КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно 

Мастер Игры [Роберт Грин] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:




Мастер игры / Р. Грин ; [пер. с англ. Е. Я. Мигуновой]. — М. : РИПОЛ классик, 2014


Толпа ненавидит героев. Толпа никогда не знает, кто прав, но ей всегда известно, кто в ответе. Поэтому герой в одиночестве принимает решения и наказывает толпу за ее ничтожество. Герой тот, кто учится на своих ошиб­ках, а чужие превращает в свой успех. Новая книга Роберта Грина учит из­влекать пользу из неизбежного и быть уверенным в результате. Писатель ма­стерски излагает свои идеи и технологии. Грин дает безупречные советы, а это намного лучше, чем просто хорошие советы.

Новая книга от автора «48 законов власти».


ISBN 978-5-386-07125-7

Перевод с английского Е. Я. Мигуновой


Посвящается Анне


Введение


Высшая власть

Высокий уровень интеллекта — Определение мастерства — Три стадии мастер­ства — Интуитивный ум — Связь с реальностью — Скрытая сила внутри нас


Можно считать такое отношение признаком независи­мости, только на самом-то деле оно проистекает от на­шей неуверенности. Мы чувствуем что, проходя учение у мастеров и подчиняясь их авторитету, мы каким-то об­разом принижаем собственные способности. Да что там, мы уверены, что критиковать мастеров или учителей и пререкаться с ними — признак большого ума, а быть смиренным и послушным учеником означает расписать­ся в своей слабости. Важно понять: на первых порах, в начале пути вас должно волновать только одно — как можно эффективнее обучаться и приобретать профес­сиональные навыки. Для этого на этапе ученичества вам и необходимы наставники с неоспоримым для вас авто­ритетом — те, кого вы готовы будете слушаться. При­знание этого факта вас никак не характеризует, а свиде­тельствует лишь о временной слабости, преодолеть ко­торую и поможет наставник.


Речь пойдет об особой форме человеческих возможно­стей, являющей собой высшую точку развития силы и разума. Она — источник величайших достижений и от­крытий в человеческой истории. Такому невозможно научиться в наших школах, это явление не поддается на­учному анализу, однако почти каждому из нас, в той или иной степени, доводилось испытывать это состоя­ние, так что все мы имеем о нем представление, хотя бы обрывочное, из собственного опыта. Нередко это со­стояние наступает в периоды некоего напряжения — когда нам необходимо успеть что-то сделать в срок, решить сложную проблему, преодолеть какой-то кри­зис. Иногда оно может возникнуть в результате не­устанной работы над чем-то. Как бы то ни было, в по­добных обстоятельствах мы ощущаем прилив энергии и непривычную собранность. Все мысли полностью фо­кусируются на решении поставленной задачи. Столь интенсивная концентрация порождает фейерверк все­возможных идей — они приходят к нам во сне, берутся неизвестно откуда, будто наше подсознание их выпле­скивает. В такие моменты окружающие, кажется, подпа­дают под наше влияние. Возможно, мы становимся вни­мательнее к ним, а может, они замечают в нас некую особую силу, вызывающую уважение. Мы можем почти всю жизнь пассивно плыть по течению, вяло комменти­руя происходящее вокруг, но в такие периоды возника­ет чувство, что мы способны сами влиять на события, определяя их ход.



Счастье каждого у него в руках, как у художника — сырой материал, из которого он лепит образ. Но и это искусство подчинено общим законам; от рождения людям дана лишь одарен­ность, искусство же требует, чтобы ему учились и усердно упражнялись в нем.


Иоганн Вольфганг Гёте


Попытаемся описать эту силу следующим образом: большую часть времени мы проводим в мире потаенных грез, желаний или рутинных представлений. Но в пери­оды исключительного творческого подъема возникает настоятельная потребность добиться результата — и это дает свой эффект. Мы за уши вытаскиваем себя за преде­лы укромного мирка привычных мыслей и бросаемся на­встречу миру, окружающим, действительности. Вместо того чтобы порхать с места на место, ни на чем не сосре­доточиваясь, наш разум концентрируется и проникает в самую суть реальности. В такие минуты кажется, что в ум наш — развернутый вовне — хлынул яркий свет из окружающего мира, внезапно высвечивая новые детали и свежие мысли, и это вдохновляет нас, мы испытываем прилив творческих сил.


Но вот сдана работа, разрешен кризис, и постепенно слабеет восхитительное чувство могущества и созида­тельной силы. Мы возвращаемся в состояние рассла­бленности, ощущение власти уходит. Вот бы научиться каким-то образом создавать или продлевать его... но те­перь оно кажется недостижимым и таинственным.

Проблема состоит в том, что описанная форма могуще­ства и разума либо игнорируется как предмет исследова­ния, либо бывает окружена множеством мифов и лож­ных толкований, что лишь придает ей загадочности. Мы воображаем, будто творческие силы и гениальность воз­никают ниоткуда, что это лишь результат врожденных способностей, а может, хорошего настроения или удач­ного расположения звезд. Крайне полезно было бы раз­веять этот мистический флер — дать этому явлению чет­кое определение, изучить его происхождение, понять, что к нему ведет, и разобраться, как все-таки можно соз­давать и продлевать это состояние.


Давайте назовем его, это состояние, мастерством: когда кажется, что нам более чем когда-либо подвластны Вселенная, окружающие, да и мы сами.

Мы испытываем та­кое состояние лишь изредка, зато для других — великих мастеров своего дела — подобное состояние становится образом жизни, способом восприятия мира. (Великими мастерами можно назвать Леонардо да Винчи, Наполео­на Бонапарта, Чарлза Дарвина, Томаса Эдисона, Марту Грэхем и многих-многих других.) А в основе этой вла­сти лежит некий несложный процесс, ведущий к мастер­ству, — и он доступен каждому из нас.


Этот процесс можно проиллюстрировать следующим образом: скажем, мы взялись учиться игре на пианино или поступили на новую работу, где нам предстоит осво­ить определенные навыки. Поначалу мы далеки от цели. Первичные наши представления об игре на фортепиано или о той или иной профессии нередко предвзяты, осно­ваны на предубеждениях и вызывают испуг. При подхо­де к инструменту клавиатура может показаться страшно­ватой — мы не понимаем, как увязаны между собой эти клавиши, струны, педали и прочие элементы и какое от­ношение все это имеет к музыке. На новой работе мы пребываем в неведении о взаимоотношениях между людьми, о характере начальника, правилах и порядках, необходимых именно здесь для достижения успеха. Мы сбиты с толку, смущены — в обоих случаях нам недоста­ет конкретного знания. При этом мы даже испытываем воодушевление, предвкушая, что сможем всему научить­ся, но очень скоро осознаем, какой тяжелый труд пред­стоит. Тут-то и подстерегает нас серьезная опасность — одолевают нетерпение, растерянность и страх, хочется махнуть рукой и все бросить. Мы перестаем наблюдать и учиться. Процесс приостанавливается.



Но если нам все же удается совладать со своими эмо­циями и терпеливо, шаг за шагом, двигаться вперед, на­чинает происходить что-то удивительное.

Мы продол­жаем наблюдать и следовать примеру других людей, и постепенно приходит понимание; мы постигаем зако­номерности, видим, как это работает. Продолжая прак­тиковаться, мы достигаем беглости, овладеваем основа­ми знаний, позволяющими двигаться дальше, к новым и еще более вдохновляющим рубежам. Теперь мы замеча­ем взаимосвязи, которые прежде оставались для нас не­видимыми. Мало-помалу мы обретаем веру в себя, в то, что решение задачи нам по плечу, что терпение и на­стойчивость помогают исправлять недостатки.


