Вот номер психолога, который… — Он вручил ей визитку. — Если вам потребуется помощь, то… то помощь бесплатная. Первые десять визитов.

— Спасибо, — она небрежно бросила визитку в сумку.

Встав, вышла, сжимая под мышкой пакет с черной коробочкой. Ни к какому психологу она обращаться не собиралась. И вообще ничего не собиралась делать.


Коробочку положила на полку над телевизором. Кинга понятия не имела ни что это такое, ни насколько оно важно. Вероятно, стоило отдать его в фирму Ромека, но ей не хотелось лишаться вещи, которую муж имел при себе последней. Она назвала ее «Это», вернее, не назвала, просто начала так мысленно ее именовать, поскольку Это стало средоточием ее мира.

Часами глядя на черную поверхность Этого, она заметила, что раз в час на нем вспыхивает маленький зеленый светодиод, наверняка подтверждая, что Это работает. Иногда она брала Это в руки и рассматривала со всех сторон. На одной из стенок, под крышкой на пружине, обнаружилось несколько гнезд, похожих на те, что имелись сбоку на ее ноутбуке. Но никаких выключателей видно не было, так что, скорее всего, это часть некоего устройства, над которым работал Ромек.

Шеф Ромека оказался порядочным человеком. Он помог ей решить вопросы, связанные с похоронами, вернее, имитацией похорон, поскольку гроб был пуст: ни тела, ни каких-либо останков, соответствующих его ДНК, не нашли. Кинга согласилась подписать документы только ради Марыси, чтобы у той не было проблем с бумагами — вскоре ей предстояло сдавать экзамены в лицей.

Цикл повторялся. Когда Кинга была уверена, что Ромека нет в живых, он звонил и говорил то же, что и раньше — что уже почти закончил свои дела и скоро приедет. Иногда удавалось вызвать его на воспоминания. После каждого разговора она плакала, но вновь набиралась уверенности, что это он, настоящий, что он жив и в конце концов вернется. Это наверняка был он — звонивший знал такие подробности, о которых никому не рассказывают.

Месяц спустя Кинга совершила поступок, на несколько дней загнавший ее на грань депрессии. Она позвонила сотруднику аэропорта, который дал ей Это, и так долго его мучила, что он согласился скопировать для нее запись с камер охраны в Хитроу, а с трех точек показывала пассажиров перед гейтом, в рукаве и дверях самолета. Ромек был на всех трех. Он сел в самолет, и за ним закрылась дверь. Не мог же он выйти из других дверей? И это не мог быть фотомонтаж. Да и зачем? Чтобы обмануть обычную женщину, каких миллионы? Остатками рассудка она приняла к сведению простую информацию — он поднялся на борт самолета.

Теперь образ ее мира еще больше не сходился воедино, но в конце концов она отказалась от попыток залатать дыру в собственной реальности.

Осенью Кинга сменила работу, перейдя на полставки. На новом месте никто не знал о ее прошлом, и она могла начать с нуля. Но Ромек продолжал звонить; реже, чем вначале — раз в несколько дней, раз в неделю. Обычно после короткой эйфории, поскольку он снова обещал, что вернется, она проваливалась в черный колодец депрессии, лишавшей ее всего. Тогда она снова пила до беспамятства. На следующий день просыпалась с чудовищным похмельем, но могла жить дальше — до нового звонка.

Кинга стирала с Этого пыль, даже накрыла его салфеткой, хотя вряд ли черный ящичек можно было случайно поцарапать, если он пережил катастрофу. Она жила в подвешенном состоянии от звонка до звонка многие месяцы, пока странный траур не начал ее тяготить, хотя она решительно отвергала подобную мысль.

Где-то в середине февраля Кинга преднамеренно отклонила вызов с неопознанного номера, решив, что с нее хватит, и весь остаток дня делала вид, что начинает новую жизнь. Вечером она, плача, десятки раз прослушивала записанное сообщение, в котором Ромек говорил все то же, что обычно, но его голос звучал как никогда грустно.


Марыся уже несколько недель гуляла с новым парнем, который произвел на ее мать намного лучшее впечатление. Чтобы было еще смешнее, его тоже звали Мариуш.

Дочь уехала в обещанный лагерь. Кинга осталась на две недели одна — наедине с Этим и телефоном. На работе она еще как-то справлялась, но дома без дочери впадала в апатию. Будь у нее в Варшаве какая-то родня, может, было бы легче.

Она не сводила глаз с Этого, дожидаясь, когда в очередной раз мигнет зеленый светодиод, — будто надеясь, что случится нечто иное, неожиданное. Ничего, однако, не происходило. Без Марыси — которой она обычно готовила еду, стирала, и с которой иногда, сжимая в руке телефон, смотрела сериал по телевизору, — ее реальность продолжала расходиться с реальностью мира за пределами квартиры. Она пропустила очередной корпоратив, сославшись на домашние обязанности, и тщательно следила, чтобы никто из ее новых коллег ничего не знал о ее личной жизни, и тем более о том, что случилось год назад.

