Пленница гарема (fb2)


Настройки текста:



Джанет Уолч Пленница гарема

Джону навеки


Примечание автора

В основу этой книги положены факты из истории жизни Э-ме Дюбюк, жившей в восемнадцатом веке девушки из Мартиники, кузины императрицы Жозефины. Она была захвачена пиратами и отправлена в Стамбул в гарем султана. Там, во дворце Топкапа, она стала женой одного турецкого султана и матерью другого. Ее возвышение от незавидного положения рабыни до валиде-султана[1], влияние на собственного сына, султана Махмуда II, одного из самых крупных реформаторов Оттоманской империи и правителя, повернувшего Турцию лицом к Западу, интригуют не одно поколение писателей и ученых.

Некоторые события из ее жизни до сих пор остаются противоречивыми. Является ли Эме в действительности тем же лицом, что и женщина из гарема по имени Накшидиль? Если это так, то когда она прибыла в Стамбул, каковы были ее отношения с Селимом и была ли она настоящей матерью Махмуда? Я несколько лет изучала этот эпизод из истории, посетила Топкапу[2], внушительное место ее упокоения и вместе с турецкими учеными, прочесавшими архивы дворца Топкапа, была вынуждена признать, что имеется мало достоверной информации об Эме/Накшидиль или о любой другой женщине, обитавшей в гареме оттоманского султана. Внутри султанского гарема не разрешалось вести ни журналов, ни дневников, не допускались связи с внешним миром; прошлое женщин умышленно стиралось, их будущее определял дворец.

Именно отец Хризостом, иезуит, рассказал о том, как он в последний раз причастил Накшидиль. Не было ничего необычного в том, что мать султана родилась христианкой; среди других ее выделяло то обстоятельство, что она пожелала умереть христианкой и сын согласился с этим. Труднее было доказать, что она исчезнувшая дочь семейства Дюбюк де Ривери, плантаторов Мартиники, однако многие турецкие историки считают, что это правда. А когда султан Абдул-Азиз[3] в 1867 году совершил поездку во Францию, его с большим радушием встретил император Наполеон III, заявивший журналистам, что бабушек обоих объединяют родственные связи. Более того, султан привез с собой миниатюрный портрет Накшидиль, который оказался похожим на более ранние изображения Эме. Во время пребывания во Франции Абдул-Азиз сообщил, что он разыскивает членов семьи Эме.

Я начала писать эту книгу как биографию и закончила как исторический роман. Он не поставит точку в спорах о происхождении валиде-султана Накшидиль. Однако я надеюсь, что роман даст возможность получить некоторое представление о том, как двести лет назад эта женщина жила в загадочном серале. Может быть, эта книга также прольет свет на сегодняшний мусульманский мир, идет ли речь о горстке правителей, оказавшихся в сетях заговоров с целью захватить власть и унаследовать трон, или миллионах женщин, все еще живущих за чадрой гарема.


«На этой неделе в Париж с государственным визитом прибыл султан Абдул-Азиз. Это первый визит оттоманского императора во Францию. Его тепло встретили члены правительства, выделили ему просторные апартаменты в Елисейском дворце и обслуживающий персонал, пополнивший и без того огромную свиту слуг султана. На завтрак султан пожелал отведать сваренные вкрутую яйца, на обед — попробовать кондитерские изделия Наполеона, на ужин — выпить шоколад и посмотреть представление девушек из «Фоли Бержер»[4] в своих покоях. Когда Луи Наполеона спросили, почему он пригласил султана Абдул-Азиза в Париж, тот ответил, что ему очень не терпелось встретиться с ним, потому что они связаны родственными узами через их бабушек».


«Жюрналь де Франс»

10 июля 1867 года

Пролог

Отец Хризостом стоял на коленях перед распятием в своей келье, вдруг его мысли отвлек стук в дверь.

— Подождите немного, — отозвался иезуит, избавляясь от видения женщины, которую он случайно встретил в парке: знойные глаза, изящные руки, запах мускуса, витающий в воздухе. Она была из гарема султана, но разве он не заметил намек на флирт, когда та поймала его взгляд? И он был вынужден признать, что тоже посмотрел на нее.

Поклявшись не забыть об этом на утренней исповеди, он быстро произнес молитву и удивился, кто мог прийти к нему в такой час. Он поднялся с пола. Разгладил коричневую мантию и открыл дверь. Перед ним стоял отец Георгий, его лицо выражало удивление. За спиной этого доброго человека стояли два янычара[5] в высоких тюрбанах, которые, казалось, насмехались над кругленьким священником небольшого роста.

— Они пришли к вам, — с дрожью в голосе сообщил отец Георгий и закатил глаза, указывая на турецких солдат. — Они пришли из дворца с приказом. Дело срочное.

Сердце иезуита сильно забилось. Неужели евнух, сопровождавший женщину из гарема, заметил, какими глазами он сегодня утром взглянул на нее? Ни один мужчина, даже священник, не мог себе позволить смотреть на рабынь султана. Неужели они пришли сюда, чтобы бросить его в тюрьму или подвергать пыткам?

Один из солдат элитного корпуса сунул конверт в руку отца Хризостома. Отец торопливо открыл его и прочитал короткий приказ: «Вы должны подчиниться янычарам и немедленно явиться во дворец». Он стал глазами искать подписи, но тот, кто отдал этот приказ, в записке не значился.

— Подождите, пожалуйста, — сказал он, с тревогой взглянув на солдат. — Я в вашем распоряжении, но мне надо найти свою накидку.

Иезуит набросил на плечи шерстяную накидку, погасил свечу и последовал за янычарами. Шел дождь, и после летнего ливня поднялся густой туман. На улицах никого не было, и они быстро спустились с холма Перы[6] к пристани Галаты[7], где на волнах уже покачивался каик[8]. Священник насчитал десять пар весел и понял, что лодка принадлежит высокому чиновнику из дворца.


Устроившись на подушки, которыми было выстлано дно каика, Хризостом хотел узнать, кто послал за ним, но всякий раз, когда он уже собирался заговорить, солдаты султана бросали на него свирепые взгляды, как бы приказывая молчать.

— Скоро все узнаете, — сказал один из янычар, покручивая длинные свисавшие усы. Гребцы работали не переставая, и священник скоро разглядел европейскую сторону Босфора и дворец в Бешикташе[9]. Каик едва достиг пристани, как янычары спрыгнули на берег и потащили священника за собой.

Во дворце отцу Хризостому захотелось задержаться и полюбоваться богатым убранством комнат, каждая из которых была красивее другой, но солдаты заставили его быстро пройти через позолоченные помещения. Наконец они достигли тяжелой расписанной двери, на страже у которой стоял чернокожий евнух.

— Мы привели его так быстро, как смогли, — шепнул старший из янычар.

Обрюзгший евнух поднял палец, давая понять, что они должны подождать. Сам он скрылся за дверью, но тут же снова появился и дал рукой знак иезуиту. Неужели здесь его схватят?

Отец Хризостом осторожно вошел. Острый запах сандалового дерева и фимиама насыщал воздух, перебивая зловоние, источаемое болезнью. Он огляделся и заметил шелковые гобелены, висевшие на стенах, потом прошел по узорчатым коврам к постели, где уже стоял врач-грек, который кивком подозвал его к себе. Взглянув на лицо женщины, лежавшей на постели, священник тут же заметил, что она бледна, словно призрак. Иезуиту показалось, что ей уже перевалило за сорок, однако, несмотря на этот немолодой возраст и неизлечимую болезнь, он заметил тонкие черты лица и щеки, напоминавшие маленькие иссохшие персики, и понял, что в свое время она была настоящей красавицей. Вряд ли его вызвали сюда из-за нее.

Пока он смотрел сквозь белую сетку, раздался приглушенный кашель, и только сейчас иезуит заметил в тени молодого бородатого мужчину. Священнику понадобилось лишь мгновение, чтобы догадаться, кто его вызвал сюда. Он попытался скрыть страх, закручивая пальцами шнурок ремня все туже и туже. Ему и раньше доводилось находиться рядом с могущественными людьми, но ни один из них не вселял такой благоговейный ужас, как этот человек.

— Вы здесь по моему повелению, — сказал султан, и священник поклонился, испытывая в равной мере и страх и уважение. И тут, будто священник имел право выбора, правитель прижал руку к сердцу и добавил: — Благодарю вас за то, что вы пришли. Я обещал матери, что она умрет согласно своему желанию. Пожалуйста, — прошептал он, кивнув в сторону постели, — приступайте к последнему ритуалу. — Сказав это, султан вышел из комнаты и дал остальным знак следовать за ним.

Отец Хризостом вздохнул от облегчения, снял накидку и осторожно положил ее на стул; только сейчас он заметил, что в углу притаился черный евнух. Священник с беспокойством посмотрел на него — женственное лицо, толстая шея, выдававшееся брюшко. Не сказав ни слова, он придвинул стул к постели и сел рядом с матерью султана. Он знал, что эта женщина, казавшейся сейчас столь хрупкой, последние восемь лет была самой влиятельной во всей империи: она исполняла роль доверенной советницы при сыне, султане Махмуде II, и являлась его воплощением в присутствии других. В Оттоманской империи Накшидиль именовали валиде-султана, а ее сына падишахом, тенью Бога на земле, халифом, главой всех мусульман. Теперь ей понадобился он, священник-иезуит.

— Валиде-султан Накшидиль, — прошептал он успокаивающим голосом, — я в вашем распоряжении и буду здесь столько, сколько вы пожелаете. Прошу вас, начнем с молитвы.

— О, отец, в моей голове теснится столько мыслей, — слабым голосом ответила она. — Вы должны знать, что я была плохой католичкой. После того как я оказалась в гареме, меня сразу вынудили принять ислам. Я делала все, что могла… тайно молилась… Христос… — Обессилев, она замолчала.

Священник взял ее хрупкую руку и держал ее, пока она вновь не собралась с силами. Видя, что женщина готова снова говорить, он кивком подбодрил ее.

— Гарем может стать ужасным местом… — призналась она, — здесь столько интриг… здесь была рыжеволосая женщина, я… — Накшидиль снова замолчала.

Евнух придвинулся ближе, готовясь вмешаться. Визгливым голосом он предостерег:

— Моя дорогая, вы ослабли, к тому же есть вещи, о которых не следует говорить. Даже священнику.

Спустя мгновение священник достал из мантии небольшой флакон и помазал женщине маслом лоб. Встав перед ней на колени, он произнес:

— Да поможет любящий и милостивый Господь вашему величеству через это помазание. И когда вы избавитесь от грехов, Он по своей доброте может спасти и воскресить вас.

Священник, совершив последний ритуал, отпустил ей грехи, заметил, что женщина лежит совершенно неподвижно. Он взял ее руку, но пульс уже не прощупывался; он сложил ей руки на груди и закрыл глаза. Священник пошел за накидкой, но евнух уже прижимал ее к своей груди, будто нашел якорь спасения для валиде. Служитель мягко коснулся руки евнуха, облачился в накидку и последовал за этим странным, чуть прихрамывавшим человеком к двери. Отец Хризостом оглянулся, выискивая янычар, но те исчезли.

— Я отвезу вас назад в монастырь, — сказал главный евнух, догадавшись, что беспокоит священника. — Каик нас ждет.

В пути они молчали, но, когда каик достиг пристани в Пере и оба уже стояли у двери иезуитского монастыря, отец Хризостом пригласил евнуха войти.

— Пожалуйста, — настойчиво сказал он, — у нас был трудный вечер. Выпейте со мной чашу хорошего крепкого нектара. Он пойдет нам обоим на пользу.

Евнух отличался скромным ростом, одна нога у него была короче другой, но держался он гордо, словно принц, и ответил, что редко употребляет алкоголь, но не из-за того, что религия запрещает, а потому, что этот напиток действует на голову. Тем не менее он согласился войти. Действительно, выдался трудный вечер, и он решил принять предложение иезуита с покорной благодарностью.

Пока оба маленькими глотками пили вино, разговор, который сначала никак не клеился, стал дружелюбнее. Отец Хризостом рассказывал забавные случаи из жизни в Пере вместе с французами, а гость улыбался, слушая столь веселые истории о европейцах, но почти ничего не говорил о своей жизни во дворце, поскольку был молчалив от природы. Священнику не терпелось узнать, почему евнух не дал говорить матери султана, он хотя и гордился способностью выуживать признания, но понимал, что к этому вопросу должен подойти с крайней осторожностью. Священник начал задавать евнуху обычные вопросы: как его зовут и как давно он уже во дворце — и осторожно продолжал в таком же ключе. Наконец он спросил, как его гость достиг влиятельного положения, став главным чернокожим евнухом.

— Благодаря Накшидиль, валиде-султана, — ответил евнух, которому дали кличку Тюльпан.

Священник гнул свою линию, рассказывая о своей семье, сестрах и братьях и особенно о матери. После этого он плавно вернулся к султанше-матери:

— Вы хорошо знали ее?

— Отец, это трудный вопрос. Ни один из нас не является тем, кем кажется. Мы, каждый из нас, представляем нечто большее и не хотим, чтобы другие об этом узнали, и нечто меньшее по сравнению с тем, какими желаем себя представить.

— И все же?

— С годами мы стали ближе.

— Наверное, вы особенный человек, раз были так близки с такой женщиной, — сказал священник, надеясь, что подобный комплимент развяжет язык этому странному человеку.

Евнух отхлебнул еще глоток вина и поставил пустой стакан на стол.

— Однажды она спасла мне жизнь, и я ни на секунду не забывал об этом.

Отец Хризостом подался вперед и снова наполнил оба стакана.

— Она была хорошей женщиной, — продолжил Тюльпан, — и боролась за то, во что верила. — Его глаза стали влажными. — Я буду тосковать по ней, когда ее не станет. — Он умолк, поперхнувшись при этих словах, и поправился: — Теперь, когда ее уже не стало.

Иезуит услышал боль в его голосе.

— Не надо, друг мой, — тихо сказал он. — Я вижу, что вас охватила печаль. Иногда лучше выговориться. Расскажите мне о валиде-султана. Я знаю, что рабыни дворца должны принимать ислам. Как вышло, что султан позволил ей умереть католичкой? Кем она была и откуда родом?

Гость уже давно никому не рассказывал о валиде-султана Накшидиль, и, хотя оба были близки и Тюльпан с годами многое узнал, он никогда не предавал ее доверия.

— Потребуется не один вечер, чтобы обо всем рассказать, — ответил он.

— Я буду рад видеть вас у себя в любое время, когда вам захочется, — сказал священник. — Я так надеюсь, что мы проведем вместе не один вечер.

Евнух отхлебнул еще глоток крепкого напитка, ослабил кушак и слезливым сопрано начал рассказывать странную историю.

Часть первая

1

Я впервые встретил Накшидиль в тот день, когда она прибыла в Топкапу; это было летом 1788 года, почти тридцать лет назад. Некоторым из нас приказали явиться на пирс сераля: корсарский корабль, принадлежавший бею[10] Алжира, причалил к берегу, и с него передали, что на борту везут подарок для султана Абдул-Хамида. Мы еще за три недели до этого узнали, что алжирские пираты захватили судно и подарили бею награбленное добро: помимо золота, серебра и груза на корабле находилось с дюжину христианских мужчин и один бутон, уже начавший распускаться. Бей загреб золото и серебро, продал груз и сделал мужчин рабами. Однако, увидев распускавшийся цветок, он воздержался от соблазна оставить его себе. Вместо этого он приказал отослать его в Стамбул. Мудрый бей знал о страсти султана к юным девушкам. Он преподнесет ее в качестве дара: пусть старый развратный турок поступает с ней по своему желанию.


Мы встретили эту девушку с радостью. Она оказалась воздушным созданием, пушинкой, летающей в облаках. Или хрупкой лилией, хотя я догадался, что она обладает железной волей. Осмотрев ее, мои спутники изрекли предсказуемый набор замечаний. «Она слишком худа и никуда не годится», — сказал один. Другой спросил: «Почему Господь не наделил меня светлыми волосами и голубыми глазами?» Третий пробормотал: «Может, она научится доставлять мне наслаждение».

— Вы удивлены, друг мой. Разумеется, мы, евнухи, лишены половых органов, присущих мужчине, но не все таковы, какими могут вам показаться: некоторые из нас испытывают естественные потребности мужчины; другие предпочитают, чтобы их ублажали мужчины. Мне не хочется говорить о собственных плотских желаниях; меня беспокоило лишь то, как выжить во дворце.

Как бы то ни было, я дал себе клятву, что подожду и посмотрю, как поведет себя эта девушка, а уже потом решу, как к ней относиться. Во дворце приходится все время соблюдать осторожность: здесь каждый либо твой сообщник, либо враг; сообщников мало, врагов хоть отбавляй.

Я понял, что она прошла через ужасные испытания и пираты плохо обращались с ней. Она оцепенела и так растерялась, что лишилась дара речи, но держалась гордо и не хотела сходить с места. Нам пришлось силой тащить ее к главному чернокожему евнуху.

Кизляр агаси[11] ждал в вестибюле гарема, этого священного мира женщин, куда входить запрещено всем мужчинам, кроме султана и евнухов. Источая запах розового масла, он сердито смотрел на нас. Этот человек облачил свое огромное тело в шелка зеленого цвета и в пелерину из соболей, конусообразный тюрбан на его голове возвышался над нами. Ему было трудно угодить, и мы, евнухи, жили в постоянном страхе, как бы не навлечь на себя недовольство, что при его скверном характере могло случиться когда угодно. Хотя в серале безраздельно господствует молчание, по блеску черных глаз и кривой усмешке, появившейся на его устах, я понял, что он остался доволен подарком бея. Если ввести эту блондинку в гарем, можно заслужить похвалу султана. Но по заведенному порядку новую одалиску[12] следует сначала осмотреть.


Он взмахнул кожаным хлыстом, и мы выполнили его приказ — сняли с нее платье и изодранные нижние юбки, на которых сохранились клочки фирменных знаков французского портного. Девушка стояла с высоко поднятой головой и, не веря своим глазам, с недоумением взирала на всемогущего евнуха и собственную наготу.

Кизляр агаси изучал ее, неторопливо осматривая спутанные волосы, высокий лоб, голубые глаза, чуть заостренный вздернутый нос и чувственные губы. Евнух указал на меня, велел раскрыть ей рот и держать его широко открытым, чтобы можно было осмотреть зубы. Сначала я опасался, как бы девушка не укусила меня, но тут же догадался, что она так напугана, что не может ни шевельнуться, ни издать звука. Евнух засунул ей в рот пальцы, посчитал зубы, проверил десны, оценивая ее, словно верблюда или лошадь. Убедившись, что здесь у нее все в порядке, евнух снова обратил внимание на ее плоть.

Он велел моим сослуживцам подобрать ей волосы, и его глаза пробежали по ее шее. Евнух на мгновение застыл, ему показалось, будто он обнаружил родинку, но это был лишь крохотный паук. Он продолжил осмотр, задержав взгляд на ее молочно-белого цвета груди. Он ущипнул ее за соски, проверяя, не начнет ли из них сочиться молоко. Девушку передернуло от боли, но евнух не обращал на это внимания и несколько раз провел своими украшенными бриллиантами пальцами по ее нежной груди. Он взглянул на ее пупок, затем опустил взор ниже и сосредоточился на треугольнике. Евнух заметил, что на лобке у нее еще не растут волосы, и улыбнулся. Девушка находилась в периоде, предшествующем половой зрелости.

Он с явным удовольствием осмотрел ее стройные ноги и лодыжки, убедился, что ногти прямые. Евнух снова щелкнул хлыстом, пальцем очертил круг в воздухе, давая нам знак, чтобы мы повернули ее кругом, и начал всю процедуру сначала. Он еще раз осмотрел ее длинную шею, задержал взгляд на чем-то похожем на родинку и приказал одному из нас выяснить, что это такое. Это был кусочек грязи. Евнух внимательно изучил ее спину, проводя рукой сверху вниз; достигнув ягодиц, рука застыла. Затем, обняв ее круглую попку одной рукой, он пальцами другой провел по гладкой розовой коже и легко ущипнул девушку. Он осмотрел ее бедра, ноги, хорошо сложенные икры и, дойдя до стоп, кивнул, и я знал, что последует дальше.

Мы повернули девушку лицом к нему. Евнух взял ее одной рукой за колено, а другой провел вверх по внутренней стороне до бедра, пока не достиг того места, где находилась щель, и вонзил в нее два пальца. Девушка от неожиданности вскрикнула, и мне показалось, что евнух собирается отшлепать ее, но он этого не сделал. Он еще глубже просунул пальцы, вытащил и облизал их. Я заметил, что она вздрогнула и опустила голову. Девушка обхватила себя руками, чтобы скрыть свой позор. Мы знали, что ей будет грош цена, если окажется, что она не девственница, и ждали, подаст ли кизляр агаси знак оставить ее. Тот медленно покачал головой в знак одобрения.

— Тюльпан, займись ею, — приказал главный евнух.

Довольный тем, что евнух доверяет мне, хотя я и опасался, как бы чего не случилось, я набросил на девушку одежды, прижал палец к губам, давая понять, что говорить нельзя, и повел ее в бани, где пробыл вместе с ней до тех пор, пока она не стала чистой. Она не мылась уже много недель и тут же охотно покорилась, когда рабыни усадили ее на мраморную плиту и начали обливать водой из серебряного кувшина, натирая ей волосы. Я заметил, что другие девушки смотрят на нее с завистью; им не нравились эти светлые волосы и лазурного цвета глаза и то, что она ведет себя как аристократка. Она не была крестьянкой из России или Кавказа, как большинство из них, и им пришлись не по душе внешность и поведение этой девушки.

Привыкнув к потокам серных паров, девушка печальными глазами огляделась: вокруг нее томно лежало с полдюжины молодых женщин, их шеи скрывали гривы черных волос, темные как смоль глаза сверкали на фоне блестевшей белой кожи. Позади них стояли другие девушки с белым и черным цветом кожи, с обнаженной грудью, скудно прикрытой нижней частью тела и ухаживали за первыми, словно любящие кошки за котятами. В углу две пышные девушки слились в объятиях. Новенькая не сказала ни слова, однако позднее призналась:

— Я была унижена и испугана; кругом все было чужим для меня. Я не понимала, где нахожусь и какой сейчас день. Когда пираты захватили наш корабль, я потеряла чувство времени; часы и календари теряют смысл, когда ими нельзя воспользоваться. Что же касается этого места, то, наблюдая сквозь этот первый густой туман в банях, как женщины ласкают друг друга, я подумала, что оказалась на острове Лесбос или между раем и адом.

Когда купание закончилось, девушка жестом попросила дать ей старое платье и вытащила что-то из подкладки, но ей не дали надеть его. Ее завернули в льняное полотенце, а ноги засунули в черепаховые башмаки на толстой деревянной подошве. Мы пользуемся такими башмаками, чтобы не упасть на скользком мраморе и защититься от пара, который поднимается вверх с пола. Хотя она шла грациозно, ей было трудно устоять на высоких каблуках, и девушкам пришлось помочь ей дойти до комнаты отдыха, где она с удовольствием выпила холодный шербет[13]. Она жадно глотала кусочки льда оранжевого цвета, почти не останавливаясь, чтобы перевести дыхание.

В соседней комнате для одевания ей выдали новое платье: она осторожно ступила в тонкие шальвары[14], собранные в лодыжках, затем надела прозрачную блузку, через которую просвечивали груди. Казалось, она рада любой возможности прикрыть нагое тело. На нее набросили энтари, длинное шелковое платье с плотно прилегавшими рукавами, собранное так, чтобы выделить грудь. Оно застегивалось только в поясе. К нему полагался простой льняной кушак без украшений; она завязала его под углом на бедрах. Девушка с облегчением вздохнула, когда узнала, что ей не придется носить черепаховые башмаки за пределами бань; как и всем остальным, ей дали вышитые тапочки. Затем я повел ее по коридору к главной надсмотрщице.

Обычно гаремом управляет султанша-мать, однако султан Абдул Хамид давно распрощался с матерью, и нами всеми командовала кахья кадин[15]. Эта старая дева, назначенная султаном и именуемая им «матерью», сейчас была владычицей гарема. Она имела право носить серебряный скипетр и пользоваться имперской печатью. Такое дозволялось еще только султану и великому везиру[16].

В ее обязанности входило следить за подготовкой сотен рабынь и за тем, чтобы жизнь в гареме протекала гладко. Сорок человек, служившие падишаху[17], заботились о том, чтобы его одежда, драгоценности, все необходимое для омовения и купания, сиропы и кофе, стол и стирка одежды, музыканты и рассказчики всегда были под рукой и в полном порядке. Свой штат был и у главного чернокожего евнуха, у каждой из жен, фавориток из наложниц, а также у многочисленных наставниц.


Главной гофмейстерине подчинялись наставницы; все они давно миновали тот возраст, который привлекает взор. Каждая отвечала за определенный участок: Коран, казначейство, приготовление кофе и шербетов, кладовую для провизии, кувшины, писцов, прачечную, гардероб, драгоценности, вышивание, парикмахерскую, церемонии, музыку и больных. Эти же наставницы, в свою очередь, готовили молодых женщин к соответствующей службе. Повезло красивым девушкам, назначенным в штат султана; в отличие от своих повелительниц, никогда не спавших с мужчиной, у тех появлялась надежда, что султан проявит к ним интерес. Если эта надежда не сбывалась, везучих могли отдать в жены важному человеку за пределами дворца — губернатору провинции, паше или офицеру. А когда возникала необходимость, они могли в один день сами стать наставницами во дворце и обогатиться материально, хотя им не повезло в сердечных делах.

Я дал девушке понять, что она должна стоять молча и ждать, пока я не подойду к серебряному креслу. Я низко поклонился и поцеловал рукав кахьи кадин. Потом поднял голову, заметил едва уловимую улыбку на ее лице и понял, что она довольна светловолосой девственницей. Эта девушка была молода, и стало очевидно, что она умеет вести себя в обществе и стоит вдвое дороже любой крестьянки, попавшей сюда.

Зная, что я сведущ в языках, она просила меня быть переводчиком. По биркам на одежде девушки я предположил, что та знает французский.

— Как тебя зовут, сколько тебе лет и откуда ты родом? — перевел я.

— Меня зовут Эме Дюбюк де Ривери, — тихо ответила она, заставив меня напрячь слух. — Мне тринадцать лет, я француженка из Мартиники.

— И как получилось, что ты оказалась здесь?

— Мой отец владеет большой плантацией сахарного тростника. Он отправил меня учиться в Нант. Когда я там проучилась три года, он велел мне вернуться домой. Я так и не добралась до цели. Мой корабль захватили пираты, меня отвезли в Алжир, а потом доставили сюда. — Теперь ее голос немного окреп, и я расслышал мелодичный ритм, свойственный креолке. — Мой отец богатый человек. Чтобы вернуть меня домой, он заплатит вам столько, сколько вы попросите.

Главная гофмейстерина пропустила мимо ушей такое предложение.

— Что ты умеешь делать? Ты умеешь танцевать или вышивать? Все девушки здесь должны уметь вышивать, — добавила она.

Девушка едва заметно улыбнулась и достала из своего энтари небольшой кусочек вышитой ткани.

— Вот что я припрятала, когда пираты поднялись на борт корабля. — Она подняла голову, и я заметил вызов в ее взгляде. — Это мой любимый платок, и я храню его на счастье. Я сама вышила его в школе.

Она протянула платок, но гофмейстерина не пожелала коснуться его. Подойдя ближе, я обратил внимание на стежки и понял, что платок вышивала способная девушка.

— А как насчет музыки? Ты играешь на каком-нибудь инструменте?

— Ну конечно же, — ответила девушка. Движением изящных рук она показала, что умеет держать скрипку со смычком, и сделала вид, будто играет. — Я могу играть Баха, Моцарта, — добавила она.

Главная гофмейстерина сказала еще несколько слов и отпустила девушку, избавившись от нее, словно от назойливой мухи. Снова ее поручили мне, и я повел ее по коридору, через узкий лестничный пролет к влажному полуподвальному этажу, где спали новенькие. Я открыл дверь в комнату без окон. Когда девушка взглянула на диваны вдоль стен, я понял, что ей хочется сесть, но я откинул голову, поднял брови и причмокнул языком, давая понять, что этого делать не следует.

Девушка схватила меня за руку. Ее голос звучал сладко, как у соловья.

— Мне трудно выразить словами, как я обрадовалась, когда услышала, что ты говоришь на моем родном языке, — сказала она. — Я уже давно ни с кем не разговариваю, и у меня болит сердце, когда думаю об этом.

— Вы больше не должны говорить по-французски, — приказал я. — Вы должны забыть имя Эме, семью и место, где вы родились. Сейчас вы в гареме. Вы начнете осваивать арабский и турецкий языки; вы будете изучать Коран; вы примете ислам.

Главная гофмейстерина дала мне кусочек пергамента, и я прикрепил его к груди девушки.

— Вот как вас теперь будут звать, — сказал я. — Ваше имя — Накшидиль.

Она посмотрела на меня так, будто я сошел с ума.

— Накшидиль, — повторил я еще раз. — Повторите это имя за мной.

Девушка стояла молча и, хотя я произнес это имя несколько раз, не проронила ни слова.

* * *

Начало смеркаться, и железные двери гарема скоро закроют, девочек запрут, словно жемчужин внутри устричной раковины. Если чернокожего евнуха обнаружат здесь после наступления темноты, то он может считать свои последние секунды. Я ушел, думая, что сто девушек, спавшие в длинной узкой комнате, похожи на звезды, скопившиеся в одном месте в холодную темную ночь; их согревали лишь уголья жаровни, а за ними следили наставницы по спальне — на десять девушек приходилось по одной наставнице. О чем только когда-то не мечтали эти девушки с печальными глазами, и сколько надежд потерпело крушение! Спустя много лет одна из обитательниц гарема рассказала мне, что ей становилось тяжелее на сердце каждый раз, когда она видела, как очередную невинную девушку вводят в гарем. В их мечтательных глазах отражались ее собственные мечты, их полные губы обещали поцелуи, которыми ей уже не суждено насладиться.

— Я ни за что не расскажу им о своем отчаянии, о долгих годах ожидания знаков внимания от султана, о безрадостных годах без любви, — говорила она.

— У тебя так никого и не было? — спросил я.

Когда она вздрогнула, я понял, что она вспомнила далекое прошлое.

— Когда Бесми начала ухаживать за мной, помню, я охотно открыла перед нею, не таила от нее свое тело, лишь бы получить малейший знак расположения. Затем появился евнух Сезам, предложил мне свои толстые губы и удовлетворял меня странными приспособлениями.

Наставница следила за этими девушками поразительной красоты и знала, что многие из них засыпают под напевы о сверкающей тропинке, ведущей к дворцу. Я снова и снова слышал рассказы девушек о себе. Среди них не было турчанок, ибо считалось грехом превращать мусульманку в рабыню. Они были из земель, где живут неверные, — с гор Кавказа, островов Греции, Балканского полуострова — и оказались здесь по воле собственных родителей. Некоторым было всего восемь или девять лет, некоторые пришли сюда сами и, пока преодолевали горные тропы, а затем плыли на лодке в Стамбул, твердили себе, что лучше быть рабой богатого мужчины, чем законной женой нищего.

Наверное, они были правы: свобода, быть может, ничего не значит, если за ней тенью следует голод и холод; у рабыни в гареме больше надежд на теплую постель и хорошую еду, чем у злополучной крестьянки, жизнь которой зависит от капризов природы. В этом замкнутом мире рабынь чувствуешь некоторую безопасность, ведь сюда из мужчин может войти лишь султан и его чернокожие евнухи. В отличие от крестьянки, обреченной на жалкое существование, у одалиски появляется надежда улучшить свое положение. Невольничий рынок может показаться жестоким и безнравственным для тех, кто наблюдает за торговлей рабынь, однако почти нагие девушки, которых хотя и пристально осматривают, знают, что в будущем они смогут купаться в серебре и золоте, если только их красота и таланты попадут в поле зрения султана.

Конечно, Накшидиль оказалась в ином положении. Будущее сулило ей много возможностей, однако здесь, в окружении резких звуков и незнакомых людей, она была одинока. В ту первую ночь она последовала примеру других: достала из стенного шкафа маленькие и большие подушки, бросилась на тонкий диван и накрылась стегаными одеялами, словно саваном.

В ту неделю я больше не видел ее. Обязанности требовали, чтобы я находился у кахьи кадин, к тому же привезли много девушек, и они требовали немало времени. Я почти забыл о Накшидиль, но вдруг меня срочно вызвали в комнату новеньких. Когда я пришел, наставница по спальне была вне себя от злости.

— Беда с этой новенькой, — сказала она. — Она не желает никуда идти и даже с постели не встает. Одна из девушек приносит ей еду, иначе бы она померла с голоду. Девушки пытались подействовать на нее, но никто не понимает ни слова, о чем она говорит. Только вы знаете ее язык. Потолкуйте с ней.

В помещениях, как и во дворце, царила тишина, и, если девушки хотели заговорить, они должны были делать это на турецком языке. Если они говорили на других языках и проявляли строптивость, их наказывали. Несмотря на то что девушкам грозило одиночное заключение, многие осмеливались перешептываться на родном языке, и время от времени раздавались вопли какой-нибудь жертвы, которую били по ушам. Накшидиль не испугалась возможного наказания и пыталась с кем-то заговорить, но в ответ остальные смотрели на нее отсутствующими взглядами и безмолвно пожимали плечами. Если бы все девушки заговорили сразу, то здесь царило бы вавилонское столпотворение. Тогда можно было бы услышать такие языки, как русский, армянский, грузинский, чеченский, черкесский, румынский, болгарский, словенский, сербохорватский, греческий.

В душе я обрадовался, что у меня появилась еще одна возможность поупражняться во французском языке, однако мое лицо выражало лишь недовольство, когда я приблизился к Накшидиль.

— Вы должны делать то, что вам говорят. Здесь не место для избалованных детей, — отчитывал я ее. — Мы здесь трудимся не покладая рук, и вы ничем не лучше других. Если говорить откровенно, то вы лишь одалиска, рабыня самого низкого ранга. Вы, может, и учились во Франции, но здесь, в гареме, вы всего лишь гусеница в мире бабочек. Будьте осторожны, — предупредил я. — За такое поведение вас могут наказать.

Сначала Накшидиль безучастно смотрела на меня, но вдруг по ее щеке покатилась слеза. Вскоре слезы лились уже ручьем.

«Мне только не хватало этого представления», — подумал я.

— Я не хочу, чтобы меня наказывали, — сквозь рыдания сказала девушка. — Я хочу домой.

— Вы не сможете вернуться домой, — ответил я. На моем лице застыло недовольное выражение, но что-то в ее голосе напомнило о том, как я прибыл в этот дворец — тогда я был еще маленьким кастрированным мальчиком, меня обуял страх, мне хотелось домой, меня шокировала потеря части своего тела, и я был поражен необычной обстановкой.

— Я знаю, родители найдут меня, — стояла она на своем. — Они уже догадались, что случилось что-то неладное, когда корабль не прибыл в порт. Я должна сообщить им, что нахожусь здесь.

— Этого никогда не произойдет, — отрезал я. — Здесь сераль, дворец великого султана, его мир, и кем бы мы ни были — мужчинами, женщинами, евнухами, темнокожими, мальчиками-слугами, солдатами, везирами, священниками, женами, наложницами, сестрами или матерями, — мы все существуем для того, чтобы служить повелителю Оттоманской империи. Кем бы мы ни были, двери в наше прошлое наглухо закрылись.

— Такого быть не может, — сопротивлялась она. — Я знаю новую оперу Моцарта «Похищение из сераля». Меня спасут, как описано в либретто[18].

— Лишь вы одна можете спасти себя, — наставлял я. — Можете не подчиняться, тогда вас накажут, и вы останетесь рабыней самого низкого ранга. Или же вы начнете работать, учиться, примете ислам и узнаете, как ублажать мужчину. Тогда у вас появится надежда стать фавориткой или даже женой султана. — Я откинул прядь волос, упавшую ей на лицо, и ушел.

На следующее утро я зашел проведать ее и увидел, что она молча завтракает вместе с остальными, присев на корточки у большого медного подноса. Девушка отпила крепкого русского чая горьковато-сладкого вкуса и чуть не выплюнула его. Откусив мягкого хлеба, она недовольно посмотрела на присыпанный кунжутом мякиш. Тремя пальцами правой руки она пыталась намазать хлеб сыром и вареньем, но это у нее не получилось. Отчаявшись, она встала и ушла, демонстративно высоко подняв голову.

— Что случилось? — спросил я после того, как отвел ее в сторону. — Вы должны есть.

— Я не могу, — ответила она. — Такая пища не для меня. Мне нужна всего лишь чашка теплого шоколадного напитка и немного хорошо пропеченного хлеба.

— Здесь вы не получите ничего подобного.

Она вздохнула:

— Я все еще помню свой последний завтрак в монастыре; подруги обнимали меня, говорили, как им будет не хватать меня, и сожалели о том, что тоже не едут домой. Теперь меня некому обнимать, даже не с кем поговорить, а о шоколадном напитке и мечтать не приходится.

Видно, ее охватило чувство одиночества; несколько дней спустя она устроила истерику, крича на девушек и наставницу, затем сердито ушла и легла на диван. Снова меня вызвали поговорить с ней. Я вошел в сырое помещение, посмотрел на ряд пустых диванов и увидел, что она лежит под одеялами.

— Что это за сумасшествие? Что вы себе позволяете? — ругал я ее.

— Я хочу домой, — рыдая, сказала она.

— Тут никого не интересует, чего вы хотите. Вы должны делать то, что вам говорят.

— Мне велят молчать почти все время. В этом месте царит гнетущая тишина, она проникает в меня, точно холод в тело. Когда меня о чем-то спрашивают, я должна отвечать на этом гадком языке. Я так не могу. Почему они не говорят на французском? Разве им не известно, что это главный язык? Французский — это язык дипломатии. И меня заставляют носить эту безобразную одежду. Почему здесь так одеваются? Боже мой, на что это похоже!

Я взглянул на свою тунику, штаны со сборками и вспомнил, как глупо я себя чувствовал, когда вместо простой одежды, которую я носил в отчем доме, мне велели надеть этот многослойный наряд. Однако спустя некоторое время я уже с нетерпением ждал, когда смогу получить несколько ярдов шелка, чтобы сшить новый яркий кафтан или мешковатые штаны.

Признаться, мне показалось, что такая одежда идет молодым рабыням, но пришлось согласиться, что по сравнению с ней остальные девушки смотрелись простушками. Дело было не только в ее гибкой фигуре, а в том, как она поступила с несколькими предметами одежды, которые ей выдали, в том, как она завязала пояс или закуталась в туники. Она выглядела более элегантно. Я сдержался и ничего не сказал на этот счет. Пусть Накшидиль продолжает в том же духе; можно надеяться, что она станет более сговорчивой после того, как выскажет все свои жалобы.

— Где вино? Разве на свете кто-нибудь не пьет вина? — вопрошала она. — Только представьте, здесь пьют воду! Фу! И мне велят кушать руками. Это варварство. Я же не какая-нибудь дикарка. А постели! Это ведь никакие не постели, на них нет матрасов, а просто набитая шерстью ткань. Я родом из Франции, самой цивилизованной страны в мире. Здесь мне не место, и никто не имеет права удерживать меня. Я немедленно ухожу.

Я не выдержал и начал давиться от смеха.

— Я вам уже говорил, — заметил я, — что это невозможно. Это дворец султана.

— Дворец! — выкрикнула она. — Это не дворец. Пока я видела всего четыре внутренних двора и ряд павильонов.

— Называйте это место как хотите. Вы пробудете здесь всю оставшуюся жизнь. — Я помолчал немного и добавил: — Как и я.

Она сердито уставилась на меня:

— Я не такая, как ты. Как ты смеешь сравнивать меня с собой, противным хромым евнухом?

Я чувствовал, что ее взгляд задержался на моем лишенном растительности лице, затем перешел к короткой ноге.

— Я не урод, — зло выпалила она. — Я девушка, притом очень хорошенькая. Так все говорят.

Пока Накшидиль говорила, мне стало не по себе, и я ударил ее по лицу. Оно покраснело, и я увидел, как в ее глазах собираются слезы. Накшидиль смотрела на меня с презрением.

Я поднял руку, давая знак, чтобы она больше не смела говорить.

— Накшидиль, — сказал я.

— Это не мое имя. Меня зовут Эме Дюбюк де Ривери. Я француженка. Я из Мартиники. И я скоро уеду домой.

Я повернулся к ней спиной. Мне это надоело.

Только сейчас я заметил наставницу спальни и понял, что она все видела. Уходя, я слышал вопли Накшидиль и понял, что ее передали другому евнуху, который нанес ей десять ударов по уху кожаной тапочкой. Я вернулся и заглянул в комнату: Накшидиль лежала на полу, свернувшись калачиком, из одного уха у нее текла кровь.

«Теперь она изменится», — подумал я и вздрогнул, когда вспомнил учиненное мне битье по пяткам. Это случилось вскоре после прибытия сюда: мои стопы продели через деревянные доски и связали. Затем меня били по пяткам деревянной тростью до тех пор, пока я не рухнул на пол. Четыре дня мне пришлось ползком выбираться из постели и также забираться в нее, потому что я не мог ходить. Я неделями заворачивал ноги в марлю, пока не остановилось кровотечение. Каждого юного евнуха наказывают подобным образом, причем не один, а много раз. Новичкам таким способом прививают послушность. Мы все быстро научились подчиняться. Однако я понимал, что Накшидиль не такая. Сначала мне показалось, что она изменилась, но мне предстояло убедиться в том, что именно упрямство сослужит ей хорошую службу в будущем.

На следующее утро она делала то же, что и остальные девушки: встала, свернула постельные принадлежности, положила их в ящик для одежды и вернула его на полку. Из кипы молитвенных ковриков, лежавшей в углу, она вытащила один, нашла засунутый в него кусок белого муслина и положила его себе на голову. Она делала то же, что и имам, чернокожий евнух, руководивший молитвой. Преклонив колени на коврике, она сложила руки вместе перед глазами и старалась повторять странные слова, не понимая, что они означают. Эти слова не содержали мольбу, чтобы ей вернули свободу. В этом у нее не было никаких сомнений. Произнеся эти слова громко, она на мгновение умолкала, будто беззвучно читала молитву.

Затем она облачилась в тонкую одежду, выданную ей, и вместе со всеми пошла на первую трапезу. Когда начался урок арабского языка, выяснилось, что только две из всех девушек умеют читать и держать перо в руке. Однако султан настоял, чтобы все во дворце Топкапа умели читать, писать и запомнили наизусть основные догматы ислама.

Накшидиль говорили, что настоящая мусульманка знает Коран наизусть. Девушке показалось, что это невозможно, раз ей так трудно давался арабский. Должен признаться, читать на арабском языке забавно, это совсем не то, что на французском, и на арабскую вязь так приятно смотреть. Арабская письменность представляет собой причудливый узор, перемещающийся справа налево, а арабские буквы, словно хамелеоны, меняют форму в зависимости от места в слове.

Что же касается освоения распространенной в Оттоманской империи турецкой речи, смеси персидского, арабского и турецкого языков, то Накшидиль нашла эту задачу почти невозможной. Некоторые из нас обладают хорошим слухом на языки — я сам могу подражать русскому, греческому или персидскому, и может показаться, будто я родом из этих стран, — но я хорошо знаю, что для других это совсем непросто. Странные слова, неожиданные ударения, глаголы, которые тащатся в конце предложения, словно последние ножки многоножки, слова, не похожие ни на один известный ей язык. Накшидиль сказала мне, что если придется общаться на таком языке, то лучше вообще не говорить. Всякий раз, завидев меня, она тихо произносила что-нибудь на французском языке. Я делал вид, будто не слышу, но ее слова содержали колкость в адрес турок. Она обычно твердила: «Они говорят на языке, который никто не способен понять» или «Это не люди, а настоящие дикари».

Накшидиль не удавалось сблизиться с другими рабынями, да она особо и не стремилась к этому. Она держалась в стороне и не понимала их девичьей болтовни. Во время еды расстояние на полу между ней и другими девушками увеличивалось. Если остальные хихикали, она не сомневалась, что стала предметом их насмешек.

Большую часть времени Накшидиль держалась в стороне, дулась и твердила, что ее скоро вызволят отсюда. Она не отвечала, если кто-то звал ее Накшидиль, и отказывалась понимать, если с ней заговаривали по-турецки. Я понял, что в случае неповиновения во дворце ее начнут сторониться и продадут на невольничьем рынке. Меня ее судьба не очень беспокоила, я больше опасался, что главный чернокожий евнух сделает меня из-за нее козлом отпущения.

Вдруг я вспомнил, что одна из девушек в соседней комнате родилась в Румынии. Корни румынского и французского языков одни и те же, к тому же Накшидиль изучала латынь: я подумал, что если немного помочь им с переводом, то они смогут объясниться.

— Накшидиль, — сказал я, подводя к ней круглолицую девушку с большими карими глазами и дружелюбной улыбкой. Ее каштановые волосы были заплетены и обвивали голову. — Я хочу познакомить вас с девушкой, проведшей здесь уже некоторое время. Ее зовут Пересту.

Румынка представилась.

— Я та самая, кто приносила тебе поесть, когда ты впервые оказалась здесь и не хотела вставать.

— Ты была добра, — ответила Накшидиль. — Не думаю, что мне хотелось, чтобы кто-то спас меня.

— Ничего, — сказала Пересту, не обращая внимания на ее слова, — таков уж у меня характер. Я люблю заботиться о больных и раненых животных. — Она улыбнулась, и на ее щеках появились две круглые ямочки.

— Пересту, — обратилась к ней Накшидиль, — у тебя забавное имя. Что оно значит?

— На персидском языке оно означает «маленькая ласточка». А твое имя что значит?

Накшидиль пожала плечами:

— Мне говорили, что это нечто вроде «узора на сердце».

— Очень мило, — сказала Пересту. Затем она попросила разрешение уйти. — Мне пора, но, думаю, мы скоро встретимся.

В банях, где девушки бывали каждый день, я увидел, что Пересту учит ее красить кончики ногтей хной и обводить глаза сурьмой. Однако Накшидиль отказалась красить брови так, чтобы казалось, будто они встречаются. Когда я спросил ее, почему она не хочет этого делать, она ответила:

— Я знаю, другие думают, что я веду себя глупо, раз не следую моде, но мне кажется, что с такими бровями я выгляжу жестокой.

В хаммаме[19] девушки могли свободно выговориться и часто сплетничали о султане Абдул-Хамиде. Девушки резвились в комнате отдыха, в глазах у них играли озорные огоньки, когда они изображали, что будут выделывать, если он пришлет за ними. Но когда Пересту сказала Накшидиль, что правитель стар и развратен, та вздрогнула, подумав, что и с ней такое может случиться.

Однажды, когда я принес девушкам в спальню второй наряд и немного материи — все это им полагалось на год, — Накшидиль заговорила о ярдах красивой ткани, которую она купила в Нанте и собиралась подарить родным после возвращения на Мартинику. Она везла и другие подарки — специальные мази и духи для матери, изящные серебряные коробочки для сестер, красивый помазок для отца — все это, включая золотой медальон от матери, который она носила на шее, украли пираты.

— Если будешь слушаться, — говорила Пересту, — здесь ты получишь более красивые вещи: у фавориток султана несметное количество драгоценностей и сказочной одежды, они пьют кофе из золотых кубков, инкрустированных жемчугом. Не так уж страшно отдаться мужчине, который осыпает тебя такими подарками.

— Мне даже страшно подумать об этом, — сказала Накшидиль. — Я часами думаю о Франсуа, мальчике, за которого отец собирается выдать меня замуж. Меня интересует только наша будущая жизнь. Мне представляется, как я, наряженная в шелка, гордо беру его под руку и мы оба идем по улице. Я воображаю, как мы оба остаемся дома: я подставляю ему губы для поцелуя, он наклоняется и с улыбкой надевает мне на шею нитку жемчуга.

— Вам бы лучше забыть об этом, — вмешался я, — или же на вашей шее окажется совсем не то. Палач любит шелковый шнурок.

— Тебе следует думать о своей работе, — советовала Пересту. — Какое у тебя задание?

— Никакое, разумеется, — фыркнула Накшидиль. — С какой стати я должна работать?

— Ты обязана работать, — ответила девушка. — У каждого в гареме есть какое-то дело.

— Я — не каждая. Я никогда не работала. И не собираюсь.

Румынка покачала головой.

— А ты чем тут занимаешься? — спросила Накшидиль, в ней явно пробудилось любопытство.

— Я занимаюсь музыкой, — ответила та. — Я играю на нэй[20].

— А я играю на скрипке.

— Может, тебе научиться играть на турецком инструменте, — предложила Пересту. — Ты ведь должна что-то делать. Здесь ты ничего не добьешься, если не будешь слушаться.

— И чего же здесь можно добиться? Ведь здесь все рабыни.

— О, это не совсем так, — ответила Пересту. — Есть рабыни, стоящие на низшей ступени лестницы, и есть рабыни, стоящие на верхней. Мы в самом низу и почти ничего не получаем — пару нарядов и несколько пиастров карманных денег, к тому же у нас мало свободы. Здесь мы не можем вести себя так, как нам хочется, и нам не дозволено покидать территорию дворца. Мы здесь для того, чтобы прислуживать другим.

Но через год или два у нас появится возможность улучшить свое положение. У тех, кто становится наложницами и, быть может, даже женами султана или тех, кто все же получает в свое ведение какую-то часть гарема, появляются огромные гардеробы, сундук с сокровищами, собственные рабыни и больше личной свободы. Они могут отправиться на пикник или покататься на лодках, поехать вместе с правителем в его летнюю резиденцию. Иногда им даже позволяют выйти замуж и покинуть этот дворец. Умная женщина в гареме может накопить огромное состояние и обрести большую власть. Я ставлю перед собой именно такую цель, а если ты сообразительна, то последуешь моему примеру.

— Я не собираюсь пробыть здесь так долго, — ответила Накшидиль. — Моя семья скоро вызволит меня отсюда.

— Накшидиль, что это такое, в самом деле, — упрекнула ее Пересту. — Забудь о своей семье. Но ведь, — грустно добавила она, — как это ни странно, моя мечта для тебя настоящий кошмар. Я так рада, что оказалась здесь, во дворце Топкапа. Мать этого так желала и говорила, что я должна мечтать об этом. Моя бедная мать, да благословит ее Бог. Я благодарна Господу за то, что она сделала. Если бы она не продала меня, моя жизнь была бы такой же, как ее. Даже в этих голых комнатах мне лучше, чем было бы в Румынии.

— Как это так? — спросила Накшидиль с явным интересом.

— В моей семье все крестьяне, — тихо произнесла Пересту. — Они по десять часов в день трудятся на пшеничных полях. Это изнурительная работа, и моя бедная мать совсем выбилась из сил. Но ей приходится делать еще многое другое. Ей удается наскрести немного еды: хлеба, картофеля, иногда даже кусочек мяса. Мать заботится о муже и детях, ухаживает за ними, когда те болеют. Она убирает лачугу и содержит ее в порядке, и при всем этом у нее каждый год появляется новый ребенок. Когда я покинула дом, нас было шестеро. Всем было меньше десяти лет, и одному Богу известно, сколько их сейчас.

Накшидиль какое-то время молчала.

— Я рада за тебя, если ты хотела попасть именно сюда, — сказала она. — Но я не хочу оставаться здесь. Я хочу вернуться домой к маме и папе, сестрам и Франсуа. Я найду способ выбраться отсюда. Меня здесь долго не смогут удерживать.

Я хотел рассказать им о своей семье, но едва я заговорил, как заметил, что в дверях появилась наставница. Один ее вид заставил нас прекратить разговор.

2

Накшидиль шаркала желтыми тапочками по деревянному полу и злобно смотрела, пока я вел ее через лестничный пролет и лабиринт коридоров к тяжелым инкрустированным дверям. Я толкнул дверь, и мы увидели группу девушек, сидевших скрестив ноги по кругу на полу: в центре круга стояла резная деревянная рама, на ней был натянут кусок темно-оранжевой ткани. Всем здесь командовала уже немолодая женщина.

Платок Накшидиль произвел впечатление на главную наставницу, и ей приказали работать в комнате для вышивания. Угрюмой женщине, отвечавшей за вышивание, наверное, было уже около тридцати; ее щеки впали, обнажив тонкие скулы. Щеки провалились из-за сгнивших зубов. Испытывая чувство обиды, она смотрела на всех холодными глазами, опустив уголки рта так, что ее лицо постоянно выражало недовольство. Увидев ее, новенькая тут же заняла место на полу рядом с другими.

Дюжина рабынь трудилась над тяжелой атласной тканью. Я наблюдал, как их пальчики скользят по ткани, двойным алым стежком заполняя рисунок тюльпана. Пурпурный цвет предназначался для гиацинта, серебристый и золотистый использовались для создания контура, атласный стежок зеленого цвета шел на стебельки для цветков. Все работали так ловко, что трудно было сказать, какая сторона ткани лицевая, какая оборотная. При взгляде на эту ткань захватывало дух. Здесь переливались светлые и темные тона, узор был замысловатым, со множеством деталей — такая одежда из этой ткани станет вожделенной мечтой любого обитателя гарема. Но она не предназначалась для простых рабынь: это ткань была для Айши, первой кадин, самой главной жены султана. Она была матерью наследника трона и занимала важное место. Однажды она станет валиде-султана, и весь гарем будет ей подчиняться. Все старались угодить ей.

Накшидиль вручили иголку и нить, у нее задрожали руки. Ее маленькие стежки, удостоившиеся похвалы в монастыре Благочестивых дев, казались большими и неуклюжими по сравнению со стежками девушек из гарема. Если Накшидиль сделает ошибку, слишком большой стежок или воткнет иголку не в то место, то ей не миновать беды. Нелегко шить по шелковой основе, но удастся ли ей справиться с серебряными переплетениями полосок? Что если ее нить порвется? Я предупредил, что ее ждет суровое наказание, если она не сделает все как положено.

Накшидиль следила за остальными девушками, понимая, что вышивать металлическими кручеными нитями или даже тонкими шелковыми по толстому атласу гораздо труднее, чем на простом платочке. Ей дали обычную ткань, чтобы у нее была возможность поупражняться, но она расстроилась и бросила ее на пол.

— Вот она, — сказал я, поднял кусок ткани с пола и предусмотрительно кивнул в сторону наставницы, — должно быть, вы уронили это.

Накшидиль сообразила, что я предупреждаю ее, и стала вышивать. Но в этот день она пребывала в задумчивости больше прежнего и вместо того, чтобы пойти со всеми на трапезу, села на диван и нервно накручивала кусок ткани на свои тонкие пальцы. Утром она сказала мне, что всю ночь металась в постели, вышивая в уме. Накшидиль говорила, что ей приснилось, будто какая-то пожилая женщина вонзила ей иголку в сердце.

Но после нескольких дней тренировки она неплохо освоила технику вышивания и могла работать вместе с другими. Вскоре Накшидиль так увлеклась, что почувствовала облегчение: она поняла, что ей могла достаться более неприятная работа. Ее могли заставить начищать до блеска жаровни, носить тяжелые подносы с едой, стирать белье, чистить наргиле[21]. Тем не менее, когда она сказала Пересту, что ей нравится вышивать, та дала странный ответ.

— Из этого ничего хорошего не получится, — прошептала она, грозя пальчиком. — Из этого толку мало.

— Но почему? — спросила Накшидиль, не обрадовавшись таким словам. — Мне нравится вышивать. В монастыре у меня это получалось лучше всех. И здесь тоже я могу стать самой лучшей.

— Разве можно любоваться птичкой, если она прячется на дереве? — последовал ответ.