Со временем мы переходим на следующую ступень, из учеников превращаемся в специалистов. У нас появля­ются собственные идеи, мы испытываем их на практике и получаем весьма ценные отклики. Мы находим все бо­лее творческие пути применения своих неуклонно ра­стущих знаний. Теперь нам мало просто учиться чему- то у других, мы вырабатываем собственный стиль, несу­щий отпечаток нашей личности.


Бегут годы, и, если мы настойчиво продолжаем двигать­ся в том же направлении, происходит следующий ска­чок — к мастерству. Клавиатура больше не кажется чем- то чуждым и внешним.

Мы сроднились с ней настолько, что она стала частью нашей нервной системы, продол­жением пальцев. На этой стадии карьеры мы интуитив­но чувствуем, каков психологический климат в коллек­тиве, в каком состоянии наш бизнес.


В различных ситуациях это помогает нам глубже понимать людей и предвосхищать их реакции. Мы способны оперативно принимать весьма смелые и творческие решения. У нас нет недостатка в идеях. Мы так хорошо овладели закона­ми и правилами, что получили право нарушать или из­менять их.

В процессе, ведущем к этой высшей форме власти, мож­но выделить три основных этапа или уровня:

первый —ученичество;

второй — творческая активность;

третий —мастерство.


На первом этапе мы, по сути, находимся вне будущего поля деятельности и по мере сил осваиваем основные правила и элементы. Нам открывается лишь часть общей картины, и потому силы наши ограничены.


На втором этапе, благодаря постоянным упражнениям и погружению в данную тематику, мы начинаем постигать алгоритмы, принципы действия и связи, таким образом подходя к более глубокому осмыслению предмета. Это означает появление новых возможностей — умения экс­периментировать и творчески играть с базовыми эле­ментами.


К третьему этапу уровень знаний, опыта и концентра­ции на предмете вырастает настолько, что мы получаем наконец возможность видеть с полной ясностью всю картину в целом. Мы обретаем доступ к средоточию жизни — к человеческой натуре и природным явлениям. Вот почему произведения истинных мастеров трогают нас до глубины души — таким художникам удается схва­тить самую суть реальности. Благодаря этому выдаю­щийся ученый открывает новый закон физики, а изобре­татель или предприниматель находит свежее решение, никому прежде не приходившее в голову.


Можно назвать подобную силу интуицией, но что такое интуиция, как не внезапное мощное постижение реаль­ности, для которого не нужны ни слова, ни формулы. Слова и формулы могут появиться позднее, но именно интуитивное прозрение, эта мгновенная вспышка, при­ближает человека к действительности, словно высветив внезапно в его мыслях некую частицу истины, до того скрытую от него и всех остальных.

Животные обладают способностью к обучению, но в большой степени полагаются на инстинкты, помогаю­щие им ориентироваться и выживать в сложной обста­новке. Благодаря инстинкту они действуют быстро и безотказно. Человек, напротив, разбирается в ситуации, опираясь на мышление и разум. Однако это механизм более медленный, а промедление подчас может стоить успеха. Нередко наши вязкие потаенные раздумья отго­раживают нас от мира, вместо того чтобы помогать в нем действовать.


Интуиция на высшем уровне мастерства — это сочетание инстинкта и разума, сознательного и бессознательного, человеческого и животного начал. Она позволяет мгновенно и мощно «подключаться» к окружающему миру, чувствовать или понимать механизмы происходящего.


В детстве все мы в той или иной мере наделены интуи­цией и непредвзятостью, но со временем вся та ин­формация, которой набивают нам голову, попросту заглушает ее. Мастера способны вернуть это состоя­ние, недаром их творения поражают детской непосред­ственностью, свидетельствуя о прорыве в область бессо­знательного, но на неизмеримо более высоком уровне. Силы интуиции включаются в мозгу любого человека, когда ему удается добраться до этого уровня, — вот именно это мы и переживаем время от времени, напря­гая все силы для решения сложной задачи.


На самом деле в нашей жизни часто вспыхивают искры этой силы — например, когда мы ясно видим послед­ствия какой-то ситуации или когда вдруг, откуда ни возьмись, в голову приходит превосходное решение проблемы. Но такие мгновения мимолетны, и у нас не хватает опыта для того, чтобы заставить их повторяться чаще. А вот при достижении уровня мастера интуиция становится подвластной нам силой, плодом неустанной работы. И поскольку творчество и способность видеть новые аспекты реальности востребованы миром, интуи­ция приносит нам еще и громадную практическую пользу.

Взглянем на мастерство еще с одной стороны: на протя­жении истории люди постоянно чувствовали себя за­ложниками ограниченности сознания, неспособности проникнуть в суть вещей и воздействовать на окружаю­щий мир. Многие, в надежде обрести ощущение силы, занимались поисками способов расширения сознания, скажем, с помощью магических ритуалов, транса, закли­наний или наркотиков. Подчас люди тратили жизнь на занятия алхимией и на поиски философского камня — субстанции, превращающей любое вещество в золото.


Это стремление к волшебным средствам сохранилось в нас и по сей день — мы ищем простые формулы успеха и пытаемся расшифровать древние тайны в надежде, что это поможет привлечь к себе нужную энергию. Такие за­нятия способны принести некоторую практическую пользу — например, если в занятиях магией делать упор на глубокую концентрацию. Но по большому счету уси­лия эти бесплодны, так как направлены на поиски несу­ществующего — на поиски способа без особых усилий достичь настоящей власти, на поиски быстрого и легко­го пути к ней, этакого мысленного Эльдорадо.


Тратя жизнь на бесконечные фантазии, все эти люди — а их немало! — упускают из виду одну реально суще­ствующую силу, доступную, собственно говоря, каждо­му из нас. Причем от волшебства и упрощенных формул успеха силу, о которой идет речь, отличает то, что мы можем видеть ее проявления, — это великие открытия и изобретения, грандиозные постройки и волнующие про­изведения искусства, это технологический прогресс, плодами которого мы все пользуемся, и другие достиже­ния подлинных мастеров. Эта сила наделяет тех, кто об­ладает ею, плотной связью с реальностью и способно­стью так изменять мир, что колдуны и мистики прошло­го о подобном могли бы только мечтать.


На протяжении столетий человечество воздвигло вокруг мастерства высокую стену. Его называли проявлением гениальности и твердили, что для простых смертных оно недостижимо. Его рассматривали как удел избранных, как врожденный дар или как результат расположения звезд. В результате мастерство стало выглядеть таким же недоступным, как и магия. Но стена эта воображаемая! Истинный же секрет заключается в следующем: наш мозг — это продукт шести миллионов лет развития, и в процессе эволюции он стал таким, что все мы имеем воз­можность достичь мастерства — высшей силы, таящейся в каждом из нас!


Эволюция мастерства

Наши примитивные предки — Эволюция человеческого разума — Умение абстра­гироваться и сосредотачиваться — Социальный разум древних предков челове­ка — Зеркальные нейроны — Мысленное проникновение — Власть над време­нем — Эволюция человеческого мозга — Связь с древними корнями


Сейчас в это трудно поверить, но наши древние предки, бродившие по травянистым равнинам Восточной Афри­ки около шести миллионов лет назад, были существами удивительно слабыми и уязвимыми. Их рост не превы­шал полутора метров. Они ходили прямо и могли бегать на двух ногах, но бегали не в пример медленнее, чем их четвероногие преследователи — хищники. Они были худосочными, а рукам недоставало силы, чтобы защи­тить себя. Для обороны у них не было ни клыков, ни когтей, ни яда. Собирая фрукты, орехи, насекомых или падаль, они поневоле выбирались на открытые места, где становились легкой добычей для леопардов и гиен. Не­защищенным и немногочисленным, им грозила реальная опасность вымирания.