И все же что-то изменилось. Дом уже не был храмом тишины. Кинга перестала ждать сигнал домофона, хотя и продолжала отвечать на каждый телефонный звонок. Она жила, и ритм ее жизни все так же определяли звонки с неопознанного номера. Ромек утратил материальный облик, став лишь голосом. В отсутствие Марыси он позвонил дважды и говорил примерно одно и то же. Во второй раз удалось поговорить с ним чуть дольше. Они вспоминали свою первую встречу, когда смертельно друг на друга обиделись из-за какой-то ерунды или недоразумения. Собственно, их союз начался с того, что им захотелось друг перед другом извиниться. Это было семнадцать лет назад. В конце разговора Ромек даже рассмеялся, но сразу посерьезнел и, как обычно, сказал, что ему пора заканчивать, и еще надо завершить кое-какие дела.

Потом она проверила время соединения — почти час. Дольше всего.

Она налила себе спиртного в пропорции один к одному. Когда Марыси не было дома, Кинга пила больше, при дочери сдерживалась. Потягивая обжигающую горло жидкость, она напряженно думала, потом доливала виски с колой и продолжала думать дальше — зеленый светодиод за это время мигнул трижды, то есть прошло больше трех часов. За минувший год она проанализировала все возможности, включая безумный вариант, что Ромека похитили, но у него есть доступ к телефону. Все это казалось бессмысленным.

В конце концов она решила, что ей делать, и, прежде чем погрузиться в пьяный сон на диване, пообещала себе, что именно так и поступит.


Зигмунт сменил номер телефона, но Кинга упросила секретаршу, чтобы та дала ей новый. Позвонив, она попросила о встрече. Зигмунт продал фирму и теперь занимался чем-то другим, но нашел время для жены бывшего коллеги. Они встретились в кафе на улице Новый Свят.

— А ты похудела, — вежливо заметил он.

— Скорее постарела на десять лет, — ответила она. — Впрочем, рада, что заботишься.

Он молча проглотил ее слова.

— Как жизнь? Устроила свои дела?

— Не особо. Честно говоря, я так и не смирилась с его смертью.

Зигмунт явно пребывал в замешательстве. Возможно, он чувствовал себя виноватым — в конце концов, именно он послал Ромека на ту конференцию. Впрочем, об этом Кинга ни разу не думала.

— С подобным тяжело смириться, — Зигмунт крутил в руке стакан с кофе латте. — Иногда требуется немало времени…

Банальность, но вполне понятная. Анализировать его слова она не собиралась.

— Я не смирилась. В буквальном смысле. Я верю, что он жив.

Зигмунт удивленно взглянул на нее, словно на старого друга, который вдруг заявил, что верит в гномов. Он хотел что-то сказать, но Кинга его опередила. Достав из сумки Это, она положила его на стол. Как раз в этот момент мигнул светодиод.

— Знаешь, что это?

Ей хватило взгляда Зигмунта в качестве ответа. Он коснулся матового корпуса.

— Я сменил профессию, — помолчав, сказал он. — Теперь торгую красками.

— Но ты знаешь, что это такое?

Зигмунт сглотнул, но не кивнул, хотя ему этого хотелось.

— Мы закрыли проект, но Ромек настоял, чтобы его продолжить, и полетел в Лондон искать инвесторов. Это была его инициатива, для него это было очень важно. Ему не удалось никого убедить, а потом — та трагедия… Ты должна взять себя в руки и начать новую жизнь. Нельзя жить в подвешенном состоянии. Начни сначала.

Он коснулся ее руки. Кинга покачала головой.

— Не знаю, что правда, а что нет, — сказала она. — Он… Ромек иногда мне звонит. Вчера тоже звонил. Мы разговариваем. Не могу этого объяснить. Несколько разговоров я записала в качестве доказательства. Я пыталась отдать их полиции, но ко мне отнеслись как к сумасшедшей, обезумевшей от потери мужа. Но я знаю — он жив, он где-то в больнице, может в тюрьме. Когда об этом думаю, мне кажется, что я брежу. Но, когда он звонит, я верю, что он жив. Я же с ним разговариваю.

Кивнув, Зигмунт быстрыми глотками допил латте, словно лимонад, и встал.

— Мне пора, — сообщил он голосом человека, получившего наконец возможность выйти из неловкого положения. — Работа.

Бросив еще один быстрый испуганный взгляд на Это, он вышел, не оглядываясь. Кинга увидела прижатую стаканом банкноту в десять злотых и сперва не знала, повод ли это для обиды, но решила не обижаться — все равно это не имело значения, поскольку встречаться с Зигмунтом она больше не собиралась.

Положив вторую банкноту под блюдечко своего эспрессо, она убрала Это в сумку и вышла.


На следующий день Кинга не выдержала. Когда позвонил Ромек, она уже выпила три стакана и кружила по дому, держась за стены. Она потребовала, чтобы он сообщил ей, где находится, либо перестал звонить. В ответ он лишь сказал «извини» и отключился. Расплакавшись, она кричала в мертвый телефон, что не это хотела сказать и отказывается от своих слов, пусть он позвонит снова.