Я обрадовался, увидев, что Накшидиль не придала значения словам Пересту и подчинилась заведенному ежедневному распорядку. Вставая с утра под протяжный зов муэдзинов и звуки музыки, она совершала омовение, накрывала голову, поворачивалась в сторону Мекки и следом за имамом совершала весь ритуал. Она наклонялась, выпрямляла спину, опускалась на колени и простирала свое тело на полу. Лежа ничком, она касалась пола сначала носом, затем лбом. Она складывала руки перед лицом, закрывала глаза и молилась, иногда молча, иногда вслух.

— Аллаху Акбар, — произнесла Накшидиль на арабском языке, встала и, запинаясь, повторила отрывки из Корана, которые я помогал ей выучить, когда мы осваивали пять молитв.

После этого она позавтракала, уже привыкнув к чаю, йогурту, хлебу с кунжутом, и продолжала заниматься арабским языком, стараясь изо всех сил правильно выговаривать придыхательный звук «х».

— Представьте, что вы задуваете свечу. — Я предложил ей другой подход, стоя позади нее в классной комнате.

Она начала читать Коран, но, дойдя до строчки «Мужчины отвечают за женщин, потому что Аллах поставил одних над другими», скорчила гримасу и сказала:

— Аллах не поручал турецким мужчинам отвечать за меня.

Она не любила учить историю ислама наизусть, однако, вопреки своему неприятию новой для нее религии, оказалась способной ученицей и освоила чтение нараспев шести догматов: веру в Аллаха, в Его ангелов, в Его книгу, в Его пророков, в Судный день и предопределение. И она знала пять столпов ислама: нет божества, кроме Аллаха, и Мухаммед Его пророк; обязанность молиться пять раз в день; благотворительность; пост во время священного месяца Рамадан; и если позволяют силы и средства, то следует совершить паломничество в Мекку и Медину.

— Знаете, — подбодрил я ее, — вы во дворце всего шесть месяцев и уже делаете большие успехи. Пройдет совсем немного времени, и вы сможете поднять указательный палец и произнести слова: «Нет божества, кроме Аллаха, и Мухаммед Его пророк», после чего станете мусульманкой.

— Если я это должна сделать ради собственного выживания, — ответила она, — пусть будет так.

Когда из кухонь принесли обед, она вместе со всеми присела на корточки и стала молча есть. Обед состоял из цыпленка, рисового плова, йогурта, баклажанов, турецкого гороха нут, сыра и свеклы. Однажды, когда принесли блюдо из кабачков и огурцов, Пересту расхохоталась.

— Что ты смеешься? — шепотом спросила Накшидиль.

— Ты знаешь, почему кабачки и огурцы нарезаны?

— Нет, — ответила Накшидиль.

— Здесь опасаются, что если оставить эти овощи целыми, то мы заменим ими мужчину.

Накшидиль взглянула на нее, ничего не понимая.

Позднее в комнате для шитья девушки не удержались и прервали тишину, начав сплетничать. Отрывки их разговора долетали до ушей Накшидиль: Айша была матерью среднего принца Мустафы; старшего принца и наследника трона звали Селимом, младшего принца — Махмудом. Этот кафтан должен быть готов через три месяца. Любую, кто разозлит Айшу, ждет наказание, и ее тут же выгонят из этой комнаты.

Пока Накшидиль работала, она все время мысленно возвращалась к сказанному Пересту и спрашивала меня, что означают слова подруги. Я объяснил, что, если старый султан увидит девушку и та покажется ему привлекательной, он может сделать ее наложницей. Как раз так и случилось с Айшой.

— Возможно, если бы султан увидел меня, то проявил бы интерес к моим успехам, — пробормотала она. Она обратилась к девушке, стоявшей рядом с ней. — Как давно тебя определили в комнату для вышивания? — тихо спросила она.

— Скоро будет два года, — ответила девушка.

— Это очень долго.

— Да. Но другие здесь еще больше. Турки считают большой честью занятие вышиванием. Это одна из самых важных работ, какой может заниматься женщина.

— Ты не пыталась заняться чем-нибудь другим?

— Это почти невозможно. Здесь нет выбора. Желания султана обязательны.

— Но ведь не султан определил меня сюда. Это сделала наставница.

— В гареме она является его представительницей. Ты должна делать то, что она прикажет.

— А если я не подчинюсь?

— Тогда, — я вступил в разговор, — вас вышвырнут из дворца и отправят на невольничий рынок.

— Ты когда-нибудь видела султана? — спросила Накшидиль.

У девушки округлились глаза.

— Один раз в месяц Рамадан я видела его на больших празднествах.

Накшидиль умолкла, и мне показалось, что она снова вспомнила слова Пересту. Как же ее смогут заметить, если она останется запертой в комнате для вышивания? Как и птичка на дереве, девушка, которая шьет, так и останется незаметной: ее стежки просто сольются с листьями.

Больше недели Накшидиль старательно трудилась над вышиванием и вынашивала свой план. Только потом я узнал, что она размышляла над тем, как сбежать с этой работы. Накшидиль знала — если обнаружится, что она все делает обдуманно, то ее сурово накажут. Право, она вышивала так хорошо, что ее стежки привлекали не один восхищенный взор. Однажды днем она проткнула иголкой ткань не в том месте, но ошибку заметили только после дюжины последующих стежков. Накшидиль беспомощно взглянула на наставницу, но та лишь добродушно упрекнула ее.

— Как жаль. Пожалуйста, извините меня. Впредь я буду осторожней, — извинялась Накшидиль.

На следующий день она иголкой уколола себе палец, и капля крови упала на ткань. Наставница сердито уставилась на нее и выругала уже в более резких тонах.

— Глупая девчонка, — сказала наставница, тут же смахивая кровь с кафтана. Тебе повезло, что капля упала на красный цветок. Еще раз такое произойдет, и ты будешь наказана, — предупредила она.

Все открыли рты от изумления, когда иголка другой девушки скользнула и она сделала ошибку; все зашевелились и стали отодвигаться от Накшидиль. Кто-то шепнул, что ее сглазили.

Вышивая в следующий день, она заметила, что девушки перешептываются во всех концах комнаты.

— Что случилось? — спросила она. — Почему все вдруг так заволновались?

— Сюда придет Айша, — тихо сказала одна из девушек. — Она желает посмотреть, как продвигается работа над ее кафтаном.

Накшидиль оторвала глаза от атласной ткани как раз в то мгновение, когда в комнату вошла женщина с огненно-красными волосами. Она взглянула на меня, будто говоря: «Так вот как выглядит кадин, жена султана! Рыжие волосы, сверкающие зеленые глаза и красивый изгиб губ». Айша неторопливо ходила по комнате. Кадин останавливалась, смотрела на работу каждой девушки и подбирала кайму своей юбки, когда рабыни по очереди целовали ее. Когда кадин что-то не нравилось, она качала головой и изумруд величиной с грецкий орех, висевший у нее на шее, тоже покачивался, будто выражая недовольство.

Накшидиль сделала вид, будто поглощена вышиванием. Почувствовав, что Айша стоит над ней, она поцеловала кайму ее юбки и, не поднимая головы, продолжила вышивать верхушку листа. Она воткнула иголку в шелковую ткань, снова потянула ее наверх, и, когда вытащила до конца, нитка порвалась. Ее глаза сначала метнулись к наставнице, затем к Айше, затем опять к наставнице. По выражению их лиц она поняла, что последует дальше. Накшидиль почувствовала, как Айша изо всей силы ударила ее рукой по щеке. Черный евнух, который сидел на корточках в углу и наблюдал, поднял Накшидиль и вытащил ее из комнаты. Пока ее волокли, наставница презрительно выругалась ей вслед.

Ее протащили по коридору и затолкали в тесную комнату. Я шел следом и увидел, что ее ждет старая наставница, держа жесткую туфлю в руке. Накшидиль закрыла глаза, сжала пальцы в кулаки и втянула в себя воздух, готовясь получить удары. Первые удары были терпимы. Однако несколько минут спустя она уже не слышала собственных криков. Кожаная туфля обжигала уши, и из них текла кровь. У Накшидиль закружилась голова, она зажалась в углу комнатки.

Позднее в тот день я зашел проведать ее. Накшидиль лежала на своем диване, с ней рядом была Пересту.

— Я слышала, что тебя били, — шепотом сказала девушка. — Что произошло?

Накшидиль заметила, что позади Пересту стоит наставница. Одного наказания за день было вполне достаточно.

— Все было не так уж плохо, — шепотом ответила Накшидиль. — Я обо всем расскажу тебе завтра.

Накшидиль ослабла, устала и пыталась заснуть, свернувшись калачиком.

На следующее утро, когда я зашел к ней после завтрака, она все еще лежала на своем матрасе. От побоев у нее опухло лицо.

— Я пришел забрать вас, — сообщил я.

— Я никуда не пойду, — с трудом ответила она.

— Я получил приказ, и вы последуете за мной.

— Нет, — повторила Накшидиль, и, когда она повернула голову, я заметил, что у нее на ушах запеклась кровь.

— Вы должны пойти со мной, — сказал я. — Не забывайте о своем положении. Вы всего лишь одалиска, рабыня самого низкого ранга.

— Я ребенок известного человека, — медленно ответила она, видно, ей было больно и трудно шевелить челюстью.

«Я тоже», — хотелось мне сказать в ответ. Я знал, как она себя чувствовала: ее вырвали из уютного, полного ласки мира и, словно лишний груз, швырнули в бурное море. «Ты станешь большим человеком», — говорил мне отец в мой пятнадцатый день рождения. Его слова вызвали во мне чувство гордости, и я с нетерпением ждал того дня, когда смогу пойти по его стопам.

Прошло совсем немного времени, меня забрали, заковали в кандалы, кастрировали и приговорили к пожизненному рабству. Я уже не был человеком среди людей, я стал рабом, выполнявшим прихоти других рабов. Сначала меня охватило негодование, я чувствовал, что отец предал меня. Затем я впал в отчаяние оттого, что потерял свободу и не мог сбежать. Только спустя несколько лет я стал понимать своих похитителей, условия, которые заставляли их действовать таким образом. Мой гнев постепенно сменился сочувствием, моя холодность — сердечностью; заклятые враги стали моими друзьями, и в конце концов я стал одним из них.

Я взглянул на Накшидиль и видел в ее глазах отражение своего несчастья. Она не из тех девушек, которые пытаются извлечь выгоду из своего положения, подобно Пересту. Передо мной был ребенок, испытывающий боль.

— Я больше не смогу туда вернуться, — сказала она.

— Вы туда не вернетесь, — пообещал я.

— Куда же в таком случае ты собираешься вести меня?

— В прачечную. Таково ваше наказание. Вы будете работать там.

Накшидиль последовала за мной, держась за свою больную голову, пока я вел ее. Не дойдя до прачечной, она остановилась и положила ладонь мне на руку.

— Нет, — строго сказал я, думая, что она хочет вернуться в комнату для вышивания. — Нет. Вы не можете вернуться в комнату для вышивания. Наставница больше не желает видеть вас. Ваша плохая работа поставила ее в неловкое положение перед Айшой, и она хочет, чтобы вас выгнали из дворца. Но я убедил ее, что вас прислали сюда в качестве особого подарка от бея Алжира и вам следует дать еще одну возможность исправиться. — Я не сказал, что в случае, если ее выгонят, мне придется расплачиваться, а если ее оставят, мне тоже дадут шанс. — Вы должны быть благодарны за это. В прачечной гораздо лучше, чем на рынке невольниц.

Девушка слушала, сложив ладони, будто молясь.

— Музыка, — прошептала она. Затем она согнула левую руку кверху так, что она почти касалась ее плеча. Правой рукой она начала медленно водить взад и вперед поверх левой руки. Она снова сложила ладони и сделала движение, будто молится, выражая просьбу глазами. Я ее понял. «Это твоя последняя попытка, — подумал я. — Лучше сделай все, чтобы она увенчалась успехом».

Я свернул в другой коридор и толкнул расписанную дверь. В обшитой панелями комнате я увидел двадцать рабынь — кто-то держал в руках флейты, кто-то — лютни, у третьих на коленях лежали кануны[22]. Одна девушка играла на арфе, другая на барабанах и тамбуринах[23]. На полу сидела Нересту с нэй в руках. Это помещение было наполнено гнусавыми звуками турецких мелодий.

Когда мы вошли и я заговорил с наставницей, за нами следили двадцать пар темных глаз. Я знал Фатиму со своего первого дня в Топкапе; и хотя в прошлом я оказал ей несколько мелких услуг, она недовольно слушала, пока я умолял ее взять Накшидиль под свое крыло. Она неохотно всунула тамбурин в руки девушке.

Однако вместо того, чтобы с благодарностью взять его, Накшидиль осмотрелась, заметила на полке шкафа какой-то инструмент и нагло указала на него.

— Что она собирается делать с этим старьем? — Фатима ворчливо спросила меня. — Нам его подарили много лет назад, и с тех пор никто не прикасался к нему.

Тем не менее она велела рабыне подать Накшидиль этот инструмент. Я смотрел, как она провела пальцами по длинному смычку, потрогала деревянную верхнюю деку[24] и осторожно прижала скрипку больным подбородком. Она подтянула струны и подергала их, боль, казалось, начала отступать, и ее лицо просветлело. Я видел, что этот инструмент для нее все равно что старый друг.

Она прикоснулась смычком к струнам, и скрипка начала издавать нежные звуки, каких я никогда раньше не слышал. Жалобные звуки меланхолии вторглись в эту комнату из другого мира. Но если Накшидиль надеялась, что в этом дворце ей позволят играть Моцарта, то ее ожидало горькое разочарование. Теперь ей придется изучать турецкую музыку: здесь не потерпят никакого «Похищения из сераля».

Найдя утешение в скрипке, девушка за считаные недели приспособилась к ритму жизни в гареме. За завтраком она часто пила вторую чашку чаю и умудрялась намазать йогурт на мягкий хлеб. За трапезой она восхищалась тем, как другие рабыни едят руками, сгибая и разгибая пальцы, будто те были змеями, резвящимися в траве. Она призналась мне, что вряд ли сможет кушать столь изящно.

Все же она полностью не отказалась от надежды спастись бегством. Она говорила, что дома покажет друзьям, как женщины ловко орудуют руками. Вопреки всему в музыкальном классе она начала изучать турецкие песни. В банях она стала больше сплетничать с другими девушками и красить брови так, что они сходились на переносице. И когда ее называли Накшидиль, она не делала вид, что не слышит, не выжидала, а тут же отзывалась.

— Знаешь, Тюльпан, — сказала она однажды утром, когда рядом никого не было, — я привыкаю к имени Накшидиль. Оно мне даже нравится. — Она прижала руку к сердцу. — Спасибо, chéri[25], что ты выбрал мне такое имя.

— Не я выбрал это имя. Его выбрала главная наставница.

— Но ты помог мне по достоинству оценить его.

В гареме не часто случалось, чтобы девушки выражали хоть чуточку благодарности; большинство из них были бессердечными тварями, такими же суровыми, как горные районы, где они родились, к тому же для них не существовало ничего, кроме собственных амбиций. Они обычно презрительно относились к нам, темнокожим евнухам, и обращали на нас внимание только тогда, когда требовалось наше вмешательство. Когда я услышал, как с ее уст слетели слова благодарности, мое сердце переполнилось чувствами. Я понял, что она сохранила нежность, несмотря на свой необузданный характер и сильную волю, и эта нежность вырывалась наружу и тронула меня. К тому же я заметил, что Накшидиль все больше подчиняется ритму жизни во дворце.

Казалось, она нашла нечто знакомое в скромной обстановке гарема: суровая дисциплина, продуманный распорядок, строгие наставницы и даже обучение основам религии. Заточенная в сыром жилище вместе с другими девушками ее возраста под присмотром старших девственниц, она, по ее словам, чувствовала себя здесь почти так же, как в монастыре в Нанте. Я надеялся, что ее воспоминания о прошлом, как это случается со всеми в этом серале, все меньше будут всплывать из глубин сознания. Но не тут-то было — она все еще мечтала о Франсуа и о том, как станет его женой.

Я рассказывал ей, что турецкие правители выбирали жен и ближайших советников не из собственного окружения, а из рабов.

— Как вам кажется, вы смогли бы полюбить султана?

Она на некоторое время задумалась.

— Знаешь, у меня в голове полная сумятица. Одна часть моего существа готова сделать все, чтобы привлечь внимание султана, другая даже такой мысли допустить не хочет. Султан старше моего дедушки. Представить не могу, чтобы я оказалась вместе с ним.

Иногда эта девушка просто выводила меня из себя.

— Нет, можете. Вы должны будете пойти к нему, если он позовет. Он султан, падишах. Тень Бога на земле, — ответил я.

— Мне все равно, кто он такой. Он ветхий деспот, порабощающий других. Я это знаю. Я читала об этом. Кстати, там, откуда я родом, султан не имеет никакого значения.

— То, откуда вы родом, уже не имеет никакого значения, — напомнил я ей. — Вы уже другой человек. Вы должны представить себя хамелеоном: сейчас важно лишь то, кто вы и где вы находитесь. Чем быстрее вы смиритесь с этим, тем быстрее добьетесь здесь успеха.

— Ты ошибаешься, — стояла она на своем. — Наверное, ты не понимаешь, но я дочь важного человека, члена совета Мартиники.

— Мой отец тоже был важным человеком, он обладал большой властью и был вторым человеком сразу после племенного вождя Абиссинии[26], — ответил я.

— Тогда почему ты здесь?

— Меня возжелали белые мужчины, ибо знали, что я из великого рода.

— И отец отдал тебя? — спросила она удивленно.

— Нет. Он не отдавал меня. Он продал меня. Эти мужчины предложили вождю племени уйму золота. А вождь обещал отцу поделиться с ним. Вождь приказал отцу продать меня.

— И твой отец согласился?

Охваченный стыдом, я безмолвно кивнул:

— Да, мой отец согласился. Когда я родился, моя правая нога оказалась короче левой. Он считал это дурным предзнаменованием. К тому же он всегда подчинялся вождю, — тихо говорил я.

— Извини меня, — сказала она. Мне показалось, что Накшидиль немного сочувствует мне. Но она продолжила: — Вот в том-то все и дело. Мой отец никогда не продал бы своего родного ребенка. И он не послушался бы никакого вождя. Он и так обладает большой властью.

Накшидиль раздумывала некоторое время, будто собиралась добавить еще что-то, но, видимо, передумала. Она стиснула зубы, и ее голос зазвучал громче:

— Они не имеют права делать меня рабыней. Я Дюбюк де Ривери.

Я покачал головой, испытывая и печаль, и гнев. Неужели она ничего не поняла? Теперь не имело никакого значения то, кем она была. Прошлого больше нет. Сейчас лишь настоящее имело значение. Сейчас и всю оставшуюся жизнь она есть и останется рабыней.

* * *

Я находился в спальне, когда Накшидиль стала звать на помощь. Я положил новые подушки для диванов, которые принес, и поспешил к ней.

— Что такое? Что стряслось? — спросил я.

— Сначала потекла лишь тонкая струйка, затем полилась ручьем, — пролепетала Накшидиль. Она протянула кусок ткани, перепачканный темно-красной кровью. — У меня начали подкашиваться ноги, и я почувствовала, что бледнею.

Увидев мое лицо, она бросила перепачканный кусок ткани.

— Тюльпан, что случилось? У тебя такой вид, будто ты вот-вот упадешь в обморок.

— Это кровь, — ответил я. — Я не могу смотреть на нее. — Я не мог объяснить, почему со мной такое бывает, но, к моему счастью, прибежала Пересту. Услышав, что случилось, румынка расхохоталась.

— Накшидиль, поздравляю тебя, — сказала она. — Ты стала женщиной.

— Но что это значит? — Накшидиль чуть не плакала. — Но я ведь женщина. Я всегда была женщиной.

— Нет, нет. До сих пор ты была девушкой. Только теперь ты стала женщиной. — Пересту передала ей чистый кусок ткани. — Теперь ты можешь рожать детей, — пояснила она, и от улыбки на ее щеках появились ямочки.

Моя рука инстинктивно опустилась к изуродованному месту между ног. Я вспомнил, как меня лишили возможности зачать детей, и простонал.

— Что случилось? — снова спросила Накшидиль.

— Ничего, — ответил я. — Я просто вспомнил нечто важное. Во время месячных вы не должны ходить в бани. Женщине запрещено мыться, когда она беременна, больна или у нее открылось кровотечение.

— Да, как хорошо. — Накшидиль отмахнулась от меня и снова обратилась к Пересту: — Но мы же все знаем, что нельзя родить ребенка, не побывав вместе с мужчиной.

Мне снова стало плохо, но я ничего не сказал. Мужчина. Женщина. Только евнухам известно, какую мучительную боль причиняют эти слова. Собственная неполноценность мучит меня днем и ночью. Ведь я наполовину мужчина, наполовину женщина. Мне присущи плотские вожделения обоих полов, но внешне я не похож ни на мужчину, ни на женщину. Я тварь с толстой шеей, широкой грудью, плечами мужчины и лицом, лишенным растительности. У меня дряблый живот и пронзительный голос, как у женщины. Я урод, как однажды меня назвала Накшидиль. Однажды, когда врач пришел во дворец к валиде-султана, я остановил его на выходе. «Мой добрый лекарь, — с мольбой в голосе заговорил я, — вы исцеляете стольких больных людей. Неужели вы не можете сделать что-нибудь для меня?» Он взглянул на меня и отрицательно покачал головой. «Мне очень жаль, — прошептал он в ответ. — Мне так жаль». Я заметил, что в его глазах появились слезы.

— Ты должна научиться любить султана, — ответила Пересту.

— Но разве среди претендентов на трон нет мужчин моложе?

Я кивнул.

— Может, кисмет[27] приведет мне такого, — сказала Накшидиль. Она взглянула на меня и улыбнулась.

* * *

Одним весенним днем я наблюдал, как Накшидиль за пределами дворца, в саду, сорвала хризантему и начала выдергивать из нее лепестки.

— Какое вы загадали желание? — поинтересовался я.

— Ах, Тюльпан, — мечтательно сказала она. — Моя хитрость удалась. Я избавилась от вышивания и, благодаря тебе, играю на музыкальном инструменте. Но даже при этом я лишь одна из множества девушек. Я не в числе тех, кого удостоили чести ухаживать за султаном. Как же мне привлечь его внимание?

— Вы танцуете? — спросил я.

— Конечно. В школе нас учили разным танцам — менуэту[28], контрдансу[29]. — Она сделала несколько изящных шагов, чтобы продемонстрировать мне свое умение. — Возьми меня за руку, — сказала она, и не успел я возразить, как она закружила меня по саду.

Я остановился, чтобы перевести дыхание.

— У меня на уме нечто другое, — произнес я. — Пойдемте. Следуйте за мной.

3

Улемы[30] объявили, что Рамадан наступит через два месяца и, как всегда, вечером, в канун его наступления в гареме должно состояться большое представление. Главная наставница распорядилась, чтобы самых многообещающих девушек учили танцам. Накшидиль двигалась с особой грацией, и я не сомневался, что она окажется среди танцовщиц.

Десять девушек собрали в большом помещении, где Сафие, учительница танцев, собиралась продемонстрировать свои таланты. Витражные окна задернули занавесками, ковры скатали, обнажив лакированный деревянный пол. Сафие стояла чуть расставив ноги, согнув их в коленях и выпятив грудь. Она дала знак музыкантам начать играть, и, пока те выводили жалобные мелодии чифтетелли[31] и щелкали кастаньетами, она вытянула руки вперед, и те начали извиваться. Сафие держала плечи неподвижными и качала бедрами из стороны в сторону, медленно приподнимая их. Сначала она приподняла левое бедро, затем правое. Пока нижняя часть ее тела пребывала в движении, Сафие подняла руки вверх и скрестила их чуть ниже глаз, затем грациозно опустила на бока, проделывая столь притягательные волнообразные движения, что могла бы растопить мрамор.

Пересту подражала движениям учительницы, и у нее это неплохо получалось, ее примеру последовала Накшидиль, но вдруг обнаружила, что почти невозможно вращать животом так, чтобы бедра оставались неподвижными. Конечно, во Франции она училась придворным танцам и рассказывала мне, что еще ребенком на Мартинике танцевала вместе с рабами из Африки, но движения, которые она увидела сегодня, настолько сильно отличались от тех, как тюльпан от тюрбана. Когда Накшидиль велели направить грудь в одну сторону, а попку в другую, она прикрыла рот и захихикала.

— Я чувствую себя неловко, — сказала она.

— Представьте, что у вас тело как у змеи, — наставлял я. — Вы должны извиваться и в то же время свернуть руки кольцом, будто они тоже змеи.

Накшидиль не переставала стараться и обнаружила в своем теле такие мышцы, о существовании каких и не подозревала. Она училась двигать верхней частью живота вправо и попкой влево. Она освоила кашлимар, для этого она делала одной ногой шаг вперед, затем назад, а второй шагала на месте. Она сворачивала и распрямляла руки, будто заманивала добычу, она вращала бедрами, двигала ими в разные стороны и в то же время по очереди приподнимала их и опускала. Пересту научила ее работать мышцами так, чтобы напрягалась промежность. Накшидиль медленно наклонила таз и начала вращать бедрами, ее пупок дергался, а крохотная грудь поднималась и опускалась. Скоро она извивалась как змея, остальные наблюдали, завидуя ее талантам. Я уже давно знал, что она наделена ими.

* * *

Вскоре после этого священники объявили, что могут отличить белую нитку от черной при первой четверти луны: начинался месяц Рамадан. В ту ночь должно было состояться представление. Рабыни были взволнованы, словно дети в кукольном театре. Бегая по коридорам, они шепотом говорили о султане, обсуждали, что наденут, и репетировали свои выступления. Пересту умоляла одну из рабынь, ранее выступавшую перед Абдул-Хамидом, описать его.

— Я так волновалась, что почти ничего не видела, — говорила та. — Но я точно помню его похотливые глаза, похожие на бусинки.

— Никогда не забуду его бороду, — добавила другая. — Она выкрашена в черный цвет, чтобы султан казался моложе. Но эта борода напоминала злую маску, нависшую над его подбородком.

— Борода не помогла ему добиться успеха у Роксаны. — В разговор вступила еще одна девушка.

— Что ты хочешь сказать? — спросила Накшидиль.

— Разве ты об этом не знаешь?

Накшидиль отрицательно покачала головой.

— Несмотря на всю свою власть, султан не смог справиться с одной женщиной в гареме, которую он по-настоящему возжелал. Всякий раз, когда он приглашал ее к себе в постель, та находила предлог, чтобы не прийти. Чем чаще она отказывалась, тем больше он желал ее. Падишах слал ей письмо за письмом, одно страстнее другого.

— Откуда ты знаешь об этом? — спросила Накшидиль. Эта девушка взглянула на меня, и я отвернулся.

— Конечно, от евнухов. Они носили ей письма от султана. Они распространили это известие так же быстро, как янычары устраивают пожары. Русская с темными миндалевидными глазами приревновала султана к другим женам и хотела поставить его в глупое положение. Услышав о письмах, мы были поражены. Я даже запомнила их наизусть.

— О чем в них говорилось?

— В первом он писал: «Стоя перед тобой на коленях, я прошу прощения. Пожалуйста, приди ко мне сегодня вечером. Если хочешь, убей меня. Я сдамся, но не пренебрегай моим зовом, иначе я умру. Я бросаюсь к твоим ногам».

Накшидиль слушала, не веря своим ушам.

— Если султан такое важное лицо, как все говорят, то он, разумеется, не станет писать рабыне подобные вещи.

— Клянусь, что именно так все и было.

— Тюльпан, это правда?

Я робко кивнул.

— И что она ответила?

— Роксана вела себя нагло, — сказал кто-то.

— Нет, она поступила умно, — возразила другая девушка.

— Ну, не очень-то, — продолжила рассказчица. — Назло ему она снова отказалась принять его приглашение. Роксана ответила, что наступило такое время месяца, когда она не может лечь к нему в постель. Чтобы султан поверил ей, она подкупила евнуха, и тот раздобыл ей каплю голубиной крови.

— Что произошло потом?

— Султан прислал ей новое письмо. В нем говорилось: «Не давай мне больше страдать. Вчера я едва владел собой. Разреши мне целовать твои ноги. Прошу тебя, позволь мне стать твоим рабом. Ты моя повелительница».

— И она, разумеется, пошла к нему?

— Нет. Она отказалась. Мстя ей, султан каждую ночь приглашал к себе новую девушку.

— Иногда по три или четыре девушки сразу, — уточнил кто-то.

Накшидиль стало плохо.

— Дело не только в этом. С таким волчьим аппетитом он наплодил двадцать шесть детей. К сожалению, большинство из них умерли.

— Он забыл про Роксану?

— Да, но после того, как заточил ее в тюрьму.

— А теперь у него появилась любимая девушка?

— Одну европейскую девушку сделали его новой женой. Ее звали так же, как и тебя: Накшидиль.

— Что с ней случилось?

— Она умерла от тифа незадолго до твоего появления.

Помнится, я слышал, что султан встревожился, когда его седьмая жена, европейка, родившая ему сына, вдруг захворала. Каждый день в течение двух недель он справлялся у главного чернокожего евнуха, поправляется ли она, а новости каждый раз приходили все хуже. Наконец султан не выдержал и, нарушая распоряжения дворцового лекаря, навестил кадин.

Тихо войдя в комнату больной, он очутился среди тошнотворных запахов хвори. Бедняжка вся побледнела и лежала неподвижно, и, хотя она была прикрыта одеялами, он знал, что ее живот и грудь покрылись розовыми пятнами. Султан сразу заметил, что тиф лишил ее прекрасное тело жизни. Измученная лихорадкой и диареей, она не могла ни говорить, ни даже кивнуть. Увидев великого падишаха, она пыталась хотя бы моргнуть, давая знак, что узнала его. Он покинул ее в слезах; спустя двадцать четыре часа она скончалась.

Этот рассказ взволновал Накшидиль.

— Тюльпан, — прошептала она и рукой поманила меня отойти в сторону от других девушек. — Раз мне дали имя покойной жены султана, меня тоже, наверное, позовут к нему в постель. А вдруг он правда позовет меня? А что если он такой старый и противный, что я не смогу сделать то, чего он захочет?

— Вы сможете, — ответил я.

— А что если не смогу? Меня накажут? Он меня заточит в тюрьму, как Роксану?

— Он способен на такое. Или же, если тебе повезет, он отправит вас во Дворец слез.

— Что это?

— Старый дворец. Это убогое здание, оно сильно обветшало. Его называют Дворцом слез, потому что он очень мрачен и там живут те, кто потерял мужей, и женщины, так и не познавшие прелести любви. Говорят, что оттуда доносится лишь женский плач. Мне даже страшно подумать об этом.

— Ах, Тюльпан. Как это ужасно. Кого мне подкупить, чтобы раздобыть голубиной крови?

— Никого, — ответил я. — Если того человека поймают, вынести наказание ему будет не по силам.

* * *

Накануне вечера, когда должно было состояться представление, девушки провели весь день в банях, а мы, чернокожие евнухи, прислуживали им. Накшидиль легла на мраморную скамью среди горячего пара, а одна из рабынь делала ей массаж, растирая и колотя ее с таким рвением, что Накшидиль едва хватило сил подняться, когда она закончила.

— Как же я после этого смогу танцевать? — простонала она.

Другие рабыни обливали тело Накшидиль водой и терли люфой[32] до тех пор, пока каждый дюйм кожи не стал розовым, как у новорожденной, затем ее намылили и снова обдали водой, потом растирали лепестками розы. Густой аромат насытил ее волосы, голову и кожу.

На лицо ей наложили маску из миндаля и яичных желтков и начали отбеливать его жасмином и микстурой из миндаля. Теперь, когда Накшидиль стала женщиной, на ее теле искали малейшие признаки роста волосков, отращивание которых категорически воспрещается мусульманкам, но так и не нашли подобных следов. Кругом царило волнение. Некоторые из нагих девушек резвились, дразнились, вскидывали гривы черных волос, целовались, тыкались носами, ласкали друг другу груди.

Накшидиль завернули в вышитое льняное полотенце, и она, надев башмаки на толстой деревянной подошве, легкой походкой перешла в соседнее помещение, где ей хной покрасили ногти на руках и ногах. Она улыбнулась, разглядывая свои темные пальцы, которые выглядывали из перламутровых сандалий, и рисованный хной тюльпан на своей лодыжке. Ее светлые волосы пропитали маслом и украсили жемчугом, затем прихватили с одной стороны бриллиантовой заколкой. Глаза девушки обвели сурьмой, брови соединили одной линией при помощи туши, губы покрыли точками киновари. Танцовщицам предлагали кофе и шербет, но Накшидиль жестом руки дала знак, что кофе пить не будет.

Каждой девушке дали возможность выбрать себе наряд для вечера.

— Что скажешь, Тюльпан? — спросила Накшидиль, слизывая с ложки остатки шербета. Она внимательно осматривала одежду, разглаживала тонкие шелка и роскошный атлас, перебирала драгоценности, лежавшие в сундуке: рубины, изумруды, сапфиры. Накшидиль натянула пышные красно-золотистые полосатые шальвары из шелка, тоньше бумажной салфетки; надела тонкое, как паутинка, платье с глубоким вырезом, а поверх него красиво вышитую желтую тунику, которая застегивалась ниже выпуклостей ее маленьких грудей.

— Отлично, — одобрил я, когда она обвязала вокруг бедер широкий кашемировый пояс, усыпанный разноцветными камнями и блестками. Из множества драгоценных украшений она выбрала золотые кольца и браслеты, инкрустированные рубинами, сапфирами и жемчугом.

Смеясь от волнения, девушки красовались друг перед другом. Одну похвалили за серьги, другую за выбранный цвет платья.

— Накшидиль, — спросила одна девушка, — почему твой наряд смотрится красивее, ведь мы все выбирали из одних и тех же вещей?

— Все просто. Не забывайте, что я француженка, — пожав плечами, ответила Накшидиль.

Я напомнил девушкам, как следует вести себя перед султаном, наблюдал, как они репетируют почтительные поклоны, и предупредил, что они не должны произносить ни слова и никоим образом не поворачиваться к повелителю спиной. Все девушки усвоили, как занять почтительную стойку. Накшидиль еще раз все повторила — втянула живот и встала навытяжку, выпрямила плечи, скрестила руки на обнаженной груди, причем левая рука прикрыла правую грудь, а правая — левую. Она должна была все время оставаться в таком положении в присутствии султана, конечно, за исключением тех случаев, когда придется выступать.

Пришла наставница с зеркалом в руках, и Накшидиль попросила разрешения взглянуть на себя. Поднеся зеркало к свету, она уставилась на свое отражение и захлопала глазами, не веря тому, что увидела. Она почти не узнала себя. Она коснулась пальцами белой кожи, обведенных темным цветом глаз, красных губ. Было очевидно, что ей понравилась женщина в зеркале. В ее глазах засверкали веселые огоньки, а улыбающиеся губы чуть не коснулись тех, что отражались зеркале. Я знал, какие мысли занимают ее головку: она влюбилась в свой новый образ.

Вдруг Накшидиль отстранилась, будто говоря, что в глубине души она всегда останется Эме Дюбюк де Ривери. Но из зеркала на нее смотрела уже не маленькая французская девочка. Исчез всякий след ее креольской юности и безобидных лет учебы в монастыре. Она уже стала женщиной, с женскими потребностями и желаниями. Волшебницы во дворце Топкапа сделали из нее настоящую рабыню гарема.

Это превращение подействовало возбуждающе. К ее щекам прилила кровь, а глаза засверкали от честолюбивых замыслов. Я знал, что она хочет все, чего может обрести женщина в этом дворце: одежду, драгоценности, деньги, власть и больше всего мужчину. Она решила стать такой же, как Айша, — рабыни будут целовать ее юбку, евнухи выполнять приказы, а султан станет называть ее своей женой. Накшидиль вряд ли отдавала себе отчет в своих мыслях, но я знал, что точно так же, как тюльпан произрастает из земли, она дотянется до самой верхней ступени в дворцовой иерархии. Я понимал, что строптивость, которую она проявляла до сего дня, растворилась в этом зеркале. Но я вряд ли мог предположить, что в ней произойдет столь резкая перемена.

4

Сначала прошествовали павлины, после принцессы, усыпанные драгоценностями, — четыре сестры и шесть дочерей султана, затем шли пять управительниц, двадцать шесть наложниц и двадцать любовниц, ставших своеобразными арабесками[33] в зале представлений гарема. Затем появились двенадцать танцовщиц, а мы, евнухи, шествовали позади них, словно хвосты лошадей на маскараде. Все собрались в просторном салоне, самом изящном помещении среди личных апартаментов султана. Накшидиль круглыми от удивления глазами смотрела на позолоченную деревянную решетку, яркий, покрытый глазурью кафель, скульптурные фонтаны, изящные мавританские арки, посеребренные венецианские зеркала и огромные китайские вазы из фарфора. Благоговейно подняв глаза на куполообразный потолок, замысловато разрисованный и окаймленный позолоченными каллиграфическими письменами, она открыла рот от изумления, споткнулась и чуть не растянулась на шелковом ковре. Мне даже в мыслях было страшно допустить, что такое могло бы случиться.

Женщины, подобно Зубейде из «Тысячи и одной ночи», были так увешаны драгоценностями, что с трудом передвигались, выстроившись по рангам. Дочери и сестры султана с черными волосами, извивавшимися, словно ручьи, у них на спинах; с гладкими телами, облаченными в шелка, руками, сверкающими обилием крупных бриллиантов и рубинов величиной с редис, взошли на платформу, расположенную у стены, и заняли места на диванах, находившихся за ограждением. Жены и наложницы расположились на полу на атласных подушках.

Накшидиль тотчас заметила Айшу. Увидев эту женщину, одетую в тот злополучный вышитый кафтан, который причинил ей столько страданий, она отвернулась и потрогала свои уши, будто снова почувствовала жгучие удары кожаной туфлей.

Вдоль противоположной стены помещения стояли одалиски, сложив скрещенные руки на обнаженных грудях, а наверху, на балконе, оркестр уже настраивал инструменты. Накшидиль подняла голову и задумчиво посмотрела на музыкантов, затем оглядела танцовщиц, стоявших рядом с ней. На ее лице играла довольная улыбка, словно она радовалась тому, что будет танцевать. Она держалась рядом с другими девушками, пока те приближались к трону с колоннами и балдахином, на котором в скором времени должен был восседать султан.

В воздухе витали резкие запахи ладана и розового масла. Оркестр заиграл туш[34], когда управительница двора, высокая и строгая дама с серебряной тростью в руке, объявила о прибытии султана: женщины тут же встали. Лица всех были открыты для единственного мужчины, имевшего право смотреть на них. Появлению одетого в меха императора предшествовала большая процессия евнухов и принцев. Мы все почти одновременно сделали почтительный поклон, нагибаясь до самого пола, отдавая дань уважения человеку, которого считали султаном, падишахом, вельможей, халифом, королем, императором и тенью бога на земле.

Если Накшидиль и боялась, то по ее виду никто бы этого не понял. Храня торжественное выражение лица, она осторожно взглянула на султана и вздрогнула. Сомнений не оставалось, ее больше всего интересовали глаза под высокими тонкими бровями, изогнутыми от подозрений, которые казались маленькими жучками, потонувшими в отчаянной глубине темных кругов. У султана был большой крючковатый нос, продолговатое и худое лицо, которое заканчивалось в густой черной бороде. Высокий прямоугольный тюрбан подчеркивал его длинную голову. К нему был прикреплен огромный плюмаж, гроздь бриллиантов, взвивающийся вверх. Венчал это сооружение веер из перьев и длинные бриллиантовые спицы. На плечи султана была накинута красная мантия из атласа и соболя, а на поясе висел золотой кинжал, сверкавший драгоценными камнями. Несмотря на столь великолепное одеяние, лицо императора выглядело печально.

Кроме того, на его лице отражалось презрение и отчаяние. Этот человек, проведший большую часть своей жизни один в Клетке принцев, взошел на трон в 1774 году и унаследовал обширную территорию, тянувшуюся на востоке от Багдада и Басры[35] и до самого края Венеции на западе. Владения этой империи ранее простирались на восток через Кавказские горы к пустыням Сирии, Египта и Аравии до самого Адена[36], но после завоевания Балканского полуострова, Румынии, Венгрии и Греции пришлось заплатить большую цену: война ослабила империю, и та оказалась в огромных долгах.

Теперь, когда вызов Абдул-Хамиду бросила Екатерина Великая, желавшая скинуть его с трона, султан был вынужден постоянно быть начеку. Русская царица контролировала владения Оттоманской империи и провоцировала восстания против султана, стараясь отхватить хотя бы кусок территории. Когда родился ее внук Константин, она воспитывала его в духе имперских амбиций. Императрица надеялась, что он отвоюет Константинополь, столицу Византии, и перенесет российский трон туда, где три столетия назад оттоманы, исповедующие ислам, наголову разбили православных.

Всего два года назад, в 1787 году, Абдул-Хамид пригласил к себе французского посла и предложил ему отправить предупреждение своим французским союзникам. «Скажите своим русским друзьям, чтобы они вернули Турции Крымский полуостров», — передал ему султан. Этот кусок земли, вдававшийся в Черное море, был объявлен независимым в тот год, когда Абдул-Хамид взошел на трон, однако в 1783 году Екатерина присоединила Крым, тем самым создав угрозу турецким мореплавателям и прибрежным территориям.

«До тех пор пока Крым остается в руках русских, — предупредил султан, — Турция похожа на дом без дверей, куда может войти любой вор, когда ему заблагорассудится. Вы должны сообщить царице Екатерине: если Россия не откажется от Крыма, Турция предпримет надлежащие шаги».

Вскоре после этого султан созвал Совет министров, куда входит главный чернокожий евнух, главный белокожий евнух, великий везир[37] и десять других везиров. Я присутствовал на нем, помогая главному переводчику, который заметил мои способности к языкам. Это была редкая возможность, и я благодарен этому доброму человеку.

«Именем Аллаха мы не можем позволить, чтобы нас топтали эти амбициозные русские, — с такими словами обратился султан к своим советникам. Он сидел на усыпанном драгоценными камнями троне, его маленькие глазки горели от злости, а бледная кожа казалась еще белее из-за контраста с черной бородой. Султан заявил везирам, что настал решающий час. — Русские поддерживают и снабжают всем необходимым бунтарей по всей империи. Сначала они в Сирии подстрекали народ к восстанию, затем вооружили албанцев в Морее[38], а после этого поддержали мамлюков[39] в Египте. Наш бесстрашный адмирал Хасан отогнал их от наших берегов, но мы не можем позволить, чтобы империи постоянно бросали вызов. Вы согласны, что теперь настало время объявить войну?» — спросил он, зная, что ни один член Совета не осмелится возразить.


Сам трон халифата находился под угрозой. Не только власть султана, но и существование великой Оттоманской империи находились под вопросом. После той встречи с везирами ситуация стала еще мрачнее; турецкий флот при входе в Черное море был разбит русскими. Никто не знал, что еще способна выкинуть Екатерина. Шли разговоры, что она может оказать помощь Австрии в войне против Турции.

Однако внутри империи у султана возникало не меньше проблем, чем за ее пределами: пожары, умышленно устраиваемые в городе янычарами, угрозы со стороны главы адмиралтейства; попытка покушения на его жизнь, совершенная одним везиром, еще сильнее усилили его параноидальное состояние, а безответная любовь к Роксане только увеличила ощущение собственного бессилия. Алхимия желания стала следствием множества бессонных ночей. Даже слышали, что он восклицал: «Да поможет Аллах Блистательной Порте[40]

Никакие владения, женщины, оружие или наследники не вселяли в него чувство безопасности. Султан, правивший империей с помощью рабов, сам оставался лишь рабом.

Неужели гашиш, булькавший рядом с ним в усыпанном драгоценными камнями наргиле, делал его таким безвольным? Некоторые рабы тайком проносили таблетки опиума в свои комнаты, и многие султаны пристрастились жевать эти крохотные золотистые пилюли. Может быть, он прибег к этому наркотику, дабы притупить свои тревоги.

* * *

Заиграла музыка, и девушки начали танцевать. Сначала они исполнили традиционные турецкие танцы: пальцами стучали по крохотным тарелочкам и мелкими шажками кружили по помещению, приседали, сгибали одно колено, скрещивали руки и подпрыгивали. Затем начался любимый танец Накшидиль, танец зайцев: девушки скакали по зале, пытаясь достать тавсан[41].

Краем глаза я следил за тремя принцами, сидевшими на маленьких тронах рядом с султаном: Селим, сын покойного султана Мустафы III, являлся старшим из них и считался наследником престола. У этого двадцатипятилетнего юноши были умные глаза, пухлые губы и приятные манеры. Двое других были сыновьями Абдул-Хамида. Мустафа, старший из братьев, с рыжеватыми волосами, озорной улыбкой, постоянно вертелся и ерзал на своем троне. Четырехлетний Махмуд с темно-каштановыми локонами и большими карими глазами, в отличии от брата, всегда сидел спокойно. Когда начался танец девушек-зайцев, малыши стали смеяться, и на мгновение три принца одновременно взглянули на Накшидиль. Я заметил, как глаза Накшидиль и красивого Селима встретились, но она тут же опустила голову.

Музыка из галереи заиграла громче и быстрее. Мальчики зачарованно наблюдали, как, высоко подняв руки, танцовщицы одна за другой попрыгивали, пытаясь достать круглый хрустальный шар, висевший в центре канделябра.

Когда музыка стала затихать, гостям подали кофе, засахаренные фрукты и халву, любимую сладость султана, приготовленную из зерен кунжута с медом. Музыка снова заиграла громче, но в более медленном ритме, девушки встали полукругом, начали трясти тамбуринами и щелкать пальцами, пока Пересту не вышла в самую середину. Тело танцующей девушки начало извиваться, она вращала бедрами и трясла пышными грудями то в одну сторону, то в другую, словно разъяренная змея. Спустя некоторое время ее место заняла другая девушка и зачаровала зрителей, тряся всем телом под гнусавые звуки.

Затем настала очередь Накшидиль. Она глубоко вздохнула и вышла из круга, выпятив свои маленькие груди, похожие на спелые дыни. Она медленно запрокинула голову назад, вытянула руки и начала вращать ими.

Пока жалобная музыка, заигравшая медленнее, наполняла слух Накшидиль, а горевший ладан проникал ей в ноздри, она забылась в танце. Она научилась владеть своим телом силой воли, напрягая мускулы и держа их в таком состоянии продолжительное время, затем отпускала их, снова напрягала, одновременно вращая бедрами, при этом по всему ее телу пробегали волнообразные движения.

Взволнованная своим знойным танцем, она игриво вышла перед почтенными гостями, предлагая бесстрастному султану свои подрагивающие груди, бедра и даже драгоценности. Я наблюдал за этим и чувствовал, как в помещении поднимается жара, будто из вулкана вырвалась лава. Я мельком заметил, что султан кивнул и изящно уронил платок на пол. Тут музыка заиграла что-то другое, некоторые евнухи жестами четыре раза приглашали своих курильщиков ладана к гостям, и все поняли, что пора расходиться. Когда мы вышли из залы, я коснулся плеча Накшидиль.

— Султан подал знак, — шепотом сказал я. — Он уронил носовой платок, когда вы танцевали. Сегодня вас пригласят к нему в постель.

* * *

Было два часа утра, когда нам велели привести ее. Я быстро оделся; поскольку ворота гарема заперты от заката до рассвета, я по подземному туннелю прибежал в ее комнату.

— Накшидиль, — прошептал я, но произносить ее имя не было необходимости. Она уже сидела на диване спальни и еще даже не сняла одежды и драгоценностей, ее волосы были еще так же красиво убраны.

— Что такое? — спросила она, вздрогнув.

— Султан немедленно требует вас.

Пересту услышала наш разговор.

— Аллах велик, — сказала она. — Машалла[42]. Иди и ничего не бойся.

После этого я взял ее за руку и повел по тайному коридору к покоям султана. Я шел очень быстро, Накшидиль опустила руку мне на плечо, чтобы я замедлил шаг.

— Мне надо поговорить с тобой, — боязливо прошептала она.

— Не сейчас. Мы не должны опаздывать к султану.

— Но ты обязан выслушать меня, — умоляла она. — Тюльпан, мне страшно. Я не знаю, как себя вести. А девушки говорили мне, что если султан остается недовольным, то выгоняет провинившуюся. Тогда мне конец.

Правда, султан наказывал неопытных девушек заключением или чем-нибудь похуже, а у Накшидиль еще не было опыта в искусстве доставлять наслаждение мужчинам. Хотя чаще всего рабыни уже знали и умели все, что касалось эротических утех. Что касается Абдул-Хамида, то он был нетерпелив; стоило только этому жадному старику увидеть красивую девушку, как он тут же требовал ее к себе.

— Вы отлично справитесь, — ободрял я ее. — Не забудьте поцеловать край одеяла и тут же забирайтесь к нему в постель. А после этого поступайте так, как велит султан. — Я заметил, что глаза девушки полны слез, она казалась такой беззащитной, что я вдруг всем сердцем начал сочувствовать ей. — Дышите глубже, — сказал я, — думайте только о хорошем и действуйте смело.

Мы достигли двери покоев султана. Там до утра несли караул два немых евнуха, которые записывали имя гостьи и число; если девушка позднее заявляла, что забеременела, евнухи проверяли, оплодотворил ли ее именно султан. Горе тем, если это был кто-то другой!

Евнухи открыли дверь, и Накшидиль вошла. Меня туда не пустили, но безмолвные евнухи были моими друзьями, и, после того как все остальные ушли, они заметили мое взволнованное лицо и указали на маленькую дырочку, величиной не более круглой жемчужины, у основания двери. Эти два негодника лишились возможности пускать в ход языки, зато хорошо умели подсматривать. Я припал к земле, закрыл один глаз, а другим прижался к дырочке.

Поморгав несколько раз, я привык к темноте. Я стал различать предметы и людей. Падишах возлежал на постели с позолоченным балдахином, обложенный шелковыми подушками. Он еще не снял свое облачение из атласа и соболей. Без тюрбана его лицо казалось бледнее на фоне покрашенной бороды и волос, а все тело — сморщенным. Запах сандалового дерева был таким сильным, что проникал наружу через дырочку, и я заметил мерцавшие свечи, которые источали запах ладана. Но даже они не могли заглушить ужасный запах его дыхания. «Словно смрад из львиной пасти», — вспомнились мне слова поэта Низами, когда главный чернокожий евнух повел меня к султану. Я не сомневался, что Накшидиль тоже почувствует отвращение. Она медленно, немного пошатываясь, стала приближаться к нему, но умело скрыла свои ощущения, и, думаю, Абдул-Хамид ничего не заметил.

Я почувствовал облегчение, когда увидел, как она встала на колени, подняла край одеяла и поцеловала его, а затем скользнула к султану в постель. Но я забыл напомнить ей, чтобы она поцеловала ему пятки. Я не знал, догадается ли она сделать это, но увидел, что нет. Очень скоро она уже лежала лицом к лицу с ним, и мне оставалось только надеяться, что старика не разочарует и не рассердит такое невнимание.

Накшидиль закрыла глаза, но не от страсти. В этом я не сомневался. Старый негодяй приблизился к девушке и поцеловал ее в губы. Он отбросил одеяла, расстегнул тунику Накшидиль и опустил свои пухлые руки ей на груди. Пока я следил за этим, мне тоже захотелось ощутить нежность ее плоти. Безо всякой прелюдии он забрался на нее и вонзил в нее свое жало. Я почувствовал, как меня охватила страсть, и ощутил пронзительную боль от невыносимого желания, которое я не мог удовлетворить. Накшидиль вскрикнула, и султан, забывшись от явного восторга, снова прильнул к ее устам. Через некоторое время, показавшееся мне вечностью, он вышел из нее. Я вздохнул, радуясь, что все закончилось, и тут же затаил дыхание, увидев бледное и неподвижное лицо Накшидиль. Она не проявляла признаков жизни. Неужели такое могло случиться? Неужели он убил ее своей похотью?

5

Новость о смерти пронеслась по гарему, словно конь, у которого подожгли хвост. По большому базару, куда меня отправили купить зелья и мази, ползли слухи. Ты слышал? Ты слышала? Турки повторяли эту новость с надеждой и страхом. Похороны сегодня. Чьи похороны? Султана. Султан умер. Неужели султан умер? Как это могло случиться? Я видел его в пятницу. Он сидел на сером коне, а рядом на белой лошадке ехал его десятилетний сын. Ты видела его зонтик со спицами, усеянными бриллиантами? Да, конечно, но, пока он направлялся в мечеть Айя-София, его окружали сотни янычар. Не может быть, чтобы халиф умер, он ведь бессмертен. Как он умер? Он находился в зале для представлений, наслаждался игрой гаремных музыкантш и танцовщицами. Не может быть! Как это близко к истине. А почему, собственно, он не мог умереть? Он был лишь султаном. Он умер прямо в зале? Нет, это случилось позднее в тот вечер; он упал и потерял сознание. Придворные лекари сообщили, что у него случился удар. Как бы то ни было, к утру он умер.

Я вернулся в сераль и увидел потрясенных рабынь, слонявшихся повсюду, словно дрожащие призраки. Некоторые горевали, оплакивая свою жизнь не меньше, чем смерть султана. Накшидиль сидела на своем диване, она была потрясена случившимся.

— Должна признаться, — говорила она Пересту, — что я забеспокоилась, когда Тюльпан сказал, что меня может вызвать султан. А когда, — продолжила она, кивнув в мою сторону, — Тюльпан пришел за мной, я испугалась еще больше. Войдя к султану, я понятия не имела, что следует делать, за исключением того, что надо поднять одеяла. Тюльпан, как хорошо, что ты мне напомнил об этом. Едва увидев его, я подумала, что умру. Абдул-Хамид был отвратителен, и мне стало дурно при мысли, что я должна лечь рядом с ним.

— Не спеши, расскажи нам подробнее, — просила Пересу.

— Я осторожно приблизилась к его ложу, собираясь с духом и надеясь, что неторопливая походка не выдаст моих истинных чувств. Он лежал там, маленький и высохший, спрятавшийся за черной бородой. Я вспомнила, что одна девушка назвала эту бороду «маской зла».

— Вы чувствовали его дыхание? — спросил я.

— Ну конечно. Он был весь пропитан ароматом сандалового дерева, но когда я приблизилась, то ощутила запах гнили. Мне пришлось собрать все силы, чтобы идти дальше. Я забралась в постель и легла ближе к нему. Сразу после этого я почувствовала его влажный рот на своих губах. Тьфу. Меня тошнит от одного воспоминания.

Меня от этого тоже тошнило, но я не сказал ни слова. Мне не хотелось, чтобы она узнала, что я все видел.

— А что случилось потом? — спросила Пересту.

— Он положил свои руки мне на грудь — они были жирные, сморщенные, покрытые большими коричневыми пятнами, — и я взмолилась, чтобы ему больше ничего не захотелось, но не успела я пошевелиться, как он забрался на меня, обдавая мое лицо зловонным дыханием. — Накшидиль начала плакать. — Это было ужасно, просто ужасно. Сначала его грузное тело навалилось на меня, затем я почувствовала резкую боль и сильные толчки. Наконец он перестал двигаться, но я не смела шелохнуться. Он сполз с меня, лег на бок и заснул. Он храпел так громко, что мне показалось, будто началась гроза. Я плакала и плакала, пока не уснула.

— Потом ты видела его еще раз? — спросила Пересту.

— Когда я утром проснулась, его уже не было. Охрана сказала, что он пошел мыться, по пути споткнулся и рухнул на пол. Его пытались спасти, но было уже поздно. Спустя некоторое время он умер. Боже, Пересту, только представь, что стало бы, если бы он умер в постели? — После этих слов по лицу Накшидиль потекли слезы, и она безудержно зарыдала. Пересту обняла ее и начала успокаивать. — Этот старик не выходит у меня из головы; он вызвал у меня отвращение, и тем не менее по неведомой причине мне его жаль. Он был по-своему трогателен, — рыдая, говорила она.