Тем не менее за несколько миллионов лет (с точки зре­ния эволюции это относительно короткий промежуток времени) наши непрезентабельные и несильные предки превратились в самых могучих хищников на планете. Как могло осуществиться это фантастическое превраще­ние? Кто-то предполагает, что причина в том, что они поднялись на ноги, освободив руки, получили возмож­ность делать орудия и крепко удерживать их благодаря противопоставленному большому пальцу. Но это чисто физическое объяснение бьет мимо цели. Причина наше­го владычества, нашей власти не в руках, а в мозге, в том, что разум мы сделали самым мощным орудием из всех известных в природе — с ним не идут в сравнение ника­кие когти. В основе этого ментального преобразования лежат две простые биологические особенности — визу­альная и социальная, — которые первые люди преврати­ли в преимущество.



На протяжении трех миллионов лет мы были охотниками- собирате­лями, и именно благодаря эволю­ционному прессу такого образа жизни в конце концов развился наш мозг, такой гибкий и творче­ский. Сегодня мы твердо стоим на ногах с мозгом охотников- собирателей в голове.


Ричард Лики


Наши древние предки вели свой род от приматов, мно­гие поколения которых миллионами лет населяли кроны деревьев и за это время в процессе эволюции стали об­ладателями великолепно развитого зрения. В самом деле, чтобы быстро и эффективно перемещаться в таких усло­виях, необходимы чрезвычайно сложный зрительный анализатор и тонкая мышечная координация — и они у наших предков появились. Постепенно в ходе эволюции глаза заняли на лице фронтальное положение и теперь стали смотреть вперед, обеспечивая бинокулярное, сте­реоскопическое зрение. Такое положение глаз предо­ставляет мозгу высокоточный трехмерный обзор со все­ми деталями, хотя поле зрения при этом несколько суже­но. Подобным зрительным восприятием — в противопо­ложность тем, у кого глаза по бокам головы, — обладают, как правило, хищники, например кошки или совы: зре­ние позволяет им определять расстояние до добычи и наносить удар точно по цели. Древесным приматам объ­емное зрение служило для другой цели — чтобы не про­махнуться, перепрыгивая с ветки на ветку, и разыскивать пищу — фрукты, ягоды и насекомых; вдобавок эволюция наделила их еще и совершенным цветным зрением.


Спустившись с деревьев и перебравшись на открытые травянистые равнины, наши предки освоили прямохож­дение. Со своим превосходным зрением они могли да­леко видеть перед собой (жирафы и слоны, конечно, выше ростом, но глаза у них расположены с боков голо­вы, так что зрение у них панорамное). Хищников можно было заметить еще на горизонте и различить их пере­движения даже в сумерках. Таким образом, за несколько выигранных секунд или минут наши предки успевали укрыться в убежище. В то же время, фокусируя зрение на предметах, расположенных в непосредственной бли­зости, они видели во всех подробностях следы и иные приметы проходивших хищников, цвет плодов (спелых или незрелых), форму камня, который удобно было взять в руку и, возможно, использовать как орудие.


Вверху, на деревьях, зрительная система затачивалась под скорость — для того чтобы увидеть и мгновенно отреа­гировать. Но на открытых равнинах все было иначе. Без­опасность и поиски корма зависели от умения наблю­дать, медленно и терпеливо разглядывать окрестности, от способности замечать детали и понимать их значение. Жизнь наших предков напрямую зависела от их внима­тельности. Чем дольше и усерднее они всматривались, тем четче различали и опасность, и выгодные обстоя­тельства. Просто окинув взором горизонт, можно уви­деть намного больше, но мозг в этом случае был бы пе­реполнен избытком информации — слишком много де­талей при таком остром зрении. Человеческое зрение настроено не на общий обзор, как, скажем, у коровы, а на глубокую фокусировку.


Животные — вечные пленники настоящего. Они спо­собны извлекать уроки из событий недавнего прошлого, но моментально отвлекаются, переключаясь на то, что сейчас у них перед глазами. Медленно, за невообразимо длинный отрезок времени, наши предки преодолели эту слабость. Достаточно долго задерживая внимание на одном предмете и не позволяя себе отвлечься — даже на несколько секунд! — они могли на время абстрагиро­ваться от окружающего мира. Это позволяло отмечать закономерности, делать обобщения и просчитывать свои действия. Такая отстраненность, некоторая ментальная дистанция, давала возможность думать и рассуждать, пусть в минимальной степени.



Развив способность абстрагироваться и мыслить, древ­нейшие люди получили преимущество в борьбе за выжи­вание, это помогало им эффективно избегать хищников и добывать пищу.

Они достигли качественно иного уровня, некоей реальности, недоступной другим живот­ным. На той стадии развития мышление стало серьезным переломом в ходе эволюции, так как привело к появле­нию сознательной психической деятельности.


Второе биологическое преимущество не так бросается в глаза, но не менее внушительно по своим последствиям. Все приматы — исключительно социальные существа, но в глубокой древности, выйдя на открытые пространства, наши предки оказались чрезвычайно уязвимыми, поэто­му сплоченная группа была для них особенно важна. Со­обща было легче заметить опасность и найти пищу. В це­лом социальные взаимосвязи ранних человекообразных были куда сложнее, чем у прочих приматов. За сотни ты­сяч лет социальные навыки продолжали развиваться и усложняться, позволяя нашим предкам взаимодейство­вать на высоком уровне. Нам представляется, что, с уче­том природной среды, особую важность для социальных навыков имели углубленное внимание и собранность. В тесно связанной группе неверно истолкованный знак мог оказаться весьма и весьма опасен.


Благодаря развитию этих двух особенностей — зрения и социальной структуры первобытных племен — наши примитивные предки еще два или три миллиона лет на­зад сумели разработать сложную систему охоты. Посте­пенно они становились все более изобретательными, оттачивая и усложняя мастерство, доводя его до уровня искусства. Став сезонными охотниками, они распро­странились по всей Евразии, приспосабливаясь без осо­бого труда к самым разным климатическим условиям. В процессе эволюции их мозг быстро увеличивался и около двухсот тысяч лет назад почти сравнялся по раз­меру с мозгом современного человека.


В 1990-е годы группа итальянских нейробиологов обна­ружила нечто, проливающее свет на то, почему наши ис­копаемые предки так преуспели в занятии охотой, и, от­части, на природу мастерства, которого достигают наши современники. Изучая мозг обезьян, ученые отметили активность в некоторых двигательных нейронах не толь­ко в моменты, когда выполняется какое-то конкретное действие (например, обезьяна хватает банан или тянет рычаг, чтобы получить арахис). Такую же активность нервные клетки демонстрировали, когда обезьяны просто наблюдали, как подобные действия выполняют их сосед­ки. Эти клетки получили название «зеркальные нейроны». Их активность означала, что приматы испытывают схо­жие ощущения, когда делают что-то сами и когда наблю­дают за чужими действиями. Следовательно, они могут ставить себя на место другого и воспринимать его движе­ния так, как если бы сами их производили. Это объясняет способность многих приматов к подражанию и доказан­ный факт, что шимпанзе умеют предвосхищать замыслы и действия своих соперников. Возможно, такие нервные клетки развились именно благодаря тому, что у большин­ства приматов имеется сложная социальная структура.