Кинга выбросила в мусорное ведро наполовину опорожненную бутылку «Олд Смаглера», но тут же снова ее достала и поставила на место, зная, что единственное, чего ей может стоить попытка избавиться от виски, — поход в ночной магазин. В ту ночь она больше не пила.

Утром, а точнее около полудня, поскольку была суббота, она придумала новый план действий и отыскала номер Марека — единственного, кто мог ей поверить. И даже если бы не поверил, тогда он был с ней, и она ощущала с ним некую связь. Неважно. Она просто хотела попросить его о помощи. Репортер знает больше, чем обычный человек, — должен знать, так как первым оказывается там, где что-то происходит.

До этого она звонила в два детективных агентства. В обоих ей отказали, что, в общем-то, свидетельствовало о них с лучшей стороны: не хотелось вытягивать деньги у вдовы, которая рассказывает о муже, чудом спасшемся в катастрофе и находящемся где-то в плену, но с неопознаваемым телефоном под рукой. Она решила, что не станет отбивать у Марека охоту с ней общаться подобным рассказом. Просто скажет, что хочет встретиться, а потом все будет проще.

Она удержалась от соблазна выпить для храбрости. Требовалась ясность ума, чтобы быстро представиться, — прошел год, и он мог ее забыть. Подготовив напоминание из двух фраз, она набрала номер. Ответила женщина, голос которой звучал так же измученно, как и ее собственный.

— Здравствуйте, меня зовут Кинга Беднаж. Могу я поговорить с Мареком?

— Марек… его больше нет.

К этому она не была готова.

— Как нет?.. — с трудом выговорила она.

— Его убили, — голос на другом конце был едва слышен.

— Когда это случилось? Кто?..

— Год назад. В ночь после той катастрофы, — прошептала женщина. — Его убили за фотографии, которые он тогда сделал. И все забрали.

Значит, Марек жил один.

— Кто вы?

— Мать. Я его мать, — она бросила трубку.

Весь остаток дня и вечер мысли Кинги вертелись вокруг возможных теорий заговора. Марека убили, а Ромека взяли в плен, поскольку оба знали, что стало причиной катастрофы, — это явно не был несчастный случай. Ромек единственный остался в живых, и его взяли в плен, что было несложно, поскольку большинство тел не удалось опознать. Никто не считал пальцы, берцовые кости, ботинки. Его ДНК там не обнаружили.

Кинга задумчиво направилась в кухню и лишь перед шкафчиком с бутылками поняла, зачем ее привели сюда ноги и звериный инстинкт. Нет, пить она не станет. Действительно не станет. Открыв шкафчик, она бросила бутылку в ведро, а потом для надежности, чтобы не передумать, пошла вынести мусор.


Вечером она сходила в ночной магазин и купила новую бутылку «Олд Смаглера», литровую. После долгой борьбы все же сдалась и отвернула пробку. Впрочем, это было легко предвидеть — куда унизительнее рыться в контейнере в поисках бутылки, выброшенной утром.

Ромек не позвонил. Ничего удивительного: он звонил нерегулярно, иногда приходилось ждать два дня, иногда восемь. Кинга жила в постоянном ожидании. Но теперь все было иначе — она напивалась в одиночку, полулежа на диване перед выключенным телевизором и мигающим раз в час Этим. Телефон лежал под рукой — больше всего она боялась, что Ромек больше никогда не позвонит. Этого она не смогла бы себе простить — после того, что ему наговорила.

Телефон зазвонил около пяти вечера. Это была Марыся, которая только что вернулась из лагеря и не застала мать на стоянке, куда приехал ее автобус. Кинга взяла такси. Разговор со старшей группы закончился после нескольких слов, когда та почувствовала запах алкоголя. Объясняться Кинга не собиралась.

Они возвращались на такси молча. В основном, пожалуй, потому, что Кинга не хотела, чтобы водитель заметил, что она пила. Будто он этого не знал.

— И как там? — спросила она в лифте.

Марыся пожала плечами.

— Да так.

И это было все, что услышала Кинга, прежде чем захлопнулась дверь в комнату дочери. Она прикусила губу. Ей всегда казалось, что она сумеет сохранить с дочерью доверительные отношения и узнает, например, о ее первом разе с парнем. Похоже, ничего не выйдет — Марыся держала дистанцию именно потому, что не хотела говорить на эти темы с матерью. Источник ее замкнутости лежал где-то вне понимания Кинги. Может, заглядевшись на Это, она попросту не заметила перемены, случившейся с дочерью за последний год? Да, они почти не разговаривали. Грудь Марыси увеличилась почти вдвое, с тех пор как та начала встречаться с новым парнем. Но в лагерь она поехала одна, и, с кем там познакомилась, не знал никто. И никто не узнает, и уж наверняка не Кинга.

Следующие полчаса Кинга провела в кухне, вглядываясь в часы на микроволновке. Дочь возвращается через две недели и первым делом запирается в своей комнате, не найдя для последних двух недель никаких слов, кроме «да так». Худшего поражения для матери не представить.