— Накшидиль, ты ведешь себя глупо. Тебе пора забыть об этом. Думать о прошлом бесполезно. Забудь про Абдул-Хамида, — сказала Пересту. — Мы должны побеспокоиться о себе.

— Да, но если бы он остался жив, я могла бы в этом гареме стать наложницей. После этого, быть может, меня сделали бы кадин. Что теперь станет со мной?

— Мы должны думать о следующем наследнике трона. Сейчас ничто не имеет никакого значения, кроме нового султана, который взойдет на трон.

— Селим?

— Да, Селим.

— Знаешь, — сказала Накшидиль, — должна признаться, он мне показался довольно красивым, когда я вчера увидела его в зале представлений.

— Дело не только в этом, он к тому же очень умен, — добавил я.

— Но сейчас он пожелает завести собственный гарем, — сказала Пересту. — Если только нам как-то удастся убедить его оставить тебя здесь. В противном случае тебя выставят отсюда.

— Что ты этим хочешь сказать? — Накшидиль с подозрением взглянула на подругу. — А разве тебя не выставят?

Пересту задумалась.

— Не знаю… Я так не думаю.

— Почему? Почему выставят только меня?

— Потому что ты побывала в постели Абдул-Хамида. Новый султан не захочет оставить тебя в своем гареме.

— Ты хочешь сказать, что мне придется уйти отсюда, потому что меня вызвал Абдул-Хамид, а ты останешься, потому что он тебя не приглашал к себе в постель.

Пересту смотрела на меня, ожидая, чтобы я подтвердил верность ее слов. Я молча кивнул.

— Но это же глупо, — сказала Накшидиль, и у нее от злости покраснело лицо. — Ведь вы оба уговорили меня привлечь внимание султана. Вы поощряли меня делать все возможное, чтобы он позвал меня. И теперь, после того как я добилась успеха, меня выставят отсюда, а вы останетесь. — И она снова зарыдала.

Мне стало стыдно оттого, что я уговаривал Накшидиль соблазнить султана.

— Я думал только о вашем будущем, — ответил я. — Как мне было знать, что он столь неожиданно умрет?

— Все не так плохо, — сказала Пересту. — Вместе с тобой отсюда уйдет много девушек. Если только…

— Если — что?

— Если султан не передумает.

— На это мало надежды, — ответил я.

— Ладно, скажите мне, кто останется и кто уйдет? — спросила Накшидиль.

— Уйдут все, кто непосредственно прислуживал султану, — ответила Пересту. — Кое-кого из старых рабынь освободят. Сестры и дочери покойного султана лишатся своих титулов. Им и женам покойного султана, которые не родили сыновей, разрешат выйти замуж.

— Кто возьмет их в жены?

— Большинство из них выдадут за губернаторов провинций или высокопоставленных мужчин за пределами дворца. Они получат документы, удостоверяющие, что им дарована свобода.

— А остальные?

— Остальные девушки, прислуживавшие султану, например, те, кто подавали ему кофе или обхаживали его в бане…

— Или побывали у него в постели, — добавила Накшидиль.

— Да, или побывали у него в постели… И жены, у которых от султана родились сыновья, — их отправят в Эски-Сарай, Старый дворец.

Я хотел спросить, что станется с евнухами, но знал, что это ее не беспокоило. Пересту была похожа на большинство остальных девушек: они считали евнухов сорной травой в цветнике.

Накшидиль вздохнула, затем кивнула в мою сторону:

— А что станется с чернокожими евнухами? Как с ними поступят?

— Спасибо, что вы спросили об этом, — поблагодарил я, прикладывая руку к сердцу. Только ее одну из всех, похоже, волновал этот вопрос. Мне хотелось сказать ей, что Старый дворец полон евнухов, которым так и не посчастливилось познать любовь, но прикусил язык. К тому же я слышал, что в этом дворце вольготно живется горстке похотливых евнухов, поскольку за ними строго не наблюдали, и те доступными способами вступали в интимные отношения с некоторыми женщинами.

— Они тоже уйдут, — ответила Пересту и пожала плечами.

— Вы знаете, почему этот дворец называют Старым? — поинтересовался я.

— Нет.

— Это был первый дворец, построенный турками в пятнадцатом веке, когда они отобрали у греков Константинополь, — объяснил я. — Он находился в центре города и представлял собой огромное уединенное место с высокими стенами, удобными помещениями, просторными банями и фруктовыми садами.

— Почему они там не остались? — спросила Накшидиль.

— После того как построили Топкапу на этой прекрасной стороне Золотого Рога, султан Мехмед переехал сюда, но женщины остались на прежнем месте. Только после того, как Хуррем, одна жена султана, настояла на том, чтобы жить рядом с мужем Сулейманом Великолепным, гарем переехал сюда. После смерти султана его вдовы и женская половина семьи были отправлены назад в Старый дворец. Он стал местом позора, и правившие султаны использовали его для наказания женщин, попавших в немилость.

— Когда нас туда отправят?

— Скорее, чем нам хотелось бы.

* * *

На следующий день девушки получили официальное уведомление, что им надлежит переехать в Старый дворец. Накшидиль завернула свой нехитрый скарб и готовилась отправиться к Третьему холму. Сейчас больше ничего не оставалось, как ждать.

Чтобы избавиться от тревожных дум, она начала вышивать красно-серебристой нитью цветок на куске шелковой ткани голубого цвета. Вышивание заставило ее сосредоточиться, она наклонилась к ткани, рассматривала ее и почти не заметила, как я подошел. Когда я назвал ее по имени, она подскочила.

— Тюльпан, так много всего произошло с тех пор, как я впервые встретилась с тобой, — начала Накшидиль и глубоко вздохнула. — Как неожиданно изменилась моя жизнь: сначала все было хорошо, потом стало плохо, а теперь все повторяется. Но как только я нашла свою тропинку во дворце, меня снова загнали в угол. Как ты думаешь, у меня такая судьба?

— Накшидиль, пойдемте со мной, — робко сказал я в ответ.

— Уже пора? Я не вижу, чтобы другие девушки покидали дворец.

— Пожалуйста, пойдемте со мной.

* * *

Мне приказали немедленно отвести ее к главному чернокожему евнуху, но причину не объяснили. Мы быстро шли по булыжнику к покоям кизляр агаси и, когда вошли в покрытую голубым изразцом комнату, где пили кофе, я почувствовал тепло от горевших в камине поленьев. Но высокий худой главный чернокожий евнух, встретивший нас, был мне незнаком. Селим уже успел ввести в должность своего любимца. «Как быстро мы становимся лишними», — подумалось мне. Билал-ага, новый кизляр агаси, знал султана лучше всех, за исключением родной матери; он был у Селима и нянькой, и воспитателем с самого детства, и правитель доверял ему. Билал-ага заговорил твердым голосом:

— Султан желает, чтобы я побеседовал с ней.

Накшидиль приблизилась к нему, ее лицо выражало тревогу. Она знала, что должна молчать.

— Султан видел, как ты танцевала в зале для представлений, — сказал главный чернокожий евнух.

Я увидел страх в глазах Накшидиль. Мы понимали, что ее будущее под вопросом, если новый султан заметил, как она смотрит на него. Нас обоих могла ждать судьба похуже, чем Старый дворец. Я почувствовал комок в горле и потрогал кончиками пальцев свою шею.

— Когда султан спрашивал о тебе, ему говорили, что ты играешь на скрипке, — продолжал Билал-ага. — Султан Селим неравнодушен к турецкой музыке.

Скрипка не являлась традиционным инструментом турецкой музыки. А первые мелодии, сыгранные Накшидиль, были Моцарта: не чревато ли это еще большими опасностями? Накшидиль растерянно посмотрела на меня. «Почему он мне говорит это?» — вопрошали ее глаза. Должно быть, она вспомнила мое первое предостережение: женщину, не подчиняющуюся правилам гарема, могут сурово наказать, а что еще хуже — зашить в мешок, привязать тяжесть к ногам и бросить в море. Погрузившись в собственные мысли, она не слышала, что говорит кизляр агаси.

— Султан желает оставить в Топкапе некоторое количество женщин из прежнего гарема.

«Пересту», — угадал я по движению ее губ.

— Султан желает, чтобы ты осталась здесь, в Топкапе.

Слова евнуха оказались столь неожиданны, что Накшидиль растерялась.

— По приказу султана, — повторил главный чернокожий евнух, — тебе надлежит остаться здесь, в Топкапе.

Я почувствовал, что у меня свело живот. Конечно, я радовался за нее, но я ведь понимал, что теперь меня не только отошлют в Старый дворец, но и разлучат с единственной рабыней, которая действительно относилась ко мне по-дружески. Я взглянул на Накшидиль и заметил, что ее лицо так просветлело, что Билал-ага был тронут и решил добавить несколько слов:

— Теперь я понимаю, почему султан Селим очарован твоей красотой. Твоя улыбка озаряет все кругом.

— Спасибо, ваше превосходительство, — поблагодарила она, скромно наклонив голову. — А что будет с Тюльпаном? — выпалила она. — Он тоже останется?

— Вместе с остальными он отправится в Старый дворец.

— Умоляю вас, — заговорила Накшидиль, повернувшись ко мне. — Тюльпан был добр ко мне. Прошу вас, разрешите ему остаться здесь.

Билал-агу эти слова, видно, застали врасплох, и я подумал, не рассердился ли он за то, что она посмела высказать такую просьбу.

— Ему это будет дозволено, — наконец ответил он.

Когда я покинул покои главного чернокожего евнуха, мне хотелось кричать от радости, но правило хранить молчание не допускало этого. Мы вернулись в спальню новеньких, где уже возвышалась гора сумок, которые вот-вот должны были унести. Пересту прощалась с подругами. Увидев Накшидиль, она бросилась ей на шею и рассыпалась в поздравлениях. Пересту услышала эту новость от другого евнуха.

— Разве в гареме нет секретов? — спросила Накшидиль и рассмеялась.

— В этом дворце у молвы длинные ноги, — ответила Пересту. — Думаю, ты уже знаешь об этом.

— Что я знаю?

— Неожиданно остался еще кое-кто.

— Кто же? — спросил я. — Кто-то из танцовщиц?

Пересту закатила глаза.

— Нет. Тогда я была бы рада. Они ведь заслуживают этого. Ты не поверишь. Это одна из жен.

— Которая? — спросила Накшидиль.

— Айша. Она остается вместе со своими рабынями.

У Накшидиль вытянулось лицо.

— Но как это возможно? Я думала, что отсылают всех жен.

— Обычно так и бывает. Но она умная женщина и убедила главного чернокожего евнуха, что должна жить здесь, как мать одного из маленьких принцев, раз султан оставляет обоих в Топкапе.

— Когда закатывают пир, на нем найдутся и лимон, и мед, — сказал я. Все же я опасался, как бы Айша не доставила Накшидиль слишком много неприятных минут.

Часть вторая

6

Одним ранним апрельским утром 1789 года с Кавказа подули страшные ветры, но даже яростные порывы со стороны Черного моря не могли остановить огромные толпы людей, высыпавших на улицы Стамбула. Все надели самые теплые вещи, головы мужчин венчали тюрбаны. У армян они были фиолетового цвета, у греков — черного, у евреев — голубого, у турок — белого. Мужчины, женщины, дети, посланники из провинций Оттоманской империи, эмиссары из европейских столиц — все собрались на мостовой, пытаясь хоть мельком взглянуть на пышное зрелище: спустя три дня после смерти Абдул-Хамида предстояло возвести в ранг валиде-султана Миришах, мать султана Селима.

В отличие от трясущихся в страхе везиров, перемещавших своих фаворитов при каждой перемене ветра, или янычар, безжалостно рвавшихся к власти, или соперничающих принцев, готовых убить друг друга, чтобы стать наследниками престола, интересы валиде были связаны только с султаном.

Каждый падишах знал, что мать лелеяла его в детстве, пыталась обучить всему, что умела, стала его доверенным лицом и оставалась таковым на всю свою жизнь. Мать делилась с ним секретами, когда тот был еще ребенком, а когда становился султаном, она не только продолжала доверять ему тайны, но и жить рядом с ним в гареме. Матери хотелось всего лишь защитить его, а уж если сын всходил на трон, то она также пользовалась его властью. Ради сына она была готова сделать все, и султан мог быть спокоен, ведь мать единственный человек, которому он мог полностью доверять.

В награду за безграничную преданность мать получала невероятное влияние и богатство. Она правила имперским гаремом, где рабыни и евнухи выполняли любой ее приказ. Титул валиде-султана говорил о безграничной власти во всем гареме, даже во всей империи. Ее имя вселяло благоговейный страх. Ее уважали, ей повиновались.

Миришах получила самое высокое вознаграждение в империи, частично от дохода от земель, простиравшихся от Белграда до Багдада, и частично от несметного множества товаров: стекла, произведенного в Бухаресте, ковров, сотканных в Анатолии, пшеницы, выращенной в Грузии, апельсинов, собранных в Дамаске. Среди ее огромных сокровищ было множество драгоценностей: бриллианты, изумруды, сапфиры, рубины и жемчуг, превосходившие по размерам, качеству и количеству то, чем располагала любая королева.

Она облачалась с головы до ног в одежды, сделанные из серебра, золота, шелка, атласа, горностая и соболя, ей прислуживали сотни рабов, с ее мнением считались везиры и главные евнухи. Она была единственной женщиной в гареме, которая напрямую обращалась к султану и давала ему советы. Она даже отбирала ему наложниц из приближенных к ней рабынь. Все — хорошенькие девушки, престарелые везиры, командиры янычар и губернаторы провинций пытались снискать ее благосклонность. А в серале, султанском дворце, где сын занимался государственными делами и предавался наслаждениям, она занимала высшую должность вслед за сыном.

* * *

Имперская процессия в честь валиде-султана началась на третьем холме города, стоявшего на семи холмах, в Старом дворце, где Миришах вынудили жить после смерти мужа. Вскоре город заполонили люди в костюмах самых разных цветов. Люди бегали по улицам, носились от Старого базара к Голубой мечети в Стамбуле или от ворот одних европейских посольств к другим, пытались найти самое лучшее место, откуда можно поглазеть на парад.

Мне приказали сопровождать Накшидиль. Я помог девушке надеть теплую накидку, которую ей вручили, а сам повязал пояс, усыпанный драгоценными камнями, который мне одолжил главный чернокожий евнух.

— Это от Миришах, валиде-султана, — сказал он, вручая мне пояс. — Она желает, чтобы все участники процессии облачились в лучшие одежды. Это даст понять людям, наблюдающим за красочным представлением, что наша империя, как всегда, богата и славна.

Я с радостью надел этот пояс, хотя и знал, что, пока жемчуг украшает кашемир, наша империя утопает в грязи и раздорах.

Мы вышли рано утром вместе с Накшидиль и другими девушками, нас усадили в воловью повозку и привезли к тем, кто уже собрался у Старого дворца. Церемониальные события, подобные этому, тщательно планировались, но Абдул-Хамид умер так неожиданно, что приготовления велись в спешке, и мы оказались посреди неразберихи. Дворцовые распорядители кричали: «Ты иди сюда, а ты — туда» — и расталкивали людей во все стороны. Я почувствовал на плече чью-то руку, и, прежде чем сообразил, что происходит, нас затолкали в позолоченную карету.

Я сел за Накшидиль. Войдя в карету, она огляделась, и по застывшему выражению на ее лице я понял, что что-то не так. Оказавшись в карете, я сразу смекнул, в чем дело. Два маленьких принца, Мустафа и Махмуд, сидели на горах подушек, а перед ними на более высокой восседала Айша. У ее ног расположился противный чернокожий евнух. Не сказав ни слова, я указал Накшидиль на место рядом с няней Махмуда, а сам втиснулся позади нее.

Когда началась процессия, Айша обняла Мустафу, который все время ерзал, и не обращала ни на кого внимания, а четырехлетний Махмуд задавал вопрос за вопросом. Он хотел знать, кто возглавляет парад. Кто едет за нами, куда мы направляемся, почему мы остановились? Накшидиль усадила его себе на колени и отодвинула шелковую занавеску. Выглянув в зарешеченное окно, мы увидели перед собой нескончаемый поток людей.

— Посмотри на янычар, возглавляющих парад, — сказала она, имея в виду десятки солдат в высоких тюрбанах, маршировавших впереди. — А прямо перед нами идет Билал-ага. — Главный чернокожий евнух в своем высоком конусообразном белом тюрбане, плиссированной тунике и отделанной мехом накидке чуть не резвился от радости. За нами ехали кареты с принцессами и валиде-султана, а пешком шли другие янычары.

Пока кавалькада медленно пересекала город, направляясь к дороге Совета, мы разглядывали владения, принадлежавшие Миришах, новой валиде-султана. Процессия несколько раз останавливалась у штаба армии, чтобы отдать дань янычарам. Я объяснил Махмуду, что янычары, представлявшие элитную армию султана, необходимы для того, чтобы правитель добился успеха. Если они поддержат его, он сохранит власть на всю оставшуюся жизнь. Если же перестанут поддерживать султана, его могут свергнуть с трона.

Когда кортеж уже стал приближаться к мечети Айя-София, Мустафа громко заявил, что две недели назад был здесь вместе с отцом, Абдул-Хамидом. Затем перед нами появились огромная каменная ограда и имперские ворота. Проезжая под высокой аркой, мимо маленьких башен и высоких окон помещений охраны, я оторвал Махмуда от окна. Я не хотел, чтобы он увидел недавно отрубленные головы, торчавшие на пиках и постоянно напоминавшие о том, что последует, если не хранить верность султану.

Мы въехали на территорию дворца, проехали мимо больницы к середине Первого двора, где перед имперскими пекарнями плотный круг из янычар, везиров и священников окружил ослепительного всадника, сидевшего верхом на белом коне. На всаднике был алый кафтан из атласа, вышитый крупными полумесяцами, длинные рукава которого он перебросил через плечи. Это был новый султан, излучавший силу и молодость, его глаза лучились мудростью. Восседая на коне, покрытом чепраком[43], султан Оттоманской империи дожидался матери.

Накшидиль вздохнула от облегчения, заметив Селима, ее глаза заблестели, будто она встретила старого друга.

— Селим гораздо привлекательнее, чем показался мне в первый раз, он так не похож на Абдул-Хамида, — сообщила она мне. — Даже борода у него нарядная.

Накшидиль верно заметила. Хотя Селим и был крепкого сложения и черноволос, как его дядя Абдул-Хамид, однако молодость, теплый взгляд и нежные глаза делали его привлекательным. Несмотря на церемониальную одежду, он выглядел вполне земным. Но я знал, что это скоро изменится.

— Теперь, когда он стал султаном, ему больше не разрешат бриться, — сообщил я Накшидиль.

Сразу после прибытия валиде вышла из кареты, и я впервые увидел Миришах. Она была среднего роста, с отбеленной кожей и миндалевидными глазами. Она стояла выпрямив плечи и, хотя была плотного телосложения, передвигалась с естественной грациозностью.

Падишах проводил мать к ее новому жилищу, и, когда оба дошли до священного имперского гарема, все уже знали, что Миришах, султанша-мать, теперь второе всемогущее лицо в империи. Мы шли в нескольких ярдах позади нее и почти чувствовали, как дрожит земля.

* * *

Спустя несколько недель после въезда Селима в Топкапу Накшидиль вызвали в покои новой валиде-султана. Мне было приказано сопровождать ее, и она с тревогой шла за мной по бесконечному коридору к большому мощеному двору. Мы прошли через портик с мраморными колоннами, мимо фонтана, миновали еще один узкий переход и достигли винтовой лестницы. Когда мы забрались наверх, я услышал, как Накшидиль глубоко вдохнула: зал валиде, сверкавший позолотой и причудливыми завитушками, был построен в стиле рококо, типичном для дворцов Франции. Сводчатый потолок с углублениями, позолоченные обшитые деревом стены, расписанные пейзажем, резные ниши и позолоченный камин в стиле барокко так сильно напомнили ей о прошлом, что она стала напевать мелодию Баха.

Накшидиль становилось не по себе при мысли о встрече с валиде, и она нервно расхаживала по комнате. Она поманила меня в угол, где большие окна выходили на плескавшееся под нами Мраморное море, посреди него стоял Золотой Рог, а дальше виднелся Босфор, достигавший берега Европы слева и Азии справа. То туда, то сюда сновали корабли, точно игрушечные лодочки, плававшие в собственной ванне валиде.

Похоже, я перебил мысли Накшидиль, но сейчас было важно обратить ее внимание на то, где она находится.

— Селим взошел на трон менее двух месяцев назад и уже успел обустроить это помещение для матери. Посмотрите на то место в стене, где начертана тугра султана, — сказал я, указывая на арабскую каллиграфию, которой было выведено имя Селима и его особый знак. — Эта тугра будет прикладываться ко всем документам.

— Ты думаешь, Селим сам придумал, как выстроить это помещение? — спросила она.

— Каждый султан использует наследие прошлого и добавляет к нему что-то свое. Часть этого помещения, наверное, уже существовала, но десятки рабов трудились денно и нощно, чтобы быстро завершить его.

— Наверно, он сильно любит свою мать, — произнесла она.

— Посмотрите вот туда. — Я кивнул в сторону точки над дверью. — Там написано: «Миришах — море доброжелательности и источник постоянства». Эта надпись точно выражает его чувства.

Тут я жестом указал на диван, занимавший весь периметр стены, и пригласил Накшидиль сесть, но едва она успела это сделать, как вошла Миришах. Накшидиль тут же вскочила, почтительно поклонилась, коснулась губами и лбом руки валиде и наклонилась до самого пола.

Валиде-султана быстро уселась на серебряный трон, по каждую сторону которого встал чернокожий евнух. Следы ее красоты сразу бросались в глаза. Хотя ее молодость осталась далеко позади, как горы Кавказа, она все еще оставалась привлекательной. У нее были густые каштановые волосы, карие глаза и выдающиеся скулы на широком славянском лице.

Я слышал, что ее продали на стамбульском невольничьем рынке в возрасте девяти лет и привели к султану Мустафе III в Топкапу в 1757 году. Она нарожала султану множество детей; из них выжили две дочери и сын Селим. После смерти Мустафы в 1774 году, когда Абдул-Хамид взошел на трон, ее отправили во Дворец слез, где она пробыла почти пятнадцать лет. Даже в этом ужасном месте она сохранила достоинство. У нее была осанка женщины, привыкшей властвовать.

Теперь, сидя на своем троне с высоко поднятой головой и прямой спиной, она выглядела умной и энергичной. «Рабыням не позавидуешь», — подумал я и поежился. Евнух передал ей янтарную трубку, она зажгла ее раскаленным древесным углем, затянулась от усыпанного драгоценными камнями мундштука, выпустила дым и заговорила. Ее поведение стало постепенно меняться: карие глаза заблестели, угрюмое выражение лица сменила улыбка. Она начала удовлетворять собственное любопытство.

— Скажи, дитя мое, — обратилась она к Накшидиль, — я знаю, что бей Алжира подарил тебя султану Абдул-Хамиду и прислал сюда, но как ты оказалась в руках бея?

Накшидиль стояла перед ней с опущенной головой, сжав руки в кулаки, чтобы не выдать дрожь. Я стоял рядом с ней, готовясь в любой момент помочь. Впервые после того, как оказалась здесь, эта девушка получила разрешение открыто рассказать о своем детстве, и, пока она время от времени поворачивалась ко мне, прося перевести какое-нибудь выражение, слова непрестанно лились с ее уст. Быть может, валиде охватило любопытство после длительного уединения в Старом дворце, или же она просто стала интересоваться внешним миром, но каждый ответ Накшидиль вызывал у нее все больше вопросов.

— О, ваше величество, — начала девушка, — все началось за несколько дней до моего девятого дня рождения, в апреле тысяча семьсот восемьдесят пятого года, когда родители заявили, что оправляют меня во Францию учиться.

— В этом есть что-то необычное? — спросила валиде.

— Так поступает каждая креольская семья, которая может себе это позволить. Все мои предки выходцы из Франции, и у многих до сих пор там живут семьи.

— Понимаю. — Миришах снова затянулась.

— В утро отъезда я съела обычный завтрак; до сих пор помню вкус свежих апельсинов, хлеба и теплого шоколадного напитка. Потом мы поехали в порт. Как сейчас вижу пристань на Мартинике, пробегавших мимо нас моряков, как грузят на борт сахар, пряности и табак, мать, прикрывшуюся зонтом от горячего солнца. От нее еще исходил аромат жасмина.

Мой папа удивил меня тем, что достал из кармана тонкую золотую цепочку. На ней висел медальон моей матери. Он надел его мне на шею. Я поцеловала в щеку отца, затем мать. Она просила меня не забывать, что ее любовь заключена внутри этого медальона. Я видела, как дрожали ее губы, она отвернулась, чтобы скрыть слезы. Папа все время говорил, что я воплотила в себе лучшие качества их обоих: тонкие черты и грациозные манеры матери, острый ум и решительность отца.

Я заметил, что валиде уставилась на свою трубку.

— И потом вы уехали? — перевел я.

— Корабль поднял паруса, и в то утро я отчалила вместе со своей чернокожей няней. Меня охватили страх и смущение, я боялась расставаться с семьей и ехать вместе с Зина. Она была не намного старше меня, но жизнь сделала ее взрослой и сильной. Пока мы смотрели на удаляющийся причал, няня обняла меня своими большими руками, на ее круглом лице появилась улыбка и она сказала: «Впереди нас ждет захватывающее приключение».

— Куда направлялся корабль и сколько длилось плавание? — спросила валиде.

— Корабль направлялся в Бордо; оттуда нам предстояло добраться до Луары и дальше к монастырю в Нанте. Мы путешествовали шесть недель через Атлантический океан и к концу июля достигли Нанта.

— Что было потом?

Вскоре мы нашли улицу Дюгаст-Маттифэ и грозные арки монастыря Благочестивых дев. Мы устроились на новом месте: Зина получила работу садовницы. Меня, как и других девушек моего возраста, называли «юными сестрами» и учили, как следует жить в монастыре. Но я очень тосковала по семье и каждый день, на рассвете, открывала медальон, висевший у меня на шее, чтобы проверить, находится ли любовь матери внутри его.

— А какова эта монастырская жизнь, о которой ты говоришь? — спросила Миришах. — Она похожа ни жизнь в гареме?

— В некотором смысле, — ответила Накшидиль. — Там жили двадцать девушек моего возраста, за нами присматривали монахини, женщины, отвергшие мужчин и посвятившие себя одному Богу.

— Каков у тебя был распорядок дня?

— Каждое утро я умывалась, одевалась и заправляла постель. Вместо диванов, какие находятся в нашей спальне во дворце, там стоял ряд жестких детских кроваток, расположенных одна от другой на расстоянии ровно два с половиной дюйма. На завтрак нам подавали хлеб с коркой и густой горячий шоколадный напиток, что ежедневно напоминало мне о доме. Тогда я покрывала голову вуалью, молилась вместе со всеми, после чего сразу шла на уроки.

— Что ты учила?

— Мои любимые уроки были вышивание, музыка и танцы.

— Точно как здесь, — заметила валиде.

— Да, как здесь. Только там были и другие предметы. Если бы у меня имелся выбор, я бы провела свои дни, вышивая, танцуя и играя на скрипке. Однако монахини твердили, что в монастыре главное внимание уделяется традиционному образованию. В строгую учебную программу входили история, арифметика, литература, латинский язык, правописание, каллиграфия, умение вести себя и, конечно, катехизис. Каждый вечер нам задавали выучить наизусть большие отрывки. Ах, как я боялась их! А утром нам приходилось декламировать их монахиням.

— Как это странно, — сказала Миришах, — женщины учат наизусть историю, арифметику и литературу. А этот катехизис, который ты упомянула, что это такое?

— Это вопросы и ответы о католицизме. Мы должны были их выучить.

— Надеюсь, ты выбросила это из головы, — произнесла валиде и нахмурилась. — Ислам стоит выше всех других религий. Иисус один из наших пророков, как Моисей и другие, но это все. Полагаю, ты усвоила это?

Девушка кивнула, но ничего не сказала.

— А как же умение быть женщиной? — продолжала задавать вопросы валиде. — Тебя учили, как угодить мужчине?

— О, ваше величество, этому нас тоже учили. Нас учили выполнять наши обязанности в семье, уважать желания мужчин, хорошо заботиться о детях и, прежде всего, вести себя как подобает хорошим христианкам. Мы внимали словам мадам де Ментенон. Жена «должна научиться повиноваться, — говорила она учащимся, — ибо вам надлежит подчиняться всю жизнь».

— Как мудро сказала эта мадам, — пробормотала валиде. — А ты стала женой?

Накшидиль отрицательно покачала головой:

— Я пробыла в этом монастыре больше трех лет. Потом, в июне тысяча семьсот восемьдесят восьмого года, наша семья устроила свадьбу во Франции, не мою, а одного из кузенов. Спустя несколько дней мы с Зина поднялись на борт корабля, чтобы вернуться на Мартинику, и чуть не попали в бурю. Мы тогда и не догадывались, что впереди нас ждет еще более тяжелое испытание.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Наш корабль захватили пираты и всех, кто был на его борту, привезли в Алжир. Мужчин доставили на берег в кандалах. Меня отвели к бею, а тот приказал своим корсарам привезти меня сюда. Я не думала, что все так обернется. Для меня это был ужасный удар.

— Да, понимаю, — согласилась Миришах, сочувственно кивая. — Как бы то ни было, одно я усвоила твердо. Чем более предсказуемой кажется жизнь, тем скорее она изменится совсем неожиданным образом. — Сказав это, она предупредила Накшидиль, чтобы та не говорила с другими девушками о прошлом и занимала свои мысли будущим. — Султан Селим находит тебя привлекательной. Ты гозде, — сказала валиде. — Ты приглянулась моему сыну. Тебя переведут в более удобное жилище и начнут учить, как следует вести себя, чтобы угодить мужчине — не только подчиняться ему, а доставлять наслаждение. Если ты все это хорошо усвоишь, тебя могут пригласить к нему в постель. После этого ты сможешь стать его любимой женщиной, наложницей.

7

Новая комната Накшидиль оказалась ближе к покоям валиде. Там хватало места пяти девушкам, что было лучше переполненной спальни; небольшие окна выходили на внутренний дворик, но обогревателем служила только одна жаровня. Здесь, как и в прежнем жилище, были голые стены и деревянные полы, а по всему периметру расположились узкие диваны; повсюду стояли шкафы для вещей девушек. Накшидиль должна была продолжить заниматься вышиванием, музыкой и танцами, но, как говорила Миришах, ей также надлежало пройти обучение в искусстве жить.

По указанию Миришах главный чернокожий евнух назначил меня присматривать за девушкой во время ежедневных занятий. Занятия начались без промедления. Много времени отводилось для усовершенствования турецкого языка с тем, чтобы она могла свободно вести беседу. Она знала достаточно много слов и могла выразить свои основные потребности, но для того, чтобы говорить изящно, требовался напряженный труд: звук «р» все еще поднимался у нее из гортани вместо того, чтобы плавно слетать с кончика языка; она все еще произносила слова, надув губы, а их нельзя было напрягать; к тому же она часто ставила ударение не на том слоге. Еще Накшидиль практиковалась писать на распространенном в империи турецком языке, однако сочетание арабской письменности и турецких слов да еще персидских с турецкими создавало для нее огромные трудности.

Ей также надлежало совершенствовать и другие навыки. На кухне валиде она училась готовить определенные блюда. Ее обучала рабыня, которую султан ни разу не звал к себе, но она все же поднялась в дворцовой иерархии: теперь она отвечала за кухню валиде. Хотя ее имя, Гульбахар, означало «весенняя роза», бедная женщина, проведшая многие годы в безбрачии, начала увядать. Однако возможность обучать нетерпеливую Накшидиль озарила ее жизнь, словно луч солнца, и она радовалась всякий раз, когда видела девушку.

Она говорила, что кофе самый главный напиток в Оттоманской империи, и повторяла хорошо известную пословицу: «Чашка кофе обеспечивает сорок лет дружбы».

— Это правда, — согласилась Накшидиль, — но, знаешь, мне к нему все еще трудно привыкнуть. Он очень крепкий.

— Как это так? — удивилась Гульбахар. — Здесь все пьют кофе.

— Ребенком я пила только шоколадный напиток, — ответила Накшидиль. — А сейчас пью только чай.

— Ничего страшного. — Женщина жестом словно отмахнулась от слов девушки. — Султан в любое время может захотеть отведать чашку пенистого черного напитка. И тебе лучше знать, как его приготовить, — советовала Гульбахар.

Накшидиль осваивала, как толочь темные бобы, смешивать их с холодной водой, сахаром и варить вместе с кардамоном; более того, она научилась ловко держать горячий кофейник высоко над малюсенькой чашечкой и наполнять ее густым напитком.

— Попробуй глоток, — настаивала Гульбахар, протянув ей фарфоровую чашечку в филигранном держателе. Накшидиль наклонилась к чашке, глотнула пены и сморщилась, почувствовав вкус кофе.

— Вы привыкнете к нему, — успокаивал я ее.

Гульбахар согласно кивнула:

— Султан может пожелать, чтобы ты отведала кофе вместе с ним, и будет невежливо, если ты откажешься. Ты скоро привыкнешь к его вкусу.

Спустя некоторое время Накшидиль привыкла делать кофе, и учительница объявила, что пора переходить к следующему уроку.

— Ты должна научиться готовить одно из двух блюд, которые по-настоящему осчастливят мужчину. Не столь важно, просты или сложны их рецепты, но ты должна сделать все как следует, да так, чтобы на его устах появилась улыбка.

— Что ты предлагаешь? — спросила Накшидиль, горя нетерпением угодить новому султану.

Гульбахар посоветовала блюда, которые Накшидиль сама не отказалась бы отведать.

— Вот тогда, видя твое радостное лицо, ему покажется, что еда еще вкуснее, — сказала она, затем добавила: — Должна напомнить тебе, что султан всегда ест один. Твоя задача — приготовить еду, а затем смотреть, как он будет ею наслаждаться.

Они решили сделать блюдо из дымящихся баклажанов, поскольку этот овощ считается лучше икры и мучных изделий с медом.

— «Любовь к сладостям происходит от веры; правоверные любят сладкое, а неверные — кислое», — цитировала учительница из Корана.

Приготовление теста с грецкими орехами требовало огромного терпения. Мы следили, как Гульбахар раскатывала его до тех пор, пока оно стало не толще листа бумаги. Она предупредила, что никоим образом нельзя дать тесту высохнуть, ибо тогда оно начнет трескаться; на него также нельзя брызгать слишком много воды, тогда оно станет клейким. Раскатав тесто как надо, она подала Накшидиль перо. Девушка окунула его в растопленное масло и помазала слой теста, затем выложила на него рубленые грецкие орехи. Повторив эту процедуру шесть раз, она разрезала все на небольшие квадратики, сбрызнула их водой и поставила в печь. Когда они подошли, Накшидиль сбрызнула их смесью розовой воды с медом и поставила остывать.

— Эта пахлава напоминает мне блюдо mille-feuilles[44], которое повара, бывало, готовили на Мартинике, — говорила Накшидиль, вдыхая сладкий запах выпечки. — Я обычно стояла в большой кухне и наблюдала, как они делают тесто. Конечно, самое приятное было отведать это блюдо сразу после того, как его вынимали из печи. — Тут Накшидиль засунула мне в рот кусок пахлавы. — Ну как? — спросила она.

— Вкусно, — ответил я. — Блюдо настоящего правоверного.

Охваченная воспоминаниями детства, Накшидиль припомнила еще один десерт, который готовили повара. Сбив с сахаром желтки, она выжала туда апельсин и добавила сок.

— Здесь самое главное — спиртной напиток, — задумчиво сказала она. — Хотя это против правил ислама. Где же нам найти его?

Я знал, что в дворцовой больнице используется алкоголь для притупления боли; в самом деле, не один обитатель Топкапы прикидывался больным, чтобы попробовать этот напиток. Я заметил веселые огоньки в глазах Гульбахар и подумал, не пришло ли ей в голову то же самое.

— Я готовлю Миришах уже много лет, — сказала она. — Вы оба должны поклясться, что никому ничего не скажете.

— Клянусь, — ответила Накшидиль.

Она взглянула на меня:

— Тюльпан, ты тоже должен поклясться.

— Клянусь, — сказал я.

Неужели Гульбахар собиралась предложить, чтобы мы все нагрянули к больным? Но она задумала нечто лучшее. Гульбахар пошарила в одном из буфетов.

— Мы всегда держим про запас немного ароматного ликера. Даже во Дворце слез нам удавалось припрятать его.

Сказав это, она вытащила маленькую бутылочку и подняла ее. Мы прочитали надпись на этикетке: «Золотая вода» — и рассмеялись, когда Накшидиль вылила в миску небольшое количество этой жидкости, затем влила туда яичные белки и по предложению Гульбахар добавила чуточку амбры в качестве возбуждающего средства, затем поставила все в печь. Через полчаса она, затаив дыхание, вытащила эту запеченную смесь.

Я уже хотел захлопать в ладоши от восторга, когда увидел это величественное суфле, но Накшидиль схватила меня за обе руки и остановила.

— Если будешь шуметь, оно опустится, — предостерегла она.

Мы все отведали по кусочку теплого суфле. Оно было горько-сладким; я никогда не ел такой воздушной корки и мягкой, похожей на губку внутренности.

— Если больше ничто не поможет, это точно поднимет султану настроение, — сказал я.

После обеда чернокожий евнух по имени Гвоздика давал Накшидиль уроки эротического искусства. Высокий рост и круглая голова соответствовали его имени; он, словно порхая, являлся на занятие и благоухал розовым маслом. Сначала Накшидиль насторожилась, однако мягкий голос Гвоздики помог ей преодолеть застенчивость.

— Вы всегда должны помнить, что плотская любовь и духовна и телесна, — в первый день сообщил ей Гвоздика. — Ваше тело — это сосуд, который необходимо наполнить любовью. Только после того, как мы научимся наслаждаться собственными телами, нам удастся доставить наслаждение своим возлюбленным.

Накшидиль искоса взглянула на него, и я догадался, что это совсем не те уроки, какие ей преподавали в монастыре.

— В «Саде услаждений душ»[45] написано, что Аллах дозволяет нам целовать в уста, щеки и шею, а также покусывать пухлые губы. — Он провел языком по своим розовым губам и продолжил: — Сказано, что «Аллах наделил женщину глазами, которые возбуждают любовь, и ресницами, да такими острыми, словно отшлифованные клинки. Наделив ее восхитительными бедрами и соблазнительным пупком, Творец сделал ее выпуклый живот еще красивее». — Гвоздика поднял Накшидиль на ноги и провел рукой по ее животу и пупку, затем нежно коснулся щек. — Бог наделил это творение ртом, языком, губами и фигурой, похожей на отпечаток ноги газели в песках пустыни, — говорил он, проводя пальцем по ее лицу.

Я видел, что Накшидиль потеплела при этих словах, ее голубые глаза следили за каждым его движением. Она наклонила голову ближе к евнуху. У нее приоткрылся рот, будто в ожидании поцелуя, но евнух продолжил.

— Слова поэта прекрасны и верны, — говорил он. — Вы не знаете, как мне больно произносить их. В этом заключается мое наказание и удовольствие.

Накшидиль с любопытством взглянула на него.

— Я вам кое-что скажу, — доверительно сообщил он, — но вы должны поклясться, что будете молчать.

— Разумеется, — прошептала она, опасаясь того, что сейчас услышит.

— Даже мы, потеряв яички или даже больше, все еще испытываем плотское влечение. — При этих словах он вздохнул.

Я не знал, говорил ли он это, чтобы возбудить ее, унять ее страх, или же наивность девушки соблазнила его самого. Снова Накшидиль как-то странно посмотрела на него, будто тоже не понимала, к чему эти намеки. Она взглянула на меня, но я промолчал. Лучше не распространяться о своих мыслях и влечениях.

— Есть евнухи, пытающиеся удовлетворить женщин, и некоторым это вполне удается. — Он тоже посмотрел на меня, но я не поднял головы и уставился в пол. — Конечно же, — продолжал он, — мы можем пользоваться устами, а это способно доставить женщине немалое удовольствие. К тому же у нас есть иные средства, которые мы приобретаем на базаре.

Мне было интересно знать, собирается ли он показать эти приспособления Накшидиль, однако, как и он, понял, что она еще не готова к этому.

— Знаете, — сказал он и вздохнул, — некоторые евнухи даже женились на рабынях, и эти девушки стали счастливее, чем были бы, живя с любым полноценным мужчиной. К тому же есть евнухи, предпочитающие мальчиков, точно как некоторые женщины предпочитают женщин. Вам это известно?

«Неужели он испытывает подобное?» — подумал я. Я видел по выражению лица Накшидиль, что ей такая мысль претит.

— Я видела, как такие женщины ласкали друг друга в банях, — ответила она.

— Вам это понравилось? — спросил Гвоздика.

— Мне стало дурно.

— Ничто из этого не должно причинять вам неприятных ощущений, — возразил он. — В давно минувшие времена султаны получали удовольствие, наблюдая за женскими утехами. И были времена, когда султаны приглашали мужчин к себе в постель. Все это естественно.

Девушки в гареме иногда рассказывали о таком, но я знал, что Накшидиль было нелегко это слушать. Сейчас она уставилась на Гвоздику с неподдельным ужасом.

— Такова жизнь, — сказал он, заметив выражение ее лица. — От нее не следует прятаться. Что же до султана Селима, то вы должны знать каждый дюйм его тела и как любить его.

Однажды днем, когда мы пили кофе, Накшидиль заговорила со мной о евнухах.

— Тюльпан, — сказала она приятным, почти заигрывающим голосом, — как некоторым евнухам удается вступить в связь с женщиной?

— Самые везучие из моих друзей потеряли лишь яички, однако не лишились способности проникать в женщину, — объяснил я. — Естественно, они должны скрывать это от дворцовых лекарей во время ежегодных осмотров. Но многие евнухи на это не способны, однако желание вступить в связь у них не пропало.

— Извини меня, — сказала она и коснулась моей руки.

За последующие дни и недели Гвоздика потчевал Накшидиль персидскими учебниками и книгами, посвященными эротическому искусству: «Сад услаждения душ» стал ее настольной книгой, а «Камасутра» — молитвой. Используя предметы, имеющие форму мужского полового члена, Гвоздика обучал, как заставить султана трепетать, как оттянуть кульминацию и как довести его до экстаза.

— Вам придется играть в игры, — наставлял он, — чтобы у султана не угас интерес.

— В какие игры? — спросила она.

— Начнете с поцелуев. Держите с ним пари на то, кому из вас раньше удастся пленить нижнюю губу другого, пользуясь лишь устами. Кто это сделает, тот и победит. Если выиграете вы, удерживайте его губу зубами, но смейтесь и будьте нежной. Объявите ему, что вы одержали победу, а если он попытается шевельнуться, укусите его. Дразните его глазами.

— А если победит он?

— Сделайте вид, будто вы отчаянно стремитесь высвободиться. Бейте его в грудь, молите глазами, чтобы он даровал вам свободу.

— А есть другие игры? — спросила Накшидиль.

— Вы должны придумать их. Очень важно найти иные любовные игры, чтобы постоянно возбуждать его.

Каждый день Гвоздика рассказывал ей что-то новое; и точно так, как Накшидиль научилась дразнить султана танцами, ей удалось освоить приемы, как доставить ему наслаждение в любовных утехах.

* * *

Прошло шесть месяцев, прежде чем Накшидиль снова услышала о султане Селиме. Наконец-то ей сообщили, что султан хочет видеть ее. По заведенному порядку Накшидиль отвели в отдельную баню валиде, где почти весь день за ней старательно ухаживали. Рабыни делали ей массаж, дабы расслабилось ее тело и успокоились нервы, на лицо накладывали миндальные и жасминовые маски, чтобы разгладить и отбелить его. Снова осмотрели ее руки и ноги, ища следы волосинок. Я объяснил, что банный ритуал станет более длительным по мере того, как она будет взрослеть.

— У него ужасный запах, — предупредил я, когда появилась рабыня, держа чашу с кремом желтого цвета, от которого шел неприятный аромат. Рабыня быстро нанесла мазки и разгладила слой пасты из извести и мышьяка на ногах Накшидиль. Рабыня осмотрела другие места, нанесла пасту ей под мышками и даже на волосы самой интимной части ее тела. Накшидиль сморщила нос от резкого запаха. — Не думайте об этом, — сказал я.

— Как он поведет себя? — спросила она. — Что ты слышал о султане?

— Не сомневаюсь, что он будет добр к вам, — ответил я. — Я слышал, что он чуткий мужчина.

— Я мечтаю о том, что султан будет обращаться со мной так, будто он принц, а я девушка с хрустальной туфелькой. — Она посмотрела на свои ноги, изучая пасту, отдававшую дурным запахом. — Скорее всего, — добавила она, — он поведет себя как его дядя, Абдул-Хамид. А потом отметет меня в сторону, словно пыль.

Прежде чем я успел успокоить ее, пришла старая рабыня-банщица и соскребла с Накшидиль жгучий крем острой ракушкой моллюска и осмотрела каждый дюйм ее тела, проверяя, не осталась ли хоть одна волосинка.

Потом другие рабыни, смочили ее кожу и длинные светлые волосы и натерли ее лепестками роз. Они старательно накрасили ей брови тушью и обвели глаза сурьмой. Накшидиль все еще не нравилось, как соединялись брови на переносице, но она не стала возражать, когда я сказал, что слышал, будто Селим это любит. Она улыбнулась, как прежде, когда рабыни хной красили ей ногти на руках и ногах, и согласилась, когда те спросили, нужно ли нанести на ее тело татуировку.

Терпкий запах эвкалипта распространился повсюду, когда рабыни смазали ее ноги, чтобы раскрыть поры.

— Лучше уж терпеть это, чем мышьяк, — сказала она и рассмеялась. Она наблюдала за тем, как рабыня перемешала порошок хны с клевером и соком лимона. Когда паста стала густой, как клей, рабыня взяла ее сложенной в конус льняной тканью и кончиком треугольника нарисовала тюльпан на лодыжке Накшидиль. Закончив работу, она покрыла рисунок тонким слоем сиропа из лимона и меда.

— Вам нравится? — спросил я.

Накшидиль взглянула на лодыжку и улыбнулась.

— А разве на второй ноге не будет татуировки? — поинтересовалась она.

Когда хна высохла и потемнела, рабыни расчесали ей волосы, ниспадавшие до пояса, и украсили их драгоценными камнями. Наставница, отвечавшая за одежду, надела на девушку наряд из кисеи[46] и тончайших шелков, пропитанные ароматом розы. Наставница, ведавшая драгоценностями, украсила ткань сверкающими бриллиантами, жемчугами, яркими изумрудами, рубинами и сапфирами. Когда Накшидиль шевельнулась, ее уши, шея, руки, талия и лодыжки засверкали, будто она была ангелом.

8

Казалось, что все рабыни испарились. Двери и окна в их комнаты были затворены, и ни одной душе не разрешалось показываться в коридорах, когда мы с главным чернокожим евнухом вели Накшидиль через проход между покоями валиде и султана.

— Я слышу, как сильно бьется мое сердце, — прошептала она. — Думаю, что все во дворце тоже слышат его стук.

Когда мы подошли ближе к личным покоям падишаха, она на мгновение остановилась, и я заметил на ее лице страх.

— Просто не забудьте, что он будет ждать в постели в полной тишине, — сказал я. — Вы знаете, что полагается делать.

Оказавшись рядом с евнухами, которые стояли на страже, я пожелал ей удачи. Билал-ага повернулся и ушел, а я остался и следил, как она входит к султану. Я не забыл о глазке внизу двери покоев Абдул-Хамида, и, хотя Селим выбрал себе другие, не было сомнений, что евнухи уже все сделали. Я спросил обоих охранников, можно ли мне подсмотреть, и предложил им за это несколько золотых монет. Я оказался прав. После непродолжительной торговли мне пришлось заплатить больше, чем хотелось бы, зато я мог за всем хорошо наблюдать.

Осматривая комнату со своего наблюдательного пункта, я поднял взор от глазурованного голубого изразца к окнам с цветными стеклами, взглянул на поленья величиной с дерево, горевшие в бронзовом камине, затем на фонтан, вырезанный из разрисованного мрамора.

— Подойди, моя дорогая, — услышал я мужской голос.

Накшидиль явно испугалась этого глубокого голоса, и я тоже. Я надеялся увидеть султана уютно расположившимся на своем ложе, но он, облаченный в красный атлас, сидел на диване с балдахином. Когда Накшидиль поклонилась и ступила на персидский ковер, я понял, что смятение затуманило ее сознание. Мне стало плохо: к этому я не подготовил ее.

Подойдя ближе, она поцеловала край кафтана султана и расположилась на полу. Ее взгляд остановился на мягких руках правителя, украшенных кольцами с бриллиантами. Она медленно подняла голову, но не посмотрела ему в глаза.

— Не бойся, — услышал я слова султана.

— Признаюсь, мой султан, — почти шепотом произнесла она, — что мне очень страшно.

— Не надо бояться, — твердил султан. — Моя добрая матушка поведала о твоем креольском происхождении и о том, что ты училась во Франции. Мне очень хочется, чтобы ты рассказала больше о своем прошлом.

— Ах, ваше величество, ваши слова стали для меня полной неожиданностью, — откликнулась Накшидиль медовым голосом. — Я… я… подумала, что вам нужны совершенно другие вещи.

Я думал точно так же. Может быть, он хотел успокоить ее разговором, подготовить к тому, что произойдет дальше. Однако казалось, будто его действительно интересует Франция.

— Благодаря моей матери и покойному дяде, султану Абдул-Хамиду, я занимался с разными наставниками и узнал многое, что происходит за пределами Стамбула. Я читал донесения нашего посла при дворе Людовика Пятнадцатого.

Пока он говорил, Накшидиль внимательно слушала, широко раскрыв глаза, будто каждое сказанное им слово — жемчужина, слетавшая с его уст.

— Последние три года я состою в переписке с королем Людовиком Шестнадцатым. Я читал о военной мощи Франции, а также о французской музыке, театре, науке и общественных порядках. Мне хотелось бы узнать, насколько соответствует действительности то, о чем я читал. Вот почему я пригласил тебя сюда.

Селим поднял палец, и я со своей точки наблюдения увидел, что вошли рабыни и налили кофе в чашки, усыпанные бриллиантами, потом подали на золотых тарелках сладкие фисташки. Две девушки поставили рядом с султаном наргиле. Отпустив всех, Селим затянулся сладким табаком и засыпал Накшидиль вопросами.

— Мне хотелось бы больше услышать о твоем образовании, — сказал он. — Особенно меня интересует музыка. Расскажи мне, чему тебя учили в монастыре.

— Мой падишах, у меня были разные уроки, — ответила она. — Я знакомилась с теориями гармонии, выдвинутыми Жаном Филиппом Рамо[47], изучала, как композиторы барокко[48] обогащали музыку, используя контрасты громкой и тихой, медленной и быстрой музыки, а также оркестровой и сольной игры.

— Ты изучала только эту теорию?

— Вначале да. Но когда сестра Тереза показала мне, как надо играть на скрипке, я сразу полюбила этот инструмент. Она дала мне задание упражняться в своих любимых произведениях: сонатах, сюитах и кончерто гроссо[49] Вивальди и Баха.

— Почему она выбрала именно этих композиторов?

— О, мой блистательный султан, их музыка столь же сладка, что и мед на пахлаве. — Она улыбнулась, будто собиралась раскрыть секрет. — Я думаю, Бах и Вивальди были ее идолами, потому что первый служил хормейстером в церкви, а второй преподавал музыку в христианском приюте для сирот.

— Она любила других композиторов?

— Да, ваше величество. Сестра Тереза научила меня исполнять концерт Моцарта для скрипки. Должна признаться, она называла это произведение Турецким концертом Моцарта. Услышав его новую оперу, она сказала, что это блестяще, и научила меня играть несколько отрывков из нее.

— И как называется эта опера?

— Простите, мой султан. Она называется «Похищение из сераля».

— Понятно, — промолвил Селим и глубоко затянулся.

Когда наступил поздний вечер, было отвечено на множество вопросов, выпита не одна чашка кофе и съедена уйма сладостей, султан с торжественным выражением на лице сказал:

— Все это было весьма интересно.

Накшидиль кивнула, не сомневаясь, как и я, что последует дальше. Она украдкой посмотрела на его карие глаза и пухлые губы.

— Надеюсь, мы сможем продолжить этот разговор в другой раз, — заключил он сдержанно. — Мне пора спать. — Селим вызвал одного из евнухов.

На лице Накшидиль появилось удивленное выражение, когда султан повернулся к ней спиной. Я стремительно покинул свой наблюдательный пункт, спрятался и наблюдал, как другой евнух ведет Накшидиль к ее комнате.

В то утро я увидел ее в банях, где, как всегда, сплетни были не менее жаркими, чем пар, поднимавшийся с пола. Я не мог не заметить злобных взглядов тех, которые ей завидовали, и презрительных усмешек тех, кто уже слышал, что султан не притронулся к ней.

— Я потерпела ужасное поражение, — дрожащим голосом произнесла Накшидиль, рассказывая мне о том, что произошло.

Я слушал, старался утешить ее, но мало чем мог помочь. Она побывала в постели султана Абдул-Хамида, и, естественно, ни один другой султан не позарится на нее. Не понимаю, почему Селим просил ее остаться во дворце, разве что только ее французское происхождение заинтриговало его. Тем не менее, если девушку приглашают в покои к султану и дело не доходит до постели, то считается, что ее отвергли и вышвырнули, как ни на что не годное существо.

— Боже милостивый, что во мне не так? Что я натворила? — спрашивала она меня снова и снова. — Неужели я столь безобразна? — говорила она, разглядывая себя в зеркале. Удрученная собственной неудачей, она в отчаянии заламывала руки. Даже Пересту не смогла успокоить ее.

— Он пригласит тебя еще раз, я в этом не сомневаюсь, — сказала Пересту, пытаясь утешить ее, но Накшидиль покачала головой и перешла в комнату отдыха, где столкнулась с Айшой.

— Прими мои поздравления, Накшидиль. Я слышала, султан пригласил тебя в свои покои. Можно мне присесть к тебе? — спросила рыжеволосая, видя, что девушка протянула руку за хной.

Истосковавшись по ласковому слову, Накшидиль жестом пригласила ее сесть.

— Может быть, Айша знает, что делать, — прошептала мне Накшидиль. — Она всегда умела пленить сердце султана.

Когда банщица начала втирать смесь хны, Айша заговорила, жестикулируя руками и случайно задевая локтем руку рабыни. Я застыл от ужаса, когда старая женщина уронила сосуд и хна разлилась, покрыв руки Накшидиль красновато-коричневым слоем.

— Ты не можешь быть более внимательной? — Айша отругала старую рабыню. Та рассыпалась в извинениях, однако на то, чтобы смыть краску, ушел не один день.

— Богини судьбы не на моей стороне, — сообщила мне Накшидиль.

— Вы сами должны творить свою судьбу, — ответил я. — У меня есть предложение. Почему бы не сходить в детскую комнату? Смех детей поможет вам забыть свое горе.

* * *

На следующей неделе Селим снова пригласил ее к себе. И снова султан задавал ей множество вопросов, и опять я со своего тайного наблюдательного пункта слышал, как она описывает жизнь во Франции. Когда Накшидиль завершила рассказ, султан заметил, что она многому научилась в столь юном возрасте.

— Монахини были строги и заставляли нас усердно учиться, — ответила она.

— И почему ты ушла из монастыря? — полюбопытствовал султан. — Ты возвращалась домой, чтобы выйти замуж?