Недавние опыты подтвердили наличие подобных нейро­нов и у человека, причем у нас они устроены намного сложнее. Обезьяна, видя действие, может воспринимать его с точки зрения наблюдаемого и представлять его на­мерения, но мы, оказывается, способны пойти дальше.



Не видя никаких действий со стороны окружа­ющих, мы (хотя чужая душа — потемки!) умеем мысленно ставить себя на их место, проникать в их мысли и представ­лять, о чем они, возможно, думают.


Появление зеркальных нейронов позволило нашим предкам научиться понимать желания и намерения друг друга по тончайшим знакам, благодаря чему стали совер­шенствоваться навыки общения. Эти нервные клетки оказались принципиально важны и при изготовлении орудий — древний примат мог изготовить удачное ору­дие, следуя примеру своего соседа. Но важнее всего, ка­жется, было то, что нейроны дали возможность мыслен­но проникать в суть вещей, окружавших приматов. Года­ми наблюдая за животными, они умели отождествить себя с ними, «думать», как они, прогнозировать их пове­дение. Это позволяло преследовать и убивать добычу более эффективно.


Мысленное проникновение было применимо и к неживой природе. Изготавливая каменные орудия, искусные мастера ощущали свое единство с изделием. Кусок камня, из которого они высекали инструмент, становился как бы продолжением их руки. Они чувствовали его так, словно это была их собственная плоть, и это давало огромную власть над орудием и в момент изготовления и позже, когда инструмент применялся по назначению.


Достичь подобной мысленной мощи удавалось не сразу, она приходила с опытом, спустя годы упорного труда. Навыки — будь то выслеживание зверя или изготовле­ние копья — становились привычными.



Достигая авто­матизма, мастер уже не задумывался, что и как он делает, а значит, мог сосредоточиться на более высоких матери­ях: предугадать поведение возможной добычи, предста­вить, как будет действовать рука с продолжением в виде орудия.


Такое мысленное проникновение было древней, еще до появления речи, версией интеллекта третьего уровня — примитивным эквивалентом интуитивно без­ошибочного знания анатомии и перспективы, которым владел Леонардо да Винчи, или удивительных прозре­ний Майкла Фарадея, касавшихся природы электромаг­нитных явлений. Мастерство для наших древних предков означало умение быстро принимать действенные реше­ния и целостное восприятие среды, и в частности добы­чи. Не сформируйся у них такая способность, разуму древних приматов грозила бы перегрузка от массы ин­формации, необходимой для успешной охоты. Мощная интуиция развилась у них за сотни тысяч лет до появле­ния членораздельной речи, вот почему мы воспринима­ем это состояние как некую могучую силу, превосходя­щую нашу способность описать ее словами.


Важно понимать: этот длительный период времени сы­грал важную, основополагающую роль в становлении нашего интеллекта. Он коренным образом изменил наше отношение к времени. Для животных время — величай­ший враг. Если они выступают в роли потенциальной добычи, промедление может стоить жизни. Для хищни­ков, напротив, слишком долгое ожидание дает шанс жертве, позволяя ей скрыться. Время, кроме того, олице­творяет для них физический распад. Наши древние пред­ки в каком-то смысле повернули этот процесс вспять. Чем дольше они наблюдали какое-то явление, тем глуб­же его понимали, тем крепче оказывалась их связь с ре­альностью. Набираясь опыта, они охотились все более искусно, постоянно практикуясь в изготовлении ору­дий, достигали все лучших результатов, тело могло ста­риться и разрушаться, зато разум по-прежнему продол­жал учиться и адаптироваться. В такой ситуации время работает на человека, и это — необходимая составля­ющая мастерства.


Можно сказать, что революционная перемена в отноше­нии к времени коренным образом изменила сам челове­ческий разум и придала ему некое новое качество, некое своеобразие. Если мы не жалеем времени и внимания, постигаем предмет во всех деталях и верим, что спустя месяцы и годы труда достигнем мастерства, значит, мы используем именно это уникальное качество разума, этот изумительный инструмент, развивавшийся на про­тяжении миллионов лет. Мы неуклонно продвигаемся к все более и более высоким уровням интеллекта. Наше восприятие мира становится все более глубоким, осмыс­ленным и реалистичным. Мы достигаем совершенства в своем предмете. Мы учимся мыслить самостоятельно. Сложные и запутанные проблемы мы разрешаем спокой­но, не впадая в панику. Следуя этим путем, мы стано­вимся Homo Magister, человеком-мастером.



До тех пор пока мы надеемся, что можно чего-то добиться, минуя предварительные этапы, пока ищем хитроумное волшебное или политическое средство, простую формулу успеха, пока считаем, что можно получить все и сразу, выез­жая на врожденных задатках, мы противостоим своему естеству, сопротивляемся природным силам.


При этом мы движемся вспять, становясь рабами времени — оно бежит, а мы теряем силы, наши способности слабеют, а жизненные перспективы пре­вращаются в тупик. Мы начинаем зависеть от мнений окружающих, подвержены их страхам. Мы не ощущаем тесной связи с реальностью — напротив, пребываем в отрыве от нее, запертые в тесной каморке собственных мыслей и представлений. Иными словами, человек, жизнь которого зависела от умения внимательно изу­чать среду, превращается в существо, неспособное со­средоточиться, тщательно обдумывать и анализировать, но при этом и разучившееся руководствоваться живот­ными инстинктами.


Было бы верхом легкомыслия, если не сказать глупости, считать, что на протяжении короткой нашей жизни, каких-то жалких нескольких десятилетий, с помощью технологий и беспочвенных мечтаний можно настолько успешно перестроить конфигурацию своего мозга, что­бы превзойти результат шести миллионов лет развития. Идя против своей природы, человек может добиться кратковременной вспышки, но время безжалостно обна­жает наши слабости и нетерпеливость.


Спасение от подобного исхода заключается в том, что дарованный нам природой инструмент чрезвычайно ги­бок и пластичен.


Нашим предкам, древним охотникам-собирателям, за долгое время удалось усовершенствовать мозг до его ны­нешнего состояния, научившись учиться, меняться и адаптироваться к условиям среды. Теперь они уже не были заложниками немыслимо медленного хода есте­ственной эволюции. У нас, современных людей, мозг так же силен и пластичен. Мы вольны изменить отношение к времени и обратиться к своему особому качеству, о су­ществовании и силе которого теперь знаем. Когда время работает на нас, нам под силу справиться с любыми вред­ными привычками, одолеть пассивность и двигаться вверх, развивая свой интеллект.


Подумайте об этом изменении пути как о возвращении к глубинным корням человечества, о возможности вос­соединения великой преемственности, связывающей нас, современных людей, с древними предками, охотниками- собирателями. Пусть мы живем в совершенно иных условиях, наш мозг остался тем же, а его способность учиться, адаптироваться и подчинять себе время универ­сальна.


Ключи к мастерству

Чарлз Дарвин в поисках призвания — Черты всех великих мастеров — Наша непо­вторимость И ВРОЖДЕННЫЕ СКЛОННОСТИ — ПОЛИТИЧЕСКИЕ И СОЦИАЛЬНЫЕ БАРЬЕРЫ НА ПУТИ К МАСТЕРСТВУ — ОПРЕДЕЛЕНИЕ ГЕНИЯ — ОБЕСЦЕНИВАНИЕ КОНЦЕПЦИИ МАСТЕРСТВА — РОЛЬ ЗАИНТЕРЕСОВАННОСТИ В ДОСТИЖЕНИИ МАСТЕРСТВА — ОПАСНОСТЬ ПАССИВНОСТИ —Пластичность мозга — Обзор стратегии и персонажей, описанных в книге


Если все мы рождаемся с более или менее сходным моз­гом, если у всех мозг имеет приблизительно одинаковую конфигурацию и потенциал, почему же истории извест­ны лишь немногие, сумевшие, кажется, полностью реа­лизовать его возможности? Очевидно, что ответ на этот вопрос очень важен для каждого человека, в самом прак­тическом смысле.