Пришел Мариуш, тот «новый Мариуш», как мысленно называла его Кинга, вежливо поздоровался и сразу скрылся в комнате Марыси. Музыка стала еще громче. Мысли Кинги вернулись к Мареку и тому, что накануне сказала его мать. Его убили за фотографии, которые он тогда сделал. Она достала из ящика телефон Ромека, из телефона — карту памяти. Вставив ее в ноутбук, запустила видео, которое не смотрела уже год. Ей не хотелось этого делать, но сейчас она просмотрела запись несколько раз, еле сдерживая слезы.

Она остановила запись на кадре, где виднелась внутренность несессера. Внутри лежало Это. Картинка была нечеткой, но сомнений не оставалось: из Этого тянулся толстый, как от утюга, провод, соединявшийся с большими наушниками, которыми пользуются меломаны, чтобы изолировать себя от посторонних звуков.

Ромек не был меломаном.

Кинга принесла с полки возле телевизора Это и оглядела черную коробочку со всех сторон. Открыв крышку, она увидела несколько гнезд, похожих на те, что в компьютере. Ей это ни о чем не говорило. Она в этом не разбиралась, и ей в голову не приходил никто, кто мог бы помочь — кроме, разве что, Зигмунта.

Она оглянулась на дверь в прихожую. Оттуда доносилась музыка, которую Кинга не могла опознать. Она послала Марысе СМС:

«Попроси Мариуша, чтобы пришел в гостиную».

Очередное родительское поражение. Через полминуты музыка за стеной смолкла, и вскоре парень появился в дверях. Вид у него был явно смущенный, словно он ожидал, что Кинга начнет его расспрашивать, чем они только что занимались.

— Разбираешься в компьютерах?

— Немного, — он облегченно вздохнул. — У вас что-то не работает?

— Не знаю, как подключить это к ноутбуку, — она показала Это. — Не знаю даже, получится ли вообще.

Взяв у нее Это, Мариуш повертел его в руках. Судя по выражению его лица, он тоже не знал, что это такое. Приглядевшись к гнездам, заявил:

— Это какой-то допотопный внешний диск или военное устройство. Гнезда слегка странные. Вот это большое, с сотней контактов, — может, какой-то очень старый разъем «скази» или еще что-нибудь… Но тут есть порт юэсби. Если хотите, можем подключить. Провод от телефона должен подойти.

— У тебя есть такой?

— У Марыси есть. Сейчас принесу.

Вскоре он вернулся с проводом. Заинтересовавшись, пришла и Марыся — стояла, опершись о дверной косяк и скрестив руки на груди. Мариуш подключил Это к ноутбуку и пощелкал мышкой.

— Комп его видит, — объявил он. Светодиод на Этом замигал с интервалом в несколько секунд. — Тут десятка полтора гигабайтных файлов, записанных с промежутком в одну секунду. Не знаю, что это за файлы, но коробочка и впрямь быстрая.

— Знаешь, что это такое? — с бьющимся сердцем спросила Кинга. — И что это за файлы?

— Как я уже говорил — скорее всего, какой-то диск. А файлы… понятия не имею. Наверное, данные какой-то специализированной программы. Чтобы их открыть, нужно иметь эту программу. Тут еще несколько папок… Доступ закрыт. Это работа для компьютерщика. Могу поспрашивать, что это. Скину кусочек на форумы.

Зазвонил телефон Кинги. Как всегда, она ответила сразу, почти машинально.

— Привет, милая. Это я.

— Ромек… — Она вскочила с дивана.

Марыся закатила глаза и презрительно фыркнула.

— В прошлый раз ты говорила, чтобы я больше не звонил…

— Вовсе нет! — быстро проговорила она и вышла из комнаты. — Я так совсем не думала. Я сказала так только… но я не хочу, чтобы ты перестал звонить. Если не можешь сказать, где ты, — не говори. Но не исчезай. Пожалуйста.

Они долго разговаривали — обо всем и ни о чем. Кинга не могла удержаться и несколько раз не спросить о подробности, о которой мог знать только он. А он отвечал. В конце он, как всегда, пообещал вернуться, как только завершит несколько срочных дел.

Когда Кинга вошла в гостиную, Мариуша уже не было. Дочь смотрела на нее заплаканными глазами. Ноутбук показывал последний кадр видео с телефона ее отца.


На следующий день, вернувшись с работы, Кинга заняла свое обычное место на диване перед телевизором, а вернее, перед Этим, поскольку телевизор она включала лишь для того, чтобы посмотреть вечерние новости. Светодиод мигнул два раза, прежде чем Марыся вернулась из школы. Услышав сигнал домофона, мать вскочила с дивана.

— Мариуш не говорил, удалось ли ему что-нибудь узнать? — спросила она, едва дочь появилась в дверях.

— Он сегодня не пришел в школу, — пожала плечами Марыся. — И на телефон не отвечает. Видимо, решил, что у меня чокнутая мамаша, и лучше со мной не водиться.