— О, мой повелитель, — ответила она, — это правда, моя семья решила выдать меня замуж после завершения учебы.

— И кто должен был стать твоим мужем?

— Франсуа, сын самого богатого владельца плантаций на Мартинике. Но он был не только богат, но и красив, — мечтательно сказала Накшидиль. — Франсуа высок, строен, у него ясные голубые глаза и благородный нос. Мое будущее казалось столь определенным, открытым, как карты, разложенные на столе гадалки: монастырь, брак, семья, благополучная, лишенная бурных событий жизнь. Но я была вынуждена прервать обучение в монастыре.

— Почему так случилось?

— Гром недовольства низшего сословия в Париже покатился на запад. На улицах Нанта ничего особенного не происходило, однако петиционеры стали распространять листовки, где откровенно излагали свои жалобы. За короткое время почти с десяток памфлетов каждый день обрушивалось на людей.

— Что говорилось в них?

— Мятежники требовали места в парламенте.

— Как им в голову могли прийти такие мысли?

— К этому их подтолкнула Война за независимость в Америке. Кто-то сказал, что город «запылал желанием свободы». Но пламя поднялось слишком высоко. Моя семья почувствовала, что во Франции стало опасно, и пожелала, чтобы я вернулась на безопасную Мартинику.

— Моя дорогая, — сказал султан, — должен признаться, я получил донесения, в которых говорится, что в Париже царит хаос. Трудно судить о бунтах, имеющих место во Франции. Люди хотят не только справедливого представительства в парламенте. Они выступают против религии, против аристократии, против казначейства.

Султан устал и пригласил евнуха. И снова Накшидиль выпроводили из его покоев.

Сердито глядя, она спросила чернокожего раба, который шел впереди нее:

— Разве я не женщина? Что я должна сделать, чтобы он увидел во мне любовницу?

Но этот евнух был немым и лишь безмолвно смотрел перед собой.

На этот раз она ушла к себе в комнату. Проходили дни, и Накшидиль изнемогала, пребывая в мрачном настроении. Надежды стать наложницей у нее явно поубавились. Она спрашивала меня, неужели ей суждено стать еще одной высохшей рабыней, которая сможет вести беседу лишь со своей памятью.

— Конечно, ничего подобного не случится, — ответил я. Но должен признаться, ее будущее казалось мрачным и непредсказуемым.

— Иногда, — задумчиво говорила Накшидиль, — я вижу, как карие глаза и пухлые губы султана мелькают передо мной, и тогда кажется, что меня дразнит сам дьявол.

Если у Накшидиль появлялось настроение, она бралась за вышивание, затем с отвращением бросала эту работу. Я предложил ей поиграть на скрипке, но ее пальцы брали лишь фальшивые ноты. По настоянию Гульбахар она пыталась отвлечь себя кулинарией, но какой смысл заниматься этим, говорила она, если султан так и не отведает ее стряпню?

Когда я встретил ее снова, уже прошло две недели, она выглядела угрюмой и печальной. Она говорила, что предприняла все возможное, чтобы угодить султану, но он не проявил к этому никакого интереса.

— Я презираю его, — сердито прошептала она. — Он поставил меня в глупое положение. Я вспоминаю его и сквозь слезы вижу его карие глаза, чувственные губы, улыбающиеся мне.

Настроение ей поднимали лишь посещения детской комнаты. Однажды днем она попросила меня навестить детей вместе с ней: двоих принцев, Махмуда и Мустафу, двух юных принцесс, Хадисе и Бейхан, сестер Селима, их единокровных сестер, девушек, родившихся за пределами дворца и привезенных сюда, чтобы у остальных было с кем играть. Там находилось несколько женщин, включая Айшу; та проводила время вместе со своим сыном Мустафой. Я заметил, что Айша тоже, видно, души не чает в принцессе Бейхан, мать которой выдали замуж за провинциального губернатора. Накшидиль с радостью играла с принцем Махмудом, чью покойную мать тоже звали Накшидиль. Пятилетний мальчик помнил, как ехал вместе с нами в имперской карете и из всех женщин привязался именно к ней.

— Надиль, — звал он, затрудняясь произнести ее полное имя, — Надиль, иди поиграй со мной.

Он бросал ей резиновый мячик и смеялся, когда она пыталась поймать его, а тот отскакивал в сторону.

— Надиль, научи меня этому, — просил он, морща свой вздернутый носик, похожий на нос Накшидиль, и смотрел на нее большими карими глазами. Улыбаясь, он принес ей шашки, и она показывала ему, как на доске следует передвигать деревянные фишки. А когда его шашка прошла в дамки, он радостно вскрикнул:

— Шах и мат!

Однажды, когда старший брат, принц Мустафа, предложил ему сыграть, Накшидиль уговорила его принять вызов. Я установил шашки на доске, Махмуд выбрал белые, Мустафа черные. Когда Накшидиль отошла в сторону, мать Мустафы, Айша, встала за спиной сына.

— Как забавно, — произнесла она, видя, что маленький Махмуд пытается выиграть у своего старшего брата.

— Накшидиль, — сказал я, — подойдите ближе и посмотрите за игрой.

Мальчики начали игру. Сначала она шла на равных, затем Махмуд «съел» одну из шашек брата и добился преимущества. Я заметил, что Айша наклонилась и шепотом подсказывала своему рыжеволосому сыну, куда ходить, но умный Махмуд перехитрил его, съел еще две шашки Мустафы и смахнул их с доски. Айша снова наклонилась и подсказывала Мустафе, как играть, но на этот раз Накшидиль возразила. Взгляд женщины с пламенными волосами стал сердитым, когда ее сын потерял еще одну черную шашку. Через некоторое время Махмуд выиграл партию, но я не сомневался, что ему и Накшидиль придется дорого расплачиваться за эту победу.

* * *

Снова последовало приглашение к Селиму, Накшидиль и на этот раз скрепя сердце готовилась к тому, что ее отвергнут. Когда она прибыла в его покои, он указал на шарф из соболя, лежавший у его ног, и велел ей сесть перед ним. Султан расспрашивал о книгах, и она рассказывала о поэзии Шекспира и Данте, об идеях просвещения, высказанных философом Вольтером.

— Просвещение — это возвышенное слово, — заметил султан. — Ты можешь объяснить мне это понятие в простых выражениях?

— О, мой мудрый султан, — ответила она, — просвещение означает верить в научные законы и считать людей разумными созданиями. Это значит, что мы способны думать мудро и действовать в интересах наших собратьев. Это самая простая философия. Она лишь велит пользоваться здравым смыслом.

— В самом деле? — удивился султан. — В мире нет ничего более обманчивого. Ты называешь это здравым смыслом, но в нем нет ничего здравого.

Они еще некоторое время рассуждали о философии, затем снова перешли к музыке. Султан просил ее описать оперу. «Что это за «Похищение из сераля»?» — хотелось узнать ему.

Накшидиль рассказала ему историю о Констанце, похищенной испанской девушке, и двоих мужчинах, решивших спасти ее, об Османе, зловещем помощнике паши, хоре янычар. Она особо отметила его тезку, пашу Селима, доброго и достойного похвалы человека.

Селима рассмешила мысль, что кто-то может решиться спасти девушку. Я безмолвно согласился с ним.

— Как это нелепо, — сказал он. — Даже и не мечтай, ни один турок не станет возвращать девушку из своего гарема. Но, — продолжил он, почесывая в затылке, — ты говоришь, что они беседуют нараспев. Пожалуйста, спой мне одну из этих арий, чтобы мне стало понятно.

После этих слов она начала петь таким высоким голосом, что мне показалось, будто драгоценные чашки вот-вот задрожат. Султан улыбнулся и, когда Накшидиль закончила петь, вызвал евнуха и, шепча тому на ухо, отдал какой-то приказ. Спустя мгновение тот вернулся, неся скрипку.

— Сыграй что-нибудь, — велел Селим.

И Накшидиль начала играть, заставив смычок танцевать по струнам, пока сама вкладывала всю душу в отрывок из «Похищения из сераля».

«Настал решающий момент», — твердил я себе, видя, как загорелись глаза султана. Сейчас он поведет ее в постель.

Едва эта мысль промелькнула у меня в голове, как султан пожелал ей спокойной ночи. Проявив для меня совершенно неожиданную смелость, Накшидиль пролепетала:

— Чем я плоха, мой великий султан? Почему вы не желаете меня?

— Плотские желания — одно дело; оценить женщину по достоинству — совсем другое. Мои желания не касаются ни тебя, ни кого-либо другого. Я восхищен твоим умом, твоим талантом и обаянием. У меня много наложниц, но мало собеседниц. Я желаю, чтобы ты стала мне другом.

— Я желаю лишь повиноваться желаниям вашего величества. Я останусь другом доброго султана на всю свою жизнь.

Однако утром она спросила меня:

— А дружба спасет меня, если я так ни разу и не окажусь в постели султана?

— Будем надеяться, — ответил я. Но я знал, что у дружбы во дворце есть свои враги, а зависть представляет страшную угрозу. Мне слишком часто доводилось слышать о тех, кто клялся в верности султану, но их головы сажали на пики. У наложницы было гораздо больше надежд уцелеть, чем у собеседницы султана. Я надеялся, что плотские вожделения падишаха возьмут верх над его пытливым умом и упрочат ее место в гареме.

* * *

В один зимний звездный вечер я снова повел ее к покоям султана и, как всегда, был не совсем уверен, чем все закончится. Независимо от того, пройдет ли вечер в беседах или в любовных утехах, было заведено, что в банях ее будут готовить для встречи с падишахом. Ее надушили с головы до ног, украсили множеством ярких драгоценностей, облачили в шелковую кисею, через которую просвечивали груди, гибкое тело скрыли под розово-желтым атласом. Накшидиль предстала перед султаном, словно позолоченная газель.

Она поклонилась и молча вошла в покои султана. Со своего наблюдательного пункта у двери я заметил, что в камине ярко пылает огонь. Но на этот раз кресло султана пустовало.

Падишах, укутанный мехами, уютно расположился среди горы подушек на своем ложе. Этого момента она ждала давно. Накшидиль так давно мечтала о нем. Она молча приближалась к ложу, покачиваясь, словно тюльпан на ветру. С изумительной грациозностью она сняла пояс с драгоценностями и уронила его на пол, затем тонкими пальцами расстегнула бриллиантовую пуговицу на шее и сняла тунику из атласа. На мгновение она застыла на месте, доставляя султану удовольствие рассмотреть ее. Она медленно начала расстегивать жемчужные пуговицы на тонкой, как паутинка, блузке, обнажая молочно-белые груди, нежный живот и округлый пупок. Она на миг повернулась к нему спиной, сняла прозрачные брюки и снова повернулась, оставшись перед ним в облачении Евы. Обняв себя руками, Накшидиль опустилась на колени, подняла край соболиного одеяла и осторожно прижала его ко лбу и губам. Поцеловав пятки султана, она забралась под шелковые простыни и, как ее старательно учил Гвоздика, начала медленно взбираться вверх по его телу, работая устами и руками, чтобы доставить ему наслаждение.

Когда она достигла изголовья ложа, Селим притянул девушку к себе и обнял ее.

— Твои глаза подобны сапфирам, сверкающим на снегу, — произнес он. — Твои груди подобны спелым персикам, украшенным сверху сочными ягодами.

Селим впился в ее уста, ласкал ее груди, коснулся языком ее ушей и шеи. Отбросив одеяла, он прижал ей руки к ложу, приблизился устами к бедрам и начал ласкать лоно. Когда султан взял ее, меня охватила боль от страстного желания, и я отвернулся.

Через какое-то время я услышал, как султан заговорил.

— Мне бы не хотелось считать тебя лишь наложницей, — сказал он, гладя ее пальцами, украшенными драгоценными камнями. — Я хотел заручиться твоим дружеским общением и только после этого считал возможным пригласить тебя в свое ложе.

Я знал, что Накшидиль проведет ночь у него, и поэтому ушел довольный, что мои усилия увенчались успехом.

Позднее, на следующий день, она сообщила мне, что, проснувшись, нашла записку, начертанную рукой султана: «Не сомневаюсь, что тебе говорили о подарках, какие получают наложницы. Я не желаю огорчать тебя. Пожалуйста, возьми их и знай, что ты значишь для меня больше, чем любая другая из одалисок».

— Рядом с запиской, — говорила она, — я нашла кошелек с золотыми монетами, взятыми из его кармана, и женскую мантию на соболиной подкладке.

— Это очень редкий подарок, — сказал я. — Только султану и его высоким советникам разрешается носить одежду из соболя.

— Знаю, — ответила она. — Я была так взволнована. Я завернулась в мантию и гладила мех, будто ласкаю его. Не знаю, как долго я простояла перед зеркалом и восхищалась его великолепным подарком. Затем, будто в мое тело вселился его дух, я начала кружиться в танце. Согреваемая его любовью, я танцевала, пока не закружилась голова. Ах, Тюльпан, я так счастлива. Прошло уже два года, как я здесь. Вспоминаю, как напугана я была и как ты помог мне, а затем это ужасное время с Абдул-Хамидом… никогда не думала, что все завершится так чудесно.

Когда Накшидиль умылась, помолилась и оделась, я отвел ее к Миришах. Та сидела в своей приемной, окруженная группой рабов. Накшидиль поцеловала ей руку, и валиде-султана заговорила:

— Мой сын сделал тебя фавориткой, — заявила Миришах. — Раз ты была с другим султаном, то никогда не станешь кадин. Однако мой сын желает, чтобы ты пользовалась привилегиями жены: твое вознаграждение возрастет, тебе будут выделять больше еды и одежды, твое жилище станет просторнее. Однако есть кое-что, о чем мне хотелось бы поговорить с тобой.

Ошеломленная неожиданным и стремительным поворотом событий, Накшидиль чуть не лишилась дара речи, но она быстро взяла себя в руки и обрела спокойствие. Она знала, что даже при своем новом положении не должна задавать вопросов, а демонстрировать благодарность валиде.

— О, ваше величество, — ответила она, — я желаю лишь того, чтобы султана переполняло счастье. И чтобы его мать, великая валиде-султана Миришах, была довольна.

Миришах кивнула.

— Я заметила твое доброе отношение к принцу Махмуду. Я наблюдала за тобой в зале представлений, когда ты танцевала для султана Абдул-Хамида, да упокоит Аллах его душу, и взволновала воображение юных принцев. Кормилица Махмуда рассказывала мне о твоей поездке в карете вместе с двумя принцами, а я вижу, как ты время от времени играешь с ним в детской комнате.

Накшидиль не поднимала головы, но я заметил улыбку в ее глазах.

— Ты ведь знаешь, что он остался без матери, она умерла от тифа, когда ему было три годика. К тому же бедное дитя болел той же болезнью. Однако Всевышний был милостив к нему, и волей Аллаха он остался жив. Теперь няня ухаживает за ним, но она всего лишь девочка из крестьянской семьи, выбранная лишь за обилие, которое источают ее груди. У него есть две сестры, но принцессы слишком избалованы и не уделяют мальчику заслуженного внимания. Ребенок сейчас подрос, и ему нужен человек, который может заботиться о нем как мать, сестра или друг. Ты молода, но я верю, что ты с этим справишься. — При этих словах она дала знак рабыням, и те привели маленького мальчика. Он вошел, опустив голову, и боязливо подошел к валиде. Едва заметив Накшидиль, он поднял голову и улыбнулся ей.

— Для меня это большая неожиданность и великая честь, — сказала Накшидиль и поцеловала руку Миришах.

Когда мы втроем вышли из покоев валиде, Накшидиль схватила мою руку. Я видел, что она ошеломлена случившимся.

— Это огромная честь, — сказал я, — стать опекуном принца.

— Да, — откликнулась она, не то смеясь, не то плача, и не могла оторвать глаз от кудрявого мальчугана, — да еще какая ответственность. Как я сумею оберегать его? А что если старший брат почувствует в нем угрозу? А что если он увидит в нем будущего соперника в борьбе за трон?

Я посмотрел на мальчика и заметил, что тот глядит на Накшидиль большими карими глазами.

— Думаю, ваша любовь будет оберегать его, — ответил я.

— А как же Айша? — спросила она. — Она ведь настоящая мать, а я лишь временно исполняю свои обязанности. Она занимает положение кадин, а я всего лишь наложница. Мы теперь станем соперницами? Насколько коварна эта женщина? Мне вспомнилась трагедия Шекспира о Генрихе Четвертом. «Нет покоя голове, которая носит корону». Это турецкий двор. Не случится ли так, как вышло у Амурата с Содиамом[50]?

Я попросил ее объяснить, что случилось с этим Амуратом, и она рассказала мне, как брат убил брата. Я вспомнил турецкий двор при султане Мураде III и как после восшествия на трон его сына Мехмеда тот приказал убить его девятнадцать братьев. Я тоже задумался о том, как сложится жизнь ее сына Махмуда. И ее собственная судьба. Насколько опасной станет для них, если на троне окажется Мустафа? Уцелеют ли они?

— Разумеется, такого не случится, — ответил я. — Думайте о том, что вы можете сделать. Думайте о том, чему вы сможете научить его.

— Тюльпан, ты прав, — ответила она. — Я дам Махмуду такое образование, какое Айша никогда не сможет дать Мустафе: я познакомлю его с французской и турецкой историей, расскажу ему о христианстве и исламе. Я буду играть ему красивую музыку и расскажу прекрасные истории из своих любимых книг. — Она взяла мальчика на руки и прижала к себе. — Махмуд, ты станешь великим деятелем, дальновидным и сильным. — Она опустила его на землю и, взяв за маленькую ручонку, вошла в свое новое жилище.

9

Селима тянуло к Накшидиль, как пчелу влечет к цветку. Очарованный ее обаянием, султан несколько ночей в неделю нарушал установленное правило каждую ночь приглашать к себе новую девушку и звал в свои покои только ее. Ночь за ночью они любили друг друга. В перерывах между любовными утехами она развлекала его танцами, игрой на скрипке и рассказами, которые запомнила из книг.

Однако чем больше времени Селим проводил с Накшидиль, тем больше росло недовольство других девушек. Когда она однажды днем вошла в хаммам, я заметил, что наложницы бросают на нее недобрые взгляды. Зависть, это чудовище с зелеными глазами, зацвела в гареме буйным цветом.

— Как это несправедливо, — я услышал жалобный голос одной девушки, — ведь мы должны бывать у султана по очереди, а он вычеркивает наши имена.

— Долг султана — производить наследников, — сказала другая, — но он не дает нам возможности подарить ему сыновей.

— Женщина никогда не должна давать мужчине все, что он пожелает, — добавила рабыня с темными миндалевидными глазами, рассматривая Накшидиль с головы до ног. — Она зашла слишком далеко. Скоро он пресытится ею.

Оставшись одна в комнате отдыха, Накшидиль выглядела несчастной. Я уже нес ей немного шербета и сладостей, надеясь подбодрить ее, как появилась Айша. Широко улыбаясь, она села рядом с Накшидиль и сказала:

— Как единственная мать принца, хочу дать тебе совет.

Похоже, Накшидиль обрадовалась обществу рыжеволосой женщины. Кивнув старшей по возрасту, она ответила:

— Опыт наделил вас мудростью. Я по достоинству оценю вашу помощь.

— Думаю, у нас много общего, — сказала Айша. Затем, скривив губы, добавила: — Конечно, я не наложница султана. Я всю себя посвятила сыну.

На лице Накшидиль появилась гримаса.

— Я тоже стараюсь уделять как можно больше внимания мальчику, — ответила она.

— Пожалуйста, пойми меня. Я забочусь лишь о твоем благе, — продолжила Айша. — Ты еще молода и неопытна. Конечно, ты понимаешь, что тебе не позволят завести ребенка, дабы твое внимание было посвящено только Махмуду. Хотя Махмуд не твой сын и ты всего лишь наложница, тебе предстоит избавиться от ребенка, если ты забеременеешь от Селима. А если тебе все же удастся произвести его на свет, то старшая няня непременно воспользуется своим шелковым шнурком и задушит его при родах.

Пока Айша говорила, я заметил, что Накшидиль одновременно испытывает и боль и негодование.

— Моя дорогая Айша, — начала она, пытаясь держать себя в руках, — как мило, что вы заботитесь о моем будущем. Я думаю, что вам, к счастью, все же не следует тревожиться о нем. — Произнеся это, она обулась и вышла.

— Знаешь, Тюльпан, — сказала позднее Накшидиль, — для меня самое главное, чтобы от близости с султаном во мне произросло его семя. Воистину, меня удивляет, что менструации еще не прекратились. Селиму захочется, чтобы я выносила его дитя. Я в этом столь же уверена, как и в том, что день сменяет ночь. Я не сомневаюсь, он пожелает, чтобы я произвела на свет малыша, который будет отличаться не только красивой внешностью, но и талантами и добротой.

— С какой стати ему этого не хотеть? — спросил я, хотя и не знал ответа на свой вопрос.

— Айша хочет усомниться в моей преданности маленькому Махмуду?

— Вряд ли.

— Ты думаешь, она мне завидует?

— Может быть. Но ведь это смешно, — ответил я. — Она была первой женой покойного султана Абдул-Хамида, да будет славен его прах. Эта женщина старше вас на десять лет. Сейчас ей почти тридцать, и она уже никак не может рассчитывать на то, что Селим проявит к ней интерес. Миновало то время, когда она делила с падишахом любовные утехи.

— Тогда зачем она мне наговорила все это?

— Вы не хуже меня знаете, что в гареме о любой мелочи становится сразу известно. Верно, найдется несколько женщин, которым претит мысль о близости с султаном, и они сделают все, чтобы избежать такой участи: они начнут подкупать евнухов или расплачиваться своими благосклонностями, когда подойдет их очередь по списку. Но большинство ведут себя как вы и сделают все, чтобы их вызвали к султану.

— Мне это понятно, — ответила Накшидиль, — и мне даже неприятно думать, что другие могут оказаться в постели султана. Но как женщина, подобная Айше, может быть столь завистливой?

— Вспомните, как раньше женщины уродовали, душили или доводили своих соперниц до гибели. Знаете, тут была одна, она так приревновала к султану его новую любовницу, что приготовила особое блюдо. Когда правитель сел обедать, она подала ему голову той самой наложницы. Голова была испечена и фарширована рисом.

— Ты хочешь запугать меня?

— Разумеется, нет. Но я всерьез думаю, что вам следует остерегаться этой женщины.

* * *

Накшидиль окружила Селима такой заботой, что он продолжал делиться с ней своими мыслями.

— Другая наложница может удовлетворить мою плоть, — говорил он, проводя пальцами по ее шее, — но только ты питаешь мой разум и душу. Всякий раз, поднимая яшмак, я нахожу под ней что-то новое и интригующее. Я дорожу мгновениями, которые мы проводим вместе.

Когда шум бегущей воды заглушил его слова, он поведал ей свои опасения.

— Продажность и долги подвели империю к опасной черте, — с болью в голосе сказал он. — Необходимо провести серьезные реформы. Я готов довольствоваться черствым хлебом, ибо государство разваливается. — Говоря это, Селим стоял рядом с фонтаном, ибо знал, что дворцовые шпионы подслушивают его, притаившись за стенами.

Прошел год с тех пор, как он в 1789 году занял трон и, не теряя времени, пошел на риск, какой не позволял себе ни один его предшественник. Отбросив в сторону внешние атрибуты власти, Селим созвал своих ближайших советников и попросил каждого из них составить список предложений по усовершенствованию государственного устройства. Несколько недель спустя он получил их: ему предлагали варианты от изменения системы налогообложения до замены продажных янычар новой армией. Хотя султан отказался от радикальной идеи ликвидировать армию элитных солдат, он все-таки воплотил в жизнь некоторые из предложений.

Однако множество новых законов породило растерянность среди людей, первоначальный энтузиазм вскоре перерос в тревогу. Много месяцев спустя он никак не мог выбраться из моря неприятностей. Война с Россией оказалась неудачной, и, как он опасался, Екатерина послала любимого генерала на помощь своим союзникам австрийцам. В ответ Селим вызвал своего лучшего военачальника, адмирала Хасана, который в прошлом хорошо служил прежнему султану.

Надеясь, что удастся повторить успех и остановить совместное наступление против Боснии, Сербии и Молдавии, Селим сделал Хасана главнокомандующим армией и великим везиром, но даже Хасан не смог устоять против грозных русских, и вскоре его войска дрогнули. Поражение было столь ужасным, что народ потребовал казнить Хасана. Вопреки собственным желаниям, Селиму пришлось уступить общественному давлению, и он приказал палачу сделать нужные приготовления. Слезы заполнили глаза султана, когда он рассказывал, что испытал, уступая требованиям народа.

— Править в одиночку невозможно, — говорил он Накшидиль. — На меня давит груз проблем, а все постоянно наблюдают за мной. Время от времени мне приходится уединяться для того, чтобы разобраться во всем.

Иногда во время таких моментов Селим приходил в ее уютные покои. Каждый раз, когда стук его ботинок возвещал о том, что он идет по коридорам, все тут же разбегались по своим комнатам, потому что никому, кроме Накшидиль, не дозволялось воочию наблюдать его прибытие.

Его посещения больше напоминали семейные встречи, нежели официальные визиты, султан относился с отеческой заботой к Махмуду точно так, как Абдул-Хамид поступал с ним. Он любил своих юных кузенов, единственных наследников Оттоманской империи, как любил бы собственного отпрыска, и посвящал им обоим свое время. Хотя Мустафа был медлителен и испытывал его терпение, в отличие от него Махмуд восхищал его своей сообразительностью.

Время от времени Накшидиль разрешала мне оставаться, когда принимала султана. Ее две комнаты были обставлены просто, но они принадлежали ей. При помощи нескольких ярдов ткани ей каким-то образом удалось придать жилищу французский колорит. В небольшой спальне стояли диваны, застеленные покрывалами с оборками и фестонами[51] из цветов пастельной окраски. Голые стены украшала вышивка, а буфеты для хранения вещей были выложены тканью. Вторая комната, обогреваемая камином, служила для приема гостей, трапезы и молитвы. Две из стен гостиной были выложены покрытым голубой глазурью кафелем с белыми узорами, на расставленных вдоль стен диванах лежали атласные подушки того же голубого цвета, вышитые Накшидиль серебряными нитками. Почти весь пол был застелен турецкими коврами, на окнах весели занавески с кисточками и фестонами. То здесь, то там лежали гобелены и ткани, которые она вышивала.

В один промозглый день в камине трещали поленья, султан сидел на ковре и играл с Махмудом в шашки и домино. Я видел, что он доволен острым умом мальчика.

— Ты быстро раскусил то, что я задумал, — говорил ему Селим и с улыбкой смотрел на фишки из слоновой кости, которые мальчик нанизал на нитку. — Султан должен знать, что у его противника на уме. Тебе будет легко управлять, когда ты взойдешь на трон.

Каждого правителя Оттоманской империи обучали художественному мастерству, но Селим помимо этого достиг совершенства во многих областях: его страстью были каллиграфия, поэзия и музыка. Он сочинял стихи под именем Ильхами и иногда читал их Накшидиль и Махмуду. Он играл на нэй и приводил обоих в восторг, исполняя собственные изящные композиции. Передав мальчику красивый инструмент, он показал ему, как прикрывать отверстия пальцами и дуть в него, чтобы извлечь звуки.

Иногда Селим и Накшидиль играли дуэтом: он — на флейте, она — на скрипке, а Махмуд молча слушал, наблюдая, как солнечный свет танцует на решетке окна. Иногда они просили мальчика сыграть вместе с ними и помогали тому сочинять небольшие композиции то в европейском духе, то в турецком.

Когда Селим был в настроении, он просил Накшидиль потанцевать, и она проделывала знойные восточные движения, которым ее обучили. Она уговорила его нанять французского учителя танцев, и несколько одалисок стали изучать менуэт и контрданс.

Селим показал им, как надо писать его тугру, знак султанской власти, красивой арабской вязью. Обмакнув в чернила острый конец тростникового пера, он начертал три жирные черные линии, косо поднимавшиеся вверх, а слева нарисовал два кружка, которые накрыли три вертикальные линии. Затем он нанес три перекрещивающиеся черточки, устремленные книзу, а внизу добавил ряд изящных завитков. Мелкими буквами он написал свое имя: «Селим, хан, сын Мустафы, никогда не ведает поражений».

— Тростник — волшебный инструмент, — сказал он, передавая Махмуду тонкую коричневую палочку. — Из него можно извлечь прекрасные звуки, им можно написать прекрасные слова.

Султан помог мальчику окунуть заостренный кончик пера в темные чернила, и юный принц медленно написал свое имя замысловатыми арабскими буквами.

— Когда немного подрастешь, — обещал Селим, — тебя начнет учить Мухаммед Раким, мой личный преподаватель каллиграфии.

Селим расспрашивал Махмуда о том, как проходят уроки религии, и, держа Коран и усыпанный бриллиантами экземпляр коранических стихов, которые мальчик получил на свой пятый день рождения, просил его продекламировать строчки из них.

— Султан-халиф, — говорил он Махмуду, — это высший религиозный руководитель, и ты должен знать слова пророка, законы и догмы ислама. А теперь скажи мне, кто, по словам пророка, вкусит сладкий плод веры?

Мальчик немного подумал и процитировал:

— Сначала тот, кому Аллах и его посланники станут дороже всех. Затем тот, кто любит человека и любит его только ради Аллаха. После этого тот, кто словно огня боится возврата в лоно безбожия после того, как Аллах наставил его на путь истинный.

Мне показалось, что Накшидиль при этих словах вздрогнула, но я не подал виду, будто что-то заметил, и улыбнулся, когда Селим легонько потянул Махмуда за длинный заплетенный локон темных волос.

— Помни, — сказал он, — такие волосы ты можешь носить только в детстве. Когда достигнешь возраста обрезания, их остригут, и ты станешь мужчиной.

В соответствии с традициями Оттоманской империи сообразительных принцев учили скакать верхом на коне, охотиться и стрелять из лука сразу после того, как они начинали ходить.

На шестой день рождения Селим подарил большеглазому мальчишке пони, и принц начал оттачивать мастерство под руководством учителя верховой езды. Иногда Махмуд скакал вместе с братом, оба носились по ровным полям, будто настоящие турецкие воины, очутившиеся в северных степях.

Одним летним днем братья вместе отправились кататься верхом, но когда Махмуд вернулся в покои Накшидиль, она заметила, что мальчик взволнован.

— Что случилось? — спросила она, обняв его.

Мальчик рассказал, что конь Мустафы выскочил перед ним, перекрыл ему дорогу и заставил его арабского скакуна резко отскочить в сторону. Конь сбросил младшего наездника на землю.

— Он извинился? — поинтересовалась Накшидиль.

— Конечно, — ответил Махмуд. — Он сказал: «Мой брат, пожалуйста, прости меня», остановил своего коня и помог мне встать.

— А ты что сказал? — спросил я.

— Чтобы он не беспокоился и жестом предложил ему ехать дальше.

— Я уверен, что это не случайность, — сказал я позднее, когда она поведала эту историю. — Мне кажется, что Мустафа завидует ему.

— Мне даже думать о таком не хочется, — ответила она. — Знаешь, Тюльпан, это ведь большая честь, что султан проводит так много времени с Махмудом.

— Селим уделяет Махмуду больше времени не просто так, — сказал я. — Он живой и способный. А под вашим руководством ему суждено однажды стать великим правителем.

Спустя несколько дней Селим пригласил мальчиков поиграть в сирит. Во времена рождения империи эта игра использовалась для того, чтобы хорошо подготовить кавалеристов в мирное время. Сейчас она превратилась в демонстрацию искусства верховой езды, проверку ловкости и навыков наездников.

В отдаленном садовом павильоне Накшидиль и Айша сидели на подушках, а мы с евнухом Айши Нарциссом стояли позади них. Мы наблюдали за происходящим через окна, а султан занял место в павильоне поближе к полю. Принцы и пажи выбрали, за кого болеть: Махмуд выступал за команду «Гибискус», Мустафа — за команду «Капуста». Семь игроков каждой команды, сидя на резвых скакунах и держа в руках деревянные копья, выстроились в противоположных концах поля лицом друг к другу.

На поле тут же высыпали наездники, и молодые кентавры сразу понеслись навстречу друг другу, пытаясь броском копья выбить соперника из седла. Накшидиль радостно вскрикнула, когда копье Махмуда взлетело в воздух, заставило коня соперника свернуть в сторону и принесло команде «Гибискуса» три очка. Я услышал, как Нарцисс что-то пробормотал, но не разобрал его слов, а понял только, что он сказал какую-то колкость.

Тут в воздухе просвистело копье из команды «Капусты» и угодило прямо в одного из соперников. Накшидиль невольно залюбовалась элегантной выправкой пажа, хотя этот бросок и принес его команде шесть очков.

— Мне страшно, я почти не в силах смотреть, — прошептала она мне, взяв с подноса шербет. — Я знаю, Махмуд пока молод и для обучения у него впереди еще много времени. Все же мне хотелось бы, чтобы мой маленький мальчик победил.

Вдруг копье со свистом полетело в сторону Махмуда, и мы заметили, что он чуть не упал со своего скакуна. Накшидиль съежилась, переживая за мальчика, и чуть не выронила шербет из рук. Солдаты Оттоманской империи сливаются воедино с конями, и принц, которому, возможно, придется вести своих людей в бой, должен удержать равновесие, невзирая ни на какие обстоятельства. Но досаднее всего было то, что копье бросил Мустафа.

Я взглянул на Нарцисса, и тот презрительно усмехнулся, затем посмотрел на Айшу, но с ее уст не слетело никаких слов извинения. Более того, мне показалось, что она довольно улыбнулась. Мне хотелось что-нибудь сказать, но я не имел на это права. Мне пришло в голову, не верна ли пословица, утверждавшая, что рыжеволосые способны сглазить человека.

К счастью, Махмуд отыгрался с присущей детям беззаботностью. Кони снова носились по полю, копья летали во все стороны, и, после того как два пажа из команды Махмуда завоевали очки, команду «Гибискуса» объявили победительницей. Когда Селим покинул свой пункт наблюдения, чтобы поздравить победителей, Накшидиль вся сияла.

— Я так и знала, что они победят, — сказала она, хлопая в ладоши.

Я хотел посмотреть, как отреагирует Айша, но та уже ушла.

* * *

Визит Селима дал Накшидиль повод приготовить пахлаву и суфле. Она знала, что он это любит. И когда дегустатор султана одобрительно кивнул, тот сел на ковер и начал пробовать сладости, а затем превозносить таланты Накшидиль.

— Прикосновение твоих рук способно выжать мед даже из лимона, — сказал он однажды, облизывая липкие от сладостей пальцы.

Рабыни Накшидиль принесли кофе, а я подвинул к Селиму наргиле, но он удивил нас, указав на какую-то вещь, которую принес с собой.

— Открой ее, — попросил султан, потом раздался такой громкий хлопок, что я подумал, будто взорвалась петарда. Однако Накшидиль уже знала, что это такое.

— Шампанское! — радостно воскликнула она. — Где вы его раздобыли?

— Много лет назад посол Франции привез султану тысячу бутылок.

— Но почему их не выпили? — спросила она.

— Султана низложили, — объяснил Селим, — и он спрятал бутылки от наследников трона. Совсем недавно мои люди обнаружили этот тайник. Конечно же, — прошептал он, прикладывая палец к устам, — улемы не должны узнать, что мы употребляем алкоголь. Священнослужители думают, что это огненная вода дьявола. — Когда он поднял бокал, его глаза поблескивали. — Что вы говорите в подобных случаях?

— A votre sant[52], — произнесла она.

— A votre sant, — повторил он.

* * *

Султан несколько раз приглашал ее покататься на лодке. В первый день прогулки я передал Накшидиль накидку, и, когда она застегнула ее, я вручил ей яшмак[53] и попросил надеть его.

— К чему это? — недоумевала Накшидиль, и я вспомнил, что она в первый раз решилась покинуть гарем.

— Она вас защитит, — ответил я.

— Защитит? От чего?

— От дурных глаз.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Вас не должен видеть ни один мужчина, — пояснил я. — Все мусульманки вне дома должны носить яшмак. А особенно женщины из гарема султана. Если вас застанут без яшмака, вас убьют.

— Я не стану скрывать лицо, — ответила она, бросив на пол белый шифон.

Я молча поднял его и снова подал ей.

— Вы мусульманка, — твердо сказал я.

— Ты хочешь сказать, что мне не пришлось бы это носить, если бы я была не мусульманкой, а христианкой?

Я кивнул.

— Но тогда вы не стали бы фавориткой в гареме султана, — напомнил я ей.

Она сверкнула глазами.

— Накшидиль, — умолял я. — В прошлом вы доверяли мне. Пожалуйста, делайте так, как я прошу.

Она качала головой, выражая свои сомнения, но я не отступал:

— У вас нет выбора. Откажетесь носить яшмак, и вам придется остаться в гареме, если же наденете его, то выйдете отсюда вместе с султаном Селимом.

Я показал ей, как повязать одну из этих тонких тканей, так чтобы она закрывала лоб, а затем помог завязать ее сзади. Второй кусок ткани предназначался для того, чтобы скрыть лицо ниже глаз, я завязал и ее. Потом заметил, что турецкий яшмак гораздо красивее тех, которые носят арабские женщины.

— Они почти ничего не видят, — заметил я.

— Мне все равно. Я чувствую себя словно заключенная, — бормотала она.

— Представьте, что яшмак дает вам свободу, — сказал я. — Она избавляет вас от нежелательных мужчин.

* * *

Накшидиль воскликнула, что никогда не видела такой лодки. Длинный белый изящный плавающий дворец, украшенный позолоченными лепными украшениями и ярко-зеленой каймой, весь блестел. На носу лодки в лучах солнца сверкала пальмовая ветвь, позади которой сидел большой позолоченный ястреб, символ дома Оттоманов. Мы втроем помогли ей вступить на каик и сесть у ног падишаха под большим деревянным балдахином. Два других темнокожих евнуха прикрывали их зонтом из белых гусиных перьев, а четырнадцать пар гребцов в белых кафтанах и в красных шапочках со свисавшими голубыми кисточками заработали веслами, и лодка быстро заскользила по мерцавшей воде, оставляя сераль позади.

— Пожалуйста, скажите, мой мудрый султан, — за яшмаком послышался голос. Накшидиль, — куда вы меня везете?

Его глаза блестели, когда он отвечал:

— Не будь столь любопытна, моя дорогая. Скоро все увидишь.

Мы быстро проплыли мимо Золотого рога, позади слева осталась Новая мечеть с двумя минаретами, построенная в 1600 году по распоряжению валиде-султана по имени Сафие. Справа над холмами показалась башня Галата. Миновав башню, мы достигли точки, где за высокими каменными стенами приютились зеленеющие сады.

— Пойдем, мой цветок, — сказал султан, нежно беря Накшидиль за руку и помогая ей встать. — Я покажу тебе свое тайное убежище.

Была весна, солнце освещало буйно цветущие красные и желтые тюльпаны, усыпавшие дорожку к каменному павильону.

— Это место называется Айраликавак-Киоск, — объяснил он. — Ты слышала, как я упоминал о нем, а теперь ты станешь единственной, если не считать мою мать, женщиной, которая увидит его.

У входа султана ждал евнух. Как только Селим вошел, он снял с его ног башмаки и помог надеть мягкие кожаные туфли, затем все проследовали в здание, похожее на драгоценный камень. Я увидел комнаты. Некоторые были украшены редким изразцом из города Изника[54] с яркими цветочными узорами красных, зеленых и голубых цветов, другие — венецианскими зеркалами, а в маленьком салоне я заметил музыкальные инструменты, расставленные на полках.

— Вот где я сочиняю свою музыку, — объяснил Селим Накшидиль и погладил сиденье, которое было чуть ниже его. — Я хочу, чтобы ты села рядом со мной. Ты моя муза, мое вдохновение.

Сняв белый шифон, закрывавший лицо, она улыбнулась и заняла свое место.

Держа в руке флейту, султан сыграл фрагмент из своей новой композиции. Через некоторое время он дал сигнал одному из евнухов.

— Это мне преподнес посол Италии в качестве подарка, — сказал он, когда темнокожий раб принес скрипку. — Она сделана Гварнери. Ты слышала это имя? — спросил он Накшидиль, передавая ей инструмент.

— Повелитель моего сердца, — ответила она, — это самая прекрасная скрипка в мире, и вручил мне ее самый красивый мужчина на земле.

Погладив инструмент, Накшидиль прижала его подбородком к плечу и сыграла несколько мелодий из Турецкого концерта Моцарта. Услышав изящный тембр скрипки, она поднесла смычок к губам и отправила Селиму воздушный поцелуй. Султан взял флейту, и они вместе исполнили фрагменты из Баха и Телемана[55].

— Другие девушки из гарема тоже с удовольствием научились бы играть, — грустно сказала она. — Пересту много раз меня упрашивала. Но я плохая учительница, а преподаватели во дворце не понимают европейскую музыку.

— Тогда нам придется найти того, кто сможет обучить их. — Сказав это, султан поднял бокал с искристым вином и коснулся им бокала Накшидиль.

Спустя всего лишь несколько месяцев Садулла-ага, известный композитор и музыкант, был приглашен обучать некоторых девушек игре на скрипке и арфе. Пересту первой начала посещать эти уроки.

* * *

В погожие вечера евнухи обычно громко отдавали приказ, требовавший оставить султана, после чего все покидали территорию сераля, а Накшидиль с Селимом прогуливались по дворцовым паркам.

— Не будет ли дерзко с моей стороны поинтересоваться, о чем вы разговариваете с султаном? — спросил я однажды, сидя у Накшидиль и лакомясь фисташками.

— Конечно, ты можешь об этом спросить, chéri, — ответила она. — Ты ведь знаешь, что ему очень хочется знать, о чем говорят и что делают европейцы. Он ведь впервые отправил нескольких посланников в Европу с посольством. Узнав, что во французском посольстве устраивается большой прием, он попросил свою сестру, Хадисе, присутствовать на нем. Она была восхищена многим, но, увидев парки, пришла в такой восторг, что попросила разбить подобные в Топкапе. Вчера мы обсуждали идеи, предложенные Энсле, австрийским дизайнером декоративных садов. Его брат был садовником императора во дворце Шёнбрунн[56], а Энсле занимается этим здесь, в Пере. Он предложил создать английские парки для Топкапы.

— Вы только об этом говорили?

— Нет. Принцесса Хадисе так влюблена в Европу, что заказала архитектору Антуану Меллингу[57] построить ей дворец. Султан познакомил меня с его эскизами.

— Значит, темами ваших разговоров стали декоративные парки и архитектура, — сказал я, разгрызая орех. — До вас разве не доходят более интересные сплетни?

— А, несколько дней назад он рассказывал мне о своей сестре Бейхан. Селим жаловался, что та отравляет ему жизнь.

— Но она ведь только что отпраздновала свадьбу. После четырех дней пиршеств, когда ей преподнесли несметное количество подарков, она должна быть довольна своей новой жизнью. Почему она докучает султану?

— Видно, после свадебной церемонии паша, разодетый в соболя, долгие часы прождал, когда новая жена пригласит его к себе. Наконец главный темнокожий евнух ввел его в комнату невесты. Объявив себя ее рабом, он упал на колени и стал целовать ей ноги.

— Он поступил правильно. Муж принцессы всегда будет ее рабом. Наверное, она была довольна.

— Вместо того чтобы с радостью предложить жениху брачное ложе, принцесса ударила его ногой в лицо. Когда он воскликнул: «О, моя султанша!» и «Сжалься надо мной, мой ягненок!», принцесса стала бить его по лицу, пока щеки супруга не стали ярко-красными, а из носа не пошла кровь. Бейхан буквально вышвырнула своего нового мужа из брачного ложа. Рабыни увели беднягу. Следующим утром сестра пришла жаловаться Селиму. Тот обещал ей поговорить с пашой.

— И что сказал Селим?

— Что, как муж принцессы, тот должен подчиняться ей. «Каковы бы ни были ее капризы, — говорил он, — вы должны выполнять их». Затем, провожая пашу, он обнял его за плечи и шепотом добавил: «Вам будет лучше жить подальше от нее. Я сделаю вас губернатором провинции, чтобы вы оставались женатым, но, ради всего святого, радуйтесь тому, что вы станете жить врозь».

— Вот это дела.

— Да, но, рассказав об этом, он взглянул на меня и произнес: «Хотя я и люблю сестру, боюсь, что она попала под влияние Айши, матери принца Мустафы. Эта женщина знает, что я близок с Бейхан, и считает, что войдет ко мне в доверие, если подружится с ней».

— Значит, она не вошла в доверие. Что вы ответили?

— «Мой мудрый султан, — начала я, — простите меня за такой вопрос, но скажите, почему вы разрешили Айше остаться здесь после смерти Абдул-Хамида, да будет вечная слава его праху?»

— И что он ответил?

— Султан откинул голову, закатил глаза и сказал: «Помню, как я опечалился после смерти отца: меня держали в Топкапе, а мать отослали в Старый дворец. Я позволил Айше остаться здесь, потому что мне хотелось, чтобы Мустафа был рядом с матерью. Однако Айша завистлива и злобна, она оказывает дурное влияние на мою сестру».

— Как мило. А что вы ответили?

— Я улыбнулась и сказала: «Мой добрый султан, я буду счастлива, если смогу угодить вам». Селим взял меня за руку, а когда мы подошли к входу в гарем, я наклонилась к клумбе с гиацинтами, сорвала один цветок и украсила им его тюрбан.

— Великолепно! — похвалил я. — Только посмотрите на эту гору скорлупы. Пожалуйста, уберите оставшиеся фисташки. Я уже съел так много, что у меня, наверное, заболит живот.

Прошло всего несколько недель, Селим повел ее в парк и попросил закрыть глаза, обещая сюрприз. Когда они приблизились к конечной точке сераля, она увидела этот подарок: там стоял изящный павильон, построенный в стиле французских королей. Зеркальные панели шли вдоль комнат, ниши заполняли вазы с орнаментами и горшки с цветами.

— Никогда не видела столь прекрасного павильона, — сказала она мне. — В мою честь его назвали Павильоном возлюбленной.

— Счастье улыбнулось вам, — ответил я и ущипнул мочку правого уха, чтобы не сглазить.

10

Волшебные заклинания срабатывают редко. Проходили недели, но Селим не давал о себе знать. Он не навещал Накшидиль; не было приглашений явиться в его покои. Ей не хватало его бесконечных вопросов, его приятного смеха, его нежных стихов, переложенных на музыку.

— Oh chéri, мое сердце тоскует по нему, — говорила она мне. Монотонность долгих часов стала для нее тяжелым грузом. Чтобы забыть отчаяние, она иногда просила меня составить ей компанию. Мы играли в домино и карты, и однажды, держа в руках пару дам, Накшидиль сказала, что те напоминают ей о времени, когда ей с кузиной говорили, будто обе станут членами королевской семьи.

— Кто эта кузина? — спросил я. — И кто это предсказал?

— Мою кузину звали Розой, она, как и я, жила на Мартинике, — ответила Накшидиль. — Она была много старше меня, и мы вместе ходили к знаменитой гадалке в Форт-де-Франс. Когда мы сели за ее столик, эта женщина разложила чайные листья, посмотрела на Розу и сказала дрожавшим грудным голосом: «Ты займешь положение выше королевы, но не умрешь королевой».

— А что она предсказала вам?

— О, я была очень маленькой, в то время мне было не больше пяти лет. Гадалка произнесла что-то неопределенное о том, что меня тоже осенит королевская благодать. Но предсказание будущего Розы нас волновало больше, и, придя домой, мы рассказали об этом своим матерям.

— Что они ответили?

— Те стали ругать нас за то, что мы ходили к ясновидящей.

— И что сталось с Розой? — поинтересовался я.

— Ее отправили во Францию, где она вышла замуж за парня по имени Богарне.

— Вы видели ее, когда были во Франции?

— Нет, ни разу, — ответила Накшидиль. — Однажды я написала ей в Париж, и она ответила как раз накануне моего отъезда. Больше мы не переписывались.

— Значит, она не стала королевой, — сказал я и рассмеялся.

— Нет, похоже, не стала, — улыбнулась Накшидиль, и я обрадовался, видя, что печаль хотя бы на короткое время покинула ее.

* * *

Я предложил Накшидиль сходить к девушкам в музыкальный класс, пока те учились игре на скрипке и арфе. Однако когда Накшидиль вернулась, она сказала, что урок привел ее в замешательство и у нее закружилась голова. Ей показалось, что Пересту заигрывала с учителем.

— С Садулла-агой? — спросил я. — Такого не может быть. Но если это правда, тогда жизнь обоих в опасности. Простите меня, моя нежная дама, но мне кажется, что вам не терпится разглядеть романтику даже там, где ее нет.

— Я видела, как она глазела на него, — не отступала Накшидиль. — И как он смотрел на нее. Поверь мне, Тюльпан, я не так глупа.

На следующий день она попросила меня пойти вместе с ней. Я наблюдал, как Пересту бережно берет скрипку, улыбается, отчего у нее появляются ямочки на щеках, и, хлопая длинными ресницами, умоляет учителя помочь ей. Садулла-ага весь горел желанием показать ей, как держать смычок. Я подумал, что хороший учитель, возможно, так проявляет свой энтузиазм. Но разве она не взглянула на него еще раз, когда он отвернулся, или мне просто показалось?

— Почему вы ничего не скажете? — спросил я Накшидиль, которая была явно расстроена.

Когда она отозвала давнюю приятельницу в сторону, та лишь пожала плечами и покачала головой.

— Ты изведала любовь султана, — ответила Пересту. — Почему бы тебе не позволить мне испытать удовольствие от невинного заигрывания?

Бедная Накшидиль. Она не могла отказать подруге в небольшой радости, но флирт между Пересту и учителем музыки привел ее в еще большее уныние. От Селима все еще не было вестей. К тому же Накшидиль не могла понять, почему она впала в подобную немилость.

Накшидиль умоляла меня разузнать у главного чернокожего евнуха, не сделала ли она чего-либо такого, что могло расстроить султана. Но когда я спросил об этом Билал-агу, тот покачал головой и ответил, что все дело в политических заботах падишаха.

— Россия постоянно угрожает Оттоманской империи и висит над ней, словно грозовое облако, — говорил он. — Расходы на войну так велики, что султану пришлось выделять на это деньги из личной казны.

Совсем недавно женщин из гарема просили пожертвовать казне часть своих драгоценных вещей. Каждая рассталась с каким-нибудь особым предметом: Накшидиль отдала зеркало, украшенное камнями; другие — корзиночки и чаши, отделанные золотом, позолоченные чашки и тарелки, подсвечники, инкрустированные жемчугом, серебряные кофейные подносы, чернильницы, курильницы, сосуды для воды, большие ложки, украшенные бриллиантами трубки. Все это должно было пойти на приобретение оружия.

— Дело не только в угрозе со стороны русских, — говорил главный чернокожий евнух. — Вчера, когда шло заседание дивана[58], прибыл Шуазель, посол Франции, с новостями о том, что во Франции вспыхнула настоящая революция.

— Как это может сказаться на нас? — спросил я его.

— Франция стремится к конституционной монархии, и это беспокоит султана: когда эта новость распространится на востоке, правящий класс может выступить против него. Несколько дней назад падишах совершил тайную прогулку по городу: в последний раз он переодевался в торговца и встречался с Шуазелем в кофейне; на этот раз он облачился в форму моряка, останавливался у нескольких лавок на Большом базаре и прислушивался к сплетням. Богачи не очень довольны тем, что он изъял у них часть земли и увеличил налоги. Но хуже всего, что на их сторону могут встать крестьяне и поднять бунт.

Чтобы предупредить всякие выступления со стороны своих подданных, Селим обдумывал, как реформировать правительство и вернуть себе всю полноту власти. Он ввел ряд новых законов, регулирующих расходы населения в интересах государства, установил строгие правила ношения одежды для сословий, запретил импорт из-за границы таких тканей, как альпага[59], что наносило вред турецким производителям. Султан узаконил изменения в экономике на благо широких слоев населения.

И самое главное — он решил обновить войско янычар, раньше представлявшее гордость империи. Эти элитные отряды создавались в период становления империи из христианских мальчиков, которых привозили из завоеванных земель во дворец, где из них готовили солдат и обучали исламским традициям. Они лишь смутно помнили свое прошлое, в будущем им запрещалось жениться, и единственное, что от них требовалось, — это преданность султану. Они стали верными сторонниками падишаха.

Но за многие годы традиции вытеснила продажность: теперь эти мальчики стали мусульманами, которые зачастую покупали свои посты. Им разрешалось вступать в брак и заводить детей. У них не осталось былого рвения, и они заботились больше о своих семьях и хозяйствах, нежели о войне ради интересов падишаха. К тому же они часто продавали свои наследственные права другим, выпрашивали взятки в обмен на покровительство, а иногда угрожали населению, устраивая пожары.

Способность янычар защищать империю имела первостепенную важность, но как солдаты они стали бесполезными. Столь же решающее значение имела их преданность султану. Они являлись становым хребтом трона; без их поддержки и защиты падишах был беспомощен. Каждый правитель империи знал, что трон превратится в прах, если янычары выступят против него. Неспроста пословица гласит: «Султан дрожит, когда янычары хмурятся».

Главный чернокожий евнух также рассказал мне, что при жизни Мустафа III, отец Селима, представил сына своему военному советнику, французскому специалисту барону де Тотту.

— Последние три года до восшествия на трон Селим переписывался с французским королем и умолял того помочь перестроить ослабевшую турецкую армию. Теперь, когда он снова посоветовался с ним, Людовик Четырнадцатый обещал направить в Стамбул группу офицеров и экспертов и помочь усовершенствовать армию.

— Вот почему он называет новую пехоту «Низами Седит», подобно тому как французы зовут ее Армией нового порядка.

— Совершенно верно, — сказал главный чернокожий евнух. — Селим также изучал методы других европейских армий и воспользовался сочетанием приемов, используемых в строевой подготовке, на маневрах и экзаменах. Янычары почувствовали в этом угрозу и, подстрекаемые реакционными религиозными лидерами, отвергли саму возможность, чтобы их обучали неверные. Жалобы янычар достигли дворца.

Если дела государства отвлекали внимание султана, то это понятно. Однако истина заключалась не только в этом. Коридоры гарема полнились слухами, у Накшидиль даже случались припадки удушья всякий раз, когда она слышала, что в постель султана пригласили новую одалиску. Когда она спросила меня, как следует поступить, я ответил, что ей ничего не остается, как молиться, чтобы Селим не забыл про нее.

Однажды утром, когда мы вели такой разговор, в дверь постучали. За дверью стоял Нарцисс, любимый евнух Айши. В руках он держал сверток.

— Пожалуйста, входите, — пригласил я.

Он откинул назад голову, собираясь отказаться, и протянул мне сверток.

— Это от доброй госпожи Айши, — сказал он, проводя языком по заячьей губе. — Ей стало известно о печали Накшидиль, и она пожелала прислать ей весточку о том, что сочувствует ей. Пожалуйста, примите это как предложение дружбы.

Как только он ушел, я снял вышитую ткань и обнаружил набор сладостей. Я всегда относился к Айше с подозрением, поэтому сначала понюхал сладости, затем попробовал кусочек. Накшидиль внимательно следила за мной.

— Они очень вкусные, — удивился я. — Может, она действительно изменилась.

Накшидиль взяла лакомство и осторожно откусила кусочек.

— Неплохо, — сказала она, — но у меня нет настроения есть сладкое. Наслаждайся, Тюльпан. Съешь еще.

Я съел. Одну, затем другую. В тот вечер у меня заболел живот. Я надеялся, что это оттого, что я переел.