Принято считать, что Моцарт или Леонардо да Винчи были наделены блестящими способностями и талантами от рождения. Как еще объяснить их невероятные дости­жения, если не даром, которым они обладали изначаль­но, с которым родились? Однако многие тысячи детей демонстрируют исключительные способности и одарен­ность в различных областях, но лишь некоторые из них впоследствии достигают хоть сколько-нибудь высокого уровня, а в то же время те, кто не блистал в юности, ча­сто добиваются куда большего. Ни врожденный талант, ни высокий коэффициент интеллекта не объясняют, не могут объяснить этих достижений.


В качестве классического примера сравним жизнеописа­ния сэра Фрэнсиса Гальтона и его двоюродного брата, Чарлза Дарвина. По свидетельствам современников, юный Гальтон был настоящим гением и поражал всех умом (много лет спустя, когда появились соответству­ющие методики, специалисты провели измерения и по­казали, что коэффициент интеллекта Гальтона был выше, чем у его старшего кузена, Дарвина). Вундеркинду Галь- тону прочили блестящую научную карьеру, однако, про­буя себя в разных отраслях, он ни в одной из них не до­стиг истинных высот. Его, как часто случается с юными дарованиями, отличало крайнее непостоянство.



Человеку надо бы научиться опреде­лять и улавливать искорку света, вспыхивающего в его сознании и куда более важного, чем великолепный блеск целого сонма бардов и мудрецов. Но он пренебрежи­тельно отбрасывает их, потому что это его мысли. Мы узнаём свои отвергнутые мысли в творениях гениев и тогда вчуже поражаемся их величию.


Ральф Уолдо Эмерсон


Дарвин, напротив, прославился как великий ученый, один из тех немногих — их можно пересчитать по паль­цам, — кто перевернул наш взгляд на мир. Как признавал сам Дарвин, он был «весьма заурядным мальчиком, сто­явшим в интеллектуальном отношении, пожалуй, даже ниже среднего уровня... проявлял в учении мало сообра­зительности... не мог следовать за долгими и чисто аб­страктными рассуждениями». Однако Дарвин обладал каким-то качеством, которое отсутствовало у Гальтона.


Ответ на эту загадку можно найти в том, как сам Дар­вин описывал свое детство. Дарвина-ребенка отличала страсть к собиранию всевозможных коллекций — в част­ности, коллекционированию различных биологических образцов. Отец его, врач, желая, чтобы сын пошел по его стопам и проча ему медицинскую карьеру, отправил Чарлза на обучение в университет Эдинбурга. Но Дар­вин не проявил интереса к предмету и студентом был весьма заурядным. Потеряв надежду увидеть успехи сына, отец отказался от своей мысли и предложил ему сделаться священником. Чарлз начал готовиться к тому, чтобы стать церковнослужителем, и в это время узнал от своего бывшего профессора, что «Бигль», британский военный корабль, готовится к отплытию в кругосветное плавание и что капитан ищет натуралиста для сбора и систематизации образцов, которые можно было бы за­тем отправлять в Англию. Хотя отец поначалу был про­тив, Чарлз решился принять предложение. Что-то в этом путешествии привлекало его.


Неожиданно страсть к коллекционированию оказалась не просто востребованной, она пришлась как нельзя бо­лее кстати. В Южной Америке Дарвин собрал велико­лепные образчики не только живой природы, но и ми­нералов и ископаемых останков. Его интерес к разно­образию жизни на Земле вывел на нечто большее — стали возникать глобальные вопросы, касавшиеся происхо­ждения видов. Направив на это всю свою энергию, мо­лодой человек собрал такое количество объектов, что в его мозгу начала вырисовываться и обретать строй­ность теория.


После пятилетнего плавания Дарвин вернулся в Англию и посвятил всю свою дальнейшую жизнь единственному делу — разработке теории эволюции. Это был нелегкий путь, Дарвин много трудился — например, восемь лет он кропотливо изучал исключительно усоногих раков и на­писал о них монографию, которая принесла ему заслу­женную славу блестящего зоолога. Дабы противостоять нападкам на подобную теорию, неизбежным в викториан­ской Англии, Дарвину пришлось стать красноречивым оратором, тонким политиком и дипломатом. На протяже­нии многолетнего и многотрудного пути его поддержи­вали и любовь к своему предмету, и глубокое его знание.


Ключевые элементы этой истории повторяются в био­графиях всех известных великих мастеров: юношеское страстное увлечение или предрасположенность, счастли­вый случай, дающий возможность применить свои уме­ния на практике, и обучение, во время которого демон­стрируются энергия и сосредоточенное внимание. Такие люди способны серьезно работать и быстро совершен­ствоваться, а все благодаря желанию учиться и глубокой привязанности, которую они испытывают к своей отрас­ли. Правда, причина столь ревностных усилий — это, по-видимому, действительно врожденное качество. Это не способности и не виртуозный блеск, которые при же­лании можно в себе развить, а глубокая и мощная тяга, влечение к определенному предмету.


Такое влечение сугубо индивидуально и отражает непо­вторимость каждого человека. Неповторимость в дан­ном случае не есть понятие поэтическое или философ­ское — это научный факт: генетически каждый из нас уникален, точный генетический набор признаков любо­го человека никогда не встречался в прошлом и не будет воспроизведен в будущем. Уникальность проявляется в наших интересах, в предпочтениях, которые мы испыты­ваем к тем или иным занятиям или отраслям знания. Это может быть тяга к музыке или математике, определен­ным видам спорта или играм, к решению запутанных проблем, починке или строительству, а у кого-то — к игре словами.


Те, кто впоследствии достигает исключительного ма­стерства, глубже прочих ощущают эту тягу, восприни­мают ее как зов, призвание. Любимое дело занимает все их мысли. Случайно или намеренно они избирают жиз­ненный путь так, чтобы иметь возможность применить это свое призвание. Такая тесная привязанность, такое стремление помогают преодолеть все тяготы и выдержать сложности, связанные с процессом овладения мастер­ством, — сомнения в себе, утомительные часы учения и однообразных упражнений, неизбежные неудачи, бес­численные подколки и издевки завистников. Большин­ство отступают, у них же вырабатываются стойкость и уверенность.



Будучи представителями западной цивилизации, мы привыкли ставить знак равенства между умом, силой ин­теллекта и успехом. Однако достигшие мастерства мно­гим обязаны не разуму, но высоким душевным каче­ствам, выделяющим их среди тех, кто просто ходит на службу и делает свою работу.

Оказывается, сила жела­ния, упорство, терпение и уверенность имеют куда более серьезное значение для достижения успеха, чем простая логика и способность рассуждать. Увлеченный человек полон энергии и способен преодолеть любые преграды. Когда же нам скучно или тревожно, мы отвлекаемся, не можем сосредоточиться, слабеем и становимся все более пассивными.


В прошлом лишь немногим людям, наделенным почти сверхчеловеческой энергией и вдохновением, удавалось сохранить верность выбранному пути и преуспеть на нем. Уделом мужчин достаточно высокого сословия была военная карьера, либо их готовили для государ­ственной службы. Если случалось, что юноша проявлял способности или призвание к уготованной ему карьере, то лишь благодаря удачному совпадению. У миллионов людей, которым не посчастливилось родиться предста­вителем нужного социального класса, этнической груп­пы или пола, возможности следовать своему призванию просто не было. Даже если такие люди и ощущали эту потребность, доступ к необходимым знаниям для них был невозможен. Вот почему в прошлом было так не­много истинных мастеров, именно поэтому они так вы­деляются на общем фоне.