— Я вовсе не… Просто живу в подвешенном состоянии. Не знаю, что случилось с твоим отцом. Я думала, содержимое Этого поможет что-то выяснить.

— Мы же были на похоронах.

— Там зарыли пустой гроб.

Дочь посмотрела на мать чуть иначе, чем обычно, и спросила:

— Он правда тебе звонит? Это точно он? Если опять позвонит… дай мне с ним поговорить.

— Ты мне не веришь?

— А ты бы поверила? Если даже он воспользовался катастрофой, сбежал и бросил нас, если у него новая семья — зачем он звонит? Никакого смысла.

— Не знаю. Я с самого начала ищу разгадку, но… Может, я слишком глупая.

— Если позвонит в следующий раз, я хочу с ним поговорить.

Кинга подавила злость в зародыше — дочь была права. Все это действительно не имело смысла.

К вечеру она сумела принять решение, что исполнит желание дочери, и включила телевизор, приготовившись к очередной получасовой порции новостей, по большей части плохих. Марыся уселась рядом с миской чипсов на коленях. С тех пор, как она увидела запись катастрофы, разделявшая их год дистанция отчасти исчезла.

Первая же новость заставила обеих вжаться в спинку дивана. Это оказалось видео из телефона Ромека с комментарием, что в Интернете нашли запись, которая, по мнению экспертов, является подлинной.

— Он залил это на Ютуб, — после некоторого раздумья проговорила Марыся. — Вот кретин! Потому и побоялся сегодня прийти в школу.

Кинга стиснула кулаки, чувствуя себя так, словно кто-то разрыл могилу любимого человека.

— Я не желаю больше видеть его в нашем доме, — прошипела она. — Не смей его сюда приводить.


На следующий день случилось кое-что похуже. Кинга ощутила укол беспокойства, увидев перед домом полицейскую машину. Это еще ничего не значило — наверняка при ее виде становилось не по себе любому из возвращавшихся домой жильцов. Но когда она вышли из лифта, сомнений не осталось — дверь ее квартиры была приоткрыта. Марыся? В первую очередь она подумала о дочери — что?.. Бросившись к двери, наткнулась на пороге на полицейского, вышедшего на звук ее шагов.

— Что с ней?! — крикнула она, пытаясь заглянуть в квартиру.

Полицейский отстранил ее рукой.

— Кто вы? Вы здесь живете?

— Да! Что случилось?

— Прошу предъявить документы, — ее взволнованный вид не производил на полицейского никакого впечатления.

Кинга начала рыться в сумочке, хотя больше всего ей хотелось прорваться внутрь. Выдернув удостоверение личности, она подала его полицейскому, который начал тщательно изучать документ. Внутри квартиры крутились, как минимум, двое. Кинга ждала вспышку фотоаппарата, делающего снимки трупа.

— Я могу войти?

— Пожалуйста, — он отдал документ. — Соседи заявили о взломе.

Полицейский пропустил ее. Она вошла и огляделась. Все выглядело как обычно.

— Только взлом?

— Кто-то анонимно позвонил и сообщил, что дверь открыта.

Остальные двое полицейских бросили на Кингу мимолетный взгляд.

— Проверьте, не пропало ли что-нибудь, — сказал тот, который ее впустил.

Сперва она проверила все комнаты, чтобы удостовериться, что нигде нет следов крови или… Марыся должна была вернуться из школы самое раннее через час. Нет, здесь ее не было. Спокойно обойдя квартиру, Кинга проверила места, где хранила бижутерию и папку с документами. Ценностей дома она не держала, не считая электроники. Компьютер и музыкальный центр в комнате Марыси стояли на своих местах. Несколько ящиков были выдвинуты, шкаф открыт, но никто, похоже, в них даже не заглянул. Телевизор в гостиной, спутниковый тюнер, ДВД…

И тут она увидела пустую салфетку. Пустое место, оставшееся после Этого. Метнувшись к шкафу с телевизором, она заглянула под него, отодвинула от стены. Нигде нет.

Сев на диван, она лишь через несколько секунд сумела выдавить:

— Пропало Это…

— В смысле — что?

Другого названия у Этого не было.

— Черная коробочка размером с кирпич, с мигающим раз в час зеленым светодиодом.

Полицейский подозрительно взглянул на нее.

— Для чего служил это предмет? Он ценный?

Кинга открыла рот и тут же его закрыла — она не знала, для чего служит Это, и ценное ли оно. Она даже не знала, как назвать Это, чтобы полицейский понял.

— Это был электронный… жесткий диск моего мужа. Муж погиб год назад, а это была память. Последняя память о нем.

Полицейский без особой убежденности заполнил несколько страниц документов и дал ей подписать. В конце он сказал, что несмотря на все их, то есть полиции, усилия, подобное порой случается. Вручив ей визитку слесаря, чтобы она поменяла замки, он вышел, забрав остальных с собой.

Кинга почувствовала, что у нее отобрали кусочек ее мира. До возвращения Марыси она тупо сидела, бессмысленно таращась на оставшееся от Этого пустое место.