11

Мы гуляли по саду, яркое летнее солнце освещало цветы; Накшидиль сорвала хризантему и спросила, скоро ли увидит султана. Бесме, ее любимая рабыня, поинтересовалась, не желает ли она узнать свое будущее.

Накшидиль улыбнулась.

— Мне интересно, что случилось с Розой, — почти мечтательно произнесла она.

— С Розой? Его положили в больницу, но теперь ему стало лучше, — ответил я.

— Нет, речь идет не о чернокожем евнухе, а о моей кузине, которая должна была стать королевой.

— О, извините. Трудно разобраться, когда нас всех зовут именами цветов.

— Интересно, осталась ли она во Франции. Или ее закружил водоворот революции. Наверное, я так и не узнаю. — Она умолкла, но ее глаза весело поблескивали. — Что ты думаешь?

— Что я думаю? — спросил я.

— Как тебе кажется, мне можно отправить ей письмо?

— А каким образом его вынести из дворца?

— Не знаю. Тюльпан, ты всегда умел найти выход.

Я на несколько минут задумался.

— Тут есть одна еврейка, — наконец сказал я. — Это кира, женщина, которая приходит во дворец продать свой товар. На прошлой неделе она принесла мне образцы прекрасных шелковых тканей, произведенных на предприятиях ее семьи. Она говорила мне, что у нее связи по всей Европе.

— Может, ей удастся послать письмо моей семье на Мартинику.

— Это очень опасно, — предостерег я. — За более незначительные провинности евнухам рубили головы, а рабынь зашивали в мешки и топили.

— Давай рискнем, — молила Накшидиль. — Знаю, ты думаешь, что я не права, но теперь, когда Селим изгнал меня из своей жизни, я снова мечтаю увидеть семью. А как было бы замечательно, если бы мои родные могли увидеть Махмуда!

Я смотрел на нее так, будто она лишилась разума. Но Накшидиль лишь выдернула еще один цветок и начала обрывать лепестки.

— Хотите, я погадаю вам? — еще раз предложила Бесме.

— Да, хочу, — с улыбкой согласилась Накшидиль. — Но прошу тебя, не говори мне ничего, если оно окажется не очень радостным.

Как в Африке или на Мартинике, одни рабыни во дворце предсказывали судьбу, другие занимались черной магией, а третьи даже верили в каббалу[60]. Жизнь рабынь шла по необъяснимому пути, и кто посмел бы бросить им упрек за то, что они искали ответы такими иллюзорными способами? Эти девушки точно соломинки, залетевшие из других мест, они вертелись, словно шелковые нити, чтобы угодить капризам властелина; у них не было корней, к которым можно вернуться, у них не было будущего, на которое можно надеяться. Жизнь в гареме опасна, ее питают обманчивые посулы, она совершенно непредсказуема. Хиромантия, гадания по числам, волшебные зелья, карты Таро, чайные листья, дурной глаз и другие суеверия служили завуалированными ответами на то, что невозможно объяснить. Как и большинство из нас, Накшидиль мирилась с этой мистикой не без некоторых подозрений, но относилась к ней с настороженностью человека, знающего, что это вполне может сбыться.

Бесме пользовалась репутацией заслуживающей доверие хиромантки. Она протянула руку к Накшидиль.

— Дайте свою руку, пожалуйста, — сказала рабыня и медленно провела по линиям на ее изящной ладони. На устах Бесме появилась улыбка. — Вас ждет море счастья! — воскликнула она, но тут ее лицо вытянулось.

— Что такое? В чем дело? — спросила Накшидиль.

— Вы велели мне молчать о неприятных вещах.

Накшидиль отказалась от своих слов.

— Прошу тебя, продолжай, — сказала она.

— Я вижу, как в ваше море счастья врываются волны, неистовые волны…

— А что дальше?

Девушка рассматривала линии руки Накшидиль.

— Продолжай, — молила Накшидиль.

— Я не вижу. Нет, я не могу сказать, что будет дальше, — ответила хиромантка. — Я вижу перемену, но не знаю, к добру она или злу. Нам остается лишь ждать.

Накшидиль отняла руку.

— Больше не гадай мне, Бесме. Не желаю слышать эти глупости. Иди работать. В банях девочкам может понадобиться твоя помощь.

* * *

Хаммам давала девушкам благоприятную возможность передохнуть, но Накшидиль бани казались золотым бассейном, где полно скорпионов. Она понимала потребность султана в многочисленных женах и наложницах — свирепствовала ужасная смертность среди детей, а султану нужно было обзавестись множеством потомков, дабы среди них нашелся наследник трона — тем не менее ей причиняло боль то, что Селим завел двух кадин и в десять раз больше наложниц. Не радовали ее ни другие фаворитки — хотя многие из них считали друг друга сестрами, — ни слухи о том, что Селим иногда скрывается за тайной решеткой и подсматривает, как нагие девушки резвятся в бассейнах. Однажды ранней осенью она неожиданно столкнулась с Айшой, но и это не принесло ей утешения.

Оставшись в полном одиночестве, Накшидиль сидела в банях на краю мраморной скамейки, ожидая процедуру депиляции. Поблизости я заметил Айшу и хотел предупредить Накшидиль быть начеку, но, поскольку я шел помочь кому-то еще, Айша оказалась рядом с ней. Когда я вернулся, Накшидиль была в смятении и сказала, что чуть не сгорела. Я пытался успокоить ее и спросил, что произошло. Видно, рабыня нанесла пасту мышьяка ей на руки, ноги и интимные части тела, после чего забыла про нее.

— Такое иногда случается, — сказал я.

— Паста оставалась на моем теле ужасно долго, — продолжила Накшидиль. — Я чувствовала, как она проникает сквозь кожу.

— Что вы сделали?

— Я искала глазами, кого бы позвать на помощь, когда подошла Айша. Должно быть, она заметила мой тревожный взгляд и спросила, что случилось. Когда я рассказала ей, она тут же нашла рабыню и велела ей удалить пасту. Слава богу, рабыня успела как раз вовремя. Теперь я поняла, что осталась бы обезображенной на всю жизнь, если бы рабыня пришла хоть на минуту позже.

— А где была первая рабыня?

— Айша позвала ее к себе.

Я скорчил гримасу, и Накшидиль уставилась на меня.

— Ты ведь не хочешь сказать, что Айша умышленно отвлекла ее?

— Этого мы никогда не узнаем, — ответил я. — Но в одном нет сомнений — лучше держаться от нее подальше.

— Тюльпан, наверное, ты прав. На этот раз мне показалось, что она собирается помочь мне. Я всегда слишком поздно понимаю, что опять ошиблась.

Видя, как расстроена Накшидиль, к ней подошла другая девушка. Пока она шла, ее полотенце раскрылось, и я заметил татуировку, прямо над ее интимным местом. Я отошел, однако, зная, какой репутацией пользуется Зейнаб, держался в пределах слышимости.

— Моя дорогая, расскажи, что тебя так удручает, — заговорила Зейнаб, проводя пальцами по длинным светлым волосам Накшидиль. — Ничто не доставило бы мне такой радости, как стать твоей любящей подругой.

Накшидиль улыбнулась:

— Твоя дружба мне пришлась бы по душе. Но я тоскую по мужской любви.

Тут темнокожая девушка обняла ее.

— Я могу подарить тебе больше любви, чем любой мужчина, — ворковала она. Не успела Накшидиль вздохнуть и закрыть глаза, как Зейнаб начала ласкать ей одну грудь. Накшидиль вскочила и быстро отодвинулась. — Тебе страшно, хемширем[61]? — спросила Зейнаб и недобро рассмеялась.

Накшидиль, почувствовавшая отвращение, лишь сказала: — Не льсти себя надеждой, что сможешь называть меня сестрой.

— В тех, кто желают меня, нет отбоя, — фыркнула Зейнаб, откинула голову и спокойно ушла.

Воистину, она сказала правду. По коридорам ходили девушки, жизни которых были опустошены. Некоторые старались заполнить эту пустоту любой дружбой. Но женские ласки не могли заменить Накшидиль любовь Селима. Она лишь все больше печалилась и мрачнела.

Несколько дней спустя она снова пришла на урок музыки, и мы оба убедились, что роман между Пересту и учителем в самом разгаре. Она снова отозвала подругу в сторону.

— Что происходит между тобой и учителем музыки? — спросила Накшидиль.

— О Накшидиль, Садулла-ага сказал мне, что я единственная любовь в его жизни. Я так счастлива, что мне не хватает слов. Прошу тебя, порадуйся за меня, — умоляла Пересту. Она улыбнулась, и ямочки на ее щеках показались глубже, чем прежде.

Однако я понял всю глубину печали Накшидиль, когда увидел, что она с трудом сдерживает слезы.

Спустя мгновение в класс вошел дьявол в лице Айши, за ней тенью следовал Нарцисс.

— Как противно слышать этот европейский шум, — громко сказала Айша. Она обвела глазами помещение, будто запоминала лица еретичек. Вдруг она заметила Пересту, и ее взгляд остановился на девушке. — Так больше не может продолжаться, — выпалила Айша, обращаясь ко мне.

— Я нахожу эту музыку очень красивой, — ответил я.

— Я говорю не о музыке. Она просто скверна. Но я наслышана об этой Пересту и ее романе с учителем музыки.

— О, я думаю, что это всего лишь слухи, — пробормотал я, теперь уже по-настоящему беспокоясь за эту девушку.

— Такие истории не возникают из воздуха. В них всегда есть доля правды. Об этом следует донести главному чернокожему евнуху.

— Но ее ведь… ее убьют, — заикаясь, сказал я, — и его тоже.

— Они оба ведь знали, на что идут.

— Все же, — возражал я, — они ведь никому не причиняют вреда.

— Они вредят мне, — заявила она. Сказав это, Айша подошла к Пересту, указала на нее пальцем и сказала: — Отвратительное создание, ты тайком заигрываешь с мужчиной. Что ты себе позволяешь? — Тут она вцепилась Пересту в волосы.

Мы не успели опомниться, как уже Пересту тащила Айшу за волосы. Нарцисс пытался вступиться, но Садулла-ага остановил его. Обе женщины катались по полу, визжали, пинали друг друга и таскали за волосы. Накшидиль молила меня остановить их, но вмешаться означало бы то же самое, что войти в логово льва с куском сырого мяса в руке. Я никогда ничего подобного не видел в гареме. Но самое плохое было еще впереди.

Пересту хотела встать, но только она попыталась подняться, Айша потянула ее назад и укусила за лицо. Если бы меня не волновала Пересту, я бы сказал, что этот спектакль оказался лучше, чем борьба янычар, тела которых смазаны маслом. По правде говоря, было ужасно смотреть на этот взрыв ревности. Я знал, что Пересту грозят неприятности за то, что она напала на Айшу, даже если поступила так, защищая себя. Румынка лежала на полу и стонала от боли, по ее щеке струилась кровь. Накшидиль бросилась к ней, а Айша ушла и приказала мне тут же сообщить обо всем Билал-аге. У меня не было выбора. Эта женщина все же приходилась матерью принца Мустафы, наследника престола. Я умолял главного чернокожего евнуха сжалиться над Пересту и учителем музыки.

— Его тут же заключат в тюрьму, — ответил тот.

— А что будет с ней? — спросил я.

В ответ он закатил глаза. Следующим утром я узнал, что султан потребовал смерти Садулла-аги. Это была последняя новость, какая достигла моих ушей перед тем, как спустя два дня султан, устав от государственных дел, объявил о представлении накануне месяца Рамадана. Кукольный театр и концерт должны были внести хотя бы некоторое разнообразие в жизнь султана.

Как всегда, ради подобных торжественных случаев в зале представлений женщины нарядились в шелка, украсили руки и ноги драгоценностями, источаемые ими ароматы перемешивались с витавшим в воздухе запахом ладана. Мы вошли, валиде-султана Миришах явилась во главе принцесс, жен султана, наложниц, остальных рабынь и чернокожих евнухов. Когда Миришах села на возвышенной платформе, другие выстроились и остались стоять. Находясь позади Накшидиль, сидевшей напротив Айши, я вспомнил день, когда Накшидиль в первый раз вошла в это помещение и танцевала перед Абдул-Хамидом. «Как далеко мы зашли», — подумал я. Все с нетерпением ждали прибытия султана.

Главная управительница стукнула серебряной тростью, после чего в сопровождении фаланги евнухов вошел султан и два принца. Когда Селим занял место на троне, а Махмуд и Мустафа уселись на подушках рядом с ним, началось кукольное представление.

Усилия султана по реформированию страны начали давать результаты, и поговаривали, что его популярность во дворце растет. Однако вырезанные фигурки кукол, танцевавших перед нами на ниточках, рассказывали совсем о другом. Нам показывали короля, который пытался изменить старые порядки и оказался мишенью рассерженного простого люда: толпа кричала, янычары стучали перевернутыми котелками, а улемы громогласно выступали против христианского влияния. Наблюдая за спектаклем, я думал, как близко все это к истине. Пока куклы танцевали, Селим был абсолютно спокоен, на его лице не отражались никакие чувства.

Неужели эти силуэты предзнаменовали будущее? Я видел, что Айша давится от смеха, наблюдая за тем, как толпа кукол нападает на силуэт султана, и вспомнил слухи, будто она замешана в странном заговоре: много лет назад Айша обвинила Селима в том, что тот якобы покушался на жизнь султана Абдул-Хамида. За ней не нашли никакой вины, но все понимали, что она готова на что угодно, лишь бы приблизить сына к трону.

Когда кукольное представление закончилось, подали угощения и пригласили музыкантов. Вечер был душным, окна открыты, и в паузе, наступившей между окончанием представления и началом игры оркестра, мы услышали крики, доносившиеся издалека. Я придвинулся к окну и посмотрел вниз. Дворцовая стража плыла в каике, а за ней следовал евнух в лодке поменьше; повернувшись, я заметил, что охрана поднимает тяжелый мешок и бросает его в море. Тут я сообразил, откуда эти крики, но они затихли, когда мешок погрузился в Босфор. «Бедная Пересту. Да будет Всевышний милостив», — пробормотал я и вздрогнул. Я заметил слезы в глазах Накшидиль и взглянул на Айшу, но та сделала вид, будто ничего не заметила.

Как по подсказке музыканты взялись за инструменты, тарелки ударились друг о друга, все приподнялись и начали слушать. Сыграв несколько отрывков из турецких произведений, оркестр удивил нас новой композицией. В помещении воцарилась тревожная тишина, затем по рядам прокатился шепот — все интересовались, кто написал эту великолепную вещь. Головы повернулись к султану, но тот продолжал сидеть с каменным лицом на своем перламутровом троне.

Наконец Селим спросил у главного чернокожего евнуха, кто сочинил столь замечательную композицию.

— Садулла-ага, ваше величество, — ответил евнух. — Он сочинил ее совсем недавно.

В глазах султана показались слезы, и стало ясно, что ему стало жаль человека, которого он сам же и приказал казнить.

— Слава Аллаху! — воскликнул Селим. — Да простит он меня за его смерть. Садулла-ага был великолепным музыкантом. Я не имел права отнимать у него жизнь.

При этих словах главный чернокожий евнух поднял голову и сказал:

— Ваше величество, Садулла-ага жив!

Я подумал, что теперь султан велит казнить главного чернокожего евнуха. Как мог Билал-ага не выполнить приказ султана? Тут евнух все объяснил.

— Садулла-ага должен быть казнен сегодня вечером, сразу после концерта, — объяснил он.

Удивив нас всех, султан воскликнул:

— Немедленно приведите его сюда!

Когда беднягу привели из тюремной камеры в зал представлений, комната оживилась. Музыкант был в тапочках, весь дрожал и, не зная, чего ожидать, встал перед султаном. В это мгновение султан обнял его, поздравил с сочинением и сказал, что тот может просить что захочет.

— О, ваше величество, да благословит вас Аллах. Мне нужна лишь Пересту. Мне ее так не хватает.

Султан повернулся к Билал-аге. Но главный чернокожий евнух закатил глаза и печальным голосом сказал:

— Садулла-ага, ты можешь взять столько женщин, сколько захочешь. Но Пересту уже нет в живых. Сегодня ее тело бросили в море.

— Да простят Небеса наши дела и улыбнутся вашему величеству, — произнес Садулла-ага со слезами на глазах.

Я понимал, что он потерял ту единственную, которую любил.

* * *

На следующий день Накшидиль сообщили, что султан желает видеть ее. Она надушила себя и одежду благовониями, которые любил Селим, и, когда мы покинули бани, окутанная облаком амбры, быстро зашагала по коридору.

— Я так счастлива, Тюльпан, — говорила она. — И все же мне очень жаль бедную Пересту. Как это горько, что мы не можем радоваться вместе.

Я покачал головой и вздохнул.

— Боюсь, что этого не произойдет, пока рядом с нами находится Айша.

Позднее, кода мы пришли в покои султана, я пожелал ей удачи и, стоя за дверями, передал евнухам несколько золотых монет. Мне не хотелось долго подсматривать, я желал лишь убедиться, что оба рады вновь обрести друг друга. Заглянув в глазок, я увидел, что Селим лежит на постели и радостно улыбается. Накшидиль скользнула к нему, медленно сняла шелковую одежду, опустилась на колени и поцеловала его пятки. Я услышал громкое и страстное восклицание, но у меня не хватило сил смотреть дальше. Я повернулся, поблагодарил евнухов и удалился.

* * *

Ухаживания Селима оказывались столь же мимолетны, что и солнечные лучи, выглядывавшие зимой из-за облаков.

— Я так тоскую по нему, — говорила Накшидиль Миришах несколько недель спустя, на пятнадцатый день месяца Рамадан. Утром валиде вместе с сыном и высокими чиновниками присутствовала на особом мероприятии в павильоне Священной мантии, где хранились священные реликвии пророка. В гареме все собрались на позднее вечернее празднество. Миришах утешала Накшидиль, однако больше всего валиде заботил ее коронованный отпрыск.

— Ты должна понимать, что все делается во благо Оттоманской империи, — отвечала Миришах. — Ни одна девушка пока не должна производить наследника трона. Как быть, если что-то случится с Мустафой или Махмудом? Мой сын должен посвятить свое внимание той женщине, которая обеспечит дальнейшее существование Оттоманского государства. Женщина имеет право принести только одного принца. Будь довольна тем, что он вообще встречается с тобой.

— Дело не только в том, что мне его не хватает, — призналась Накшидиль. — Но еще и в том, что я чувствую себя как в тюрьме. Я так давно не выходила за территорию дворца.

— Наверное, нам пора устроить поездку на природу, — согласилась Миришах.

В день выезда на природу четыре жены султана и Накшидиль облачились в розовые накидки и, украсив себя рубинами и жемчугами, последовали за статной валиде-султана, словно цыплята за курицей. В конце сераля небольшой участок пристани был занавешен портьерой, и, когда женщины зашли за нее, мы, евнухи, помогли им сесть в каик.

— К чему эта портьера? — хмуро спросила Накшидиль.

Я объяснил, что так сделали для того, чтобы гребцы не видели женщин из гарема.

— Как это надоело, — пробормотала она и осторожно ступила в каик, выстеленный атласом.

Гребцы направили нашу лодку к тихим бухточкам Босфора, которые мы называли Пресными водами Европы. Пока мы проплывали мимо какого-то места на берегу, Миришах, указывая на него, объяснила, что это один из фонтанов, которые она недавно распорядилась возвести. Она напомнила нам, что фонтаны единственный источник питьевой воды для народа. Миришах оглядела всех девушек по порядку.

— Если вы когда-нибудь станете валиде-султана, то заботьтесь о народе, — наставляла она. — Долг хорошей мусульманки — жертвовать на благо другим.

Я слышал, что Миришах попала под влияние суфиев[62] и рьяно относилась к своим религиозным обязанностям. В прошлом году среди ее добродетельных поступков числились: новая кухня, где готовили суп для бедняков, и мечеть для солдат. Так она хотела заручиться поддержкой армии во благо своему сыну. «Дай бог, чтобы янычары не предали его», — подумал я.

Когда мы проплыли дальше вдоль берега и вышли в огороженный парк, некоторые чернокожие евнухи встали на страже, пока женщины сняли яшмаки и решили отдохнуть. Несколько часов они розовым вихрем весело носились по парку отдыха и развлечений. Женщины играли в пятнашки, качались на качелях, опускали ноги в водопад. Затем мы расстелили несколько узорчатых ковров, и они устроили пир — ели фаршированные баклажаны, жареного ягненка, йогурт, кебабы, кукурузу, взбитый миндалевый пудинг и засахаренные фрукты. Я заметил, что Накшидиль улыбается, чего она давно не делала. Опустив голову на шелковые подушки, она лежала под ветвистой липой на кашемировом одеяле, расстеленном на персидском ковре.

— Знаешь, Тюльпан, — сказала она. — Ты единственный, кому я могу по-настоящему доверять.

— Но у вас ведь есть свои рабыни, — напомнил я.

— Chéri, эти рабыни все милы и полны добрых намерений, но они не понимают меня. Мы с тобой происходим из знатных семейств. В некотором смысле мы родственные души.

Редко кому выпадает честь быть доверенным лицом наложницы, и я с благодарностью хранил ее. Конечно, мы говорили об этом не впервые. Обычно мы сплетничали об обитателях дворца, но иногда в тиши ее покоев мы тайком вспоминали свое прошлое. Теперь, лежа под летним солнцем и задумчиво жуя инжир, Накшидиль рассказала, что предыдущей ночью проснулась в поту. Когда я спросил ее, почему так случилось, Накшидиль ответила, что время от времени ей снятся пираты.

— Расскажите мне все, — попросил я. — Лучше избавить свою душу от подобных вещей.

12

Накшидиль отложила инжир и окунула пальчики в чашу с розовой водой. Вытерев руки, она начала рассказывать:

— Я покинула монастырь и отплыла на Мартинику в каюте, которая была гораздо меньше той, какую нам отвели во время первого путешествия три года назад. Зина, моя няня, и я разместились вместе со своими вещами и всеми подарками, какие везли домой, на тесной койке.

Мы два дня терпели всяческие лишения. Когда ветры подняли большие волны, у нас началась морская болезнь. Капитан изменил положение парусов, чтобы противостоять шторму, но он не сказал нам, что ветры несут с собой не только стихию, но и навлекают проклятие пиратов с варварского берега[63].

Я лежала на узкой койке, меня тошнило, затем я почувствовала, что корабль начал тихо покачиваться, и вскоре заснула.

— Слава богу, — сказал я.

— Меня разбудили мужские голоса, крики и звуки чужого языка, который я не понимала. Потом я узнала, что капитан заметил весла пиратской галеры.

— Почему он не спасался бегством?

— Море успокоилось, и наш парусник почти не мог сдвинуться с места. Корсары окружили нас и поднялись на борт.

— Что вы делали?

— Дверь в мою каюту распахнулась, и двое дурно пахнувших мужчин стащили меня с койки. Не успела я и слова сказать, как они заковали мои ноги в тяжелые цепи, а на руки надели железные наручники.

Я беспомощно наблюдала, как один пират без рубашки с торчавшими на груди, словно свернувшиеся черви, пучками волос начал обшаривать каюту, раскрывать ящики, чемоданы в поисках добычи. Вдруг он обернулся и, сверкая глазами, направился ко мне. Я обхватила себя руками, но было уже поздно: пират заметил золотой медальон у меня на шее. Я прикрыла шею, но тут же почувствовала, что его волосатая лапа отбрасывает мою руку и срывает золотую цепочку. В этом месте я испытала жгучую боль.

— Накшидиль, я помню, что вы мне рассказывали о том медальоне, — заметил я.

— Мне его до сих пор не хватает, — пробормотала она, касаясь шеи. — Я вспомнила Сервантеса и его рассказы о том, как мавры держали его в плену. В моей памяти всплыла его поэма: мне захотелось, чтобы моя душа скорее «вознеслась к обиталищам блаженства на небесных просторах», нежели испытать ожидавшую меня жестокую судьбу.

— Как долго вы пробыли на корабле? — спросил я.

— Дни и ночи слились воедино. Через какое-то время один пират ткнул меня штыком в спину и заставил подняться на палубу. Я давно не видела дневного света и, к своему удивлению, почувствовала тепло раннего утреннего солнца и наблюдала, как оно освещает белые здания на берегу Алжира. Лучи солнца постепенно становились ярче, показались новые строения, белые каменные дома с террасированными крышами, поднимавшимися вверх, будто хор мальчиков, взбирающихся на холм. Этот вид вселил в меня надежду.

— А что случилось, когда вы сошли на берег?

— Нас вывели на пристань, я стояла позади команды корабля и пассажиров-мужчин, все еще закованных в цепи. Мое голубое платье порвалось, а руки и ноги были в синяках, но я почувствовала, что могу снова дышать. Я глазами стала искать Зина, но ее нигде не было видно.

— Что с ней случилось?

— Даже страшно подумать. Много месяцев я видела няню во сне, ее доброе круглое лицо и большие глаза. Но больше я не встретила ее.

— А как они поступили с вами?

— Они выстроили всех нас и заставили куда-то идти, затем один корсар увел меня. Он схватил своей лапой меня за руку и потащил вверх по крутой лестнице. Меня шатало, словно опрокинувшуюся лодку, пока я, спотыкаясь, шагала через лабиринт узких переулков старого города. Я едва плелась, но когда его рука коснулась моей груди, я сердито ринулась вперед и попыталась укусить его…

— Вы правильно сделали!

— Но мне удалось лишь плюнуть в него. Этот мерзавец ударил меня по лицу, и я чуть не свалилась на мостовую. Наконец я добралась до вершины холма и увидела стены огромной кирпичной Касбы[64] и дворец.

— Он похож на этот? — спросил я.

— Пират так быстро втолкнул меня во дворец, что я почти ничего не успела разглядеть. Когда я оказалась внутри, меня бросили к ногам бея.

— Его прозвали одноглазым чудовищем, — сказал я.

— Я решила не выдавать своего страха перед этой противной рожей, поэтому встала и с вызовом высоко подняла голову. Я решила, что не дрогну, если этот отвратительный человек и есть их вожак. Я смотрела на него и улыбалась так радостно, как могла.

Накшидиль умолкла и сделала глоток шербета.

Я рассказал ей, что бей бен Осман находится под пятой турок и в то время преподносил щедрые дары своему покровителю, султану Абдул-Хамиду.

— Бен Осман знал, что такой подарок, как вы, понравится старому турку. Что он сказал, когда увидел вас? — спросил я.

— Он оглядел меня своим единственным глазом и указал на меня длинным костлявым пальцем. «Она слишком хороша и не должна пропасть даром», — проворчал он, обращаясь к своим людям, бросавшим на меня похотливые взгляды. Те заковали меня в цепи и повели обратно к пристани.

— Они вернули вас на корабль?

— На этот раз гребцами были рабы-христиане. За их спинами стояли корсары, с плетьми, гребцы трудились изо всех сил, чтобы корабль продвигался вперед против волн. Прошло много дней, и пираты снова выволокли меня на палубу. Я увидела Константинополь с высокими минаретами и покрытыми куполами мечетями, сверкавшими в лучах солнца. «Стамбул, город на семи холмах», — радостно закричали они, пока мимо проносились десятки каиков и дикие утки разбегались во все стороны, спасаясь от нашего корабля, который скользнул через узкие воды, отделявшие Европу от Азии, и мы наконец остановились и пришвартовались у основания дворца. Четыре стража, вооруженные алебардами, схватили меня за руки. Я вспомнила слова Данте: «Затем мы пристали к пустынному берегу, не видевшему никого, кто, оказавшись в его водах, вернулся бы обратно».

— Ваш Данте оказался прав.

— Нет, я твердила себе, он не может быть прав. Я должна обязательно вернуться. Когда я крикнула: «Куда вы меня ведете?» — солдаты лишь сильнее потянули меня за руки. И тут я заметила, что к нам приближается группа странных людей, и почувствовала себя обреченной.

— Группа странных людей? — спросил я.

— Это были евнухи, — ответила она, опуская глаза.

— Каждому из нас выпала своя горькая доля, — сказал я.

— Подобная той, которая выпала мне? — спросила она.

— Нет, — ответил я и отвернулся.

* * *

Я часто ходил на Большой базар, выполняя поручения Накшидиль. Блуждая по узким, многолюдным дорожкам, я подходил к киоскам с косметикой, чтобы купить мазей, или к книжным лавкам у входа на площадь Баязета[65], где торговался с продавцами-армянами, чтобы сбить цену на книги, проданные каким-нибудь отъезжающим французским дипломатом. Поток советников из Франции привел к тому, что возрос интерес к французской культуре — французской одежде, кулинарии, даже книги пользовались спросом, а конкуренция между торговцами и правящим классом вызвала рост цен.

Однако даже при правлении Селима было непросто пронести книги в гарем, учителя религии настороженно относились к любым западным идеям, и мне время от времени приходилось давать взятку охране, стоявшей у ворот. Но мы с Накшидиль пошли на хитрость: я клал маленькие томики в бочу[66] и нес их под вышитым покрывалом со столь же беззаботным видом, как если бы держал в руках узел тяжелого шелка. Накшидиль было нелегко найти место, где спрятать их. Несмотря на то что она теперь стала хозяйкой своих покоев и нескольких рабынь, это не гарантировало ей полного уединения. У главной управительницы была связка с ключами от каждой комнаты и шкафов, и эта женщина могла в любое время незаметно войти и осмотреть все. Кто знает, кому бы она рассказала, если бы обнаружила что-нибудь.

Накшидиль использовала эти книги, чтобы учить Махмуда. К девяти годам он уже умел читать стихи и немного знал историю. В тишине ее комнат мальчик устраивался рядом с ней и слушал, как она, избегая жестоких эпизодов, рассказывает о своем душераздирающем путешествии по морям. Махмуд проявлял живой интерес к географическим картам, любил водить пальцем по горам и водам, соединявшим Турцию с Францией. Его рука путешествовала по Средиземному морю, скользя по берегам Туниса и Триполи, двигаясь к северу в сторону Эгейского моря и островам Греции, затем заворачивала в Мраморное море и проходила через Босфорский пролив. «Это было легкое путешествие», — говорил мальчик, а она улыбалась, скрывая от него, сколь мучительным оно получилось. Иногда они играли в шахматы или триктрак[67], и ничто так не радовало Накшидиль, как победа мальчика.

После полудня ее «лев» уходил познавать ислам: Махмуд учился читать на арабском языке, запоминал важные отрывки из Корана, углублялся в историю ислама. Он даже начал изучать каллиграфию, переписывая буквы из своего украшенного рисунками алфавита, хотя, к неудовольствию Накшидиль, учитель каллиграфии Мухаммед Раким был имамом и противился всякому влиянию Запада. Однажды, когда он к ним зашел, оба читали Вольтера. Это не ускользнуло от проницательного взгляда Ракима, и он проворчал:

— Я слышал о Вольтере. Это человек хуже неверного, он безбожник.

После этого случая имам при каждой встрече смотрел на Накшидиль с подозрением.

Едва Махмуд ушел вместе с Ракимом, как в дверь Накшидиль постучал Нарцисс. Она испугалась, увидев его изуродованный нос и искривленный рот. Я считал, что на лице этого евнуха отпечаталась его уродливая душа.

— Моей госпоже Айше будет оказана величайшая честь, если она увидит вас в своих покоях в качестве гостьи сегодня в четыре часа, — произнес он охрипшим голосом, при этом его язык все время тыкался в нёбо. — Она с нетерпением ждет удовольствия увидеться с вами.

— Как это мило с ее стороны, — ответила Накшидиль, удивленная приглашением.

При этом имени я поежился, помня неожиданные встречи прошлых лет: хна, высыпанная на тело Накшидиль в банях; крем для депиляции, чуть не сжегший ей кожу. Смерть Пересту. Что Айша задумала теперь?

— Айша хочет загладить вину за прошлое или это хитрость? Она придумала новые козни? — спросил я.

— Трудно сказать, — ответила Накшидиль. — Все же это приглашение было сделано крайне любезно. После того случая с кремом минул почти год. К тому же я не думаю, что она винила меня в том, что Пересту заигрывает с учителем. Может, сейчас она действительно хочет подружиться со мной. Знаешь, — задумчиво сказала Накшидиль, — мне повезло, что султан пригласил меня к себе в ложе, но последний раз я видела его шесть месяцев назад. Если Айша все еще дружна с Бейхан, сестрой Селима, то у нее, наверное, есть новости от султана.

— Надеюсь, что вы действительно отлично проведете день.

Готовясь к визиту, Накшидиль застегнула жемчужные пуговицы на кафтане и набросила на шею шелковый платок, чего больше никто не делал.

— Вы выглядите божественно, — сказал я, наблюдая, как она выбирает несколько безделушек для пальцев и ушей. Накшидиль засунула платок, отделанный кружевом, в складки мягкого пояса и хотела взять еще один в качестве подарка Айше, но медлила, не желая расставаться с куском ткани, который сама вышивала. Затем, вспомнив о своем одиночестве, Накшидиль снова сложила его и передала мне.

— Я с нетерпением жду этой встречи, — произнесла она.

Две комнаты и ванная Айши выходили во двор валиде-султана и, подобно жилищу Накшидиль, обогревались не только жаровней, но и камином, что подчеркивало ее положение в гареме. Однако, невзирая на покрытые кашемиром диваны и тонкие ковры, мне ее жилище показалось мрачным и зловещим.

Айшу окружала свита рабов, среди которых был и Нарцисс. Айша полулежала на горе подушек, на которых извивались трубки от наргиле. Она была разодета в пух и прах и украшена с головы до ног. Ее уста источали слова приветствия. Но я чувствовал острые, словно мечи, взгляды рабов, и меня стали обуревать подозрения.

Накшидиль улыбнулась и в знак уважения поцеловала край шелковой одежды Айши.

— Как это мило с вашей стороны, что вы пригласили меня, хемширем, — сказала она.

— Всегда рада видеть тебя, сестра. Очень хорошо, что ты пришла. — Айша предложила ей сесть у жаровни, а я стоял позади них рядом с Нарциссом. — Поставь ноги под ней, это согреет тебя в столь холодный день. Возможно, наша дружба тоже потеплеет, — добавила Айша, затягиваясь сладким табаком. Я посмотрел на Нарцисса, но тот ответил сердитым ледяным взглядом. — Думаю, что будет хорошо, если мы познакомимся ближе, — продолжила Айша. — До сих пор у нас не получалось душевного разговора. Иногда мне даже кажется, что ты избегаешь меня. — Айша подняла руку и согнула пальцы, давая слугам знак принести кофе, чай, шербет и сладости.

— Вы оказываете мне честь своим гостеприимством, — ответила Накшидиль, рукой отмахиваясь от табачного дыма. — Оно согревает меня, как эта жаровня. Пожалуйста, не обижайтесь, если я вела себя сдержанно, просто у меня такой характер.

Они вежливо разговаривали о том о сем, сплетничали о новых женах и наложницах султана, обратили внимание на то, что ни одна из этих женщин не принесла ему наследника, и согласились с тем, что вышло не очень красиво, когда одна из кадин заявила, что забеременела, а это не подтвердилось. Накшидиль не обмолвилась, как пусто у нее на душе и как бы ей хотелось носить под сердцем дитя султана. Тут Айша велела рабыне принести шкатулку с куполом, и, словно две хорошие подруги, они с Накшидиль радостно стали перебирать нити жемчуга и цветные камни.

Но рыжеволосая вскоре посерьезнела и велела унести шкатулку.

— Похоже, у султана много неприятностей, — заметила она.

Накшидиль вздохнула:

— Наверное, это правда. Не так-то просто избавить империю от продажности.

— Истинная правда. Я понимаю, иногда без реформ не обойтись, но Селим зашел слишком далеко. Что он может знать об армии, если тратит время, сочиняя стихи и играя на нэй? В Коране сказано: «Нет равенства между теми верующими, кто сидит дома, и теми, кто старается и сражается во имя Аллаха».

Было трудно отрицать, что Селима больше тянет к музыке, нежели военным искусствам. В глазах Накшидиль это обстоятельство делало его еще более привлекательным.

— Он мудрый султан, — ответила она. — Я не сомневаюсь, что Селиму не хуже нас известно, что лучше для народа.

Айша подняла брови и откинула голову. У нее на шее засверкал большой изумруд.

— Не будь столь уверена. Власть иногда мешает думать. — Изо рта Айши вырывались кольца дыма.

— Что вы хотите сказать? — спросила Накшидиль.

— Я слышала, что правящий класс готов восстать против него. Вот-вот грянет бунт. Улемам надоели связи султана с неверными из Европы, а ты знаешь, что священнослужители представляют серьезную силу. Как религиозные лидеры, они являются неотъемлемой составляющей каждой мечети: они служат там муэдзинами, имамами, чтецами проповедей. А их закон, шариат, является основным законом страны.

— Но улемы не могут применить силу, — возразила Накшидиль.

— Не забывай, что есть янычары. Они недовольны Армией нового порядка. Они недовольны тем, сколько на это уходит денег, и воспринимают перемены как угрозу своему положению. Поскольку за ними стоят улемы, они могут свергнуть Селима. Мой сын Мустафа — старший из принцев, и поэтому сейчас подошла его очередь стать султаном. Затем настанет черед Махмуда. Моя сестра, больше никого нет. У Селима нет наследников. Он проводит слишком много времени в обществе пажей.

Накшидиль молчала. У нее закружилась голова, пока она слушала о янычарах и улемах. А слова о пажах причинили ей боль, словно соль, высыпанная на рану. До нее также доходили слухи о том, что султан любит юных мальчиков не меньше, чем девушек из гарема. Как странно, ведь в постели Селима побывало столько женщин, однако ни одна не родила от него ребенка.

— Накшидиль, тебе пора сделать выбор, — продолжила Айша. — Этот день настанет. Махмуда устранят вместе с Селимом, если он не станет союзником следующего султана. Мустафа желает видеть его на своей стороне.

Эти слова звучали жестоко, но Накшидиль была вынуждена смотреть правде в глаза: хотя она любила Селима, он занялся другими и выбросил ее, словно вчерашнюю еду. А как же быть с Махмудом? Если Селима и в самом деле свергнут с престола, а Мустафа придет к власти, то он ведь может приказать убить своего брата. Бесспорно, Мустафа станет еще популярнее, если Махмуд будет на его стороне. Если Накшидиль сейчас заявит о своей верности Мустафе, то в будущем ее сын может обрести большую власть. Но это означало выступить против Селима.

Айша замолчала. Я мог бы рассечь воздух мечом, в нем витало столь высокое напряжение. Наконец Накшидиль поставила чашку с мятным чаем и сказала:

— Я сегодня так много узнала.

После этих слов Накшидиль встала и, не целуя каймы платья этой женщины, повернулась и ушла. Я последовал за ней, все еще храня при себе платок, который она собиралась подарить Айше. Как только мы отошли на безопасное расстояние, она обратилась ко мне:

— Я не сомневаюсь, что Билал-аге захочется узнать об этом разговоре. Как ты думаешь, Тюльпан?

Я улыбнулся и ничего не ответил, а лишь крутил на пальце рубиновое кольцо, которое она мне недавно подарила. Но я знал, что главный чернокожий евнух проявит к этому не только мимолетный интерес.

13

В ту неделю, когда должен был состояться обряд обрезания, весь гарем гудел, словно улей: двум принцам предстояло пройти это в одно и то же время — девятилетнему Махмуду и четырнадцатилетнему Мустафе. В империи также должны были сделать обрезание тысячам мальчиков. Какие готовились празднества! Пир для тысячи гостей во дворце, цветы, словно ковры, покрывали город, золотые монеты раздавали, словно конфеты, устраивались концерты, маршировали оркестры, везде шли представления: в Топкапе ничего подобного не видели с тех пор, как почти пятьдесят лет назад Ахмед III устроил обряд обрезания своим четверым сыновьям.

На городской площади Ат-Мейдани установили трон; площадь находилась между Голубой мечетью и Айя-Софией, здесь римляне когда-то устраивали соревнования на колесницах. Гости прибывали со всего мира и два дня подряд утром приходили отдавать дань уважения султану. В жестком кафтане с длинными рукавами, достигавшими пола, Селим восседал на церемониальном троне, его мать сидела рядом с сестрами Селима Бейхан и Хадисе, а опекунши принцев Накшидиль и Айша наблюдали за происходящим из ближайшего павильона.

У бедной Миришах забот хватало, ведь нельзя было допустить, чтобы обе женщины выцарапали друг другу глаза. Айша делала все, чтобы Махмуд не прошел обряд обрезания в то же время, что и ее сын Мустафа: она ради этого послала валиде-султана подарки, вызвалась пожертвовать деньги на строительство фонтана и пыталась подкупить главного чернокожего евнуха своими драгоценностями. Накшидиль пыталась соблюсти приличия и даже предложила отложить обрезание Махмуда.

Но Селим был преисполнен решимости устроить это внушительное празднество и пожелал, чтобы оба мальчика прошли процедуру в один и тот же день. Теперь обе женщины были вынуждены сидеть вместе и демонстрировать вежливость, пока жены чиновников одна за другой подходили засвидетельствовать свое почтение, а провинциальные губернаторы, иностранные послы, священнослужители и везиры бросались на землю, целовали кайму одежды султана или рукав, делали почтительные поклоны падишаху, сидевшему на позолоченном троне.

На третий день празднеств женщины дворца, облачившись в тонкие ткани и блестящие украшения, собрались в приемной Миришах. Скрестив ноги, они сидели на полу у ног валиде-султана, курили усыпанные бриллиантами трубки, а рабыни подавали им на подносах покрытые кунжутом сладости и чашки с пенистым кофе. Валиде настояла на том, чтобы Накшидиль и Айша сидели рядом посреди комнаты, но Айше удалось придвинуться к Бейхан так, что та оказалась слева от нее; она явно надеялась, что льстивыми речами сумеет завоевать дружбу принцессы.

В комнату, обставленную в стиле рококо, вошла главная управительница и объявила:

— Вашему вниманию предлагаются роскошные подарки, которые мы получили в честь обряда обрезания. — За ней следовали рабы с подносами, на которых громоздились такие горы подарков, что мы едва могли разглядеть лица носильщиков. Мы с приятной дрожью наблюдали, как те осторожно развернули замечательную сине-белую фарфоровую вазу из Китая, блестящие хрустальные кубки из Австрии, бесконечные ярды тончайшего хлопка из Египта, мягкого Дамаска[68] из Сирии и рубины из Индии величиной с грецкий орех.

— Конечно, они принадлежат мне, — шепотом сказала Айша Накшидиль, когда кроваво-красные камни засверкали в лучах света.

Накшидиль с тревогой взглянула на нее.

— Они принадлежат нам обеим, — возразила она. — Ведь обрезают наших мальчиков.

— Не смеши меня, — ответила Айша, выпустив струйку дыма в сторону Накшидиль. — Это праздник моего сына Мустафы. Ему четырнадцать лет. Махмуд еще молод, к тому же он тебе не родной сын. Если бы не твои козни, то он ждал бы этой церемонии еще целых два года. Ты здесь, потому что сама сюда пролезла. Ты не заслужила этих подарков. Кроме того, — добавила она, — я слышала, что тебя интересуют не драгоценности, а западные книги.

Накшидиль пришла в ужас.

— Откуда Айше известно о моих книгах? — шепотом спросила она меня.

— Мухаммед Раким, — пробормотал я в ответ, напоминая ей, что учитель каллиграфии дружит с Айшой.

Вдруг я не поверил своим глазам, когда заметил, что Айша кивнула своему евнуху. Нарцисс запустил руку в кучу с рубинами и стал ссыпать их в узел своего пояса. Когда евнух направился к двери, я подошел к нему, сердито посмотрел в его уродливое лицо и ногой преградил ему дорогу. Тот споткнулся и упал, а рубины разлетелись во все стороны. Раздался не один вздох, когда все увидели драгоценности, которые он тайком припрятал. Миришах приказала Нарциссу подобрать камни с пола и принести ей, после этого велела наказать его ударами по пяткам.

В тот день в небо взвивались фейерверки, на следующий день празднества продолжились: состоялся военный смотр, дуэли на рапирах, янычары устроили соревнование по борьбе, причем их обнаженные торсы и облаченные в кожу ноги были натерты маслом и сверкали, словно чешуя змеи. Состоялось цирковое представление со львами, леопардами, бойцовыми петухами и пляшущими собаками. Однако гвоздем стала игра в сирит — Мустафа и Махмуд снова оказались соперниками. К огорчению Накшидиль, команда Махмуда проиграла с разницей в семь очков.

— Какая жалость, Накшидиль. Я знаю, тебе хотелось, чтобы Махмуд победил, — сказала Айша, делая вид, что сочувствует ей. Затем она с угрозой в голосе добавила: — Право, тебе надо быть осторожней. Видно, у Махмуда появилась склонность играть не за ту команду.

— Тюльпан, я не знаю, что делать, — позднее говорила мне Накшидиль. — Я не мыслю себя союзницей этой женщины. Но если я не стану на ее сторону, она непременно сделает все, чтобы уничтожить меня и Махмуда.

— Держитесь от нее как можно дальше, — посоветовал я, — но если обстоятельства вынудят вас находиться рядом с ней, притворитесь ее другом. И, ради всего святого, не позволяйте ей помыкать собой.

Мы сидели в саду, и я видел, что ни фокусники, ни клоуны, ни даже пирамида из девяти мужчин, балансировавших на плечах друг у друга, не могли заставить Накшидиль улыбнуться. Наконец мне в голову неожиданно пришла идея.

Объявили, что султан желает, чтобы женщины развлекли его. Девушки решили начать с игры «Красавица и урод». Мы завязали глаза сестре султана Хадисе, та выбрала двух девушек и крикнула: «Красавица». Девушки приняли позу. Хадисе сорвала с их глаз повязки, взглянула на девушек и определила, какая из них заняла лучшую позу. Затем победительнице завязали глаза. Так повторялось несколько раз, пока не настала очередь Айши. Неожиданно для меня рыжеволосая женщина выбрала сестру султана Бейхан одной партнершей, а Накшидиль — другой. Но как только она выкрикнула: «Урод», мне все стало ясно.

Накшидиль и Бейхан заняли позы, а когда приготовились и просили Айшу снять повязки, та взглянула на Накшидиль и громко засмеялась.

— Что это за поза, — громко сказала она, чтобы султан Селим слышал ее, — именно так обычно выглядит твое уродливое лицо.

Я заметил, что Накшидиль вздрогнула, мне захотелось обнять ее, но, конечно же, я не мог так поступить. Когда Селим повернул голову, я понимающе подмигнул ей.

Когда сестра султана Бейхан объявила, что они будут играть в игру «Сады Стамбула», я решил осуществить свой план. Принцесса появилась в мужском меховом пальто, вывернутом наизнанку. Под губой у нее были подрисованы усы, она сидела на осле задом наперед, балансируя дыней на голове, держа хвост осла одной рукой и зубчик чеснока в другой. Она рассмеялась и крикнула: «Догоните меня!» Все девушки бросились за ней, пока она верхом ехала через лужайку. Спустя несколько минут Айша настигла Бейхан, после чего настала ее очередь.

Бейхан передала ей пальто и дыню, а одна рабыня подрисовала Айше усы. Как только Айша выкрикнула: «Догоните меня!», я побежал к ней. «Вы забыли чеснок», — сказал я, и, когда протянул ей дольки, осел споткнулся о мою ногу. Похоже, я здорово научился ставить подножки, ибо осел упал, а Айша слетела с него и растянулась на земле. Бедняга! Ей повезло, ведь она ничего не сломала. Я рассыпался в извинениях, надеясь, что султан не обвинит меня и не накажет ударами по пяткам. Но Селим, видно, решил не обращать на это внимания. До конца празднеств Айша пролежала в постели, ибо от множества синяков ей стало больно передвигаться.

На следующий день должно было произойти большое событие. Надев самые красивые вышитые кафтаны — у Махмуда был кафтан, украшенный желтой парчой, а у Мустафы — голубой, — оба принца предстали перед султаном в зале для обрезания. Оттуда их провели в специальное помещение, где проходил этот обряд. Я сидел в покоях Накшидиль наедине с ней и с опасением ждал известий. Тут пришел имам, за ним следовал евнух с золотым подносом в руках.

— Моя добрая госпожа, — сказал он, — поскольку вы приходитесь Махмуду самым близким человеком, то вам следует убедиться, что торжественное событие успешно завершилось. Для меня самая высокая честь показать это вам. — При этих словах он снял бархатное покрывало; у меня подкосились ноги, и я рухнул на пол. Я только помню, что Накшидиль обмахивала меня льняной тканью.

— Тюльпан, — звала она, — что с тобой?

Я огляделся и увидел, что лежу на ее диване.

— Да. Похоже, со мной ничего страшного не произошло.

— Ты упал в обморок, — говорила она. — Ты знаешь, почему так случилось?

Тут мне вспомнилось мгновение, когда имам снял бархатную ткань и я увидел нож и кусочек крайней плоти на золотом подносе.

— Это напомнило мне кое о чем, — объяснил я все еще слабым голосом. — Это случилось очень давно.

— Chéri, ты мне должен рассказать об этом. Помнишь, что ты мне однажды говорил: «Вы должны избавить свою душу от подобных вещей».

— Вам вряд ли захочется слушать эту историю.

— Я ведь рассказала тебе о своих злоключениях, — напомнила она мне.

— Виноват этот поднос, — прошептал я.

— Поднос?

— Да, поднос с ножом и крайней плотью.

— Продолжай.

— Помните, я говорил вам, что отец продал меня за золото? Когда заключалась эта сделка, я сидел возле нашей глинобитной хижины и вырезал какой-то инструмент. Ко мне подошли незнакомые люди, и не успел я поздороваться с ними, как те схватили меня за руки, заковали в цепи и потащили куда-то. Едва я сообразил, что произошло, как мы оставили деревню и отправились на север. Мы шли много дней, может быть, недель, пока эти люди не остановились где-то в пустыне Египта, в одном отдаленном христианском поселении. Я до сих пор помню огромный крест и двоих монахов в коричневых рясах, идущих мне навстречу и как-то странно смотревших на меня. Они забрали меня, завели в пустую палатку и ремнями привязали к столу.

Накшидиль съежилась, и я понял, что ей тяжело слушать это. Но было уже поздно. Я продолжил свой рассказ:

— Они не завязали мне глаза, а заставили смотреть. Я увидел нож и приближавшееся ко мне лезвие. Я стал кричать сначала от страха, затем от боли. Я истекал кровью, словно только что зарезанный поросенок. Должно быть, я потерял сознание, потому что очнулся закопанным в песок по самую грудь. Я пребывал в таком положении много дней. Мне сказали, что песок остановит кровотечение, но боль была столь невыносима, что я не знал, хочется ли мне жить, чтобы убедиться в правильности их слов. Я спрашивал себя, лучше ли остаться среди тех, кто вынес подобное варварское надругательство, выжить после этой ужасной кастрации или лучше просто умереть? О боже, как иногда приятно умереть!

Накшидиль не могла скрыть своего отвращения, но она знала, что мне надо выговориться. Ее лицо исказила гримаса, когда она едва слышным голосом спросила:

— Ты был один?

— В пустыне было много мальчиков, их всех выстроили в одну линию, словно кактусы. Я слышал их стоны и видел, как они медленно умирают. Наконец спустя семь дней и ночей один из белых мужчин сообщил, что я исцелился, и забрал меня. Уходя, я видел много трупов, брошенных в песках.

Эти люди привели меня в Каир и посадили в лодку вместе с десятками других: нас затолкали туда, словно селедок в бочку, и держали закованными в такой страшной тесноте, что мы вдыхали пот друг друга. Так мы провели много дней, моя кожа все еще была красной, то место не зажило, и меня мучила страшная боль; всякий раз, когда я мочился, мне хотелось умереть. Помню, мы прибыли в Стамбул, и нас вышел встретить главный чернокожий евнух. Я увидел его безобразное лицо, оплывшее жиром тело и понял, что моя судьба решена.

Поток воспоминаний лишил меня сил. Я начал рыдать и услышал, что Накшидиль тоже плачет.

— Извини меня, Тюльпан, — сказала она сквозь слезы. — Прости меня.

— Это не ваша вина, — ответил я. — К тому же вы никогда не станете обращаться с людьми столь дурно.

Накшидиль посмотрела на меня и ничего не сказала.

* * *

Зимой 1794 года, через шесть месяцев после обряда обрезания, валиде-султана объявила, что покидает дворец. Она объяснила, что ей, как последовательнице суфизма, требуется больше времени для молитв и раздумий; для отправления своих обрядов ей было необходимо тихое место на Босфоре. В Топкапе время текло по-прежнему, оно, словно пустая ваза, ждало наполнения. Эта ваза совсем лишилась содержания после отъезда Миришах.

По-прежнему кругом царила тишина, исчез звенящий смех, иногда нарушавший ее. Каждый день своей чередой шли трапезы и молитвы, после чего следовали переодевания. Менялись времена года, напоминая о том, что у погоды есть свое расписание: платаны[69] покрывались зеленой листвой, затем вдруг сбрасывали с себя все; тюльпаны, гиацинты, гвоздики и розы резвились в озаренных солнцем садах, затем исчезали в холодной жесткой земле. С Босфора дули теплые ветры, затем их прогнали ледяные. И пока весна переходила в лето, а осень уступала свое место зиме, наложницы ждали приглашения султана и, лениво развалившись, до помутнения сознания курили сдобренный гашишем табак или жевали таблетки опиума, однако Накшидиль получала маленькие радости, читая книгу, завершая вышивание или играя короткие сонаты. Или сплетничая со мной.

— Что слышно в гареме? — спросила она меня, когда я однажды днем зашел к ней. Я не видел ее уже некоторое время, и ей хотелось узнать последние новости.

— Я рад, что вы задали этот вопрос, — ответил я.

— Да?

— Вчера вечером главный чернокожий евнух сообщил мне, что Селим вызвал его и заявил, что устал от Айши.

— Ах, Тюльпан, — сказала она, — это самая хорошая новость. Почему ты не начал с нее?

— Я только что сел, — ответил я.

— Почему султан недоволен ею? Билал-ага сказал об этом?

— Подозреваю, что он на этот счет получил сообщение от Миришах. Даже при том, что ее нет во дворце, она знает, что здесь происходит. Знаете, у валиде-султана в Топкапе есть свои осведомители.

— Как ты думаешь, что ей стало известно?

— Ходят слухи, будто янычары замышляют бунт. Улемы заодно с ними; имамы, муэдзины подстрекают армию к восстанию, называя Селима предателем за то, что тот поддерживает союзнические отношения с неверными. Всякий раз, когда вводится какое-то новшество, вроде школы военных инженеров, где преподают европейцы, или печатного станка, установленного французами в Пере, они осуждают это и называют делом рук неверных, в которых вселился дьявол. Полагают, что Айша находится в рядах подстрекателей. Вы знаете, что она близка с Мухаммедом Ракимом. Так вот, они оба завоевывают все больше сторонников среди улемов — те готовы поддержать Айшу и ее сына.

— Это опасно. Ее могут зашить в мешок и утопить за более мелкие прегрешения.

— Вы правы. Но ведь Селим так добр. Он велел отправить ее в Старый дворец.

— Может, нам устроить ей проводы, — сказала Накшидиль и рассмеялась.

— И угостить ее отравленными сладостями, — добавил я.

Но для этого уже не осталось времени. Следующим утром мы увидели, как Айша вместе с Нарциссом забираются в повозку, запряженную волами, и уезжают в Старый дворец.

14

Трем кирам разрешили прийти во дворец и продавать свои товары. Двоих из них, гречанку, торговавшую драгоценностями, и армянку, продававшую меха, годы ожесточили. Но самой интересной оказалась третья женщина. Еврейка Эстер Камона была молода, можно сказать еще совсем девочка. Видно, она знала, что происходит далеко за пределами Стамбула.

Когда одним летним утром я зашел к ней в комнату, находящуюся рядом с помещениями евнухов, которая была выделена для встреч с кирами, она, поблескивая глазами, указала на бархатную бочу.