Сейчас эти политические и социальные барьеры во мно­гом устранены. У нас есть такой широкий доступ к ин­формации и знаниям, о котором мастера прошлого и мечтать не могли. Теперь более чем когда-либо мы воль­ны двигаться к осуществлению своего призвания — дара, которым от рождения наделен каждый, ведь это часть на­шей генетической самобытности. Настало время, когда слово «гений» лишилось таинственного ореола и эли­тарности. (Слово «гений» пришло к нам из латыни, где им называли духа-хранителя, опекающего человека от са­мого рождения. Со временем значение слова измени­лось, оно стало означать уникальные врожденные спо­собности и таланты, делающие каждого человека непо­вторимым.)


Мы, кажется, живем в исторический период, предостав­ляющий идеальные условия для развития мастеров, в та­кое время, когда многие имеют возможность следовать своему призванию. В действительности, однако, кое-кто препятствует нам в достижении такой силы. Это помеха духовная и весьма опасная:


сама идея мастерства в наше время обесценена и ассоциируется с чем-то вышедшим из моды, даже неприятным. На мастерство сейчас не смотрят как на цель, к которой следует стремиться.

Такая переоценка ценностей случилась совсем недавно, а свя­зано это, вероятно, с некоторыми характерными особен­ностями нашего времени.


Мир, в котором мы живем, кажется, все больше выходит из-под контроля. Наш хлеб насущный, да и сама жизнь зависит от мощных глобальных сил. Проблемы, с кото­рыми мы сталкиваемся — экономические, экологические и прочие, — невозможно решить в одиночку. Полити­ческие лидеры держатся отстраненно, они не берут от­ветственность за осуществление наших устремлений. Естественная реакция встревоженных и растерянных лю­дей — это пассивность в разных ее проявлениях. Не ста­вя перед собой слишком высоких жизненных целей, мы можем ограничить сферу деятельности и таким образом получить иллюзию контроля над ситуацией. Чем на меньшее мы замахиваемся, тем меньше шанс потерпеть поражение. Если нам удается представить все так, будто мы на самом деле не отвечаем за свою судьбу, за все, что происходит с нами в жизни, очевидное наше бессилие будет казаться менее неприглядным. По этой же причи­не мы начинаем тяготеть к определенным сюжетам: ге­нетика по преимуществу определяет то, что с нами про­исходит; мы продукты своего времени, и только; лич­ность — это не более чем миф; человеческие поступки можно свести к данным статистики.

Многие воспринимают эту переоценку как шаг вперед, оправдывая собственную пассивность. Творческие лич­ности со склонностью к саморазрушению, не способные себя контролировать, воспринимаются как романтиче­ские герои. А художник, которому по душе дисциплина и усердие, получает ярлык старомодного привереды; важны лишь чувства, вложенные в произведение искус­ства, ничего другого не требуется, а любой намек на то, что художник над ним трудился, на тонкую, искусную работу лишь нарушает этот принцип. Люди предпочита­ют вещи, сделанные быстро, по принципу «дешево и сер­дито». Сама мысль о том, что им, возможно, придется усердно работать, чтобы получить желаемое, идет враз­рез с идеей, что они всего этого заслуживают, что наде­лены неотъемлемым правом на получение всевозможных благ и продуктов — всего, чего только ни захотят. «За­чем годами биться и мучиться, достигая мастерства, если мы можем много получить почти без усилий? Техноло­гии решат все проблемы». Оправдывая эту пассивность, под нее подвели даже своеобразную моральную плат­форму: мастерство и приходящая с ним сила — допотоп­ное зло; это прерогатива избранных, которые нас пода­вляют и навязывают свои взгляды; власть — вещь без­условно дурная, лучше уж вообще не иметь с ней дела и выйти из системы или, по крайней мере, представить дело в таком виде.


Если не беречься, мы и не заметим, как подобные взгля­ды начнут заражать нас, тихонько заползая в душу. Мало- помалу наши притязания на то, чего мы можем достичь в жизни, будут все понижаться. Будет неохота приклады­вать усилия, и самодисциплина может упасть «ниже точ­ки эффективности». Приспосабливаясь, подчиняясь тем критериям, которые диктует общество, мы больше при­слушиваемся к голосам окружающих, чем к своему соб­ственному. Бывает, что профессию мы выбираем, руко­водствуясь советом друзей и родителей или доводами корысти. Перестав слышать этот внутренний призыв, свое призвание, мы можем добиться какого-то успеха, однако это чревато разочарованием. Не слыша внутрен­него зова, мы работаем без вдохновения, жизнь сводится к развлечениям и сиюминутным удовольствиям. Из-за этого мы становимся все более пассивными и вялыми, не продвигаясь дальше первого этапа. Появляется неудо­влетворенность, подавленность, может развиться депрес­сия, а мы даже не догадываемся: причина в том, что мы изменили своему призванию.


Пока не поздно, нужно искать его, используя невероят­ные возможности эпохи, в которую мы живем.


Поняв, насколько важны заинтересованность и любовь к своему делу (именно они являются ключом к мастерству), мож­но обратить себе на пользу пассивность нашей эпохи, отнестись к ней как к стимулирующему механизму.

Во-первых, отнеситесь к своей попытке достичь мастер­ства как к чему-то чрезвычайно важному, необходимому и позитивному. Мир увяз в проблемах и сложностях, многие из которых мы создаем сами. Чтобы с ними ра­зобраться, требуются огромные усилия и невероятная изобретательность. И не стоит надеяться на генетику, технологии, магию или свое примерное поведение — все это нас не спасет. Нам требуется энергия не только для решения практических задач, но и для создания но­вых структур и установлений, которые будут соответ­ствовать изменившимся обстоятельствам жизни. Нам предстоит создать собственный мир или мы просто по­гибнем от бездействия. Нам нужно найти дорогу назад, к идее мастерства, к той самой идее, благодаря которой много миллионов лет назад появился наш биологиче­ский вид. Речь идет не о завоевании власти над другими людьми, а о том, чтобы определить собственную судьбу. Скептически пассивный настрой вовсе не романтичен и не привлекателен, он деструктивен и выглядит жалко. Вы можете явить пример и показать всем, чего способен до­биться мастер в современном мире. Вы участвуете в важ­нейшем и благороднейшем деле из всех возможных — помогаете выживанию рода человеческого в нелегкое время застоя.

Во-вторых, вы должны уяснить следующее: люди полу­чают такой интеллект и разум, какого заслуживают сво­ими действиями по жизни. Хотя и принято объяснять многое в нашем поведении генетическими причинами, недавние открытия в области нейробиологии опровер­гают привычные представления, будто мозг изначально жестко запрограммирован. Ученые доказывают, что наш мозг на самом деле невероятно пластичен, а наши ум­ственные способности во многом зависят от наших мыслей. Они исследуют взаимосвязь между силой воли и физиологией, определяют, до каких пределов разум способен повлиять на здоровье и функциональные воз­можности человека. Возможно, науке предстоит узнать об этом еще больше и подтвердить, что мы всерьез не­сем ответственность за многое из того, что с нами про­исходит.



И напротив, люди, пассивно относящиеся к своим спо­собностям, напоминают скорее пустырь. Из-за бездей­ствия и ограниченности опыта нервные связи их мозга постепенно отмирают за ненадобностью.