— Мариуш не хотел ничего говорить, — сказала дочь, едва войдя в квартиру. — И был напуган до смерти. Он меня избегал, а когда я приперла его к стенке, сказал, чтобы я забыла о коробочке и о видеозаписи, потому что от этого могут быть проблемы. — Только теперь она заметила, что мать ведет себя еще более странно, чем обычно. — Что случилось?

— Забрали Это, — Кинга показала на полку возле телевизора. — Взломали дверь и забрали.

Марыся посмотрела на пустое место, вернулась к двери и увидела поврежденный замок.

— Что-нибудь еще пропало? — спросила она.

Кинга отрицательно покачала головой и бросилась к зазвонившему телефону.

— Да?!

— Я расследую это дело с самого начала, — прошептал голос в трубке. Это не был голос Ромека. — Расследую тайно. Только теперь я позволил себе впервые выйти на связь. Вам грозит опасность.

— Кто вы?

— Это несущественно. И опасно. Если я знаю, что ту запись сделал пассажир с места двадцать шесть-це, узнают и они. Ибо это можно подсчитать — число рядов, угол, под которым велась съемка. Все можно подсчитать. Я строил модели, схемы. Даже летал на точно таком же самолете. Я добрался до документов, секретных документов. Я знаю, что ваш муж сидел на месте двадцать шесть-це. С этого места велась съемка. В том самолете оказалось нечто, что от них ускользнуло. Нечто секретное. Потому он и упал, потому затем погибли уже три человека. А если потребуется, может погибнуть и больше. Это их методы. Они действуют на других уровнях. Они выше закона.

— Кто — они?

— Ну… они. Они. Вы их не знаете. Лучше вообще их не знать. Нельзя узнать о них и жить дальше по-прежнему. Они выяснят, что это вы, и найдут вас.

— Они уже тут были, — тихо проговорила она.

В ответ незнакомец отключился. Кинга медленно положила телефон. Секунд через пятнадцать он зазвонил снова.

— Привет, милая. Это я.

— Ромек?! Ромек… Я так рада, что это ты, — она опустилась на диван. — Господи, как я рада! Ты снова стал звонить чаще. Как дела?

— Я звоню, чтобы попрощаться.

— Почему? Как?

— Похоже, все заканчивается. Мне так кажется. Я странно себя чувствую. Я так мало знаю… будто не до конца проснулся.

Марыся потянулась к телефону, и Кинга замахала рукой, чтобы дочь приложила ухо к его корпусу.

— Ты в больнице? Может, тебе дают какие-то одурманивающие средства?

— Я знаю, где я. Но не приезжай сюда. Похоже, мне очень плохо. Уже недолго осталось.

— Скажи, где ты. Только скажи, где! Умоляю!

— Это небезопасно…

— Неважно! Я хочу приехать! Где ты?

— На улице Флиса, двести тридцать пять. По крайней мере это последний адрес, который я помню.

— Не разъединяйся. Я сейчас приеду. Сейчас буду.

— Мне пора заканчивать.

— Нет! Не разъединяйся! — Схватив блокнот, она записала кривыми буквами название улицы и номер дома. — Я уже еду!

Он отключился. Марыся смотрела на нее с таким выражением лица, словно увидела привидение.

— Он и правда жив?.. — спросила она.


— Здесь, — таксист показал на поросшую дикой лозой стену из потрескавшихся кирпичей, из-за которой тянулись к небу старые буки. — Не хотите, чтобы я вас подождал?

— Обойдусь.

Она сунула ему в руку банкноту и, не дожидаясь сдачи, вышла.

Близился восьмой час, но в это время года солнце еще стояло высоко. Улица была пуста, половина окрестных домов производила впечатление заброшенных. В ста метрах дальше стоял один старый автомобиль. Однако на стене с потертой табличкой с номером 235 из аккуратно подстриженной зелени выглядывала камера. Кинга подошла к калитке.

Когда-то ажурную конструкцию из кованых прутьев сплошь заполнили досками, чтобы никто не заглядывал в сад. Кинга нажала кнопку домофона с нечеткой надписью «Клиника», и почти сразу из динамика раздалось нелюбезное «слушаю».

— Кинга Беднаж. По вопросу моего мужа.

— С кем вы договаривались?

— Я ни с кем не договаривалась. Хочу увидеться с мужем.

— Здесь нет никого по фамилии Беднаж.

— Я вернусь с прессой и телевидением, если вы меня не впустите.

Вместо ответа лязгнул замок. Она вошла в тенистый сад. Свет почти не пробивался сквозь кроны буков, и в иных обстоятельствах ей могло здесь даже понравиться. По выложенной камнями дорожке она дошла до главного входа в обширное двухэтажное здание. Очередной замок щелкнул до того, как она взялась за ручку. Дверь была тяжелая, словно из бронированной стали.

Кинга оказалась в небольшом холле со стойкой регистратуры и тремя дверями. Женщина за стойкой походила на сотрудника из вспомогательного персонала, кого обычно можно увидеть в частных клиниках, но не хватало остального — длинного коридора со стульями и пронумерованными дверями, курсирующих во всех направлениях медсестер, и самое главное, нигде не было видно пациентов.