— У меня есть кое-что для тебя, — подразнила она. — Открыть?

— Пожалуйста, — ответил я, желая поскорее увидеть, что она принесла.

Она кивнула своей рабыне, и та немедленно сняла покрывало.

Эстер достала тонкие ткани, которые рассыпались, словно блестящие гвоздики, бирюза и мандарины. Такой красоты я даже не представлял. Анемон, евнух из дворца, проводивший этих женщин сюда, подошел ближе, его глаза засверкали, когда он зажал тонкий шелк меж украшенными драгоценностями пальцами. Он прикладывал ткань к груди, бедрам, будто она предназначалась для пошива его одежды.

— Думаю, это понравится ей, — сказал я и взял ткань.

— Не вынимай ее из бочи, — просила Эстер, и я догадался, что внутри мягкого свертка лежит еще кое-что.

Я поспешил к Накшидиль. Увидев ткань, она выпалила:

— Эта женщина просто гений. Откуда она раздобыла столь изящные ткани, о каких я даже не мечтала? Какие прекрасные платья получатся из них.

Пока она разворачивала шелка, из складок выпало письмо. Накшидиль сломала печать на конверте, и мы вместе прочитали его.


25 июня 1795 года

Моя милая кузина Эме,

мне необычайно повезло, когда я, вернувшись из Мартиники, застала твое письмо. Однако как ужасно, что я до сего дня не смогла ответить тебе. Тяжелое положение, связанное с революцией, не позволяет мне такую роскошь, как переписка. Любой злобный доносчик мог бы добиться моей смерти за неосторожно сказанное слово!

Ах, моя бедная кузина. Какие богини судьбы выбрали нам место в жизни. С чего начать? Мой брак с Александром де Богарне, откровенно говоря, обернулся катастрофой. Должна признаться, что у него был роман с другой женщиной даже в тот день, когда он повел меня на брачное ложе.

Конечно, я могу понять легкое заигрывание, даже пару скромных романов. Все же какой мужчина может ходить с поднятой головой, если у него нет любовницы, но именно наши отношения вызвали у меня отвращение. Вместо того чтобы любить обожающую его жену-креолку, он обращался со мной черство, будто я была всего лишь домашней рабыней.

У меня не оставалось иного выбора, как уйти в монастырь. Я рада сообщить, что в Пантемоне я не только встретила самых божественных дам (извини за каламбур, но я имею в виду как гостей, так и монахинь), монастырь позволил мне также завершить образование. Я поняла, что могу сама обеспечить себе жизнь, достойную своих мечтаний.

И все-таки я вышла оттуда в возрасте двадцати пяти лет и совсем одинокой. Мой муж уехал, и Евгений, мой маленький любимый сын, уехал вместе с ним. Истосковавшись по родителям, я уступила порыву чувств и отплыла на Мартинику. Ты можешь в такое поверить? Корабль, на который я ступила, назывался «Султан», и он отплыл в 1788 году в то же время, когда ты выехала из Нанта. Только подумать, что наши корабли могли встретиться в открытом море!

К сожалению, должна сказать, что застала родителей в еще более трудном положении, чем мое. Тем не менее я неплохо провела время до следующего лета, когда пришло известие о перевороте в Париже.

Вскоре рабы на Мартинике взялись за оружие и заявили о своих правах на свободу. К августу Национальное собрание в Париже огласило Декларацию прав человека и гражданина, а наш народ последовал ее примеру, созвав Колониальное собрание. Я почувствовала, что настало время покинуть остров и вернуться во Францию.

Думаю, ты к этому времени уже узнала о штурме Бастилии. Я все еще не могу забыть человеческие головы и сердца, которые носили по улицам на пиках! До какой низости могут опуститься цивилизованные люди! По улицам бегали крысы, носились мужчины и женщины, одетые в грязные крестьянские платья, такие же отвратительные, как эти грызуны. Мой чудесный Париж исчез. Мне нравилось посещать салоны Жермены де Сталь, но там я сидела тихо и прислушивалась к сплетням. Знаешь, я слишком ленива, чтобы встать на чью-либо сторону.

Разумеется, я всегда охотно помогала людям, и, по мере того как росли мои долги, некоторые из тех, кого я выручала, отплатили мне щедрыми подарками. Один или два из них даже стали моими любовниками.

В конце концов, кто смеет утверждать, что у женщины за всю ее жизнь должен быть только один мужчина? Разве мы не имеем права быть такими же свободными, как и наши мужья? Тогда к чему вся эта борьба за независимость? Кроме того, можно спросить, кто лучше знает, как доставить наслаждение мужчине, чем женщина, которая уже обрела опыт?

Однако все потеряло смысл, когда к власти пришел этот жуткий Робеспьер. Толпы людей, словно мотыльки, летящие на свет, устремились к гильотине наблюдать за казнями. Мой бедный дорогой Александр не смог избежать руки палача. Меня тоже бросили гнить в тюрьму кармелиток[70]. Только благодаря Божьей милости и помощи друзей я осталась жива.

Слава Всевышнему, Робеспьера самого отправили на гильотину, и теперь страна вздохнула свободнее. На днях за ужином я сказала друзьям, вспомнив слова гадалки, произнесенные в Форт-де-Франс, что «этот ужасный Робеспьер чуть не испортил ее предсказание». Кстати, скоро наступит Новый год и кто знает, что он принесет?

Я встретила очень интересного мужчину. Он слишком низок ростом и коренаст, но от его улыбки мне становится радостнее на сердце, а его глаза способны заглянуть в мою душу. Он умеет даже читать судьбу по линиям на ладони! Все говорят, что он самый выдающийся солдат, какого мы видели за многие годы. Он обретет силу, с которой придется считаться. Не сомневаюсь, что однажды ты о нем услышишь даже в далеком Константинополе. Его зовут Наполеон Бонапарт. Самое удивительное, что он не хочет произносить мое имя, а предпочитает звать меня Жозефиной.

Молюсь, чтобы ты обрела такое же счастье, как я с ним. Я уверена, что не пройдет и года, как мы поженимся!

Моя милая Эме, уверяю тебя, что я делала все, чтобы сообщить твоим родителям о том, где ты находишься. Однако из-за британской блокады связь между Францией и Мартиникой прервалась.

Не забывай, что я все время думаю о тебе и остаюсь твоей самой верной и преданной кузиной,

Роза.


Письмо Розы оказалось подобно любимому аромату, принесшему воспоминания из других времен и мест. Накшидиль читала и перечитывала эти странички до тех пор, пока не выучила наизусть каждое слово. Она просила меня переписать это письмо и спрятать в моей комнате. Если кто-то обнаружит оригинал, у нее хотя бы останется еще один экземпляр. Ей пришлось признать, что жизнь во Франции не столь сильно отличается от сераля, несмотря на независимость женщин.

Из инкрустированного ящика-секретера, который она попросила меня купить на базаре, Накшидиль взяла лист бумаги розового цвета, обмакнула тростниковое перо в чернила и написала Розе ответ. Она сообщала ей последние новости и закончила письмо напоминанием: «Мне хочется скорее получить весточку от семьи. Пожалуйста, сделай все, чтобы помочь мне в этом». Написав эти слова, она скрепила сложенную бумагу печатью ароматного воска и протянула ее мне.

— Пожалуйста, передай это кире, — просила она, — вместе с шалью, которую я вышила. Я хочу, чтобы Роза получила от меня подарок.

— Было бы замечательно, если бы ей удалось связаться с вашей семьей, — сказал я.

Накшидиль сложила ладони вместе.

— Теперь я хотя бы спокойна, что попыталась это сделать.

* * *

Больше года Накшидиль ходила словно призрак, лишенный души, как тень, терзаемая воспоминаниями. Вдруг все изменилось. К концу 1796 года в Топкапу пришли донесения, сообщавшие, что умерла русская императрица Екатерина. Русский царь пожелал, чтобы его страна осталась в стороне от войны с Турцией, и даже предложил султану мир. С запада тоже пришли хорошие вести. Новый французский посол прибыл в Стамбул, привезя с собой в качестве подарка тяжелое оружие, и сообщил сановникам Оттоманской империи, что революционный режим желает сохранить дружеские отношения с Блистательной Портой. Ободренный такими новостями, Селим и его везиры уверовали, что новый главнокомандующий Франции благосклонно относится к турецкой короне. Все складывалось так, будто Аллах выдохнул разок и сдул черное облако, нависшее над Оттоманской империей. Накшидиль вернулась к жизни. Снова она испытала счастье с мужчиной, какое обрела Роза.

Душа Селима успокоилась, и у него появилось больше времени для поэзии, музыки и Накшидиль.

— Мой султан, светоч мира, вы не знаете, как мне вас не хватало, как наша разлука печалила меня, — сказала она, когда оба наконец оказались вместе.

— Что он ответил? — спросил я, увидев ее на следующий день.

— Он ответил так: «Только тот, кто знает, что такое настоящая любовь, понимает радости и горести жизни».

— А, — протянул я. — Ибо любовь и сладка, и горька.

— Тюльпан, откуда ты знаешь, что он сказал?

— Селим цитировал слова одного поэта восемнадцатого века, — ответил я.

Двенадцать месяцев жизнь шла так гладко, что султан велел устроить праздник тюльпанов. Последний раз такой праздник состоялся при султане Ахмеде III, который, как это ни печально, оказался низвергнут за свою расточительность. Но Селиму было что праздновать. В свете полной апрельской луны он восседал на троне в садовом павильоне, а гости собрались в павильонах для зрителей. После долгих уговоров Миришах согласилась покинуть свой дворец на Босфоре и прийти к нам. Она сидела рядом с султаном в скрытом решеткой флигеле. Вместе с сестрами султана и женщинами, сидевшими у ее ног, Миришах пила кофе из усыпанной бриллиантами чашки и ела сладости, пока природа давала незабываемое представление.

Тюльпаны всех размеров и цветов распустились в вазах, стоявших в саду на полках разной высоты. Факелы, наполненные цветной водой, озаряли небо, канарейки и соловьи пели сладкие песни. Кругом ползали черепахи с горевшими факелами на спинах. Повсюду были тысячи тюльпанов. Гости пировали, а рабыни танцевали. «Будем смеяться, будем играть и наслаждаться прелестями жизни», — писал поэт Недим[71], и мы как раз этим и занимались.

— Как все хорошо, когда нет Айши, — прошептала Накшидиль, и я радостно кивнул в знак согласия.

Когда Накшидиль бывала рядом, Селим подыгрывал ее скрипке и громко читал стихи. Снова он повез ее кататься по Босфору на лодке. Когда они остались наедине, если не считать прислуживавших евнухов, султан высказал свое удовлетворение новым русским царем и доверительно сообщил, что прибывает еще одна группа французских военных, чтобы помочь ему усовершенствовать армию. Его расстроило лишь то, что один блестящий офицер, вызвавшийся приехать, не смог этого сделать. Тем не менее этот человек, генерал Бонапарт, хорошо относился к туркам.

— Вы сказали, что его зовут Бонапарт? — спросила Накшидиль, пораженная тем, что услышала это имя.

— Да, — ответил он. — Но почему ты спрашиваешь? Это имя тебе о ком-то напомнило?

Накшидиль боролась с соблазном рассказать Селиму, что ее кузина Роза собирается выйти замуж за этого человека, но она сдержалась, а позднее, когда она просила у меня совета, как поступить, я велел ей не говорить ни слова.

— Только представьте, если бы он обнаружил, что вы из дворца тайком отправляете письма! Многие девушки в прошлом думали, что завоевали благосклонность султана, но потом обнаруживали, что стоит сделать один неверный шаг, и им грозит изгнание или смерть. Молчите об этом, — предупреждал я. — Он в восторге оттого, что вы француженка. А пока этот Бонапарт командует армией, дела пойдут лишь к лучшему.

Как я ошибался!

15

Первые симптомы, предвещавшие ухудшение дел, появились в марте 1798 года, когда Совет узнал, что Бонапарта произвели в адмиралы Востока. К чему тут Восток, удивлялись министры, раз его войска сражаются в Европе? Вскоре поступили донесения, что его армия села на корабли, отплывшие в восточном направлении. Султан потребовал встречи с французским послом. Ее назначили на следующей неделе в день выдачи жалованья янычарам, представлявшим собой внушительное зрелище. Этот день выбрали, дабы произвести на иностранных послов впечатление размерами и мощью особого войска султана. Как всегда, рассчитывали на чисто внешнее впечатление. Главный чернокожий евнух просил меня сопроводить его на заседание Дивана.

В Айя-Софии прошли молитвы, после чего устроили величественную процессию. Мы проехали через Первый двор и мимо Фонтана палача, добрались до Второго двора и желтого здания для заседаний Совета, у которого нас ждали десятки юных пажей, а тысячи янычар в желтых тюрбанах выстроились вдоль двадцати двух мраморных колонн. Головы главного белокожего евнуха, главного чернокожего евнуха, главы адмиралтейства и главы казначейства венчали тюрбаны разной высоты, подчеркивавшие их ранг; все, облаченные в зеленые атласные платья с соболиной отделкой, вошли в богато украшенный Зал Совета и заняли свои места на шелковом диване, тянувшемся вдоль всей задней стены. Затем в сопровождении сотен солдат прибыл великий везир Ибрагим-паша. На его высоком белом тюрбане красовались золотые полоски, белое одеяние из атласа было отделано соболем, а шея и грудь — увешаны бриллиантами и жемчугами. Он поднялся по мраморным ступеням. У входа в Диван главный водонос поклонился ему и пробормотал:

— О, ваше превосходительство, соблаговолите войти.

Все встали, приветствуя великого везира. Оставив солдат снаружи, Ибрагим-паша обратился к своим министрам.

— Да будет сегодняшнее утро для вас благоприятным, — произнес он и занял свое место в центре дивана. Шейх-уль-ислам[72], представитель высшей религиозной власти, возглавил молитву везиров, пока остальные стояли вдоль стены. Султан оставался наверху, он сидел прямо над великим везиром и был скрыт из виду клеткой филигранной работы.

Французский посланник, месье Дюбайе, маленький худой человечек с моноклем, торжественно прибыл в сопровождении десятка помощников. К его огорчению (я убедился в этом по его хмурому лицу), ему предложили сесть на стул без спинки. В Топкапе подобные унижения часто выпадают на долю неверных.

Пока он наблюдал за происходящим, белые евнухи принесли везирам на пробу еду янычар: суп и плов, приправленный шафраном и медом. Завершив дегустацию, министры начали трясти облаченными в пурпурные тюрбаны головами, подавая знак, что пища не испорчена, после чего янычары, стоявшие снаружи, бросились во двор. Представьте, как все были потрясены нарушением тишины, пока те бежали через открытую площадь, а затем подняли шум, стуча длинными металлическими ложками о стены огромных котлов с супом и рисом. Этим зрелищем и шумом, причиной которых стали десять тысяч мужчин в высоких тюрбанах, можно было напугать кого угодно.

После того как янычары поели и успокоились, пол от ног великого везира до самой двери выложили кожаными мешочками с монетами. Ибрагим-паше подали имперский указ, и он, поцеловав печать султана, громко прочитал повеление раздать монеты. Тут же нескольких янычар пригласили забрать тяжелые мешки и выдать жалованье особым войскам султана. Будем молить Аллаха, чтобы янычары остались довольными. Иначе они перевернут свои котелки с супом, ворвутся в зал и нападут на нас!

К этому времени мы изрядно проголодались и молча возликовали, когда нам принесли еду. Не помню, сколько десятков блюд подали, но могу сказать, что французский посланник был явно потрясен, когда перед ним ставили одно кушанье за другим: жареного ягненка, жаркое, куропатку-гриль, жареного цыпленка, пирожки с рубленым шпинатом, говядину и телятину, отварную рыбу, фаршированные баклажаны, тушеные кабачки, рубленые помидоры, маринованные огурцы, йогурт с чесноком, пюре из бобов, приготовленные на пару зерна, плов и чечевицу. На десерт подали спелые дыни, огромные ягоды, сочные апельсины, покрытые желе абрикосы, свежие персики, пухлые финики и горы засахаренных фруктов. Посланник чувствовал себя не совсем ловко, так как приходилось есть пальцами, а после этого опускать их в розовую воду, но должен признаться, что ему удалось неплохо набить брюхо.

Наконец наступил его черед изложить суть вопроса. Пока султан направлялся к своему трону, месье Дюбайе облачили в мантию из горностая, а его помощников — в верблюжью шерсть. Когда все приготовились слушать, главные стражи, отвечавшие за охрану входа, подхватили французского посланника под руки, подняли и быстро доставили в Тронную комнату.

Я последовал за ними и вошел в помещение, где на бархатном диване сидел султан. Алые покрывала украшали жемчуга, подушки были усыпаны изумрудами, а в ковры, накрывавшие его ноги, была вплетена золотая нить. Над головой султана возвышался балдахин, а над ним — три шара, символизировавшие его мирскую власть.

Посол Франции пересек шелковые ковры, которыми был застелен мраморный пол, три раза поклонился перед султаном, поцеловал край его вышитого золотом кафтана и отступил к стене. Везир церемонно приветствовал иностранного посланника, и француз начал говорить. Я выступал переводчиком. Ахмед-бей, секретарь султана, записывал. Совсем недавно Ахмед-бей заявил перед Диваном, что виновниками бурных событий во Франции он считает безбожников вроде Руссо и Вольтера; их враждебные религии писания, говорил он, привели к тому, что по всей стране распространились ересь и пороки.

«Хорошо известно, что опора любого государства заключается в твердом усвоении основ священной религии», — заявил Ахмед-бей вслед за улемами, присутствовавшими на заседании Дивана. Он сказал главному чернокожему евнуху, что желает, чтобы французское восстание «распространилось среди врагов империи, словно сифилис» и ввергло в этот конфликт не только Францию, но и всех противников империи. Однако главный чернокожий евнух говорил мне, что другие в Диване не согласны с ним и симпатизируют Франции.

«Отказ неверных от христианства говорит об одном: они понимают, что ислам верная религия», — пояснил один из везиров.

Стоя близко к султану, я видел озабоченность в его взгляде: он не знал, к какой из собственных фракций ему прислушаться и можно ли доверять послу. Но пока он не промолвил ни слова и внимательно вслушивался в слова дипломата.

— Возвышенный султан, величественный падишах, славная тень Бога на земле, — рассыпался месье Дюбайе в любезностях. Сначала он сообщил султану, что передает ему самое искреннее почтение Директории[73], нового правительства Франции, и ее высочайшее пожелание, чтобы великий султан и дальше пребывал в добром здравии.

— Да проживет халиф долгую и плодотворную жизнь, — сказал посол. Он соизволил надеяться, что султан доволен многочисленными подарками, которые он привез, и перечислил среди них эмалированный фарфор, тончайшие духи, серебряные подносы для подогрева еды, кофейные чашки с позолоченным краем, золотые часы и письменный стол с украшениями из золоченой бронзы. Посол выразил надежду, что валиде-султана, великому везиру и главному чернокожему евнуху дары придутся по вкусу. Французский посланник глубоко благодарил его величество за то, с каким благородством здесь к нему отнеслись. Затем он надел монокль и перешел к сути вопроса.

Он подтвердил, что французская армия двинулась на восток. Ее конечной целью была Индия, где, по словам посла, французы собирались перерезать британцам торговые пути. Конечно, твердил он, великий и мудрый султан поймет: Англия все-таки является и врагом турок. Прошу вас быть уверенными, уверял он, что Франция не желает мешать, а хочет помочь великой Оттоманской империи. Франция желает быть вашим другом, говорил он, и всеми возможными способами оказывает помощь в борьбе против враждебной Британии.

Сказав это, он сделал принятые в таких случаях почтительные поклоны и, пятясь, покинул комнату. Я надеялся, что француз говорит правду, в противном случае его могли бы заточить, как это до него случилось с другими лживыми послами, в Семи башнях.

* * *

В июне того же года разразился ужасный скандал.

В обещаниях посла не было ни слова правды. Войско Бонапарта высадилось в Египте, одной из наших самых важных провинций, и теперь стало ясно, что главная цель генерала — уничтожить Оттоманскую империю, а уже потом разделаться с англичанами в Индии. Вскоре после высадки его солдат в Александрии, расположенной у залива Абукир, они двинулись на юг, к Каиру, и нанесли турецким войскам страшное поражение. Битва у Пирамид обернулась катастрофой. К августу 1798 года Каир оказался в руках французов.

Обычно Турции удавалось поддерживать равновесие. Всякий раз, когда на нас нападало то или другое европейское государство, мы призывали на помощь врага своего недруга. Наверное, поэтому говорят, что «враг моего врага — мой друг». Иногда чаши весов больше походили на качели, когда мы метались между британцами и французами, русскими и австрийцами. Разве еще вчера французы не были нашими лучшими друзьями? На этот раз нам на помощь бросились британцы. Правда, у адмирала Нельсона больше болела голова о том, как защитить Индию от французов, чем сохранить турецкую власть в Египте, но британский адмирал уничтожил французский флот, а это нам было только на пользу.

Потеряв бóльшую часть своих кораблей, французский генерал дальше шел по суше, и в январе 1799 года его войско, преодолев Синайскую пустыню, оказалось в Палестине. Там, в городе Яффе[74], нашим солдатам было нанесено еще одно поражение, и они сдались, но варвары французы все равно убили их: три тысячи мужчин вместе с женщинами и детьми утопили в море. По воле Всевышнего через три месяца, когда французы по побережью двинулись к Сирии, наша Армия нового порядка у Акры уничтожила две тысячи солдат Бонапарта, разрубив им головы мечами.

Французы вернулись к Абукиру. Там их снова ждали войска Оттоманской империи, однако, к сожалению, они не смогли оказать достойного сопротивления врагу. Удача покинула нас, и французы прижали наши войска к морю: тысячи турецких солдат утонули в заливе, а Бонапарт утвердил свою власть над Египтом.

* * *

Люди расстроились, когда до наших берегов докатилось известие о поражении. Унизительная потеря столь важной провинции усугубилась огромной потерей среди турецких солдат. Султан тут же отомстил французам. Все, связанное с Францией, было подвергнуто осуждению. В тюрьму отправили не только французского посла и его помощников; всем французским советникам приказали покинуть страну. Все французское имущество было захвачено. Всем французским гражданам, живущим в Оттоманской империи, приказали регистрироваться в мусульманских судах. Всех везиров, лояльно настроенных к Франции, бросили в тюрьму. Во дворце запретили даже упоминать о Франции. Мне не надо говорить, что эти события сулили Накшидиль.

Конечно, больше не играли европейскую музыку, не исполняли европейские танцы, вино не пили даже тайком. В довершение всего она не получала никаких известий или приглашений, ее имя не произносилось даже шепотом. Одно ее присутствие уже грозило обернуться скандалом.

Какое-то время Накшидиль так плакала, что я опасался, как бы у нее не иссякли носовые платки.

— Что же мне делать? — вопрошала она. — Как мне жить дальше? Меня невероятно унижают. Я даже лица никому не могу показать.

— Вас не должно беспокоить то, что говорят люди, — сказал я, зная, однако, что слухи уже расползлись и весь гарем сплетничает о том, в какой переплет она попала.

Боясь показываться, она, как могла, избегала встречаться с наложницами в банях и ходила туда, когда там никого не было. Она перестала посещать музыкальный класс и только изредка доставала скрипку, настраивала струны и, опасаясь исполнять свои любимые произведения, наигрывала грустную турецкую мелодию. Накшидиль спрятала французские книги еще глубже в шкаф и читала их лишь тогда, когда я стоял на страже. В садах она гуляла одна, роняя лепестки, словно слезы. Когда она вышивала, ее иголка вонзалась в ткань, будто в сердце.

Трудно представить, как тяжело мне бывало, когда снова и снова мне приходилось сообщать, что по приказу султана, отданному главному чернокожему евнуху, ее лишили привилегий. Сначала более чем наполовину урезали хлеб, масло, сахар, мед, кофе, чай, муку, мясо, овощи и фрукты. Несколько недель спустя пришло известие, что деньги на карманные расходы сократили на две трети. В следующем месяце большую часть драгоценностей — бриллиантовые и рубиновые ожерелья, серьги с рубинами, кольца с сапфирами, пояса, усыпанные жемчугами и бриллиантами, — пришлось вернуть в казну. У нее отобрали часть рабынь. Ей оставили только Бесме и Хуррем.

В довершение всего в августе 1798 года принцу Махмуду исполнилось тринадцать лет и, согласно правилам Топкапы, его через несколько месяцев забрали из детской комнаты и доставили в дворцовое медресе[75], которой ведали улемы. Он жил в Клетке принцев вместе с братом Мустафой и официально готовился под опекой шейх-уль-ислама и религиозной верхушки к тому, чтобы взойти на трон султана и стать халифом исламского мира.

Раньше большие сияющие глаза Махмуда и его жажда знаний поднимали Накшидиль настроение. Но теперь ему голову забивали догмами ислама. В Клетке принцев улемы следили за тем, чтобы исламская традиция отражалась в чередовании сине-белых шестиугольных плиток с геометрическими узорами, испещренными узлами молитвенными ковриками, мелкой картой Мекки и деревянными потолками с позолоченными надписями из Корана. В уроки, которые вели исключительно имамы, входило все, включая каллиграфию, музыку, религию и закон. Все беспрекословно подчинялось исламу.

— Как они могли забрать Махмуда! — жаловалась Накшидиль. — Они нарочно держат его вдали от меня.

— Мы все живем по капризу султана, — ответил я. — Войти в эту Клетку — большая честь. По крайней мере, благодаря вмешательству Селима она перестала считаться островом жестокого одиночества, как это было в прошлом, а превратилась скорее в удобную берлогу. Только представьте! Однажды Махмуд станет султаном.

— Пока Айша поблизости, его будущее неясно, — ответила она. — А если случится так, что Мустафа окажется на престоле, то нам с Махмудом конец.

— Я так не думаю. Даже если Мустафа станет султаном и, да простит меня Бог, пусть Селим живет и правит до тех пор, пока его внук не поседеет, этот мальчик столь бестолков, что на троне долго не продержится.

Но никакие мои слова, видно, не могли успокоить ее.

— А как же мои рабыни? — спросила она. — Как я буду жить без них?

— Я все еще останусь здесь и сделаю все, чтобы вам было хорошо. Вам покажется, что у вас есть сотня рабынь. Как бы то ни было, — добавил я, — лучше оставаться здесь, чем находиться во Дворце слез.

— Наверное, это правда. Но разве султан не знает, что мое сердце болит за него?

— Он это прекрасно знает, — ответил я. — Как сказал главный чернокожий евнух, его злит все, что напоминает ему о делах французов в Египте. Однако султан пошел на риск и позволил вам остаться в Топкапе. Я уверен, что через некоторое время его гнев пройдет. Он успокоится и возьмется за ум. Не сомневаюсь, все это скоро закончится.

Но откуда мне было знать, что Мухаммед Али, губернатор Египта, воспользуется создавшимся положением, чтобы объявить независимость от султана? Снова возникли трения с Россией. Селим подписал новый союз с царем, но не успели на бумаге высохнуть чернила, как русские стали вмешиваться в дела Греции, Анатолии, Болгарии, подстрекая губернаторов этих провинций также объявить независимость. В каждой неприятности улемы винили султана и его связи с неверными.

16

Увидев Махмуда в дверях своей комнаты, Накшидиль расплакалась от радости.

— Ah, mon chéri! — воскликнула она, забыв на мгновение, что все французское находится под запретом. Она обняла мальчика, расцеловала и провела его в комнату.

— Надиль, прошу тебя, — взмолился он, приложив палец к губам. — Не говори со мной на французском языке, иначе нас обоих ждет беда.

— Но никто нас не услышит, мой лев. Здесь только Тюльпан.

— Никогда не знаешь, что может случиться, — сказал он, кивнув мне в знак приветствия. — Если кто-то случайно узнает, нас жестоко накажут.

— Прости меня. Я так рада, что ты здесь, — говорила Накшидиль. — Но как тебе удалось прийти ко мне?

— Миновало уже шесть месяцев после того, как я ушел отсюда в Клетку. Я сказал имамам, что ты заболела и мне надо проведать тебя.

— Как они с тобой обращаются? — Она суетилась, доставая тарелки с фруктами и цукатами.

— У меня дела идут неплохо. Но я знаю, что для тебя наступили трудные времена. И для меня тоже. Имамы воспользовались гневом султана на Францию для укрепления собственного положения.

Накшидиль кивнула и придвинула к нему тарелку с едой.

— Ты ведь знаешь, — продолжил Махмуд, проглатывая кусок халвы, — что Селим заменил шейх-уль-ислама более консервативным человеком. Он надеется, что если на высшей религиозной должности окажется реакционер, то недовольство янычар Армией нового порядка пройдет, и они будут готовы воевать. — Голос мальчика прерывался, пока он говорил, и я понял, что виной тому не волнение, а то, что он становится взрослым.

— Даже до того, как грянули нынешние беды, священнослужители выступали против Запада, — сказала Накшидиль. — Я всегда старалась не обращать на них внимания.

— Да, но теперь они совсем распоясались. На них нельзя не обращать внимания. Они изливают свою злобу и каждый день твердят мне, что Запад порочен, что Запад продажен, что Запад воплощение дьявола. Прости меня, но они утверждают, что женщины неверных занимаются проституцией, показывают свои тела и лица всем мужчинам. Они говорят, что мужчины неверных пьют спиртное, пускают деньги на азартные игры и молятся ложным богам. Они издеваются над теми, кто на Западе полагается не на веру, а философию, и называют их неверующими, которым неведомы пути Аллаха. Когда я прибыл туда, они выхватили у меня французские книги и изодрали их в клочья.

— Но чем больше ты узнаешь о Востоке и Западе, тем умнее ты будешь.

— Дорогая Надиль, они этого не понимают. Они утверждают, что все мусульмане общаются на одном языке, арабском, который священен, в то время как европейцы говорят на множестве разных языков. Они утверждают, будто это доказывает, что христианский мир раздирают противоречия и подрывает неустойчивость. Священнослужители с отвращением говорят о христианской еде, особенно свинине, и утверждают, что любой, кто употребляет в пищу это грязное животное, сам становится свиньей. Они говорят мне, что европейцы нечистоплотны и не моются мылом и водой, а пропитывают свои тела духами.

— Но, дитя мое, ты ведь знаешь, что все это неправда.

— Это не имеет никакого значения. Они используют все это против меня.

— Мой лев, что я могу сделать, чтобы помочь тебе?

— Ничего. Мне просто хотелось повидаться с тобой и сказать, что я люблю тебя.

— Я так рада, что ты пришел. Я беспокоилась за тебя каждый час и каждый день. Пожалуйста, не позволяй Мустафе или улемам запугать себя. Ты должен проявить гибкость и идти вперед к свету. — Она снова обняла Махмуда, затем отстранила от себя, чтобы лучше разглядеть. — Ты подрос, и я вижу, что ты меняешься. Не думай о том, что было или будет, — сказала она. — Помни слова Бадреддина[76]: «Нет прошлого, нет загробной жизни — все находится в процессе становления».

Однако положение еще сильнее ухудшалось.

* * *

Через два месяца после визита Махмуда пришла весть, что валиде-султана Миришах захворала. Дворцовые лекари почти ничем не смогли ей помочь. Даже врач-англичанин Нил, вызванный из Перы, когда прибыл в ее уединенный дворец, нашел положение отчаянным. Его приветствовал главный чернокожий евнух, предложил кофе, шербеты, сладости и представил врачу-греку, который лечил валиде. По-видимому, Миришах перенесла сильный жар, который в течение многих недель то падал, то снова поднимался.

Наконец главный чернокожий евнух отвел англичанина к больной. Обессилевшая женщина лежала за занавеской, и Нил не знал, что за тяжелой декоративной решеткой прячется султан. Врачу разрешили осмотреть лишь руки и ладони валиде. Ему удалось прослушать ее пульс. Врач старался сделать все возможное, но, поскольку он не мог осмотреть ее тело, а болезнь уже зашла далеко, его усилия оказались тщетны. На восьмой день после его визита мы услышали, как муэдзины объявляют по всему городу о смерти валиде. На следующий день состоялось похоронное шествие, и ее тело предали земле. Люди пришли отдать ей дань уважения. Миришах щедро жертвовала деньги на нужды жителей, на кухни, в которых готовили супы, фонтаны, больницу и мечеть. Отдавая ей должное, Селим велел раздать беднякам еду и деньги.

Ее смерть навеяла новую печаль.

— Миришах дала мне Махмуда, и за это я навсегда буду ей благодарна, — сказала Накшидиль. — Валиде была доброй женщиной, и я знала, что она сочувствует мне. Конечно, я иногда расстраивалась из-за того, что она не помогала мне еще более сблизиться с Селимом. Но думаю, это понятно, ведь она в первую очередь оставалась верной сыну.

— Богу известно, — ответил я, — что султан рассчитывает на мать. Остальные люди из его окружения столь же непостоянны, что и ветер.

— Это Миришах следила, чтобы меня подготовили к встрече с Селимом, — продолжила Накшидиль. — Я признательна ей также и за это. Я буду горевать по ней.

И она горевала, теряя силы, пока дни перетекали в недели, а недели — в месяцы. Во дворец пришла кира Эстер с тканями для пяти кадин султана, и, хотя Накшидиль не имела права делать покупки, я сумел тайком вынести ее письмо, а теперь еврейка принесла ответ. Французская печать подняла Накшидиль настроение, но не надолго.


Октябрь 1799 года


Моя милая кузина, в этом году пришли известия, опечалившие меня, и боюсь, что они тебя тоже огорчат. Сначала я узнала, что моей бедной матушке стало плохо, и, прежде чем я успела свыкнуться с этой новостью, пришла весть, что она умерла. Потом один человек, приехавший из Мартиники, сообщил, что твоя мать и отец тоже умерли. Как ужасно, что нельзя попрощаться с состарившимися родителями, но такова уж наша судьба.

Жаль, что мне приходится сообщать тебе плохие новости, но я надеюсь, что это короткое письмо застало тебя в добром здравии.

Твоя любящая кузина

Роза.


Накшидиль передала мне это письмо.

— Как это печально, — сказал я. — Я могу чем-то помочь?

Она покачала головой:

— Тюльпан, ты ничем не поможешь. У меня в душе пустота, отчего мне печально и одиноко, — ответила она. — Моей семьи больше нет, и я уже никогда не увижу ее. Улемы так жестоки, что не позволяют мне встречаться с Махмудом с тех пор, как он был здесь шесть месяцев назад. Я чувствую себя крохотной щепкой, болтающейся в безграничном море.

Мы не видели Махмуда еще два месяца, а когда он пришел, я был поражен: он вырос дюйма на три, его грудь стала шире, а лицо покрылось щетиной. Хотя мальчик сильно изменился, он сказал, что в Клетке принцев не произошло почти никаких перемен. Скорее наоборот, обстановка там стала еще хуже. Экстремисты крепко держали все в своих руках и настаивали на строжайшем соблюдении законов ислама. Малейший намек о Европе находился под запретом.

— Даже мой брат Мустафа использует все европейское против меня. Он постоянно напоминает мне, что ты француженка и учила меня французским премудростям.

— А как поживает мать Мустафы? — спросил я. — Она видится с ним?

— Все время, — ответил Махмуд. — Она приходит даже в Клетку. Она советует Мустафе держаться ближе к Ракиму, учителю каллиграфии, а тот близок к шейх-уль-исламу. Они делают все возможное, чтобы опорочить мое имя. Знаю, это глупо, поскольку мой брат старше меня, но все, что бы я ни говорил, не может убедить его в том, что я желаю ему всего наилучшего, когда он ступит на трон. Как бы то ни было, я твержу ему, что Селим молод и, даст Аллах, будет править много лет.

Он рассказал, что улемы спрашивают, почему Накшидиль разрешили остаться в Топкапе, и только просьбы Махмуда, обращенные к Селиму, и заступничество султана перед священнослужителями привели к тому, что она осталась во дворце.

— Спасибо, мое дитя, — сказала Накшидиль. — Ты подвергаешь себя опасности и заботишься обо мне. Но что я могу сделать для тебя?

— Мне почти пятнадцать лет, — ответил Махмуд. — Мне пора обзавестись женщиной. Я знаю, у Мустафы есть рабыни. Мне тоже нужна своя женщина.

— Я пришлю тебе одну из своих рабынь, — сказала Накшидиль, улыбаясь при мысли, что ее маленький мальчик становится мужчиной. — У меня только две рабыни, но скажи мне, которая из них тебе нравится, и она станет твоей.

Махмуд приглядывался к девушкам, пока те входили и выходили из комнаты. Перед уходом он указал на ту, которая ему понравилась.

— Махмуд, Хуррем станет твоей. Но, пожалуйста, будь осторожен. Ты ведь знаешь правила дворца. Она не должна забеременеть. А если это случится, то она умрет вместе с ребенком. И твоя жизнь окажется под угрозой.

Как только Махмуд ушел, я спросил, не опасно ли отправлять к нему пышную Хуррем.

— Она ведь совсем юная, — говорил я. — Почему бы не послать ему Бесме; она старше и уже миновала детородный возраст.

— Он пожелал именно эту девушку, — ответила Накшидиль. — Я поговорю с ней, и она должна обещать, что примет меры предосторожности.

Поскольку у Накшидиль почти не было шансов вернуться в качестве фаворитки Селима, развлечь его или поговорить с ним, время для нее текло черепашьим шагом.

Однако я был при деле. Поскольку империя находилась в состоянии войны с Францией и в Диван то приходили, то уходили посланники, главный переводчик позвал меня переводить иностранным высокопоставленным лицам, почти все из которых говорили по-французски. А главный чернокожий евнух отправил меня на базар Аврет провести осмотр девушек, которых выставят на пятничную продажу, и проверить, не найдутся ли среди них такие, которые отвечают требованиям дворца.

Каждый раз, приходя на рынок невольниц, я чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Только что прибывшую стайку темнокожих девушек выставили на платформе на обозрение, и старики в испачканных тюрбанах грязными пальцами тискали их груди, позвякивая все время золотом в своих карманах. Я научился не выказывать своего отвращения, видя такое унижение, и сделал глубокий, вздох, твердя себе, как мне повезло, что я здесь представляю султана.

И действительно, мне оставили самых лучших девушек. Я вошел в один из закрытых салонов, устроился на удобном диване и взял чашку кофе, поданную мне на подносе. Произошел обмен обычными любезностями, и, когда я отдохнул и приготовился к осмотру, одну за другой ввели белых девушек. Большей частью они были крестьянками с огрубевшими руками и плохими зубами, и я даже не потрудился осмотреть их. Но время от времени я все же обращал на них внимание, заглядывал в рот, осматривал тела и улыбался. Поняв, что мне удалось обнаружить темноглазую красавицу с гладкой кожей, я начал торговаться и приобрел ее за выгодную цену.

К тому же я прислуживал Накшидиль, а также женам султана. Их теперь было шестеро, и они посылали меня то туда, то сюда: купить ткани у киры, когда та придет в Топкапу, приобрести безделушки на Большом базаре или мази на рынке пряностей. И всем им нужна была одна вещь — тайное зелье, которое поможет забеременеть. «Спроси, поможет ли это, — шептала одна, называя какое-то средство, о котором услышала. — Узнай, что у них есть, — просила другая, — должны же эти неверные чем-то пользоваться».

Я шел по узким дорожкам Большого базара, пробиваясь сквозь толпы нетерпеливых покупателей, и понимал, что найду здесь мало подходящего для дворца, хотя тысячи лавок торговали всем, включая доспехи, книги, ковры, шелка, тюрбаны и драгоценности. С годами я подружился с некоторыми торговцами Старого Бедестана[77], и стоило мне только войти под своды залов, где лежали самые лучшие товары, как меня встречали почтительными поклонами. Тот, кто делает закупки для гарема, считается важным человеком. Я останавливался то тут, то там, выпивал чашку кофе, прислушивался к сплетням и начинал торговаться за числившийся в моем списке товар.

После этого я направлялся к торговым рядам, прохаживался мимо тысяч ярких мешков, наполненных до краев пряностями и травами: гашишем, хной, гиацинтом, тмином, сандаловым деревом, корицей, льняными семенами, мятой, белым маком, опиумом, амброй, имбирем, мускатным орехом и тысячелистником. Снова вернувшись в излюбленные лавки, я пил кофе, обдумывал услышанные новости и, все еще помня мольбы девушки, покупал новейший эликсир. Но все тщетно: известий о наследниках султана не приходило.

Даже Накшидиль отправила меня на базар, но с совершенно другой просьбой.

— Я хорошо припрятала свои книги, но очень боюсь, как бы Мухаммед Раким не обнаружил их и не подверг меня наказанию, — сказала она. — Мне жаль с ними расставаться, но посмотри, что можно за них получить. Вырученные деньги совсем не помешают.

Спрос на французские книги упал. Все, что было связано с Францией, вызывало косые взгляды. Однако я делал, что мог, уламывая торговцев, будто те были юными девственницами, и потихоньку продал почти все ее книги. Осталась всего одна или две. Одним зимним днем я вернулся с базара и зашел к Накшидиль.

— По ту сторону реки, в Пере, царит большое оживление, — сообщил я.

— С чем это связано? — спросила она.

— Видите ли, для нас пока все еще идет тысяча двести четырнадцатый год. Однако для неверных старый век истек и начался новый.

— Боже мой, — сказала она. — Неужели уже наступил тысяча восьмисотый год? Тюльпан, это означает, что я здесь провела уже двенадцать лет.

— А я здесь уже двадцать пять.

* * *

В декабре того года, спустя двенадцать месяцев после того, как Накшидиль отправила Хуррем к Махмуду, эта девушка вдруг неожиданно вернулась. Она пришла ближе к вечеру, неся под рукой толстую бочу.

— Пожалуйста, пожалуйста, — прошептала она сразу, как закрылась дверь.

— Что случилось? — нетерпеливо спросила Накшидиль.

Пухленькая Хуррем положила сверток на диван и осторожно развернула его содержимое. В нескольких слоях кашемира был завернут только что родившийся ребенок. Во рту у него был кляп из куска ткани, не позволявший кричать.

— Боже мой, Хуррем, ты с ума сошла? — воскликнула Накшидиль.

— Ах, моя госпожа, я так волнуюсь, — пропищала Хуррем. — Когда я обнаружила, что со мной произошло, я так заволновалась, что захотела всем рассказать об этом.

— Надеюсь, ты об этом никому не сказала, — сказал я.

— Кто-нибудь обратил внимание на твой живот? — спросила Накшидиль.

Я взглянул на пышное тело девушки и уже знал, каков будет ответ.

— Это было нетрудно, — честно призналась она. — Я не очень худая, а много слоев одежды позволили мне скрыть живот.

— И когда ты родила? — начала выяснять Накшидиль.

— Сегодня, рано утром.

— Кто-нибудь знает об этом? — спросил я.

— Вряд ли. Я изо всех сил старалась, чтобы все прошло тихо. Он… он заплакал раз или два до того, как я дала ему грудь.

— Если кто-то заметит ребенка, его задушат, — сказал я. — Тебе придется отказаться от него.

Девушка была так взволнована, что не слушала.

— Только представьте, дочь султана! — произнесла она.

— Он еще не султан и никогда не станет им, если это обнаружится, — сказала Накшидиль. — Махмуда за это могут убить. И тебя тоже.

Хуррем пыталась возразить, но Накшидиль не захотела ее выслушать. Она была права. Риск был слишком велик. Она дала мне знак пройти к ней в спальню. Накшидиль вся напряглась, она стояла опустив плечи и плотно прижав скрещенные руки к груди.

— Тюльпан, что нам делать? — простонала она. — Мы не можем оставить этого ребенка здесь.

— Я думаю, — ответил я, — и, похоже, уже нашел решение. Завтра сюда придет кира Эстер. Хуррем проведет ночь здесь и накормит ребенка, а потом я заверну ребенка в бочу. Дай бог, чтобы он не издал ни звука. Я передам новорожденную Эстер. Она пристроит ее в какую-нибудь семью.

— Ах, Тюльпан, ты всегда найдешь самый лучший выход, — сказала Накшидиль и поцеловала мне руку. — А что будет с этой девушкой? Если она кому-нибудь расскажет об этом, нам всем конец. О лучшем поводе устранить Махмуда Мустафа и мечтать не может. Он расскажет все имамам, а те вызовут палача.

— И вас ждет такая же судьба, поскольку Хуррем была вашей рабыней, — добавил я.

— Мы не должны допустить, чтобы эта девушка… — начала Накшидиль.

Я кивнул и поднял руку, прося ее не продолжать. Я знал, как следует поступить.

На следующее утро я проснулся рано, мне не терпелось поскорее завернуть ребенка и отнести его кире. Я вошел в комнату, где спала Хуррем. Девушка сжалась на полу и плакала.

— Скоро ты забудешь об этом, — сказал я и посмотрел вниз, но увидел лишь свернутое одеяло.

— Я дала ей грудь, я делала все, что могла, — рыдая, говорила Хуррем. — Ее больше нет, — жалобно сказала девушка. — Она умерла.

Я наклонился и развернул кашемировое покрывало. Девочка лежала неподвижно, ее крохотное тельце окаменело, дыхание остановилось. Она не прожила и ночи. У меня голова шла кругом от расстройства. На мгновение я всем сердцем посочувствовал рабыне, ведь она дала жизнь этому существу. А теперь, двадцать четыре часа спустя, ребенок умер. Однако должен признаться, что я почувствовал облегчение. Боги совершили свое дело.

— Моя малышка, моя малышка, — жалобно причитала Хуррем, качая на руках неподвижного ребенка. — Как же это могло случиться?

— Так часто бывает. Жизнь хрупка, — сказал я и пожал плечами. — Только сильные выживают. — Я поднял Хуррем с пола и встряхнул ее. — Не вздумай и слова промолвить об этом ребенке, — предупредил я. — Ты готова поклясться?

Она какое-то время стояла в нерешительности, затем кивнула.

— Клянусь, — прошептала она едва слышно. — Я клянусь. — Но ее слова звучали неубедительно.

Я подхватил мертвого ребенка на руки, снова завернул его в кашемировую бочу и отнес садовникам. Они также исполняли и обязанности дворцовых палачей, и им не придется ломать голову над тем, что делать с этим ребенком.

Позднее, вернувшись, я обнаружил, что Накшидиль сидит одна в своей комнате.

— Я слышала плач Хуррем, — сказала Накшидиль, — но подумала, что она горюет, потому что мы отдаем ее ребенка. Мне и в голову не пришло…

— Так будет лучше, — ответил я. — Где она сейчас?

— В другой комнате, — сказала она, указывая на небольшое пространство, где спала девушка. — Я понимаю, что Хуррем заслуживает наказания, но, может быть, она извлечет из этого хороший урок.

— На это уже не осталось времени, — ответил я, повернулся и ушел, зная, что скоро сюда явятся садовники.

17

Как молитвенный коврик со временем выцветает, Хуррем и малыш выветрились из памяти, и Накшидиль снова приспособилась к однообразному распорядку гарема: вставая на рассвете, она молилась, завтракала и одевалась; иногда она читала маленькие томики, которые припрятала в боче, находившейся в шкафу, а после обеда вышивала; она больше не играла на скрипке, но с полудня до сумерек болтала со мной или Бесме, единственной оставшейся у нее рабыней. Время от времени Бесме предлагала погадать ей по руке или разложить карты, но Накшидиль отказывалась, твердя, что самое лучшее ей уже нагадали на Мартинике.

— Меня коснулась царская милость, как и предсказала гадалка, — говорила она, — и сейчас я знаю, как это трудно вынести.

* * *

Видно, новый век оказался для нас удачным. Прошел еще год, и дела наконец-то стали улучшаться. Снова объединившись с Англией, Оттоманская империя выдворила французов из Александрии. На востоке Бонапарт потерпел поражение, и в марте 1802 года Турция подписала в Амьене[78] соглашение о заключении мира с Францией и восстановлении нашей власти в Египте.

Вскоре после этого французский консул, выпущенный из тюрьмы, вернулся в посольство. Французским торговцам разрешили активно вести торговлю, а Накшидиль перестала считаться врагом. Нет, ее сразу не пригласили в постель к султану, подобного удостаивались другие, если у султана появлялось свободное время. Но она хотя бы смогла наслаждаться книгами, музыкой и обществом других женщин.

Меня заставляли выполнять не только привычные обязанности, но и выступать в качестве переводчика, когда дипломаты прибывали с визитами. Каждую неделю кто-нибудь из них наносил визит во дворец. Однажды, идя на заседание Дивана, главный чернокожий евнух Билал-ага заметил, что никто никогда не утверждал, будто управлять империей легко. Как он объяснил, султану приходилось лавировать между Францией, Британией, Австрией и Россией, причем каждая из этих стран жаждала отхватить кусок Оттоманской империи. Недавно русскому царю удалось получить влияние над Молдавией, и только с помощью Алемдара, одного из лучших военачальников, нам удалось не дать им захватить нашу территорию.

— Словно фокуснику, жонглирующему шариками, Селиму приходится настраивать одну державу против другой, — говорил Билал-ага. — Всякий раз, когда одна из этих стран пытается выбить султана из седла, ему приходится обращаться к помощи ее врагов, чтобы смягчить удар.

И когда 18 мая 1804 года Бонапарт стал императором Франции, Селим посчитал, что лучше заручиться поддержкой Британии и России, и отказался признать того новым правителем. Это оказалось ошибкой. Год спустя французская армия разгромила русских у Аустерлица, и султан наглядно убедился, что прогадал. Бонапарт снова начал военные действия, и на этот раз султан признал, что лучше быть на его стороне, и в феврале 1806 года заявил о том, что признает его императором.

* * *

Вскоре после восстановления нашего союза с Францией от Розы пришло письмо.


Март 1806 года


Моя милая кузина,

Меня бесконечно радует то обстоятельство, что твой султан возобновил дружбу с Францией. Хотя должна сказать, что мои отношения с Бонапартом уже не те, что были прежде.

После нашего последнего обмена письмами произошло так много событий. Ты, конечно, знаешь о том, что я вышла замуж и в декабре 1804 года стала императрицей. Видишь, гадалка оказалась права!

Но тебе, той, с кем меня связывают кровные узы, могу признаться, что нелегко переносить мелкие заигрывания мужа с дамами при дворе. Богу известно, я делаю все, чтобы Бонапарт был счастлив. Тем не менее множатся слухи, будто он в скором времени потребует развода, и я готова смириться со всем, что произойдет. Несчастье следует по стопам счастья.


— Как мне это знакомо, — заключила Накшидиль, когда мы оба прочитали письмо.

— Взгляните на это с другой стороны, — сказал я. — Вы уже пережили много лет печали. Теперь наступает пора радоваться.

Но мои предсказания редко сбывались.

* * *

Селиму приходилось не только лавировать, между иностранными державами, но и внимательно следить за собственными владениями. Местная знать, подстрекаемая Россией, Британией или Францией, могла в любое время поднять восстание.

— Возможно, Оттоманская империя уже не столь велика, как прежде, — однажды сказал главный чернокожий евнух, когда мы ждали прибытия очередного посла, — но ее владения все еще простираются до Сербии, Румынии и Греции на западе и до Сирии, Аравии и Египта на востоке. Султан все время перетасовывает местных губернаторов и бросает армию с одного места на другое, чтобы подавить бунты.

С востока стал беспокоить Дамаск. Мамлюки, военный класс, однажды правивший Египтом и Сирией, попытались взять власть в свои руки, однако губернатору провинции удалось снова восстановить порядок. Но ваххабиты[79] Аравии представляли серьезную угрозу. Эта консервативная секта решила не допускать, чтобы ислам отклонился от их жестких постулатов, и отказалась признать султана халифом и хранителем священных городов. Эти реакционеры, называющие себя «правоверными», нанесли поражение нашим солдатам и захватили Мекку и Медину.

— Захват ваххабитами священных городов нанес нам всем оскорбление, — говорил Билал-ага. — Не забывай, что в мои обязанности, как главного чернокожего евнуха, входит управление Меккой и Мединой. Не секрет, что налоги с тысячи верующих, совершающих паломничество к месту рождения пророка, дают возможность пополнять казну. А теперь ваххабиты кладут деньги от хаджа в свои карманы, и у нас скоро не хватит средств, чтобы выплачивать жалованье янычарам. Янычары уже обвинили султана в благосклонности к Армии нового порядка, а пустеющая казна даст им новый повод для недовольства. Попомни мои слова, Тюльпан, надвигается беда. Я боюсь, что янычары перевернут свои котлы и поднимут бунт. Как-никак, — добавил главный чернокожий евнух, — в Сербии они уже вступили в союз с кликой продажных мусульман и с тайной помощью России фактически установили там свое автократическое правление. Султану удалось восстановить прежнее положение только потому, что он поддержал крестьян-христиан, которые охотно выступили против его же собственных войск. Благодаря им и немногим верным офицерам оттоманской армии янычары были разбиты. Нам повезло, что у нас есть такой командир, как Алемдар, — говорил Билал-ага. — Он стал настоящим реформатором. Но янычары этого не забудут, и боюсь, что нам придется дорого заплатить за это.

Но это ждало нас впереди. А тем временем в непредсказуемой политике равновесие сил изменилось, или, другими словами, союзники поменялись местами: Россия объявила себя нашим врагом, султан разорвал отношения с Британией, а Бонапарт снова стал нашим другом. Как и прежде, султан сменил везиров, понизил в должностях лояльных к России и Британии советников и повысил тех, кто был благосклонно настроен к Франции.

* * *

— Несмотря на враждебность, проявленную к султану за пределами империи сначала со стороны России, потом Франции и, наконец, Британии, кто мог бы предсказать, что самая большая опасность ему грозила дома? — говорил я, складывая одежду Накшидиль перед поездкой. — С другой стороны, — продолжил я, — совсем не обязательно, что раз Селим не раз переодевался то в моряка, то в торговца и отправлялся в город, чтобы прислушаться к людским сплетням, то ему следовало бы знать, что произойдет, когда он прикажет янычарам надеть униформу Армии нового порядка.

— Но ведь янычары должны были бы гордиться тем, что стали частью столь современной армии, — сказала Накшидиль.

— Как бы то ни было, они воспользовались этим приказом, чтобы оправдать свои действия.

— Честно говоря, я думаю, что в этом большую роль сыграли улемы. Они ведь так давно проповедуют ненависть к Западу.

— И экономика находится в плачевном состоянии, — заметил я. — Высокие налоги, нехватка продовольствия, обесценивание денег — люди видят причину всех бед в склонности Селима к европейским замашкам. Особенно янычары: им выплачивают недостаточное жалованье, и уже два года, как они не получают его вовремя. Янычары недовольны.

— Думаю, приказ надеть униформу армии, которую готовят европейцы, стал последней каплей, переполнившей чашу, — заключила Накшидиль.

— Да, но не забывайте об Айше. Она уже спланировала это. Помните ее предупреждение, когда вы несколько лет назад ходили к ней в гости. А ее дружба с Мухаммедом Ракимом и улемами? Она добивалась лишь одного — скорее посадить Мустафу на трон. Айша сделает все, чтобы он стал султаном.

Восстание началось в феврале 1807 года, когда британский флот вошел в гавань Стамбула. Казалось, британцы так обеспокоились тем, что мы возобновили союз с Францией, что прислали в наш порт семь линейных кораблей[80]. Они подумали, что это станет препятствием для нашей дружбы с французами. Поскольку корабли представляли угрозу для Топкапы, султан приказал своим солдатам укрепить волнолом[81]. Британцы отступили перед нашими пушками, и город вздохнул с облегчением. Но ненадолго. Из-за русского контроля над Румынией прекратились поставки в столицу пшеницы и других зерновых культур, а так как русские корабли еще и блокировали Дарданеллы, нам не удавалось доставить в столицу и другое продовольствие. Султан хотел, чтобы янычары и помогали ему воевать с российской армией, и были оснащены по последнему слову военной техники.