Преодолевая пассивность и безволие нашего времени, потрудитесь как следует, чтобы понять, до какой степени обстоятель­ства вам подвластны, под силу ли вам развить свои спо­собности до желаемого уровня — не применением хи­мических препаратов, а активными действиями. Дав сво­боду своим талантам, вы опередите многих и окажетесь на переднем крае, среди тех, кто исследует необъятные возможности человеческой воли.


Во многих отношениях перемещение от одного уровня развития интеллекта к другому напоминает некий обряд превращения. По мере продвижения старые идеи и пер­спективы отмирают. Высвобождаются новые силы, от­крываются новые горизонты, вы начинаете видеть мир по-новому. Подумайте о мастерстве как о бесценном инструменте, дающем возможность подняться с низкого уровня до самых высот. Оно облегчит вам первый шаг — поиск цели в жизни или призвания — и выведет на путь, которым вы будете идти вперед и вверх, поднимаясь со ступени на ступень. Оно подскажет, как наиболее полно использовать отведенное для ученичества время — какие стратегии наблюдения и обучения наиболее полезны для вас на этом этапе; как найти идеальных наставников; как разобраться в неписаных законах поведения; как разви­вать у себя навыки социализации и, наконец, как опреде­лить, что пора покинуть гнездо и энергично браться за дело, вступая в активный творческий этап.


Высказанные в книге мысли базируются на обширных исследованиях в области нейробиологии и науки о про­цессах мышления, работах, посвященных изучению творческих способностей, а также биографиях величай­ших мастеров в истории человечества. Среди них Лео­нардо да Винчи, учитель дзен Хакуин, Бенджамин Фран­клин, Вольфганг Амадей Моцарт, Иоганн Вольфганг Гёте, поэт Джон Китс, ученые Майкл Фарадей, Чарлз Дарвин, Томас Эдисон, Альберт Эйнштейн, Генри Форд, писатель Марсель Пруст, танцовщица Марта Грэ­хем, изобретатель Ричард Бакминстер Фуллер, джазовый музыкант Джон Колтрейн и пианист Гленн Гульд.


Чтобы разъяснить, как подобное применимо к современ­ному миру, мы познакомимся также с интервью девяти мастеров современности. Это нейробиолог В. С. Ра- мачандран, антрополог/лингвист Дэниел Эверетт, про­граммист, писатель и вдохновитель студентов-технарей Пол Грэм, архитектор/инженер Сантьяго Калатрава, бывший боксер, а ныне тренер Фредди Роуч, лидер ней­роробототехники и разработчик экологических техно­логий Йоки Мацуока, художница, автор видеоинсталля­ций Тересита Фернандес, специалист в области живот­новодства и поведения животных, научный работник и промышленный дизайнер Темпл Грандин и летчик- истребитель ВВС США, ас Сесар Родригес.

Жизнеописания столь разнообразных деятелей совре­менности опровергают мнение, что мастерство и масте­ра ушли в прошлое, что мастерство является уделом из­бранных. Все они — люди с совершенно разными судь­бами, принадлежащие к различным социальным слоям и национальностям. Сила, которой они сумели достичь, очевидно результат усилий и упорства, а не генетики или привилегий. Их истории повествуют и о том, какое применение может иметь мастерство подобного уровня в наши дни, какую удивительную мощь оно дает.


Структура книги проста. Она состоит из шести глав, по­следовательно излагающих материал. Глава первая — вводная, она посвящена вашему призванию, делу вашей жизни. Во второй, третьей и четвертой обсуждаются раз­ные стороны этапа ученичества (необходимые в учебе знания и умения, работа с наставниками, достижение навыков общения). Глава пятая посвящена этапу творче­ской активности, а глава шестая — конечной цели, ма­стерству. Каждая глава начинается с истории одного из известнейших персонажей, иллюстрирующей основную идею главы. Следующий раздел, «Ключи к мастерству», представляет подробный анализ соответствующего эта­па, предлагает идеи по применению полученных сведе­ний к вашей конкретной ситуации, а также дает подсказ­ки и установки, необходимые для наиболее полного ис­пользования этих идей. «Движение к цели» — раздел, детально повествующий о том, как именно действовали мастера — современные и прошлых лет, — и рассказы­вающий о различных методах, помогавших им продви­гаться вперед, к достижению поставленных задач. Эти их стратегии изложены так, чтобы показать, что сила ма­стерства реально достижима, чтобы еще четче продемон­стрировать практическую направленность книги и вдох­новить читателя следовать пути мастеров.


Рассказы о мастерах — наших современниках и истори­ческих фигурах — разнесены по разным главам. Какая- то часть информации будет даже повторяться с тем, что­бы можно было проследить связь каждого последующего этапа их жизни с предыдущим. Отыскивать эти ранние сюжеты не составит труда.



Все великие люди имели ту деловитую серьезность ремесленника, который сперва учится в совершен­стве изготовлять части, прежде чем решается создать крупное целое.


Фридрих Ницше


И последнее: процесс продвижения от одного уровня к другому ни в коем случае не следует рассматривать как некий линейный маршрут до конечной остановки под названием «Мастерство». Вся наша жизнь — это своего рода ученичество, в котором мы используем все навыки обучения, какими владеем. Все, что с нами происхо­дит, — это уроки, нужно только быть внимательнее, что­бы это понять. Творческий взгляд, которому мы науча­емся через глубокое усвоение навыков, постоянно об­новляется, пока наше восприятие мира остается свежим и непосредственным, пока мы сохраняем способность удивляться. Даже понимание своего призвания прихо­дится постоянно пересматривать в течение всей жизни, возвращаясь к этому, когда обстоятельства вынуждают нас приспосабливаться и менять направление.


По мере продвижения к мастерству, вы все плотнее со­прикасаетесь с жизнью, глубже постигая реальность. Все живое пребывает в постоянном движении и изменении. Стоит остановиться, решив, что вы уже достигли желае­мого уровня, как немедленно начинается фаза застоя и распада. Вы утрачиваете завоеванный с таким трудом творческий потенциал, и окружающие это, конечно, чув­ствуют. Эту силу, этот потенциал вашего разума нужно развивать постоянно до самой смерти.


Глава I . Найти свое призвание: дело жизни

Мы обладаем некоей внутренней силой, влеку­щей нас к делу всей жизни — к тому, что мы призваны исполнить за время, отпущенное нам на земле. В детстве мы ясно ощущали в себе эту силу. Это она направляла нас к занятиям и пред­метам, которые соответствовали нашим природ­ным склонностям, разжигала искру непосред­ственного интереса и любознательности. В по­следующие годы сила как будто слабела, мы всё больше прислушивались к мнению родителей и товарищей, погружались в повседневные забо­ты. Вот в чем, возможно, кроется причина неудо­влетворенности — мы утрачиваем связь с собой истинным, с тем, что делает нас уникальными. Первый, начальный ход на пути к мастерству на­правлен на познание себя — вспомнить и по­нять, кто же вы на самом деле, и восстановить разорванную связь с присущей вам внутренней силой. Осознав это со всей ясностью, вы опреде­литесь с выбором пути, и всё остальное встанет на свои места. Начать этот процесс не поздно ни в каком возрасте.