— Это частная клиника, — сказала регистраторша. — Для тех, кто не хочет лишней известности.

— Я ищу мужа, — Кинга оперлась о стойку, в основном для того, чтобы добавить себе смелости. — Роман Беднаж. Можете проверить?

— Здесь нет никого по фамилии Беднаж, — покачала головой женщина. — Я уверена.

В ее взгляде не было обычной любезности, которую пытаются хотя бы изображать работники на подобных постах. Она смотрела, скорее, как охранник, а в ее голосе чувствовалась чуть ли не угроза. Но надежда, которую только что получила Кинга, придавала ей сил.

— Я не уйду, пока не поговорю с ним, — заявила она. — Возможно, он в безнадежном состоянии, но я все равно хочу его увидеть. Если он может разговаривать по телефону, значит, может говорить и без него.

Женщина за стойкой мерила ее неподвижным взглядом, пока не открылась дверь с правой стороны холла, и из нее не вышел крепко сложенный мужчина в костюме, нисколько не походивший на врача. Он жестом пригласил Кингу войти, затем указал ей на стул возле письменного стола. Она села, а он молча встал за ее спиной, возле двери. Теперь она и в самом деле чувствовала себя неуверенно.

В кабинете размером три на три метра, кроме стола, кресла и стула, на котором она сидела, стоял только низкий шкаф со стальными ящиками для папок. Окна в толстых рамах выглядели усиленными, может, даже бронированными. Открылась вторая дверь, и вошел некто, еще меньше напоминавший врача, — энергичный, словно постоянно готовый к нападению седой тип лет пятидесяти.

Сев за стол, он уставился на Кингу взглядом, от которого у нее по спине побежали мурашки.

— Кто дал вам этот адрес? — резко спросил он.

— Мой муж…

— Его уже год как нет в живых.

— Он мне звонит. Мы разговариваем.

Она попыталась встать, но крепкие руки схватили ее за плечи. Поднявшись, ее собеседник достал из кармана похожий на толстый фломастер предмет, обошел вокруг стола и коснулся ее шеи. Она открыла рот, чтобы запротес…


Бросив пустой шприц на стол, Савицкий какое-то время смотрел на повисшую на спинке стула женщину.

— Запри ее в третьей, — бросил он охраннику.

Выйдя из кабинета по уходящему в глубь здания коридору, он постучал в первую справа дверь и вошел, не дожидаясь приглашения. Сидевший за столом лысый мужчина поднял взгляд из-за компьютера.

— Он ей звонил, — сказал Савицкий. — Много раз. Сегодня сообщил наш адрес. А она приехала.

Лысый покачал головой.

— И что ты будешь с ней делать? — спросил он. — Не может же еще одна попасть под трамвай.

— У меня другая идея. Мясник поработает над ней несколько дней. Неизвестно, что она знает и что кому говорила. В любом случае лучше, если она все дискредитирует, а не подтвердит своей внезапной смертью.

— Так и сделай. И поищи в том что-нибудь позитивное… Если он сказал ей, скажет и нам. Как обработка видео?

— Мы удалим облако, подтянем контраст и звук. Через час будет в Сети. Если позиционируем как надо, вытеснит оригинал за несколько дней.

— Поторопи их. Каждую минуту это смотрят тысячи людей.

Савицкий кивнул и вышел. Миновав поворот, он спустился в высокий подвал, набрал код на замке стальной двери и по очередной лестнице спустился еще глубже. Здесь было холоднее, а грубые неровные железобетонные стены создавали гнетущее впечатление. Толкнув дверь из матового стекла, он вошел в первую лабораторию.

Петревич в наброшенном поверх пиджака белом халате склонился над лежавшей на рабочем столе черной коробочкой. На появление гостя он никак не реагировал.

— Оно не проделает нам дыру в потолке? — спросил Савицкий.

— Я тщательно проверил, — инженер опустил бестеневую лампу. — На рентгене не видно ни взрывчатки, ни защиты от вскрытия. Даже пломбу не наклеили.

Он вывернул электрической отверткой последний, восьмой винт на корпусе.

— Час назад он звонил жене, — продолжал Савицкий. — Баба приехала сюда и сейчас сидит в третьей.

С любопытством взглянув на него, Петревич снова склонился над коробочкой.

— Кто мог ожидать, что носитель снабжен GPS и GSM? — Он примеривался, стараясь как можно аккуратнее поднять титановую крышку. — Вот результат отсутствия документации. Но здесь, на глубине шести метров под землей… Больше он никуда не позвонит, могу гарантировать.

Подняв крышку, он отложил ее в сторону и поправил камеру, нацеленную на носитель, который внутри выглядел как плотно упакованные потроха компьютера. Половину корпуса занимал аккумулятор.

— Не повреди, — напомнил Савицкий. — Машинка нам еще пригодится.