В мае 1807 года янычары получили приказ: их будут готовить так же, как Армию нового порядка. Группа офицеров из Армии нового порядка во главе с эмиссаром султана прибыла в один форт на Черном море и приказала, чтобы находившиеся там солдаты надели униформы западного образца. Янычары пришли в бешенство и взбунтовались. Они напали на эмиссара султана, убили офицеров Армии нового порядка, приехавших готовить их, и даже учинили расправу над некоторыми своими командирами. Зная, что в другие гарнизоны тоже направлены такие группы, они дали сигнал убивать и их.

Чтобы утихомирить янычар, султан согласился отослать солдат Армии нового порядка в казармы и не выпускать их оттуда. Но это лишь развязало руки восставшим. Сотни янычар покинули свои форты и направились в Стамбул. Два дня спустя они уже собрались в городе, к ним присоединились учащиеся из медресе. Пока простой люд прятался от страха, янычары составили список требований, главным из которых было убрать советников Селима, настроенных на реформы.

Однако следующим утром шейх-уль-ислам, подстрекаемый Айшой, пошел еще дальше. Он издал фетву[82], требующую свергнуть Селима с трона. Янычари двинулись к Топкапе, словно тигры, готовые наброситься на жертву. Когда они оказались у внешних ворот, мы слышали их крики. «Султан — Мустафа, султан — Мустафа!» — орали они, празднуя свою победу и требуя свергнуть Селима. Голоса бунтовщиков становились еще громче, когда те шли по дворам. Девушки были так напуганы, что многие спрятались под кровать. Но дворцу пронесся слух, будто Ахмед-бей, секретарь султана, убит, и не успел я опомниться, как ко мне прибежал главный чернокожий евнух и сообщил, что Селиму принесли голову Ахмед-бея и Накшидиль лучше спрятаться.

— Где Махмуд? — вскрикнула она, когда я рассказал ей о том, что случилось. Накшидиль тогда было уже тридцать один год.

— Он все еще в Клетке.

— Янычары придут за ним. Скажи им, что они могут забрать меня. Пусть делают со мной все, что хотят. Но не отдавай им Махмуда.

— Билал-ага поклялся, что с ним ничего не случится.

— А что будет с Селимом? Его казнят? — По ее лицу катились слезы.

— Янычары, шейх-уль-ислам и три заместителя везиров вручили ему фетву. Они обвинили Селима в том, что его действия нарушают законы ислама. Они заявили, что он не состоялся как султан, ибо не смог произвести ни одного наследника. Увидев фетву, Селим понял, что у него нет выбора.

— Как нам спасти его? Что мы можем сделать? — спросила Накшидиль, обхватывая себя руками.

— Он достаточно умен и знает, что пользуется популярностью у многих людей. Он хороший человек. Когда ему объявили, что он низложен и Мустафа станет султаном, он лишь ответил: «Да умножит Бог дни его жизни». Селиму разрешат жить в Клетке вместе с Махмудом.

— Слава богу. Если Махмуд и Селим вне опасности, мне станет легче дышать.

Я уставился в пол.

— Что случилось?

— Накшидиль, мне не хотелось говорить вам об этом. Но вы же знаете, что после того, как Мустафа взойдет на трон, Айша станет валиде-султана. Завтра она вернется из Старого дворца, но уже издала приказ. Мне жаль, но вас отправляют во Дворец слез.

Мне ничего не оставалось делать, как уложить вещи Накшидиль. За последние годы ей выдали лишь несколько новых нарядов, а старые со временем износились. У нее еще осталось немного драгоценностей. Я осторожно завернул их в ткани, стараясь не повредить камни. Накшидиль наблюдала за мной, пока я любовно держал в руке нитку изумрудов.

— Тюльпан, они твои, — сказала она.

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу, чтобы ты взял их. В Старом дворце они мне не понадобятся.

— Но ведь они стоят целое состояние.

— Это мой подарок. Ты много лет был так добр ко мне.

— Вы уже делали мне подарки, — возражал я, — жемчужину, пояс, кольцо с рубином.

— Ты мне дал больше, чем они стоят, — сказала она. — Ты даже представить не можешь, как много это для меня значит.

Я улыбнулся.

— А я благодарен вам за дружбу, — ответил я.

— Ах, — вздохнула она, — я поняла, что настоящая дружба в этом дворце встречается столь же редко, что и бабочка в декабре. Тюльпан, я знала, что могу тебе доверять, даже если я не желала слышать, что ты говорил. Теперь, перед отъездом, мне хочется, чтобы это осталось тебе в память обо мне.

Я прикусил губу, чтобы сдержать слезы. Никто мне никогда не делал таких подарков.

— Я уверен, что вы очень скоро вернетесь в Топкапу, — сказал я. — Эти изумруды будут ждать вас.

Накшидиль положила ладонь мне на руку.

— Древняя пословица верна: «Ты сохранишь то, что отдаешь». Я подарила тебе эти изумруды, но сохраню гораздо больше. Да, мы скоро увидимся, иншалла[83].

Мы обнялись, и я почувствовал, как она дрожит. Но мы смогли увидеться раньше, чем я думал. На следующий день я получил известие, что меня тоже отсылают в Старый дворец.

18

Нам с Накшидиль приказали отправиться вместе во Дворец слез. Мы вошли в экипаж у Топкапы как раз в тот момент, когда процессия в честь новой валиде-султана появилась на территории дворца. Мне было больно видеть, как Айша, разодетая в атлас и увешанная драгоценностями, въезжает на императорской карете.

— Только подумай, эта женщина теперь стала валиде-султана! — воскликнула Накшидиль. — Даже страшно представить, что будет!

— А Нарцисс теперь главный чернокожий евнух, — простонал я, когда мимо нас прошел этот отвратительный, одетый в тюрбан и мантию кизляр агаси.

— Бедный Махмуд. Бедный Селим, — причитала Накшидиль. — Кто знает, что с ними станется? Я молюсь за них обоих. Да поможет Бог всем нам.

Мы выехали за ворота Топкапы, попрощались с мечетью Айя-София и с грохотом проехали по мостовой мимо Голубой мечети и базара. На площади, где Селим устраивал празднества в честь ритуала обрезания, Накшидиль вспомнила радостное для Махмуда время.

— Минуло уже тринадцать лет. С тех пор утекло так много воды, — произнесла она. — Кажется, что пролетела целая жизнь.

Прошел час, пока мы достигли третьего холма и Старого Дворца. Когда мы подъезжали к высоким стенам, мне вдруг стало жаль всего, что мы оставили позади, и тревожно за то, что нам предстоит испытать.

— Я всегда останусь вашим должником, — сказал я Накшидиль.

— Ах, Тюльпан, не преувеличивай. Это всего лишь ожерелье.

— Я говорю не про ожерелье. Если бы не вы, меня могли отправить в это место еще двадцать лет назад. Если бы вы не упросили главного чернокожего евнуха, чтобы он позволил мне остаться в Топкапе, я бы все это время жил в Старом дворце.

— Мне даже страшно подумать, как бы я провела эти годы без тебя, — сказала она.

По велению главной управительницы Старого дворца Накшидиль выделили небольшую комнатку, а я получил угол еще меньших размеров. Вместо ковров тонкой работы и диванов с подушками, к каким мы привыкли в Топкапе, здесь нас ждали голые стены, с которых слезала краска, деревянные полы, треснувшие от времени, и комковатые матрасы, покрывавшие сломанные диваны. Если стенам, полам и мебели требовался срочный ремонт, то угрюмым обитателям этого места не хватало любви. Девственницы с печальными ликами, которым так никогда и не удалось познать мужчину, жены и наложницы усопших султанов, увядшие темнокожие рабыни, озлобленные евнухи сновали по коридорам, точно призраки.

Почти все обитатели были больны. У одних дергались глаза, дрожали губы, тряслись руки; у других урчали желудки, болели спины, руки и ноги третьих покрывали болячки. С наступлением зимы в комнатах дворца становилось холодно и сыро, поскольку на всех не хватало жаровен, а ночью слышался страшный кашель больных туберкулезом или воспалением легких. При режущем глаза дневном свете мы видели, как их исхудавшие тела уносят на носилках. От этих когда-то красивых людей остались одни скелеты.

Наш рацион ограничивался йогуртом, пловом и хлебом. Я думал о днях, проведенных вместе с Накшидиль у жаровни, когда мы медленно жевали пищу, шептались о новом султане Мустафе и вспоминали тот роковой день, когда свергли Селима.

— Только подумать, почти всех его умных советников убили, — сказала Накшидиль вскоре после нашего прибытия сюда, — а Селима и Махмуда не тронули. Хвала Господу. Это похоже на чудо.

— Верно, — добавил я. — Единственным уцелевшим реформатором оказался Алемдар, и лишь потому, что находился вдали от столицы.

Мустафа едва успел воцариться на троне, как пошли слухи, что он отменил все реформы, начатые Селимом. Армию нового порядка распустили, новую систему налогообложения отменили, земли, отнятые у богачей, вернули прежним владельцам, янычарам больше не мешали заниматься порочными делами и кумовством.

Радовали лишь слухи о том, что общественность испытывает неприязнь к новому султану. Мустафа даже не пытался договориться с русскими о снятии блокады на Балканах, чтобы обеспечить ввоз зерна, и город страдал от острой нехватки продовольствия. Однажды, когда султан ехал к мечети, а за ним следовала валиде-султана Айша, путь ему преградила толпа разъяренных женщин, возмущенных высокой ценой на хлеб.

Не было конца историям о том, что Мустафа слишком слаб, чтобы управлять теми людьми, которые посадили его на трон. Шла жестокая борьба внутри правящей элиты, военные разделились на фракции, улемы без конца спорили друг с другом. Мухаммед Раким, назначенный шейх-уль-исламом, и заместитель великого везира вместе плели заговор, чтобы убить великого везира. Вскоре после этого оба уже плели заговоры друг против друга. Образовавшаяся брешь во власти позволила янычарам взять все под свой контроль. Одни солдаты мародерствовали, грабили магазины и оскорбляли граждан, другие охотились на солдат Армии нового порядка, скрывавшихся за пределами столицы, и убивали их.

* * *

Когда мы уже больше года прожили в этом страшном аду, из Топкапы прибыл курьер с новостями. Была середина июля 1808 года, Старый дворец задыхался. Мы сидели в комнате Накшидиль, окна которой так покосились, что не открывались, кругом было полно мух, залетавших через открытую дверь. Сначала я подумал, что вспотевший курьер запинается от жары. Затем я понял, что он столь потрясен, что едва способен говорить.

— Махмуд… Селим… Махмуд… Селим, — запинаясь, повторял он снова и снова, Накшидиль начала заламывать руки.

— Что случилось? Что ты хочешь сказать? — резко спросил я. Только после этого он рассказал, что произошло.

— Создали тайный комитет, чтобы свергнуть Мустафу и вернуть Селима на трон, — рассказывал он. — Во главе этого заговора стоял Алемдар. В начале июля он двинулся со своими войсками численностью десять тысяч человек из Эдирне[84] к Стамбулу, заявив, что идет на помощь Мустафе. Но его подлинной целью было спасти Селима.

— Как же он собирался это сделать? — спросил я, отмахиваясь от мух.

— Вскоре после прибытия в столицу он приказал своим солдатам окружить городские стены, а сам попытался встретиться с султаном. Он хотел сообщить Мустафе, что порядок можно восстановить лишь после того, как тот отречется от власти.

— Мустафа последовал этому совету?

— Султан отказался встречаться с ним. Алемдар выделил группу солдат и отправил их к ближайшему караульному помещению, чтобы убить командира янычар; другую группу послали к дому великого везира с целью захватить его. Остальную часть солдат Алемдар повел ко дворцу. Они прошли через ворота Второго двора, где в Зале Совета он застал Мухаммеда Ракима, шейх-уль-ислама. Он приказал Ракиму сообщить Мустафе, что тот должен уйти, но, хотя этот приказ был выполнен, султан отказался отречься от престола.

— Какая дерзость! Только представьте, он отказался подчиняться приказу шейх-уль-ислама, — воскликнул я.

— Да, но хуже всего, что султан сказал своему главному чернокожему евнуху Нарциссу найти Селима и Махмуда и задушить их.

— Меня это не удивляет, — ответил я, прихлопывая очередную муху. — Мустафа понимает, что сохранит свое место на троне, если не останется претендентов на него.

— Но где они сейчас? — взволнованно спросила Накшидиль. — Где Махмуд? Где Селим? Что с ними?

— Селим проводил время в гареме, в музыкальном классе, когда туда ворвались главный чернокожий евнух и его приспешники. Девушки, которые там находились, рассказали нам, что Селим в тот момент спокойно играл на нэй и пел свое собственное сочинение: «О, Ильхами, не отдавайся праздности и не верь тому, что происходит в этом мире. Этот мир ко всем безразличен, а его колеса вертятся без передышки».

«Какая ирония судьбы, — подумал я, — что из всех стихов, написанных Селимом, как раз этот полюбился ему больше всего!»

— А что он сделал, когда туда ворвались эти люди? — продолжала допрашивать Накшидиль.

— Он умолял их не причинять никому зла и обещал, что сдастся без сопротивления. Несмотря на это, они напали на него. Селим отбивался изо всех сил, но у него не было иного оружия, кроме деревянной флейты, и его положение оказалось безнадежным. Женщины кричали в ужасе, когда люди Мустафы рубили его мечами, две потеряли сознание и упали в образовавшуюся на полу лужу крови. Эти изверги по частям бросали тело Селима во Второй двор, чтобы Алемдар видел это, и кричали: «Смотри, вот султан, который тебе нужен!»

— Боже милостивый, — простонала Накшидиль, закрывая лицо руками. — Бедный Селим. Он был добрым, мягким человеком. Он хотел помочь своему народу. Селим не заслужил подобной участи. А что с Махмудом?

— Алемдар со своими солдатами бросился в сераль и обнаружил там султана, который прятался за евнухами. Мустафу схватили и заковали в цепи. В то же время Алемдар приказал своим людям разыскать Махмуда и спасти его.

— Они нашли его?

— Им в голову не пришло, — говорил курьер, — что Махмуд находится у себя, когда главный чернокожий евнух и его приспешники выбили дверь. Слава Аллаху, одна из рабынь Махмуда услышала, что они идут, достала из жаровни ведро со свежей золой и швырнула в глаза этим негодяям. Другие рабыни тут же схватили Махмуда и через трубу вытащили его на крышу.

— Слава Аллаху, — сказал я.

— Подождите, не спешите, — прервал меня курьер, — не прошло и нескольких минут, как Махмуд и рабыни снова услышали шаги. Женщины сделали из поясов лесенку, Махмуд спустился по ней и оказался рядом с пустой комнатой. Он забежал в нее и спрятался под кучей свернутых ковров. Но эти люди твердо решили найти Махмуда и, тщательно обыскав эту комнату, обнаружили его.

— Мой бедный Махмуд, — жалобно простонала Накшидиль.

— Потребовалось немало времени, прежде чем этим солдатам удалось убедить Махмуда, что они на его стороне, и пришли сюда, чтобы спасти ему жизнь. Наконец он все понял, выполз из своего тайника и последовал за этими людьми к их командиру Алемдару.

— Вот наш повелитель — султан Махмуд, — сказали они Алемдару. Они так волновались, что наделили Махмуда новым титулом. Алемдар упал на землю и поцеловал ноги Махмуда. «А где мой брат, султан Мустафа?» — спросил Махмуд. «Его схватили», — ответили они ему. «А что с моим кузеном Селимом?» — пожелал узнать Махмуд. Алемдар сообщил ему печальную новость: «Селим мертв. Ваше величество, вы теперь наш новый султан».

— Слава богу, Махмуд в безопасности, — сказала Накшидиль. — Пусть он проживет долгую и счастливую жизнь.

— Жителям империи повезло, что у них появился такой султан, — добавил я. — Что произошло потом?

— Султан Махмуд первым делом назначил Алемдара новым великим везиром, — сообщил курьер. — Завтра мы предадим тело Селима земле, слава его праху, и отпразднуем восшествие Махмуда на трон. Люди соберутся на улицах в Первом дворе. Оркестр будет играть «Марш султана», а толпы петь «Пусть он живет тысячу лет и пусть увидит, как волосы его внуков побелеют, точно снег». На следующий день состоится последняя стрижка султана. Затем он посетит павильон Священной мантии и поцелует накидку пророка.

Я раздумывал, что произойдет с нами, но оставил свои мысли при себе. Скоро мы все узнаем. На следующее утро прибыл тот же курьер.

— Вчера вечером перед началом празднеств, — сообщил он, — новый и славный султан издал указ.

— Что в нем говорится? — спросил я.

Курьер выпрямился во весь рост и произнес так, будто читал государственный декрет:

— Довожу до сведения всего народа Оттоманской империи, что Накшидиль — моя мать и она станет валиде-султана.

— Слава Господу, — сказала Накшидиль, поднося руку к устам. — Я не могу в это поверить. Тюльпан, скажи мне, что я вижу сон.

— Нет, нет, — успокоил ее курьер. — Это правда. Спустя два дня вы официально станете валиде-султана.

— Иншалла, — прошептал я.

— Да будет на то воля Божья, — повторила она.

Курьер встал и собрался уходить, однако, не дойдя до двери, повернулся и сказал:

— Да, чуть не забыл, вы должны готовиться к официальной процессии.

— Как это замечательно! Прошло чуть больше года с того дня, как нас отправили в Старый дворец. Мы каждый день мечтали вернуться в Топкапу, но никогда не думали, что наше возвращение будет таким.

Часть третья

19

Мы ждали лишь тихого стука в дверь, чтобы разбудить Накшидиль. Я стоял перед ней, весь сияя, ибо понимал, что это особенный день.

— Я лежу здесь уже много часов, переворачиваясь с боку на бок, — говорила она, проводя рукой по серебристым волосам. — Я пыталась вообразить, что занимаюсь обычными повседневными делами, но видела лишь позолоченные кареты, скользившие по дороге, словно лебеди по глади пруда.

Накшидиль постепенно вышла из полусонного состояния, вытянула руки и поправила многослойную ночную одежду. Над Стамбулом еще не взошло солнце, но даже при тусклом рассвете, пока она, словно ребенок, сидела на краю постели, я вспомнил далекое время, когда напуганный сердитый ребенок отказывался подчиняться правилам дворца. Теперь она стала повелительницей всех рабов и самой важной женщиной в империи.

* * *

Мы опустились на колени, будущая валиде и я, на истертый коврик и вознесли молитвы Аллаху. Когда мы закончили, Накшидиль не открыла глаз, и я увидел, что она подносит пальцы ко лбу, затем к груди, сначала к левой, затем к правой. Когда Накшидиль перекрестилась, я услышал, что она молится на другом языке, и впервые мне в голову пришла мысль, не притворялась ли она все это время мусульманкой.

Сам я никогда не принимал близко к сердцу слова, которые бормотал во время молитвы; эти слова не имели для меня никакого смысла. Кто этот Аллах, во имя которого кастрируют мальчиков, насилуют девочек, а десятки тысяч людей всех возрастов превращают в рабов? Что это за Бог, который пробуждает в человеке столько зла?

Но Аллах такой не один: христиане тоже поубивали немало людей; евреи заполонили свою Библию рассказами о войне. Ни африканцы, ни азиаты не создали Бога мира. Нет, религия дает мне не утешение, а убеждает, что те, кто молятся ревностнее всех, и представляют самую большую опасность.

Я взглянул на Накшидиль и думал, насколько она притворяется и чему действительно верит. Я помню историю Мехмеда Завоевателя[85], заявившего о своей любви к жене-христианке и красовавшегося с ней перед всем двором. Затем он велел своим людям отрубить ей голову, потому что она неправоверная. Будут ли остальные считать Накшидиль неправоверной? Будет ли она всегда считать себя христианкой, хотя и давала мусульманские обеты? Я не осмеливался спросить ее об этом, опасаясь, как бы не навлечь на нее беду.

— Прошу тебя, Тюльпан, — взмолилась она, когда открыла глаза и заметила, что я уставился на нее. — Не говори никому, как я сейчас молилась. Я сделала все, чтобы стать мусульманкой, и буду дальше стараться. Но в глубине души я чувствую, что покинула Бога и дорого поплатилась за это.

— Может, это Он покинул вас?

— Я не могу допустить подобных мыслей. К тому же я верю, что Он дал мне еще один шанс.

— За кого вы молились? — спросил я. Мой вопрос был вызван не столько теологическим интересом, сколько любопытством.

— Я просила, чтобы Бог дал моему сыну мудрость и защитил нас от зла. Я молилась, чтобы мой сын стал тем султаном, который спасет империю, а я валиде, которая поможет вдохнуть в нее жизнь. Я просила, чтобы моего сына избавили от гнева янычар, соперничающих везиров, злобных улемов. Я молилась, чтобы этому городу не угрожали пожары, чтобы во дворце не осталось обиженных матерей, а мы все были избавлены от болезней. Я просила, чтобы тебе, Тюльпан, не завидовали, а все мои рабы были мне верны.

— Пусть так и будет, — заключил я.

* * *

Она не торопила события дня, а наслаждалась ими, смакуя за завтраком чай, будто пила теплый шоколад, как это было в ее молодости.

— Мне хочется на все взглянуть спокойно, — говорила она, проводя пальцем по краю чашки. — Я хочу видеть все, что встретится на моем пути, заметить, что на чашке отбит край, а в тарелке появилась трещина. За истекший год я старалась забыть об убогости этого места, ставшего мне тюрьмой и ознаменовавшего мою душевную кончину. Я не раз сталкивалась с ударами судьбы, но теперь она улыбнулась мне. Я желаю радоваться каждому мгновению, чтобы потом еще больше насладиться предстоящими событиями.

В банях она обратила внимание на мрамор, пожелтевший от времени и потрескавшийся оттого, что за ним не следили, на полотенца, совсем износившиеся от многолетнего использования. Да, это пришло в упадок, но зато кругом царило волнение, одалиски носились, как птенцы, учившиеся летать. Накшидиль внимательно наблюдала за тем, как рабыни покрывают ей руки и ноги слоем крема из мышьяка, обдают ее тело водой, трут люфами, пропитывают любимыми новыми ароматами корицы и ванили. Вздохнув, она почувствовала запах эфирных масел и позволила сильным приятным ароматам опьянить себя, словно необузданным духам, вселившимся в ее душу.

Обернувшись лишь в потертую льняную простыню, она встала на башмаки и вошла в комнату для одевания, где другие рабыни подвели ей глаза сурьмой, тушью свели брови вместе и накрасили кончики пальцев хной. Она следила за тем, как они расчесывают и заплетают ее длинные волосы.

— Здесь, а не там, — произносила Накшидиль не раз, когда они украшали ее косы драгоценными камнями, а затем покрыли голову тюрбаном с пестрым узором. На ее затылке возвышалось большое белое перо, над лбом ей прикрепили усыпанную драгоценностями эгретку[86], с которой ниспадали каскады жемчуга. Рабыни прикрепляли ее три раза, и три раза Накшидиль велела им ее снять. Ее острый глаз заметил, что крупный прямоугольный рубин на ширину волоска сдвинулся с центра. Когда она наконец произнесла: «Сейчас как раз», ее головной убор напоминал яркую вспышку фейерверка в ночном небе.

Накануне из Топкапы привезли множество одежды и драгоценностей, и она перебирала шелка, проверяя, нет ли в них изъянов или складок. Накшидиль выбрала блестящий розовый атласный кафтан, вышитый золотом, чтобы надеть его поверх нижней рубашки зеленого цвета, и полосатую пурпурную юбку, чтобы прикрыть тонкие широкие панталоны. Когда все бриллиантовые пуговицы были аккуратно застегнуты, она завязала на бедрах широкий кашемировый пояс, усыпанный драгоценными камнями. Накшидиль тщательно выбирала себе драгоценности, изучая поверхность каждой, поднося их к свету, чтобы рассмотреть цвет, примеряя, дабы проверить, как подходит ей форма. Вскоре на ушах у нее висели бриллианты и рубины, шею и пальцы украшали сапфиры, изумруды и жемчуга, а на руках и лодыжках звенели браслеты. Она вся так и сверкала. Глядя на себя в зеркало, она засмеялась и призналась, что наконец-то не менее ослепительна, чем любая валиде-султана до нее. Накшидиль знала, что все увидят ее или вообразят, будто видели, когда она поедет из Дворца слез в Топкапе, ибо раз ее сына-султана намеренно держали подальше от всех, то она должна быть на виду у всей империи.

— Я готова, — объявила она, повернувшись ко всем. У выхода из Старого дворца, освещенного июльским солнцем, мы взяли ее под руки и, подняв, словно птицу за крылья, понесли вниз по разбитым ступеням лестницы, перенесли через передние лужайки и легко опустили на землю рядом с каретой. Накшидиль помахала остальным, вошла в позолоченную карету и устроилась на усыпанных драгоценностями подушках, разложенных на атласном ковре пурпурного цвета, который был постелен на полу. На мгновение она открыла окна с решеткой и оглянулась. — Вперед, в Топкапу, — приказала она.

Сидя на покрытых яркими чепраками конях, впереди процессии ехало несколько сотен имперских кавалеристов, облаченных в доспехи и короткие одежды из тафты. За ними следовали три сотни глашатаев, на их головах высились яркие плиссированные тюрбаны, украшенные перьями. За ними шли множество имперских палачей и десятки муфтиев.

Следующим шел дворцовый советник валиде. Он держал в руке золотой скипетр. На нем был подбитый ватой тюрбан и мантия с широкими рукавами, отделанная соболем, — два символа его высокого положения. Затем двигались телохранители гарема, каждый из которых был вооружен топором и длинным шестом. Я занял место позади них. На мне был высокий остроконечный тюрбан и мантия, отделанная соболем, в руках я держал скипетр с тремя хвостами и гордо шествовал уже в качестве нового главного чернокожего евнуха.

Оглянувшись, я чуть не вскрикнул при виде красивых коней, покрытых блестящими шелками, жемчугом и золотом. Они тянули карету новой валиде-султана. Рядом с каретой Накшидиль алебардщики несли высокие копья, каждое из которых венчали по шесть красных конских хвостов, на один меньше, чем у султана; эти хвосты символизировали ее власть. За ними шли чиновники дворца и бросали монеты зрителям; мальчики и девочки носились по улицам и улыбались до ушей, когда им удавалось поймать монету.

Следом за имперской каретой ехали еще четыре десятка карет, в них располагалась свита слуг принцесс Хадисе и Бейхан, а также других дочерей покойных султанов Мустафы III и Абдул-Хамида, да упокоится их прах во славе. В шести каретах везли лед, напитки и закуски, чтобы султанши могли подкрепиться во время трехчасовой поездки. В одной карете ехала Чеври, новая главная управительница. Если бы она не бросила золу в глаза врагам, Махмуд не дожил бы до этого дня. Всю процессию окружали верные янычары, некоторые из них шли пешком, другие были верхом, вселяя в толпу страх своими высокими головными уборами и длинными усами, которые нависали по краям губ, словно конские хвосты.

В летнюю жару процессия двигалась очень медленно, она буквально ползла по улицам мимо толп в тюрбанах, причем их цвета были предписаны законом — грекам черный цвет, евреям голубой, армянам фиолетовый, мусульманам зеленый. Процессия остановилась у караульного помещения в Баязете, где ей навстречу вышел главный янычар. Низко поклонившись, он поцеловал землю перед матерью султана. В этот момент множество перьев его тюрбана прошлись по земле. В благодарность за почтение и верность валиде надела на него почетную мантию, вручила подарки ему и полагавшемуся ему отряду солдат.

По пути свита останавливалась у караульных помещений янычар, и ритуал раздачи подарков повторялся. Каждый раз на челе и верхней губе Накшидиль появлялись капли пота, я спешил к ней и передавал только что надушенный платок, чтобы она могла вытереть лицо.

Когда мы достигли огромных стен Топкапы, я поднял глаза и ущипнул себя: было так хорошо, что не верилось. И тут в Первом дворе перед пекарнями мы увидели Махмуда верхом на коне. Заметив его, я улыбнулся и взглянул на Накшидиль — та сияла от гордости. Ему всего двадцать три года, и он уже султан! В плотном кафтане из атласа Махмуд смотрелся великолепно, он излучал власть и нес на себе все бремя ответственности за беды Оттоманской империи.

Когда появилась карета, новый султан спешился и встал перед Накшидиль. Вышитые на его церемониальной одежде золотом звезды и полумесяцы сверкали в лучах полуденного солнца, усыпанная бриллиантами эгретка тюрбана устремилась в небо, его глаза светились. Сделав почтительный поклон, он три раза на арабском произнес «Мир вам», касаясь пальцем правой руки высокого лба, вздернутого носа и широкой груди. Затем он взял руку матери и поцеловал ее. С глубоким почтением Махмуд опустился перед ней на колени.

— Благословляю тебя, мой лев, — гордо прошептала она, и он повел ее через дворы Топкапы, вдоль строя кипарисов и серых зданий, где чеканили и хранили деньги империи, мимо десяти имперских кухней, где сто пятьдесят поваров готовили еду для тысяч людей, живущих и работающих во дворце. Оттуда доносились приятные ароматы, а поскольку я с самого рассвета не ел, то у меня потекли слюнки при мысли о халве и сладостях, покрытых кунжутом и медом.

Мы прошли мимо имперского Дивана и представили, как новый султан дает аудиенции иностранным посланникам или скрывается позади решетки во время заседания Государственного Совета. Я был так взволнован событиями дня, что почти не замечал цветочники, павильоны с видом на море, газелей, пляшущих на лужайке, павлинов, расхаживающих с важным видом, и птиц, плескающихся в фонтане. Но у железных ворот в сераль я встал как вкопанный: от этого зрелища мне стало плохо. На пиках торчали тридцать три головы, от них еще шел пар и капала кровь. А на серебряном подносе перед нами стояла уродливая голова Нарцисса, бывшего главного чернокожего евнуха.

Позднее мы узнали, что великий везир Алемдар приказал удушить шелковыми шнурами десятки офицеров Мустафы, и, признаться, я вздохнул с облегчением, узнав, что шейх-уль-ислама Мухаммеда Ракима постигла та же участь. Что же до женщин в гареме прежнего султана, на них надели мешки, привязали к ним груз и бросили в море. «Да не будет потомков от этих зловещих женщин, которые стояли и смотрели, пока убивали Селима», — заявил Алемдар, спасший Махмуда. Однако, несмотря на кровавую месть, Махмуд сохранил добрые чувства к семье бывшего султана: новый султан настоял на том, чтобы его брату Мустафе позволили жить в Клетке, а его мать не трогали. Видно, Айше всегда суждено выходить сухой из воды.

20

Когда мы с Накшидиль шли к покоям валиде-султана, официальные торжества уже закончились, праздничную трапезу уже съели. Осматривая помещение для приемов, Накшидиль казалась еще больше изумленной, чем два десятилетия назад, когда Миришах сообщила ей, что она приглянулась султану Селиму.

— Помните, как мы впервые вместе пришли в покои валиде? — спросил я.

— Конечно. Как это все странно. С тех пор произошло много чудесного. И ужасного тоже. Особенно эта жуткая ночь с Абдул-Хамидом! А затем настало замечательное время, которое я провела вместе с Селимом. Потом я стала опекуном Махмуда! — Накшидиль вдруг умолкла, а когда заговорила снова, ее голос стал спокойнее. — Никогда не забуду смерти Пересту. Как это было ужасно. И все эти стычки с Айшой.

— А теперь вы официально стали матерью Махмуда и валиде-султана, — напомнил я ей, не желая, чтобы воспоминания закончились на печальной ноте.

Пока мы сидели на диване, она велела принести шербеты и кофе, и я с удовольствием наблюдал, как девушки, отвечавшие за кофе, выполняли отведенную каждой особую роль: одна несла накрытый бархатом поднос, другая — серебряный кофейник, третья — маленькие чашки, покрытые серебром. Было приятно смотреть, как рабыня, несущая ответственность за кофейник, встала на колени, высоко подняла его, наклонила, и кофе, словно ручей, устремился в чашку. Достигнув края, он начал пениться. Обслужив нас, девушки грациозно встали и откланялись.

Я отпил глоток из инкрустированной драгоценными камнями чашки и на мгновение задумался о переменах, случившихся в моей жизни.

— Прибыв сюда, я был наивным кастрированным мальчиком, постоянно боялся главного чернокожего евнуха, а теперь сам занял его место и обрел большую власть. А другой, кого только что привезли сюда, когда-нибудь пройдет тот же путь. — Я отпил еще глоток и уставился на темную жидкость. — Один персидский поэт сказал, что жизнь подобна ветру, но я думаю, что она представляет собой непрерывный круговорот, — заметил я. — Колесо вертится и вертится: мы оказываемся то наверху, то внизу, но оно продолжает крутиться, и наши жизни вращаются вместе с ним.

Накшидиль помешала кофе золотой ложечкой.

— Да, я понимаю, что ты хочешь сказать. Что бы ни случилось, круговорот продолжается. Сначала пришла Миришах, я тогда была рабыней. Теперь я заняла ее место и выберу других рабынь в качестве фавориток и жен султана. — Она обвела глазами помещение в стиле рококо. — Жить здесь большая честь. Здесь действительно великолепно: позолоченные деревянные панели, восхитительные пейзажи.

Она встала и прошлась по ковру, украшенному цветочным узором, к выложенному изразцом фонтану.

— Мне потребовалось немало времени, чтобы по достоинству оценить керамику, — сказала она, проводя рукой по гладкой стене. — Когда я, юная девушка, оказалась в Топкапе, я не могла отличить изразец из Изника от итальянского или дельфтского[87]. Только спустя несколько лет я научилась ценить яркость цветов и замысловатость узоров. — Она указала пальцем на лестницу. — Увидев сейчас спальню, я была потрясена изразцом: узоры с павлинами и букетами цветов. Только подумать, какая тонкая работа потребовалась, чтобы нарисовать их, а затем покрыть глазурью, чтобы добиться такого блеска.

Я заметил, что ее взгляд ищет что-то над дверями и вдоль стен.

— Что вы ищете?

— Помнишь надпись, посвященную Миришах, которая была на стене? «Море благожелательности, источник постоянства». Эти слова написал Селим, и я навсегда запомнила их. Ты мне указал на них, когда мы пришли сюда в первый раз. Но теперь я их здесь не нахожу.

— Скорее всего, их стерли, — ответил я. — Наверно, по приказу Айши.

Позднее мои подозрения подтвердились.

* * *

В течение первых нескольких месяцев события развивались стремительно. В гареме чернокожих евнухов разделили в зависимости от количества лет, которое те прослужили. Создали новый штат женщин, управлявших гаремом. Ряд девушек прибыли сюда в качестве подарков от пашей и губернаторов провинций, других купили на рынке невольниц, и поэтому пришлось назначить более десятка наставниц, начиная от хозяйки гардеробом до заведующей больными. Каждой давалось множество помощниц.

Для оценки состояния государственных дел в Диван призвали советников со всех концов империи. Султан не прятался от Совета, а сидел перед ним и согласился ввести по всей империи справедливые налоги; губернаторы провинций обещали, что султан получит все деньги сполна и вовремя. По настоянию Алемдара были приняты меры, чтобы провести реформу в войске янычар: повышения должны быть заслужены, солдатам надлежит соблюдать дисциплину, подготовка будет вестись в западной манере. Армию нового порядка восстановили и переименовали в сегбанов[88], чтобы не вызывать недовольства регулярных войск. Отныне они считались не отдельным подразделением, а вспомогательным родом войск, преданным янычарам. Шли слухи, что на этом реформы не закончатся.

* * *

Однажды ранним утром меня вызвали к султану. Когда я прибыл, он находился в банях, с его тела удаляли волосы.

— А, Тюльпан, — произнес султан и улыбнулся. — Есть некоторые вещи, которым евнухи могут радоваться.

Я с удивлением взглянул на него.

— Простите, ваше величество, — ответил я, не понимая, что он хотел сказать.

— Я серьезно отношусь к твоему положению. Тебе хотя бы не приходится испытывать эту процедуру, правда? — Он указал на зловонный крем, покрывавший его тело. — Тебе гораздо легче быть хорошим мусульманином, ведь на твоем теле нет волос.

Я кивнул, не сомневаясь, что Махмуд собирается обсудить более серьезные дела. Он жестом пригласил меня сесть. Как только с него соскребли крем, а тело тщательно вымыли, он дал знак рабам удалиться. Только немому чернокожему евнуху было дозволено остаться и обслужить его.

Когда султан заговорил, я обратил внимание на то, что у него усталые глаза. Он ссутулился, будто на его плечи легла тяжесть всего мира.

— Тюльпан, завтра вторник и должно состояться очередное заседание Дивана. Я буду рад видеть тебя на нем в качестве главного чернокожего евнуха.

— Мой блистательный султан, я преисполнен благодарности за огромную честь исполнять обязанности кизляра агаси, — ответил я и, оторвав взгляд от мраморной скамьи, заметил, что пришла Накшидиль. Бани соединяли покои султана и валиде, позволяя им беседовать в полном уединении.

Когда она подошла к нам, султан приветствовал ее и сказал:

— Как хорошо, что вы оба здесь. Меня многое беспокоит, но первым делом янычары. Улемы подстрекают их, твердя, что сегбаны отнимают у них власть.

Я согласно кивнул.

— Ваше величество, я слышал доклады о подобных действиях. Шейхи проповедуют в мечетях, что сегбаны опасны и подчиняются приказам неверных.

— Это наглая ложь, — возразил Махмуд.

— Селим столкнулся с теми же трудностями, когда хотел усовершенствовать армию, — заметила Накшидиль.

— Я не сомневаюсь, что за этим стоит Айша, — добавил я, но мое замечание осталось без внимания.

Валиде-султана обратилась к сыну:

— Мой лев, великий везир Алемдар знает, что делает. Это он создал сегбанов. Янычары должны гордиться, что он дал им новое войско. Он должен сделать так, чтобы янычары считали, что успехи сегбанов — это их заслуга.

— Думаю, ты права, — ответил султан.

— Ваше величество, простите меня за такую смелость, — начал я, — но мне в голову пришла одна мысль.

— Смелость нам как раз нужна. Рассказывай.

— Наверное, нам следует сделать какой-нибудь жест, чтобы янычары считали, что его величество поддерживает их. — Я оглядел помещение. — Может быть, построить фонтан.

— Я предлагаю кое-что получше, — сказала Накшидиль. — Мое жалованье чрезмерно щедрое. Я использую часть своих денег на строительство мечети для янычар. Это станет знаком поддержки не только им, но и улемам.

— Благородная мысль, — похвалил я, — в духе мусульманской благотворительности. — Сказав это, я встал, полагая, что Накшидиль зашла побеседовать с Махмудом наедине.

Султан велел мне остаться.

— Теперь ты главный чернокожий евнух, — напомнил он мне, — и ты всегда оставался верным моей матери. Я ценю твои советы.

Мы перешли в комнату отдыха, и Махмуд подал немому евнуху знак принести ему наргиле. Мы наблюдали, как чернокожий раб наполняет янтарную чашечку яблочным табаком, затем подносит к ней раскаленные угольки. Сладкий запах табака и бульканье воды в трубке успокоили нас, и на какое-то время каждый погрузился в свои думы. Накшидиль медленно вышла из состояния мечтательности и обратилась к Махмуду.

— Сын мой, я заметила тревогу в твоих глазах, — сказала она. — Я знаю, у тебя на душе неспокойно, ведь на тебе лежит груз ответственности за империю.

— Забот хватает, — ответил султан. — Выбрать правильный курс сможет лишь великий правитель.

— Не забывай, что великими правителями не рождаются, ими становятся, — сказала Накшидиль. — Они набираются сил и по мере этого придают силы народу.

Махмуд попыхивал трубкой.

— Я только об этом и думаю с тех пор, как стал падишахом. Но кто может сказать, что история приготовила мне?

— Историю делают люди. Бог подарил нам этот мир, однако настоящие правители обустраивают его. Я знаю, есть такие, кто считает, будто события возникают, словно гроза в небе, однако события творят люди. И люди отвечают за них.

— Это правда, — согласился я. — Вспомним Стамбул. Константин Великий основал этот город, он единственный соединяет два континента. Константинополь тысячу лет был столицей Византии. И понадобился такой человек, как Мехмед Завоеватель, чтобы Константинополь в тысяча четыреста пятьдесят третьем году стал нашим.

— Возьмем сегодняшнюю Россию, — предложила Накшидиль. — Екатерина бросила вызов всему миру, и мы дрожали при упоминании лишь одного ее имени. После ее смерти наши страхи исчезли. Теперь Наполеон завладел нашим вниманием и заставил нас повернуться к Франции. Некоторые правители бегут сломя голову, другие становятся жертвами событий. Мой сын, ты из рода воинов-всадников и должен идти впереди всех.

— Что ты хочешь сказать? — хмуро спросил Махмуд. — Ты ведь не предлагаешь завоевывать чужие страны?

— Chéri, Оттоманская империя уже не та, что была раньше. Это не нация завоевателей, как это было при Сулеймане Великолепном[89]. Он раздвинул границы империи от Белграда до Багдада. Но как это ни печально, часть того, что он завоевал в шестнадцатом веке, уже захватили Россия, Австрия и Франция. Мы должны сохранить то, что у нас осталось.

Султан кивнул, прося ее продолжить.

Накшидиль положила ладонь на его руку.

— Турция похожа на древнее дерево, корнями ушедшее глубоко под землю: его ствол широк и крепок, а ветви разрослись во все стороны. Восточная почва питает эти корни, а европейское солнце дает силы росткам. Пусть ветви стремятся к солнцу, чтобы было легче расцвести новыми идеями.

Пришел немой евнух и принес поднос со сладостями. Султан взял кусок халвы, посыпанный кунжутом. Он откусил кусочек и сказал:

— Продолжай.

— Ты должен смотреть дальше горизонта, — говорила валиде-султана. — Не забывай, что теперь французы указывают верное направление. Мы знаем, что революция сотворила ужасные вещи, но она также принесла новые идеи о свободе. К тому же у них появился Бонапарт, гениальный командующий. Его армии сильны, а народ процветает. Сын мой, вот что я тебе скажу — если Оттоманской империи суждено выжить, то мы должны рассчитывать на французов.

— Но Селим понял, что недостаточно лишь реформировать армию, — возразил я.

— Ты прав, Тюльпан. Махмуд должен изменить мышление людей. — Она снова обратилась к сыну: — Как султан, ты должен просвещать их, дать им возможность учиться и свободно думать.

Махмуд проглотил последний кусочек халвы и вытер руки.

— Нам следует начать с армии, — сказал он. — Нет сомнений в том, что ее надо готовить иначе и создавать для этого новые школы. Валиде-султана права. Мы обязаны создать такую армию, которая будет защищать нас, но мы также должны изменить мышление людей. Мы все знаем, сколь важно образование. Возьмем, к примеру, Тюльпана. Ты сам научился говорить на нескольких языках, и у тебя открылись глаза на мир. Без просвещения народ будет блуждать в потемках. — Произнеся эти слова, султан встал и поцеловал руку матери. — Будем надеяться, что нам скоро удастся добиться этих перемен.

21

Первые две недели Рамадана, которые положение луны определило на начало мая, мы следовали законам пророка — постились от зари до заката, а затем, когда раздавался выстрел пушки, пировали от заката до рассвета. Мы постились и пировали четырнадцать дней подряд, спали почти весь день, после захода солнца набивали желудки, в три утра снова ели и завтракали перед восходом солнца.

— Нам обязательно нужен наследник, — выпалила Накшидиль однажды днем. Мы играли в триктрак, чтобы не думать о еде.

— Я бы не стал так волноваться, — ответил я. — Еще не прошел год, как мы прибыли сюда, и, к сожалению, должен сказать, что две попытки переворота — с целью свергнуть Селима, затем Мустафу — и последующая смерть Селима причинили султану много неприятностей. К тому же следует учесть нынешние отношения с янычарами: добиться того, чтобы армия была довольна, пока идут реформы, — трудная задача для любого правителя.

— Может, он еще не нашел ту девушку, которая его вдохновит.

— Здесь полно хорошеньких девушек, — заметил я. — Триста женщин — все они желают любви вашего сына. — Я умолк, поцеловал игральную кость, которую держал в руке, и бросил ее. — Право, странно получается — теперь вы распоряжаетесь ими, а я помню, как вам было не по душе соперничать с другими за благосклонность Селима.

Знаешь, Тюльпан, в те далекие дни я не догадывалась о предназначении гарема. Потребовалось немало времени, прежде чем я поняла, что это не тюрьма, а приют. Это не место для похотливых мужчин, а священное чрево, производящее на свет потомков султанов Оттоманской империи. — Она внимательно посмотрела на доску и сняла шашку. — Не забывай, что Селим остался без наследника и после Махмуда род закончится. Моя самая главная задача состоит в том, чтобы обеспечить продолжение империи.

— Могу предсказать, даже не прибегая к чайным листьям, что у вас появится внук.

— Иншалла, — сказала она, прижав мою шашку к краю доски. Накшидиль бросила кость, выпал номер три, и она сняла последнюю шашку.

В мои обязанности входило, чтобы гарем развлекали в течение месяца Рамадана. По просьбе валиде-султана жен важных людей приглашали на вечерние пиры, проходившие в зале для приемов. На второй неделе Накшидиль пригласила сестер Селима, Хадисе и Бейхан. После трапезы, во время которой подавали все, включая суп, икру, жаркое и сладкий пирог, испеченный к этому празднику, женщины сидели, откинувшись на подушки, рабыни танцевали, рассказчики плели небылицы, гадалки предсказывали будущее по картам Таро, музыканты играли волновавшие душу турецкие мелодии. Некоторые из барышень заулыбались, когда Накшидиль исполнила на скрипке одно произведение Моцарта, но я заметил, что на красноватых лицах консервативных гостий появляются недовольные гримасы.

Однако ничто так не возмутило их, как поведение Бейхан. Дочери султанов живут в роскоши от щедрого жалованья, которое они получают, в великолепных дворцах и заправляют рабски покорными мужьями. Но даже принцессы не властны над простыми смертными, и вскоре муж Бейхан отошел в мир иной. После смерти паши ее стали называть безумной султаншей за дерзкие проделки.

Принцесса любила запрягать волов и совершать поездку от своего дома в Ортакой[90] до европейского квартала; она с грохотом носилась по мощеным улицам Перы и завлекала симпатичных мужчин, словно заклинатель змей. Мужчины не могли устоять перед ее чарами и следовали за ней во дворец, где некоторых из них брили, красили в разные цвета и заставляли танцевать в женской одежде, так как они испили из ее кубка наслаждений.

Слухи о проделках Бейхан дошли до ушей валиде-султана, и Накшидиль хотелось обуздать эту распутную женщину.

— Только подумать, ведь она когда-то была дружна с Айшой! — шепнула мне валиде. — Не знаю, что хуже — чтобы Бейхан вела себя так или допустить, чтобы она действовала заодно с той женщиной.

— Пожалуй, я знаю ответ, — пробормотал я.

Принцесса Хадисе тоже была влюблена в Запад. Ей пришелся по вкусу архитектор Антуан Меллинг, и она все время придумывала для него какое-нибудь занятие — то надо было отделать ее дворец, то придумать дизайн для ее ножей и тарелок. В этот вечер она как раз привезла планы последних изменений своей резиденции с видом на море: одно изобретение — лабиринт в саду — изумило нас всех замысловатыми дорожками и сбивающими с толку тупиками. Но если европейский лабиринт был интересен, то вторая выдумка заинтриговала еще больше: принцесса предложила сделать тайную панель на нижнем этаже своего дворца.

— Смотрите, — говорила Хадисе, широко раскрыв глаза от восторга, и показывала нам рисунки. — Вот здесь будет находиться секция с деревянным полом, в котором разместится панель с пружиной. Мне останется только нажать на эту панель, и она откроется, после чего мы сможем тут же нырнуть в Босфор.

Бейхан внимательно смотрела на рисунки архитектора.

— Как это замечательно, — обрадовалась она. — Может, наши друзья из мужской половины смогут открыть ее снизу и нырнуть к нам.

Тут заиграла музыка, и появились девушки, собираясь исполнить танец.

— Приглядитесь повнимательнее, — шепотом сказал я Накшидиль, и та понимающе кивнула. Когда рабыни по одной выходили из круга, я порадовался нашим недавним приобретениям. У первой девушки была полная грудь, у второй — миндалевидные глазки, у третьей ноги длинные, как кипарисы. Но я насторожился лишь после того, как вышла Фатима. Широко расставленные глаза и губы Купидона придавали ей невинный вид, однако полные бедра не оставляли сомнений в том, что она способна доставить мужчине большое наслаждение. Я взглянул на Накшидиль и заметил, что эта девушка поразила ее. Когда вечер закончился, она велела мне приготовить Фатиму для султана.

— Думаю, нас посетило вдохновение, — сказала она и улыбнулась.

* * *

На пятнадцатый день Рамадана я встал рано, готовясь к самому важному ритуалу — к церемонии Священной мантии.

Это был мой первый визит в павильон, где хранились священные реликвии; только самые высокие чины в иерархии гарема допускались туда. Достав кинжал из потайного чулана между спальней и комнатой для молитв, я задумался над привилегиями главного чернокожего евнуха: богато обставленные покои, целый штат рабов, большой доход, влияние на султана, право руководить церемониями, подобными той, какая начнется несколько часов спустя. Я за это дорого заплатил, однако сегодня казалось, что я почти не жалею об этом. Пока моя рабыня держала зеркало, я застегивал свое отделанное мехом одеяние и поправлял конусообразный тюрбан. Глубоко вздохнув, я направился к коридору, который соединял покои главного чернокожего евнуха с покоями валиде-султана.

— Интересно, как выглядит одежда пророка, — спросил я Накшидиль.

Погода стояла прохладная, и она надела бледно-голубой кафтан на соболиной подкладке.

— Наверное, накидка пророка красива, — сказала она, проводя рукой по темному меху. — Конечно, я тоже никогда не видела Святую мантию, но уверена, что моя накидка по сравнению с ней будет смотреться неважно.

Я снова поправил тюрбан, кинжал, висевший у меня на боку, и проводил ее к выходу. Принцессы и жены высокопоставленных лиц уже собрались во дворе валиде, и, идя рядом с Накшидиль, я повел за собой процессию из двадцати женщин. Мы прошли через сады к Четвертому двору, через узкий проход добрались до Третьего двора и продолжили путь к павильону Священной мантии. У маленького здания, находившегося как раз напротив казначейства, нас встретили сотни янычар, стоявших на страже.

Накшидиль коснулась моей руки.

— Посмотри на их новые европейские униформы. Как великолепно они смотрятся! — взволнованно говорила она, пока мы двигались дальше и начали подниматься по ступенькам к веранде.

Мне хотелось бы узнать, согласятся ли с ее мнением янычары. Или они недовольны тем, что приходится носить западную униформу? Мы не могли забыть, что Селима свергли, когда он приказал армии облачиться в европейское обмундирование. Я был рад, что великий везир Алемдар настойчиво проводит реформы, но опасался, как бы он не перегнул палку. Во время последнего посещения базара я слышал, как многие люди вполголоса критически высказываются на этот счет.

Внутри павильона, состоящего из четырех помещений, я повел Накшидиль в комнату кресла, где она заняла свое место. Когда она удобно устроилась под балдахином, я вышел, зная, что к ней подойдет каждая женщина, поцелует руку и усядется ниже в соответствии со своим положением. Женщины будут ждать, пока мужчины не посетят Комнату мантии, после чего хранитель мантии пригласит их войти.

Я торопливо прошел мимо помещения для приемов и ожидавших высокопоставленных мужчин к специальному помещению, где хранились Священные реликвии. Здесь лежали личные вещи пророка Мухаммеда: два золотых меча, усыпанные драгоценностями, письмо, написанное его рукой на коже, личная печать, сломанный зуб, черный флаг, шестьдесят волосинок из его бороды, разложенных по инкрустированным драгоценностями коробочкам, отпечаток его ноги на камне и самый главный предмет — накидка, которую он подарил одному из своих приверженцев.

Я вошел, вдохнул запах ладана и огляделся: я впервые увидел знаменитые мозаичные стены. Под глазурью павлины казались такими голубыми, как ослепительное Мраморное море. Над мозаикой с куполообразного потолка свисали позолоченные лампы и красовались орнаменты, а в дальнем конце помещения я заметил новый фонтан, который Махмуд недавно велел установить. Перед ним стояли султан Махмуд и великий везир Алемдар.

Когда мы втроем заняли свои места перед серебряным балдахином, защищавшим Священную мантию, за занавесом певучим голосом начали читать Коран. Султан, одетый в красную накидку на меховой подкладке и в тюрбане с блестящей эгреткой, стоял в центре. Великий везир в высоком тюрбане расположился справа от него. Я, главный чернокожий евнух, встал слева.

Сверкая темными глазами, султан Махмуд выпятил широкую грудь и сильным голосом возгласил:

— Во имя Аллаха милостивого, милосердного, — и достал ключ, который был у него одного, чтобы открыть золотую коробку, где хранилась накидка. Отперев ее, он достал квадратный кусок вышитого атласа и развернул. Внутри находилась еще одна вышитая боча, а в ней — еще одна. Мы наблюдали, как он медленно разворачивает квадраты ткани до тех пор, пока не дошел до сороковой по счету бочи, в которой хранилась драгоценная накидка.

Мы все, облаченные в красивые одеяния, стояли и ждали, когда перед нашими глазами предстанет мантия, которую носил пророк. Я затаил дыхание, когда султан достал ее и показал нам непрочную ткань. Какое разочарование! Если признаться честно, я ожидал увидеть вещь, сотканную из золота и серебра, но вместо этого мы увидели небольших размеров черную, изношенную накидку на разодранной подкладке из некрашеной шерсти. Кроме широких рукавов, эта накидка больше ничем не выделялась. Тем не менее она воспринималась как святая святых, и меня, как и остальных, переполняли чувства. Человек, являвшийся хранителем этого помещения, коснулся накидки маленьким кусочком вышитой льняной ткани, и султан поцеловал ее. Мы с великим везиром последовали его примеру.

Затем вошли высокопоставленные лица — улемы, везиры и другие важные чиновники — каждый из них почтительно кланялся султану, касаясь земли правой рукой, затем поднимал голову и касался рукой сердца и лба. После этого он получал кусочек вышитой льняной ткани, которая коснулась накидки, и, после того как приложил ее к своей голове, отступал назад и присоединялся к остальным.

Мы стояли много часов, пока люди вериницей проходили мимо накидки, и, хотя я старался сосредоточиться на чем-то, пение из глубины помещения путало мои мысли. Я думал об этой Священной мантии, улемах, их возможном сговоре с Айшой и янычарами. Что затевала Айша — эта мысль не давала мне покоя. Я почти ничего не слышал о ней с тех пор, как ее отправили в Старый дворец. Неужели она соблюдает свое обещание хранить верность султану? Или она все еще плетет заговоры за нашими спинами?

Мимо мантии прошел последний мужчина, и теперь одна за другой начали входить женщины. Они целовали одеяния султана и кусок вышитой льняной ткани, соприкоснувшейся со Священной мантией, клали ее себе на голову и отступали, занимая почтительную позу со скрещенными на груди руками. Затем вошла валиде-султана, нежно поцеловала руку повелителя, затем символический кусок накидки, осторожно положила его на голову, повернулась и повела женщин к выходу. Наконец султан снова завернул накидку в бочи, положил все в золотую коробку и вернул ее под серебряный балдахин.

Когда наша процессия стала возвращаться в гарем, я долго смотрел на фалангу янычар, охранявших Священные реликвии. Меня поразила мысль, что физическая близость этих солдат к вещам пророка символизирует их союз с улемами. Вдруг я вспомнил молитву, произнесенную Накшидиль на латинском языке: «Да будет султан избавлен от гнева янычар, от соперничающих везиров и злобных улемов». Я вздохнул, почувствовав облегчение оттого, что в мой первый официальный священный день все прошло гладко.