— Я скопировал содержимое через USB, но софт вряд ли будет работать вне носителя. Второе, сложно устроенное гнездо — загадка. Похоже, он создал собственный стандарт, — он какое-то время разглядывал внутренности устройства. — Думаешь, это вообще может быть случайностью? Сбегает их питомец, затаивается на двухстах метрах, точно на подлете. Может, они сделали это специально? Чтобы проверить, работает ли. Если бы попросили разрешения, они никогда бы его не получили. А так…

Савицкий едва заметно пожал плечами.

— Что это вообще могло быть? Конструкт с нулевой суммой энергии, массы, информации и времени. Программа без компьютера? Мы им пользуемся словно питекантропы, которые лупят друг друга по башке плазменными матрицами.

— Не наше дело. Займись устройством.

Инженер кивнул.

— Известно, у кого он тогда работал? — спросил он.

— У Зигмунта Сморавинского. Он закрыл проект и продал фирму.

— Значит, этот Сморавинский нам понадобится. Возьмите его, я с ним поговорю. Фотографии детишек, изнасилование горничной… придумайте что-нибудь. Может, он знает нечто такое, что сэкономит нам недели на изучение этой конструкции. А в фирме устрой проверку. Хочу сам проглядеть их архивы. Может, у них есть где-то базовая станция, которая с этим общается.

— Если оно и вправду работает, им придется возобновить свою деятельность. Под нашим крылом.

— Если он ей звонил, — техник взглянул на Савицкого, — значит, работает.


Не помню, как выбрался из самолета. Я уже говорил. Это называется шок. Шок. Человек не помнит последние секунды до катастрофы. Знаю, поскольку сам профессионально этим интересовался. Дорожке памяти требуется несколько секунд, чтобы закрепиться. И я был бы крайне благодарен, если бы мы поскорее закончили этот разговор. Жена готовит жаркое, и мне не хочется опоздать на ужин. Я немного странно себя чувствую, но, наверное, это нормально, когда ты чудом избежал смерти. Нет, врачебная помощь мне не нужна. Если почувствую себя хуже, пойду в поликлинику. Что я помню? Что-то грохотало, громко трещал пластик, потолочные панели. Потом люди начали вставать — будто хотели выйти в воздухе. Люди всегда так себя ведут, это оправдано при лесном пожаре, но не в самолете. Я включил телефон и начал снимать. Телефон? Не знаю, где он. Если никто его не украл после приземления, то лежит где-то на полу. Наверняка вы его найдете. Носитель… Да, я помню. Я уже месяц регулярно сбрасывал информацию и пытался им воспользоваться, когда начало трясти. Понятия не имею, получилось ли. Проверю, когда вернусь домой. И без того проект в подвешенном состоянии. Эти исследования нужно вести параллельно с технологиями материнских клеток. Ибо смысл в них есть лишь в том случае, если сознание можно поместить в воспроизведенном теле. Это будет не в точности тот же самый человек, но очень похожий. Ну а сперва — те самые клетки и рост всего организма в лабораторных условиях. Иначе нет никакого смысла. Никому ведь не захочется существовать как нечто нематериальное, запертое в тюрьме флеш-памяти. Проверю, что там записалось, и сразу сотру. В конце концов, я жив, значит… Последнее, что я помню? Последнее… Встает толстяк в фиолетовом свитере и валится на пол. Никто не пытается его поднять — может, потому, что лежа он меньше будет мешать. К тому же он еще и тяжелый. Все больше людей встают, несколько человек проходят по спине толстяка. Я тоже встаю, но лишь на секунду, чтобы достать с багажной полки несессер с носителем. Надеваю считыватель на голову — забавно, ибо тогда я всерьез думал, что все сработает, что после стольких лет… Нет, я ни о чем не думал. Это нереально, ведь не сохранился бы мой генотип. Никого не воссоздать по одному волосу и не записать ему в голову воспоминания всей жизни. Нет такой технологии. Это было неразумно, но я все равно это сделал. Раз уж была возможность. Сотру сразу же, как только вернусь домой. Вот только разберусь здесь с делами. Чувствую себя странно рассеянным, ни за что не могу взяться. Впрочем, после аварийной посадки это нормально. Саму посадку я не помню, так что тут вряд ли чем-то смогу помочь. Может, потом вспомню. Запись должна быть на телефоне… Да, помню облако под потолком. Какой-то газ, дым… Тогда я об этом не думал. Слишком многое происходило. В такие моменты не обращаешь внимания на подобные вещи. Я просто включил телефон, чтобы записать причины катастрофы. Если бы самолет упал, никто не смог бы рассказать, что случилось. Я не погиб бы впустую, бегая по салону, как те паникеры. Облако… да, пытаюсь сосредоточиться. Это не был газ, выходящий из дыры в потолке. Скорее клубящийся воздух другой плотности, более темный. Будто рой из тысяч крошечных мушек, таких маленьких, что каждую по отдельности не различить. Нет, я не приглядывался. Самолет падал, и больше всего меня волновало, что нужно застегнуть ремень и запомнить дорогу до ближайшего эвакуацио