22

Бух! Бух! Бух! Три раза выстрелили пушки дворца Топкапы, возвещая о рождении младенца. Конечно, мы все рассчитывали на семь залпов, но оставалось лишь надеяться, что рождение мальчика ждет нас впереди. Бух! Бух! Бух! В тот день выстрелы раздались еще пять раз. Можете вообразить нашу радость, ведь уже прошло девятнадцать лет, как у султанов не рождались дети.

Суматоха началась во вторник, спустя девять месяцев после того дня, как Фатиму отослали к Махмуду. Как только она сказала, что у нее начались боли и по ее ногам потекли струйки, я позвал повивальную бабку, и, когда она явилась к Фатиме, та сообщила, что боли настоящие и нам следует доставить сюда кресло роженицы. Фатима устроилась своим округлым телом на кресле с вырезом спереди, спинкой с высокими спицами и подлокотниками, соответствовавшими ее габаритам.

Почти тут же пришла валиде-султана в сопровождении нескольких женщин из гарема. Следом за ними шел дворцовый карлик, готовясь позабавить всех, и музыканты, собираясь продемонстрировать свое искусство. Накшидиль настояла на том, чтобы они наравне с турецкими мелодиями сыграли Генделя[91] и Баха, что поможет будущему ребенку приобщиться к двум культурам.

Сначала боли у Фатимы были недолгими и случались с большими промежутками, и, пока она восседала на своем жестком кресле, женщины, скрестив ноги, расположились на полу, диванах и пытались успокоить ее забавными историями. Фатима смеялась, когда те подражали девочкам гарема или дразнили друг друга, а когда начинались родовые схватки, она поднимала руку, прося их умолкнуть. Спустя некоторое время боли усилились, и каждый раз, когда у Фатимы начинались судороги, я видел по выражению лица Накшидиль, что та переживает за нее. Когда схватки стали продолжительнее и следовали одна за другой, одна из женщин вымыла Фатиме лицо тканью, смоченной в розовой воде, а другая помассировала ей спину и все уговаривали ее сильнее тужиться.

Наконец повивальная бабка опустила взор и заявила, что видит головку младенца. Фатима пронзительно завопила и стала тужиться изо всех сил. Мы все произнесли: «Аллах велик!» Фатима снова пронзительно закричала. Затем раздался еще один крик, Фатима напряглась, и, о чудо из чудес, появился драгоценный младенец. Все тут же произнесли фразу «Во имя Аллаха милостивого, милосердного» и слова, с которых начинается любая молитва: «Свидетельствую, что не буду поклоняться иному божеству, кроме Аллаха». После этого повивальная бабка вымыла младенца и отрезала пуповину. «Да будет у нее красивый голос!» — произнесла она и окропила малышку семенами сладкого укропа.

Накшидиль отвела Фатиму вместе с несколькими женщинами в свои покои, а другие остались с повивальной бабкой, чтобы запеленать ребенка. Так быстро, как это было возможно, мы завернули младенца в позолоченную парчу и обвязали по середине шелковым поясом. Пока крики малышки щекотали нам слух, мы подняли ее сморщенную головку и покрыли позолоченной шапочкой, в которой были зашиты золотые монеты, зубчики чеснока и голубые стеклянные бусинки. Также мы прикрепили кисточку из бриллиантов и на всякий случай, дабы отвадить дурной глаз, добавили золотой ткани с вышитыми несколькими строчками из Корана.

Когда малышку укутали и ее лицо покрывал зеленый шифон, мы вложили ее в руки эбэ. Мы тронулись с места в сопровождении музыкантов, и я повел эту маленькую процессию к покоям Накшидиль, чтобы вернуть Фатиме очаровательное дитя. Милая Фатима лежала на своем перламутровом диване, вытянувшись на стеганых одеялах из красного атласа, который был усыпан изумрудами и жемчугами. Она вовсю улыбалась. Но никто так не радовался, как валиде-султана.

— Я бабушка, — шепнула она мне на ухо. — Только представь: я стала бабушкой! Посмотри на этого очаровательного ребенка. — Она умолкла, и я заметил, как изменилось выражение ее лица. — Где Махмуд? Это его ребенок.

— Не сомневаюсь, что он придет в комнату для приемов, — ответил я.

Накшидиль печально покачала головой:

— Если бы родился мальчик, он бы пришел сегодня.

— Наоборот, хорошо, что родилась девочка, — сказал я. — Она воспользуется всеми привилегиями ребенка султана — большим пожизненным жалованьем, красивыми дворцами, множеством рабов и не будет подвержена опасностям, которые грозят принцу. Никто не будет пытаться убить ее, чтобы заполучить трон, или отнимать жизнь у ее матери.

— Это правда, — согласилась Накшидиль. — Дочь султана обладает определенной свободой и не испытывает никаких страхов. Она даже сама выбирает себе мужа.

На следующий день, когда загрохотали пушки, в гости явилась целая толпа женщин. Им не терпелось поздравить Фатиму и валиде-султана. Принцессы, жены везиров, улемов, дворцовых чиновников и другие женщины, чьи мужья занимали важные посты, пришли засвидетельствовать свое почтение. Вереница гостей тянулась вдоль коридоров, лестниц и двора. Можно представить, как потрясен я был в конце дня, когда увидел принцессу Бейхан и еще одну гостью со спины.

— Этого не может быть, — шепотом сказал я Накшидиль.

— Чего не может быть? — спросила она.

— Это невозможно.

— Что невозможно? Прошу тебя, Тюльпан, говори понятнее.

— Сколько жен знатных лиц с рыжими волосами мы знаем?

— Я не могу припомнить ни одной.

— Вот и я подумал то же самое.

— Тогда почему ты спрашиваешь?

— Потому что впереди очереди стоит рыжеволосая женщина.

— Наверное, это жена какого-то иностранного посланника.

— Или жена покойного султана.

— Право, Тюльпан, ты сводишь меня с ума. Что ты хочешь этим сказать?

— Какую рыжеволосую женщину мы оба знаем?

Накшидиль на мгновение задумалась.

— Эта ведь Айша, — вдруг сказала она, и, будто собственные слова поразили ее, громко спросила: — Что она здесь делает?

— Не знаю.

— Тогда, — заговорила она, понизив голос, — узнай это.

Я подал принцессе Бейхан знак, что хочу поговорить с ней, и тут же передал Накшидиль то, что мне удалось узнать.

— Айше как-то удалось убедить главную наставницу Старого дворца, чтобы ей позволили выйти оттуда, чтобы отметить рождение ребенка. Затем она уговорила свою давнюю подругу Бейхан привезти ее сюда.

— Что же такое могла сказать Айша, чтобы убедить обеих?

— Она сказала: «Я мать единственного принца Оттоманской империи. Некоторые вещи общеприняты. Если я там не появлюсь, все встревожатся. Вся империя окажется в неловком положении».

Нам оставалось лишь вежливо приветствовать ее и предложить угощения. Мы меньше всего хотели испортить это событие и не стали устраивать скандал. Но время уже близилось к вечеру, и очередь посетительниц поредела.

— Я позволю Айше остаться здесь еще несколько минут, затем выпровожу ее отсюда, — сказал я валиде-султана, но мне не удалось осуществить свое намерение.

Когда я направился к Айше, вошла главная управительница, держа в руке серебряный жезл.

— Прошу встать. Прибывает его блистательное величество султан Махмуд, — объявила она. Женщины тут же поднялись. Мы все стояли, когда вошел султан в сопровождение своей сестры Хадисе.

По правилам я должен был прийти вместе с ним, но он хотел устроить нам сюрприз, и это ему удалось. Я не мог поверить своим глазам. И думаю, что остальные тоже, ибо, как только Махмуд вошел, несмотря на строгие правила, требовавшие соблюдать тишину в его присутствии, с уст присутствующих слетели возгласы изумления. Султан был почти неузнаваем.

Затем в тишине я услышал, как Айша довольно громко спросила:

— Где его тюрбан? Что это у него на голове? Что же он такое надел?

И действительно, она была права — на голове у султана было что-то необычное. Вместо привычного тюрбана султан Махмуд, падишах, тень Бога на земле, халиф, глава всех мусульман, надел красную феску[92]!

Улыбающийся Махмуд прошел через комнату к Фатиме и поцеловал руку молодой матери. Затем, когда она подняла младенца на руки, султан коснулся губами его лба, и кисточка его фески задела щеки малышки.

Накшидиль, стоявшая рядом с Фатимой, радостно улыбнулась.

— Поздравляю, мой лев, — ласково сказала она, поцеловав его руку и рукав.

После этого султан поблагодарил их обеих, повернулся и ушел, оставив нас в полном недоумении.

Как только он вышел, Айша бросилась к Накшидиль.

— Что это все значит? — спросила она требовательным тоном. — Разве твой сын стал неверным? Неужели ты не знаешь, что мы говорим: «Тюрбан — это преграда, отделяющая веру от безбожия?»

Валиде-султана улыбнулась и отвернулась, предоставив Хадисе возможность ответить.

— Нет ничего необычного в том, что наш великий султан, вставший на путь преобразования Оттоманской империи, решил сменить головной убор, — ответила та. — Новому мышлению соответствует новая одежда.

— Какой позор — видеть халифа без тюрбана, — сказала Айша. — Это богохульство!

— Как замечательно видеть, что он не отстает от времени, — возразил я, хотя не был совсем уверен, что феска — это удачный выбор. Что подумают религиозные вожди?

— Если он будет продолжать в том же духе, то скоро начнет молиться вместе с неверными, — с усмешкой сказала Айша.

— А если вы будете продолжать в том же духе, то скоро начнете молиться за свою жизнь, — ответила Накшидиль. — Как вы смеете говорить такое о султане! — Тут она приказала двум евнухам отвезти эту женщину обратно в Старый дворец и дала сигнал оркестру играть.

Потом я узнал от Накшидиль, что она раньше говорила с султаном. Феску ему подарил посол Туниса, сказав, что хочет подарить нам новую идею точно так же, как ребенок Фатимы внес новую жизнь во дворец.

— Но разве это не противоречит законам ислама? — спросил я. — Вы ведь знаете, что говорят священнослужители: «Два поклона в тюрбане стоят больше, чем семьдесят без него».

— Тюльпан, ты удивляешь меня, — ответила она. — Эта пословица отжила свой век. Посол говорил Махмуду, что сегодня в Тунисе все мусульмане носят фески. На самом деле плоский верх должен напоминать нам о молитвенном коврике, а кисточка символизировать небесные блага.

— И когда посланник преподнес султану эту феску?

— Сегодня утром. Махмуд рассказал мне об этом в банях, но я не ожидала, что он наденет ее по такому случаю, — сказала Накшидиль. — Как это было неожиданно!

Да, это стало большой неожиданностью. Но вскоре после этого янычары преподнесли нам свой сюрприз.

23

По мере того как я старел, время бежало быстрее. Ежегодные праздники следовали один за другим и наступали так быстро, будто время сжалось. Казалось, еще и года не прошло с тех пор, как мы отмечали Рамадан и отослали Фатиму к султану. Однако с того дня Фатима уже родила, и снова, будто грозовой ливень, наступил Рамадан.

Но на этот раз, как бы мы ни были заняты малышкой Фатимы, дни воздержания от еды пролетели почти незаметно. Я устраивал пиры и развлечения для гостей. После заката, когда приходили женщины, мы позволяли себе лакомиться тушеными баклажанами, засахаренными фруктами и анисовым пирогом, а тем временем девушки танцевали, карлики шутили, рассказчики услаждали наш слух разными историями.

В середине праздничного месяца должно было состояться шествие к павильону Священной мантии. Облачившись в конусообразный тюрбан и подбитую мехом накидку, я возглавил процессию, в которой шли Накшидиль, валиде-султана, Фатима, ставшая кадин, жены везиров и улемов. Но как только мы прошли сады и через узкий проход вышли в Третий двор, я увидел павильон Священной мантии и почувствовал, что что-то не так. Пока мы приближались к небольшому зданию, мои ощущения подтвердились. Накшидиль дернула меня за рукав.

— Смотри, охрану несут сегбаны, — шепнула она. — Они заменили янычар.

— Вижу, — пробормотал я в ответ. — Наверное, эту замену произвел Алемдар. Надеюсь, он знает, что делает. — Я невольно погладил серебряный кинжал, висевший у меня на боку.

Как и в предыдущий год, я повел валиде-султана в Комнату кресла, оставил женщин прислуживать ей, пока она будет там, и вошел в помещение Священной мантии. Я огляделся и заметил Священные реликвии, выставленные на обозрение, затем увидел серебряный балдахин. Однако, увидев перед ним двоих мужчин, я изумился: там стоял великий везир в кафтане и высоком тюрбане, султан в церемониальных одеждах, но уже второй раз у него на голове вместо традиционного тюрбана красовалась феска с кисточкой. Я плотно сжал губы, чтобы не выдать своего удивления, и занял место рядом с ними.

В уже знакомой ритуальной последовательности султан отпер особый золотой ящик, развернул сорок боч и поднял накидку пророка вверх. Каждый из нас брал символический кусок льняной ткани и клал его себе на голову. Пригласили знатных лиц, и я заметил, как каждый из них, дойдя до двери, задерживает взгляд на феске султана и едва скрывает удивление. Но никто не осмелился сказать и слова. Все выполнили священный ритуал в полной тишине. Когда мужчины закончили, пригласили женщин, и я снова увидел испуганные взгляды, которые те тут же скрыли, выполняя священный обряд.

После завершения церемонии султан спрятал накидку в бочи и вернул все в золотой ящик. Когда наша процессия вышла из павильона, я снова долго смотрел на сегбанов, стоявших перед нами: я вспомнил янычар и благодарил Бога, что все прошло гладко.

Сопроводив валиде-султана к ее покоям, я тут же вернулся к себе и положил кинжал в чулан. Подошло время послеполуденной молитвы, и, преклонив колени на коврике, я повторил слова Накшидиль: «Да будет султан избавлен от гнева янычар, соперничающих везиров и злобных улемов». Я вздохнул. Как раз в этот момент послышался какой-то шум.

Я огляделся и подумал, что такой шум обычно бывает, когда люди спасаются от пожара или бежит стадо животных, сорвавшихся с привязей. Прислушавшись, я понял, что кричат не от страха, а от гнева. Это были солдаты, и мои кошмары начали обретать осязаемые черты. Янычары штурмовали Топкапу. Как часто мы с ужасом говорили о подобном, и вот это случилось, обрушилось на нас!

Я знал, что янычары считают охрану павильона Священной мантии своей привилегией. Позднее мне говорили, будто янычары разгневались, как только прослышали, что Алемдар отнял у них это право и передал его сегбанам. Они покинули караульные помещения во всем городе и, собирая по дороге своих сторонников, огромной толпой двинулись к Топкапе. У дворца янычары прорвались сквозь стражей, вооруженных алебардами, и ринулись к Первому двору, но охрана предупредила сегбанов, и верные солдаты бросили свои посты у павильона Священной мантии и устремились на помощь. Слава Аллаху, сегбаны дали отпор мятежникам.

Однако следующим утром мятежники вернулись снова. Из своих покоев я снова услышал шум, и на этот раз ко мне с сообщениями прибежали три евнуха. Янычары опять прорвали ряды стражи и проникли в Первый двор, но на этот раз им удалось добраться и до Второго двора, где находилось здание Совета. Пока одни янычары устремились к Дивану искать великого везира Алемдара, другие разбежались по кухням. Там они нашли котлы для приготовления супа и, оставаясь верными своей традиции, перевернули эти бронзовые сосуды и стали стучать по ним ложками, объявляя о восстании. Мои покои находились в Четвертом дворе, далеко от места действия, однако и сюда доходил ужасный шум и громкие крики.

— Где султан? — спросил я евнухов, прибывших с докладом. Те быстро заверили меня, что Махмуд находится в имперской канцелярии во Втором дворе, где его охраняют сегбаны, и оттуда командует своими войсками. — А где Накшидиль?

— Она в своих покоях вместе с рабами, — ответил один из евнухов.

— Тогда пойдем со мной. Нам необходимо проверить, не грозит ли ей опасность. — Я достал из чулана кинжал и спрятал его под одеждой.

Я направился к покоям валиде, но, едва дойдя до двора, услышал пушечную канонаду, после которой раздался страшный взрыв.

— Оглянитесь! — крикнул один из моих евнухов.

Я обернулся, увидел дым и огонь, вырвавшийся из помещения в Первом дворе, где хранилось оружие и порох. К нам бежал сегбан, на его лице была растерянность.

— Входите в здание и прячьтесь! — закричал он. — Повсюду янычары. Они бегают от здания к зданию, от имперского казначейства к больнице и даже прачечной, разыскивая высокопоставленных лиц.

Я дал ему знак, чтобы он следовал за мной.

— Кого им удалось найти? — спросил я.

— Великого везира Алемдара, — ответил он, держась рядом со мной. — Он находился в арсенале вместе с несколькими сегбанами. Обнаружив Алемдара, янычары вытащили его из здания и штурмовали его. Но люди великого везира открыли по ним огонь. Произошла перестрелка, порох в арсенале взорвался, и погибли все, кто был внутри.

К этому времени я подошел к покоям валиде-султана и громко забарабанил в дверь, крича, что это я. Когда перепуганная рабыня открыла дверь, я увидел Накшидиль: она сидела в приемной и играла в карты.

— Боже мой! — вскрикнул я. — Нельзя же сидеть просто так. Вам необходимо спрятаться.

— Я не стану прятаться, — ответила валиде.

— Но ваша жизнь в опасности. Повсюду рыщут янычары.

— Где бы я ни находилась, моя жизнь будет в опасности. Я не собираюсь дрожать перед этими негодяями. — Сказав это, Накшидиль хлопнула картами по столу.

Вбежал еще один чернокожий евнух.

— Во дворце больше нет воды, — доложил он. — Только что сообщили, что янычары перерезали водоснабжение в Топкапе. Сотни улемов и их учеников устраивают пожары по всему городу. Если вы посмотрите в окно, то увидите, что повсюду бушует огонь.

Я подошел к окну и открыл решетку. Евнух говорил правду — вдали из зданий вырывался густой черный дым, языки пламени извивались над семи холмами города, словно разгневанные боги. Я посмотрел вниз и увидел, что с территории дворца тоже поднимается дым, а с Третьего двора слышались выстрелы пушек. Я обернулся и заметил, что из-под двери струится дым.

— Достаньте полотенца и смочите их водой, — сказал я и приказал рабам воспользоваться водой из бань. Где-то вдали слышались ружейные выстрелы, а в комнате дым уже сгущался. Стало жечь глаза. Мы накрыли лица кусками влажной ткани, но у нас пересохло во рту и першило в горле.

Она из девушек все время кашляла.

— Мне надо что-нибудь выпить! — закричала она, но у нас едва хватало воды, чтобы смачивать полотенца. Накшидиль тоже закашлялась, за ней и остальные. Я подумал, что мы все задохнемся. Накшидиль настояла на том, чтобы мы нашли Фатиму с ребенком.

Я отправил двух евнухов выполнить ее просьбу.

— Они находятся либо в покоях Фатимы, либо в детской комнате. Когда найдете их, запеленайте ребенка и отнесите в мои покои, — сказал я и объяснил, как спрятать малышку в моем вращающемся чулане. — Один из вас останется там и никого не будет подпускать к чулану. Другой останется с Фатимой в ее покоях. Она захочет пойти вместе с ребенком, но для нее это опасно. Янычары не догадаются, что ребенок, но если они найдут кадин, то убьют обеих.

Тут я услышал страшный шум и подошел к другому окну. Не менее дюжины янычар шли ко двору валиде-султана. Я чуть приоткрыл дверь, проверяя, нет ли кого поблизости, но меня чуть не сбил с ног другой евнух.

— Меня прислал султан, — заявил он. Он задыхался и едва мог говорить. — Мы получили известие, что за этим заговором стоит Айша. Сегодня утром янычары выпустили ее из Старого дворца, и сейчас она едет сюда.

— Это хорошо, — сказал я, потирая руки. — С нетерпением жду ее приезда. — Мои слова прервал топот убегавших людей, а несколько минут спустя мне показалось, будто послышался голос женщины, крикнувшей: «Смерть Накшидиль». Конечно, я сразу догадался, что это Айша. Мне хотелось выбежать из комнаты и задушить ее собственными руками, но моя задача заключалась в том, чтобы всеми силами защищать валиде-султана.

— Идите в комнату для молитв, — умолял я Накшидиль, — и спрячьтесь за коврами.

— Я этого не сделаю, — с вызовом ответила она и убрала с лица влажную ткань. — Я останусь здесь вместе с моими девушками.

— Пожалуйста, умоляю вас, уходите туда и спрячьтесь за штабелем ковров хотя бы на короткое время.

Я уже собирался приказать евнухам отвезти ее в эту комнату, как один из них крикнул:

— Взгляните в окно. Корабли подошли к пристани сераля.

Я побежал к окну, но не успел отодвинуть решетку, как вбежали пять верных нам солдат.

— Что происходит? — с тревогой спросил я. — Почему вы здесь, а не сражаетесь с янычарами?

— Вам нечего опасаться, — ответил лейтенант. — Все в наших руках. Мятежники разбиты. Мы взяли их в клещи — сегбаны со стороны дворца, а флот с тыла. Мятеж подавлен, но кругом ужасное зрелище. Повсюду валяются убитые и части тел.

— А где Айша?

— Мы привезли вам небольшой подарок, — ответил он и дал знак двоим из своих людей. Признаюсь, я ликовал, когда они ввели Айшу в наручниках и кандалах с кляпом во рту. На ее лице была жуткая гримаса, словно у человека, лишившегося ума.

Я вытащил у нее изо рта кляп и посмотрел ей прямо в глаза.

— Думаю, вы догадываетесь, что с вами будет дальше.

Она сплюнула на пол.

— Я мать принца, — сердито ответила она. — Принца, который скоро станет султаном.

— Он больше не станет султаном, — ответил офицер. Затем, повернувшись ко мне, объяснил: — Мустафа сбежал из Клетки принцев. Наши люди нашли его у янычар.

— Где он сейчас? — спросил я.

— Мустафа находится в двух местах одновременно: его голова покоится перед Залом Совета, а остальная часть тела — на дне моря.

— Вы это говорите лишь для того, чтобы причинить мне боль. Вы бы не посмели так поступить с ним, — насмешливо сказала Айша.

— Вы можете взглянуть на него, если желаете, — ответил офицер.

— Мой сын настоящий султан, — с презрением сказала она. — Однажды вы уже выбросили нас отсюда, но ему пришло время снова занять место на троне. Мы знаем, что лучше всего нужно народу. Махмуд со своей феской превратился в притворщика. И виной тому Накшидиль: она сделала из него неверного.

— Это ты притворщица, — спокойно ответила Накшидиль. — Ты притворяешься, что заботишься о народе, но в действительности осталась алчной женщиной, мечтающей лишь о том, как самой захватить власть. Ты права — твое время пришло, но не для того, чтобы взойти на трон.

— Ты не посмеешь тронуть меня, — возразила Айша. — Янычары на моей стороне.

Тут вбежал другой евнух.

— Султан идет, — сказал он.

Я посмотрел в сторону двери и увидел целую вереницу евнухов, затем появился Махмуд. Глаза султана покраснели, одежда покрылась сажей. Он казался совсем выбившимся из сил.

— Ваше величество! — воскликнул я и поцеловал рукав его одежды. — Слава Аллаху, что с вами все в порядке.

— Со мной все хорошо, — ответил он прерывающимся голосом, — но у меня печальная новость. Алемдар мертв. Мне принесли его голову.

— Ха! — возликовала Айша. — Вы сообщили нам отличную новость.

— Твой сын Мустафа тоже мертв.

— Нет, такого не может быть! — закричала она. — Я буду мстить за его смерть до конца своей жизни.

— До этого тебе осталось не долго ждать, — сказала Накшидиль и поднялась. Она приблизилась к Айше и, прищурив глаза, указала пальцем на нее. — Ты плела заговоры против меня и моего сына с того дня, как я прибыла в гарем. Я не могу забыть, как жестоко обращался твой сын с Махмудом, не могу забыть твоих угроз, твоих попыток отравить меня, твою драку с Нересту и твой приказ, приведший к ее смерти. Нет, ты не имеешь права даже изображать из себя порядочного человека. Ты им не являешься. Ты дьявол, а не женщина. И тебя ждет конец, какого ты заслуживаешь.

В комнате воцарилась тишина. Валиде-султана терпела многие годы, делая вид, что не обращает внимания на злодеяния Айши, в надежде на то, что та исправится. Но теперь она поняла ее истинную сущность. Я обратился к морскому офицеру и отвел того к двери.

— Возьмите вот это, — сказал я и полез в кафтан. — Возьмите этот кинжал и отрубите Айше голову. Остальную часть тела зашейте в мешок и сбросьте в море. Сделайте это сегодня вечером, чтобы мы все могли видеть это.

В ту ночь, когда только начала выглядывать луна, мы с Накшидиль стояли у окна и смотрели, как евнухи тащат тяжелый мешок к небольшой лодке. Отплыв от берега, они подняли увесистую ношу и бросили его в море, затем повернулись и, как я и просил, посветили, давая нам сигнал. Я поднес ладонь к устам и послал воздушный поцелуй.

— Прощай, Айша, — сказал я, когда ее тело присоединилось к горе трупов, лежавших на дне Босфора.

Накшидиль взяла мою руку.

— Такой участи никому не пожелаешь, — проговорила она. — Но теперь вся империя вздохнет с облегчением.

На следующее утро я вышел из дворца, чтобы собственными глазами обозреть последствия вчерашнего мятежа. Повсюду лежали тела с оторванными конечностями, они начали гнить и были уже облеплены тучами мух. Я прошелся между ними по окровавленной земле и направился к Третьему двору. Там на железных воротах торчала почти лысая голова Айши, на ней оставили лишь несколько прядей, дабы я мог убедиться, что это она. Рядом красовалась голова Мустафы.

На закате, когда прозвучали выстрелы пушек, султан сообщил, что придет к нам, чтобы в спокойной обстановке отметить успех. Но пока мы готовились встретить Махмуда, Накшидиль доверительно сказала мне, что еще не все опасности остались позади.

— Я еще больше убедилась, что нам необходим наследник, — сказала она, кулаком взбивая подушку. — Только представь, что напали бы на самого Махмуда: его место занять некому. Тогда армия захватила бы власть, и Оттоманской империи пришел бы конец.

— Он доказал нам свою плодовитость, — ответил я. — Отправьте к нему других наложниц, и я не сомневаюсь, что появится наследник.

— Я надеюсь, что ты окажешься прав, — сказала Накшидиль и, положив подушку, огляделась и улыбнулась. В дверях стоял Махмуд, одетый в темно-синий кафтан, а его красивую голову венчала феска. Она бросилась целовать его руку. — Поздравляю, мой лев. Ты показал себя настоящим правителем.

Султан печально покачал головой, и когда он заговорил, то не мог скрыть волнения.

— Моя добрая мать, мы добились успеха, но какой ценой. Дворы полны трупов, клумбы орошены кровью, во всем дворце чувствуется запах смерти. — При этих словах он сел на бархатный диван.

— Ты прав, мой сын, — сказала Накшидиль, устраиваясь рядом с ним. — Произошло слишком много трагичных событий. Может быть, нам следует задуматься над словами поэта Руми: «Прошлое исчезло. Все, что было сказано, принадлежит ему. А сейчас настало время подумать о будущем».

— Пусть так и будет, — пробормотал я.

Султан положил ладонь на руку Накшидиль.

— Начнем думать о нем прямо сейчас, — ответил он.

24

Мы проплыли на золотом каике валиде-султана целую милю к северу от Топкапы и оказались близ Перы, дабы взглянуть на новый дворец в Бешикташе. Он стоял на европейском берегу Босфора и представлял собой блестящее сочетание западного замысла с восточными деталями. В нем было множество покрытых изразцами фонтанов, мраморных бань, открытых двориков и колоннад.

На строительство этого дворца ушло три года, пришлось решительно порвать с прошлым, и любое решение можно было осуществить лишь с дозволения султана. Одна сторона огромного квадратного здания выходила на море, другая на цветущие сады, состоявшие из английских парков, лабиринтов, усаженных цветами, и деревьев с фигурной стрижкой.

Пройдет всего несколько недель, и все окружение султана — белые евнухи, чернокожие евнухи, пажи, принцессы, главные наставницы, наложницы, жены султана вместе с валиде и самим султаном — переедет из Топкапы в Бешикташ. Но в этот первый день весны Накшидиль просила султана устроить отдых у нового дворца. Я собрал рабынь и евнухов, заказал еду и даже позаботился о том, чтобы нас там встретил новый походный оркестр. Им руководил Доницетти-паша[93], итальянский музыкант, который приехал в Стамбул с визитом и по просьбе султана согласился остаться. Когда наша лодка, выстеленная атласом, оказалась у пристани и валиде-султана сошла на берег, мы услышали торжественный туш в исполнении труб, тарелок и барабанов.

Валиде-султана теперь редко совершала подобные поездки. Она хворала уже несколько месяцев, и болезнь ее ослабила. Однако в последние дни она чувствовала себя намного лучше и предложила отправиться в путь вместе с внучкой, чтобы осмотреть дворец.

— Я приняла решение, — сказала Накшидиль.

Мы находились в зоопарке, где обитали ручные животные. Маленькая Пересту кормила зверьков орехами.

— Да? — произнес я, не зная, что последует дальше.

— Я все время думаю о своих рабынях. Я решила изменить их положение.

— Каким образом?

— Многие из них служат здесь уже долгие годы. Они хранили верность и усердно трудились, и настало время дать им свободу.

— Вы очень великодушны, ваше величество, но куда они пойдут? Ведь они больше похожи на роскошных животных в позолоченной клетке.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Об этих зебрах, жирафах и газелях так долго заботились — хорошо кормили, холили, учили, — и если их выпустить на свободу в джунгли, выжить там им будет нелегко.

— Но я не отправляю их в джунгли бороться за свое выживание. Они могут вернуться в свои семьи.

— Это невозможно. — Я закатил глаза, и одна из обезьян начала передразнивать меня. — Они никогда не смогут вернуться к своим семьям. Эти девушки долгое время беззаботно жили среди величайших богатств мира. Гарем стал для них родным домом. Вряд ли можно представить, что они после этого будут довольствоваться крестьянской жизнью.

— Думаю, ты прав. Но только представь, как они обрадуются, увидевшись со своими семьями.

— Я так не думаю. Большая часть семей начнет стыдиться дочерей.

— Стыдиться, — повторил один попугай.

— Они подумают, что девушки потерпели неудачу при дворе, раз их отослали назад, — сказал я, не обращая внимания на птицу.

— Они могли бы жить здесь, в Стамбуле.

— Одни? — спросил я. — Нет, я не могу в это поверить. Если хотите отпустить рабынь на свободу, то надо обязательно выдать их замуж. Найдется множество пашей, которые только и думают о том, как получить в жены девушку из дворца.

— Ты прав, Тюльпан. Пожалуйста, займись этим сразу после того, как мы вернемся в Топкапу. Сегодня вечером мы сделаем объявление по этому поводу. Десять девушек получат свободу.

— Это замечательно, — сказал я. — Разумеется, все остальные начнут им завидовать.

— Им нечего беспокоиться, — ответила Накшидиль с печалью в голосе и покачала головой. — Сегодня мне лучше, но болезнь вынуждает меня больше думать о собственной жизни или, точнее, о том, как ее закончить. Тюльпан, когда я умру — а я знаю, что жить мне осталось недолго, — я хочу, чтобы все мои девушки стали свободными. Прошу тебя, обещай, что ты позаботишься о том, чтобы тех, кто захочет оставить дворец, выдали замуж за хороших мужчин.

— Обещаю, — сказал я и помахал рукой дружелюбной обезьяне. Та помахала мне в ответ и широко улыбнулась.

Я видел, что Накшидиль устала, и предложил найти место, где растет трава, и присесть. Евнухи расстелили ковер и разложили подушки. Я подозвал малышку и улыбнулся, взглянув на нее: этот ребенок, к удивлению, был почти точной копией Накшидиль. У нее был вздернутый носик отца и купидоновы губы матери. Она запрыгнула на одеяло бабушки и свернулась рядом с ней.

— Ах, Пересту, — сказала Накшидиль, обнимая девочку. — Ты знаешь, почему у тебя такое имя?

Трехлетняя девчушка уставилась на нее непонимающими глазами.

— Так звали мою хорошую подругу, и мне захотелось, чтобы память о ней жила в тебе. Дружба очень важна, — говорила Накшидиль, прижав девочку к себе. — Когда станешь взрослой, ты поймешь, что кругом мало людей, на которых можно положиться. Обязательно дорожи ими и люби их. — Накшидиль взглянула на меня и улыбнулась.

Девочка кивнула, не совсем поняв смысла сказанного, но знала, что должна прислушиваться к словам бабушки. Тут она вырвалась и убежала поиграть с одним из чернокожих евнухов.

Накшидиль снова обратилась ко мне:

— Всякий раз, думая о Пересту, я понимаю, сколь важно, чтобы между девушками царил мир. Тюльпан, обещай мне проследить, чтобы среди наложниц и жен султана не появилось новой Айши.

Я обещал ей сделать все, что будет в моих силах. Но как же нам положить конец интригам во дворце? Всякий раз, когда в гареме появлялась новая девушка, или наложницу приглашали к султану, или рождался ребенок, снова начинались интриги.

Вскоре после нашей поездки в Бешикташ у Махмуда родилась вторая девочка, но мы все же не теряли надежды на появление сына. Хотя здоровье Накшидиль не улучшалось, она время от времени гуляла в парке, принимала жен важных сановников, приходивших во дворец, пока дворцовые музыканты играли сочинения Моцарта, Баха и Селима. Как и прежде, она одевалась красиво, сама выбирала себе одежду, по-разному набрасывала шали, связывала вместе пояса, пользуясь тканями, цветами и драгоценностями так же, как художник кистями и цветовыми гаммами.

Сердце Накшидиль постепенно сдавало, она смирилась и слегла. Дворцовый лекарь пробовал лечить ее средствами из трав, но тщетно. Из Перы вызвали венецианского и греческого врачей, но они уже почти ничем не смогли помочь. Я не расставался с ней, она совсем ослабла, но ей очень хотелось беседовать и жить. Я сидел у ее постели во дворце в Бешикташе, Накшидиль жадно слушала мои сплетни и сама пыталась улаживать дела в гареме. Иногда мы вспоминали прошлое, время, когда правил Селим, ее кузину Розу, янычар и улемов.

— Тюльпан, что бы ты ни предпринимал, пожалуйста, следи за тем, чтобы никто не использовал религию как средство распоряжаться другими, — говорила она. — Каждый должен иметь право молиться так, как ему того хочется.

Накшидиль в изнеможении откинулась на подушки и закрыла глаза. Когда она открыла их снова, я предложил ей немного воды. Она медленно отпила глоток, поставила стакан и украдкой посмотрела на стопку книг, лежавшую на ее столе.

— Я откладываю деньги, чтобы ты мог приобретать книги на Большом базаре, — задумчиво произнесла она. — Я хочу оставить после себя библиотеку, состоящую из западных книг. И любая девушка, у кого возникнет желание почитать эти книги, будет иметь на то право.

Я обещал выполнить ее просьбу. Накшидиль желала, чтобы я оставался рядом с ней. Мне было больно смотреть на нее. Во всем гареме только она относилась ко мне с любовью, она единственная обращалась со мной как с равным себе человеческим существом. Мне было невыносимо видеть, как она страдает: я полюбил ее всем сердцем.

Накшидиль слабела с каждым месяцем, и однажды вечером, когда к ней пришел сын, она выразила желание увидеться с католическим священником. Будучи добрым человеком, султан выполнил ее просьбу.

— Святой отец, как это ни печально, вы знаете, что несколько часов назад она умерла. Завтра мне возглавлять похоронную процессию Накшидиль, валиде-султана, и, хотя я буду очень горевать, знаю, что ничто уже не вернет ее.

Надеюсь, вы понимаете, отец. Она была доброй женщиной. Стычка с Айшой… За то, что случилось, я беру всю ответственность на себя.

Священник обнял евнуха.

— Не волнуйтесь, — ответил он. — Тюльпан, вы добрый человек. Накшидиль уже прощена за все свои грехи.

При этих словах главный чернокожий евнух встал и надел на себя накидку.

— Спасибо, отец, — сказал он. — Я прощаюсь с вами, но знайте, что я всегда буду благодарен вам за то, что вы дали мне возможность вспомнить своего друга.

Эпилог

Весной 1830 года с территории дворца раздалось семь пушечных выстрелов, возвестивших о рождении принца, второго сына султана Махмуда, второго наследника трона Оттоманской империи. Турки высыпали на улицы отметить это событие, а с дальних концов империи в Стамбул прибывали тысячи почетных гостей.

В самом разгаре празднеств отец Хризостом сложил в чемодан свою одежду, четки, распятие и вышел из маленькой комнатки, где прожил тридцать лет. Когда священник вышел на мощеные улицы Перы, на тротуарах было полно людей, и он столкнулся с каким-то прохожим.

— Прошу прощения, извините меня, — сказал он, боясь, что ушиб его. Темнокожий человек отряхнул шерстяные брюки, поднял голову, собираясь ответить, и встретился взглядом со священником. — Отец Хризостом, как я рад видеть вас.

— Это вы, Тюльпан, какая неожиданная встреча. Я тоже очень рад видеть вас.

Заметив, что священник сильно постарел и заметно ослаб, евнух предложил отнести его чемодан.

— Но куда вы идете?

— Давайте я лучше расскажу вам об этом за чашкой кофе, — предложил иезуит.

Оба пробрались через густую толпу к кофейне и, заказав кофе, поделились воспоминаниями о дюжине лет, прошедших с того дня, как они встречались в последний раз.

С тех пор империя изменилась. Она потеряла Грецию, обретшую независимость, а Египет должен был вот-вот отделиться, зато удалось отвоевать Аравию, провинции Валахия и Молдавия снова оказались в руках турок.

Оба согласились, что на эти перемены понадобились многие годы, но Махмуд провел значительные реформы, все время помня слова матери: он распустил янычар, реорганизовал армию по западному образцу, создал училища военных инженеров и медиков, урезал власть улемов, отправил послов в Европу и изменил систему налогообложения. Оба согласились, что у султана были и неудачи и успехи. Современники прозвали Махмуда «неверным» султаном, однако его нововведения изменили жизнь в Оттоманской империи к лучшему для большинства людей.

— Нет сомнений в том, что Махмуд войдет в историю как один из великих султанов Оттоманской империи, — сказал отец Хризостом.

— Его называют Великим реформатором, — заметил Тюльпан и, оглядев кофейню, кивнул в сторону мужчин, что-то читавших. — Можно благодарить султана Махмуда за то, что у нас теперь есть собственная турецкая газета. И должен сказать, — добавил он, смахивая крошки со своего пиджака, — мне очень нравится то, как он заставляет нас одеваться.

— Да, смотритесь вы элегантно, — согласился священник, разглядывая плотно прилегавший пиджак, юбку и феску с кисточкой. — Однако расскажите, как вам жилось с тех пор, как мы расстались.

— Сначала вы должны рассказать мне о себе, — сказал евнух. — Почему вы с чемоданом? Куда вы идете?

— Как вы уже говорили, произошли большие перемены. Вы упомянули об успехах султана. Нет сомнений, его стремление сделать людей равными является успехом для нас всех. Я никогда не забуду его слова: «Мусульмане молятся в мечети, христиане — в церкви, евреи — в синагоге, но других различий среди них нет. Моя привязанность и чувство справедливости ко всем из них сильны, все они воистину мои дети».

— Для султана это смелые слова.

— Верно. Вы также говорили о его неудачах. Друг мой, что считается неудачей для одного, становится удачей для другого. Мои родственники родом из Мореи, а в этом году, когда Греция объявила независимость, я решил вернуться на родину. Так что я отправляюсь в Пелопоннес и проживу остаток лет дома. А вы как? Как идет жизнь во дворце?

Евнух объяснил, что больше не живет во дворце. Когда умерла валиде-султана, ему даровали свободу.

— И вы довольны? — спросил священник.

— Ах, отец, — евнух улыбнулся, — должен признаться, что сначала мне было страшно, ведь я никогда не жил самостоятельно. Однако сейчас я вполне доволен.

— И что изменило ваши взгляды?

— Я давно говорил, что мы не всегда те, кем кажемся. У меня все сложилось довольно удачно. Я всегда умел наслаждаться цветами, хотя сам не мог ничего породить. — Он какое-то время молчал. — Я ходил на базар не только ради того, чтобы покупать книги, — сказал он и улыбнулся.

— А теперь?

— А теперь я женатый мужчина.

— И кто же эта счастливая женщина? — спросил удивленный священник.

— Помните, Накшидиль настаивала на том, чтобы ее рабыни получили свободу. Я женился на одной девушке из гарема.

— Тюльпан, желаю вам всего самого лучшего.

— Отец, я желаю вам того же.

При этих словах оба обнялись. Когда отец Хризостом собрался уходить, Тюльпан помог ему отнести чемодан из кофейни к проезжавшей мимо карете. Приподняв красную феску, он помахал на прощание и направился к дворцу. Идя по мощеным улицам, он время от времени вздыхал. Если бы только Накшидиль сейчас могла бы быть рядом с ним и отметить рождение второго внука, принца Абдул-Азиза.

Слова благодарности

Я признательна следующим авторам: Акситу, Атасою, Бланш, Брюсу, Чейзу, Коко, Крутье, Дейви, Дейвису, Дютею, Эриксону, Фрили, Гудвину, Хануму, Хобхаусу, Кинзеру, Кинроссу, Кроуди, Леви, Люису, Манселю, Маккарти, Меллингу, Монтегю, Мортону, Моссикеру, Пардоу, Пенсеру, Пирсу, Шаме, Шоу, Теккерею, Улукею, Уиткрофту и Уайту.

Благодарю Талмана Халмата, Эртогрула Османа и Зеноба Османа, воплотивших в себе турецкое обаяние и познакомивших меня с рядом самых прекрасных ученых, писателей и историков Турции. Дилек Памир тепло приняла меня и ответила на десятки вопросов, связанных с Накшидиль.

Профессор Нурхан Атасой заразила меня своим энтузиазмом; Гунгор Дилмен познакомил с гаремом в Топкапе так, как этого не смог бы сделать никто; Мурад Бардакчи представил мне Селима III, словно живого, приготовил самые изящные блюда турецкой кухни и познакомил с профессорами Илдизом Гелтекином и Фикретом Саркаоглу, разыскавшими для меня документы в архивах Топкапы. Профессор Хакан Эрдем и Эдхем Элдем не дали мне пасть духом даже тогда, когда виды на будущее не подавали надежд. Харри Ожалво познакомил меня с миром кир.

Выражаю особую благодарность Лени Голею, впервые подавшему мне мысль написать эту книгу, а затем внимательно прочитавшему мою рукопись. Особую признательность выражаю своему литературному агенту Линде Честер за постоянную поддержку и готовность всегда прийти на помощь. Элен Армстронг поделилась своими знаниями в области музыки. Патриция Фридмен обучила меня турецким танцам. Элизабет Аткинс познакомила меня с Францией восемнадцатого века. Лиза Неллиген давала мне бесценные советы. Безудержная энергия Бернарда Келба дала мне импульс углубиться в исследование турецкой истории.

Нана Талезе, редактор, о каком любой писатель может лишь мечтать, терпеливо дождалась, когда я закончу биографию, затем предложила написать книгу в виде романа, твердо, по спокойно направляя мою работу.

Как всегда, мой ныне покойный муж Джон Уолч во время путешествия был моим спутником и партнером по жизни, он никогда не жаловался и всегда ко всему относился с пониманием.

Погрузитесь в атмосферу гарема турецкого султана, где по воле судьбы оказалась юная Эме, кузина Жозефины, императрицы Франции.


Турция, 1788 год. Дочь богатого плантатора Эме Дюбюк де Ривери возвращается на родину из монастырской школы, но на корабль нападают алжирские пираты. Несчастную красавицу отправляют в качестве подарка самому султану Оттоманской империи. Наделенная редким умом и блистательной красотой, Накшидиль (так нарекут Эме) сумеет не только выжить в шелковых джунглях султанского гарема, но и стать его госпожой.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Валиде — в арабском языке это слово значит «родительница», титул матери царствующего султана. (Здесь и далее прим. пер.).

(обратно)

2

Топкапа — дворец турецких султанов в Стамбуле (XV–XIX вв.); ныне — один из богатейших музеев искусства ислама.

(обратно)

3

Абдул-Азиз (1830–1876) — 32-й султан Оттоманской империи и второй султан периода танзимата, реформ, начатых его братом султаном Абдул-Меджидом I. Сын султана Махмуда II, правил с 1861 по 1876 г., был низложен конституционалистами.

(обратно)

4

«Фоли Бержер» — театр-варьете в Париже (дословно в переводе с французского языка — игривые пастушки).

(обратно)

5

Янычары — в буквальном переводе с турецкого языка «новое войско». Элитные солдаты армии Оттоманской империи. Янычар набирали из похищенных у христиан детей или военнопленных и подвергали муштре.

(обратно)

6

Пера — район Стамбула, выделенный султаном для иностранцев.

(обратно)

7

Галата — коммерческий район Стамбула.

(обратно)

8

Каик — узкая и длинная шлюпка на Востоке.

(обратно)

9

Бешикташ — северо-восточное предместье Константинополя с дворцами султана и виллами турецких вельможей.

(обратно)

10

Бей — губернатор провинции в Оттоманской империи.

(обратно)

11

Кизляр агаси (тур.) — хозяин девочек, главный евнух.

(обратно)

12

Одалиска (букв. «назначенная для комнаты») — рабыня, прислужница в гареме. В европейских романах из восточной жизни (вследствие неправильного понимания турецкого слова) — обитательница гарема, наложница.

(обратно)

13

Шербет — восточный прохладительный напиток из фруктовых соков с сахаром; фруктовый сироп.

(обратно)

14

Шальвары (перс.) — широкие восточные шаровары.

(обратно)

15

Кахья кадин (тур.) — главная жена.

(обратно)

16

Везир — в буквальном переводе с арабского языка означает «несущий бремя». Титул министров и высших сановников во многих мусульманских государствах. С ликвидацией султаната в Турции (1922) эта должность упразднена.

(обратно)

17

Падишах (от древнеперс. Пати — властитель, господин и перс. Шах — государств) — титул монарха в некоторых странах Ближнего и Среднего Востока. Впервые появился в Древнем Иране. С XV в. падишахом называли султана Оттоманской империи; титул падишаха сохранялся в Турции до упразднения султаната.

(обратно)

18

Либретто — краткое изложение (обычно помещаемое в театральной программе) сюжета исполняемой оперы, пьесы.

(обратно)

19

Хаммам — турецкая баня.

(обратно)

20

Нэй, или най (араб.) — иранская продольная флейта с шестью-восемью игровыми отверстиями.

(обратно)

21

Наргиле — то же, что кальян.

(обратно)

22

Канун — музыкальный инструмент типа арфы, имеющий 50–60 струн.

(обратно)

23

Тамбурин — большой барабан с удлиненным корпусом.

(обратно)

24

Дека — часть корпуса некоторых струнных инструментов, служащая усилителем и излучателем звука.

(обратно)

25

Дорогой (фр.).

(обратно)

26

Абиссиния — современная Эфиопия.

(обратно)

27

Кисмет (араб. — наделение) — то, что предназначается, определяется каждому Провидением.

(обратно)

28

Менуэт — изящный и плавный старинный французский танец.

(обратно)

29

Контрданс — перешедший во Францию из Англии танец, в котором пары танцуют одна против другой.

(обратно)

30

Улемы — мусульманские ученые — богословы и правоведы.

(обратно)

31

Чифтетелли — немного замедленный ритм в восточных танцах.

(обратно)

32

Люфа — растение семейства тыквенных, волокнистую массу которого можно использовать как губку.

(обратно)

33

То есть украшением.

(обратно)

34

Туш — короткое торжественное музыкальное приветствие.

(обратно)

35

Басра или Бассора — город на юге Ирана.

(обратно)

36

Аден — столица современного Йемена.

(обратно)

37

Великий везир — председатель Совета везиров, наместник султана, хранитель его печати.

(обратно)

38

Морея — самый южный район континентальной Греции, больше известный под названием Пелопоннес.

(обратно)

39

Мамлюк — букв, «принадлежащий», «находящийся в собственности», «раб», купленный или переданный в составе налога или дани невольник, но не раб по рождению.

(обратно)

40

Порта — принятое в истории дипломатии и международных отношений наименование Оттоманской империи.

(обратно)

41

Тавсан — потолок.

(обратно)

42

Машалла (араб.) — как это здорово.

(обратно)

43

Чепрак, или чапрак — суконная, ковровая меховая подстилка под конское седло.

(обратно)

44

Тысяча листьев (фр.).

(обратно)

45

«Сад услаждений душ» — трактат о любви арабского шейха Нефзави.

(обратно)

46

Кисея — тонкая, прозрачная ткань.

(обратно)

47

Жан Филипп Рамо (1683–1764) — французский композитор и музыкальный теоретик. Он объяснил современное ему употребление аккордов с помощью тройной системы, исходящей из физической природы звука.

(обратно)

48

Здесь имеется в виду: И.С. Бах, А. Вивальди, К. Джакомо и др.

(обратно)

49

Кончерто гроссо — т. е. «большой концерт» — Жанр, типичный для эпохи высокого барокко (начало XVIII в.).

(обратно)

50

Здесь имеется в виду султан Амурат I, которому смерть старшего брата Содиама открыла дорогу к трону.

(обратно)

51

Фестон — зубчатая кайма по краям штор, покрывал, по подолу женского платья и т. д.

(обратно)

52

Ваше здоровье! (фр.).

(обратно)

53

Яшмак — букв: «платок, закрывающий рот».

(обратно)

54

Изник — населенный пункт на северо-западе Турции, близ восточного берега озера Изник.

(обратно)

55

Георг Филипп Телеман (1681–1767) — немецкий композитор, капельмейстер, теоретик, педагог, музыкально-общественный деятель.

(обратно)

56

Дворец Шёнбрунн — венская резиденция австрийских императоров, одно из важнейших архитектурных сооружений австрийского барокко.

(обратно)

57

Антуан Меллинг — немецкий архитектор, живший при дворе султана Селима III.

(обратно)

58

Диван — совещательное собрание сановников при султане.

(обратно)

59

Альпага — блестящая шерстяная ткань с примесью хлопка.

(обратно)

60

Каббала — интерпретация Священного Писания, основанная на том, что каждое слово, буква, цифра или даже ударение в нем имеет тайное значение.

(обратно)

61

Хемширем (тур.) — сестра.

(обратно)

62

Суфии — члены аскетического исламского ордена, проповедующего единение души с Богом.

(обратно)

63

Варварский берег — береговая линия от Ливии до Алжира.

(обратно)

64

Касба — древний район города Алжира.

(обратно)

65

Баязет или Догубаязит — город на северо-востоке Турции.

(обратно)

66

Боча (тур.) — сверток из нескольких платков или кусков ткани, куда заворачиваются вещи.

(обратно)

67

Триктрак — старинная игра, в которой двое играющих передвигают по доске шашки навстречу друг другу соответственно очкам, выпавшим на костях.

(обратно)

68

Дамаск — шерстяная ткань.

(обратно)

69

Платан — высокое дерево с густой широкой кроной. Растет на всем Востоке.

(обратно)

70

Имеется в виду тюрьма в монастыре кармелиток.

(обратно)

71

Ахмет Недим (1681–1730) — турецкий поэт, творивший в жанре придворной поэзии. В подражание турецким народным песням создал новую поэтическую форму — шаркы (песни).

(обратно)

72

Шейх-уль-ислам — верховный муфтий, старейшина ислама. С XVI в. глава мусульманского духовенства, назначавшийся султаном Оттоманской империи.

(обратно)

73

Директория — точнее, Исполнительная Директория, правительство Французской республики, существовавшее с 4 ноября 1795 г. до 10 ноября 1799 г. Состояло из пяти членов (директоров) и выражало интересы крупной буржуазии.

(обратно)

74

Яффа — приморский город в Палестине, на скалистом берегу Средиземного моря. Часто город служил первым пунктом высадки европейцев. В 1799 г. захвачен Наполеоном.

(обратно)

75

Медресе — мусульманское учебное заведение, выполняющее роль средней школы и мусульманской духовной семинарии.

(обратно)

76

Бадреддин (1358—?) — оттоманский теолог и мистик. Преподавал аскетизм и с помощью своих последователей дервишей вел пропаганду сближения христианства и ислама.

(обратно)

77

Старый Бедестан — большой открытый базар.

(обратно)

78

Амьен — главный город французского департамента Соммы. 27 марта 1802 г. там был заключен Амьенский мир между Францией, Англией, Испанией и Батавской республикой.

(обратно)

79

Ваххабиты — последователи религиозно-политического течения в исламе, распространившегося в Центральной Аравии в конце XVIII в. Его основоположником был Мухаммед ибн Абд аль-Ваххаб. Главный догмат — вера в безусловно единого Бога. Ваххабиты боролись с пережитками доисламских культов, придерживались суровой простоты нравов, большое внимание уделяли джихаду (священной войне против иноверцев).

(обратно)

80

Линейный корабль — крупный боевой корабль с мощной артиллерией и броней для уничтожения кораблей всех классов в морском бою и нанесения артиллерийских ударов по береговым объектам.

(обратно)

81

Волнолом гидротехническое сооружение для Защиты от ветровых волн акватории порта.

(обратно)

82

Фетва — в мусульманском праве заключение, даваемое муфтием.

(обратно)

83

Иншалла (араб.) — если на то будет воля Аллаха.

(обратно)

84

Эдирне — современное название Андрианополя, города в европейской части Турции.

(обратно)

85

Мехмед II Завоеватель (1432–1481) — седьмой султан Оттоманской империи. Завершил уничтожение Византийской империи захватом в 1453 г. Константинополя.

(обратно)

86

Эгретка — торчащее вверх перо или какое-либо другое украшение, прикрепляемое к женскому головному убору или прическе.

(обратно)

87

Дельфтский — из города Дельфта в Нидерландах.

(обратно)

88

Сегбан (перс.) — дословно — псарь.

(обратно)

89

Сулейман I (1495–1566) — прозванный в Европе Великолепным, десятый и, как считают, величайший султан Оттоманской империи.

(обратно)

90

Ортакой — район в Стамбуле, известный множеством увеселительных заведений, ресторанов и кафе.

(обратно)

91

Георг Фридрих Гендель (1685–1759) — немецкий композитор, крупнейший представитель эпохи барокко в музыке.

(обратно)

92

Феска — шапочка из шерсти или фетра в виде усеченного конуса, обычно с кисточкой, часто перевитой серебром или золотом. С 1826 по 1925 г. красная с черной кистью феска служила в Турции форменным головным убором чиновников и солдат.

(обратно)

93

Доницетти-паша — так прозвали итальянца Джузеппе Доницетти, дирижера и инструктора оттоманской императорской музыки, написавшего национальный гимн тогдашней Оттоманской империи и построившего первый оперный театр в турецкой столице.

(обратно)

Оглавление

  • Примечание автора
  • Пролог
  • Часть первая
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  • Часть вторая
  •   6
  •   7
  •   8
  •   9
  •   10
  •   11
  •   12
  •   13
  •   14
  •   15
  •   16
  •   17
  •   18
  • Часть третья
  •   19
  •   20
  •   21
  •   22
  •   23
  •   24
  • Эпилог
  • Слова благодарности