Скрытая сила. Леонардо да Винчи

В конце апреля 1519 года, после долгих месяцев болезни, художник Леонардо да Винчи почувствовал, что до смер­ти ему осталось не больше нескольких дней. Последние два года он жил во Франции, в замке Клу, где гостил по приглашению самого короля Франциска I. Монарх осы­пал его деньгами и почестями, считая живым воплоще­нием итальянского Ренессанса и желая такого же Воз­рождения для своей страны. Леонардо охотно помогал королю, который советовался с ним по самым разным важным вопросам. Но вот, к шестидесяти семи годам, жизнь художника стала подходить к концу, и мысли его обратились к другому. Леонардо позаботился о завеща­нии, получил отпущение грехов, причастился и теперь лежал в постели в ожидании скорого ухода.


Друзья, включая короля, приходившие навестить Лео­нардо в те дни, замечали, что больной пребывает в какой- то особенной задумчивости. Он был не из тех, кто лю­бит говорить о себе, однако теперь охотно делился вос­поминаниями о детстве и юности, задерживаясь на деталях своей удивительной, невероятной жизни.


Леонардо всегда много размышлял о предопределении, и на протяжении многих лет его занимал один вопрос: есть ли в природе таинственная сила, под воздействием которой растут и развиваются все живые существа? Если такая сила существует, Леонардо желал обнаружить ее и искал ее проявления во всем, что его окружало. Он был одержим этой неотступной мыслью. И в свои последние часы, наедине с собой, он почти наверняка так или иначе обращал этот вопрос к разгадке своей собственной жиз­ни, ища в ней признаки той силы, которая определила его развитие и руководила им до настоящего времени.


Он начал бы с воспоминания о своем детстве в городке Винчи, что в двадцати милях от Флоренции. Отец его, сер Пьеро да Винчи, нотариус, был крепким и зажиточ­ным буржуа, однако Леонардо, рожденный вне брака, не имел возможности поступить в университет или об­учиться какому-либо приличному ремеслу. Образования вследствие этого он почти не получил и в детстве был предоставлен в основном самому себе. Больше всего Леонардо нравилось гулять по оливковым рощицам, окружавшим Винчи, или брести куда глаза глядят по какой-нибудь тропе, выходя к живописным местам — глухим лесам, полным диких вепрей, водопадам, шумно низвергающимся в быстрые речки, озерам со скользящи­ми по их глади лебедями, к скалам с растущими на усту­пах удивительными цветами.

Однажды, забравшись в рабочий кабинет отца, мальчик стащил несколько листов бумаги — в те времена бумага была редкостью, но отец Леонардо, будучи нотариусом, располагал солидным запасом. Взяв листы на прогулку в лес, он уселся на камень и стал зарисовывать окружавшие его виды. С тех пор Леонардо продолжал заниматься ри­сованием постоянно, день за днем. Даже в непогоду он рисовал, забравшись в какое-нибудь укрытие. У мальчи­ка не было учителей, не было даже картин для примера. Он все делал на глаз, а натурщицей служила природа. Леонардо заметил, что, рисуя предметы, он рассматрива­ет их более внимательно, примечая подробности, кото­рые делают рисунок более точным и правдоподобным.


Как-то он рисовал белый ирис и, пристально разгляды­вая его, был поражен изысканной формой цветка. Ирис проклюнулся из семени, затем рос, проходя разные ста­дии, и Леонардо уже приходилось зарисовывать их. Что заставляет ирис расти, проходя от этапа к этапу, завер­шая развитие цветком удивительной, неповторимой формы? Вероятно, должна существовать какая-то сила, под влиянием которой происходят все эти превращения? Вопросами о метаморфозах, происходящих с цветами, Леонардо задавался еще долгие годы.


Лежа в одиночестве на смертном одре, он мог бы вспом­нить первые годы в мастерской флорентийского худож­ника Андреа Верроккьо. Туда он попал в четырнадцати­летием возрасте, когда отец обратил внимание на его превосходные рисунки. Верроккьо знакомил учеников со всеми науками и премудростями, необходимыми для работы в его мастерской, — инженерным делом и меха­никой, химией и металлургией. Леонардо охотно учился всему, но вскоре обнаружил в себе новое качество: быть подмастерьем мало, ему необходимо делать что-то свое, творить, а не копировать мастера.

Как-то юноше поручили написать фигуру ангела на большом полотне на библейский сюжет, над которым работал Верроккьо. Леонардо решил по-своему распоря­диться отведенной ему частью полотна. На переднем плане, перед ангелом, он разместил клумбу, но вместо обобщенных, абстрактных растений написал во всех де­талях цветы, которые с таким пылом рассматривал в дет­стве. Он изобразил их с невиданным доселе тщанием и детализацией. Работая над ликом ангела, да Винчи экс­периментировал с красками и получил новую смесь, словно излучавшую мягкое сияние и подчеркивающую неземное выражение ангельского лика. (Чтобы схватить это выражение, Леонардо проводил время в местной церкви, наблюдая за самозабвенно молящимся юношей, с него-то он и написал ангела.) В довершение Леонардо вознамерился стать первым из живописцев, кто сможет изобразить ангельские крылья как настоящие.


Юноша отправился на рынок и накупил птиц. Долгими часами он рассматривал и изучал их крылья и то, как они крепятся на теле. Ему хотелось создать ощущение, будто крылья и впрямь растут за плечами ангела и способны поднять его в небо. Как обычно, на этом Леонардо не остановился. Когда его работа была завершена, он, будто одержимый, продолжал изучать птиц, а в голову ему пришла мысль, что люди тоже могли бы летать, если ему, Леонардо, удастся дать научное объяснение птичьему полету. По многу часов в неделю он читал и изучал все, что имело отношение к птицам. Именно так и работал его ум — одна идея порождала другую.


Далее Леонардо перешел бы к воспоминаниям о самом тяжком времени своей жизни — 1481 годе. Папа Рим­ский обратился к Лоренцо Медичи с просьбой поре­комендовать ему лучших художников Флоренции для росписи только что возведенной капеллы Св. Сикста. Лоренцо отправил в Рим самых именитых своих живо­писцев, но Леонардо в их число не включил. Они никог­да не ладили, слишком уж разными были. Лоренцо был человек образованный, выращенный на классических об­разцах. Леонардо не читал по-латыни и мало разбирался в античности. Он по природе своей больше тяготел к науке. Но в основе неприязни Леонардо к правителю- снобу лежало и нечто еще — художника тяготила зави­симость от монаршей милости, необходимость жить от заказа до заказа. Он устал от Флоренции и царивших там придворных нравов.


Да Винчи принял решение все переменить коренным об­разом: уехать в Милан и начать жизнь сначала. Он станет больше чем просто художником, овладеет всеми ремес­лами и науками, какие ему интересны, — обучится архи­тектуре, военно-инженерному делу, гидравлике, анато­мии, скульптуре. Любому государю или покровителю, который пожелает взять его на службу, он станет и со­ветником и живописцем — за достойное вознагражде­ние. Леонардо пришел к выводу, что его недюжинный ум приносит больше плодов, если трудится сразу над не­сколькими делами, так как это позволяет строить между ними всевозможные связи.


Продолжая думать о себе, Леонардо наверняка вспомнил бы об одном крупном заказе, с получением которого жизнь его перешла на следующую ступень. То было гро­мадное бронзовое конное изваяние в память о Франческо Сфорца, отце тогдашнего герцога Миланского. Соблазн для Леонардо был непреодолимым. Подобного никто не создавал со времен античного Рима! Чтобы возвести по­добное сооружение из бронзы, требовались серьезные познания в инженерном деле, и это обстоятельство от­пугивало современных ему скульпторов. Леонардо рабо­тал над проектом несколько лет и, изготовив глиняную копию, выставил ее на одной из самых шумных площадей Милана. Статуя была исполинской, величиной с дом. Во­круг нее собирались толпы зевак, глазевших на монумент с восторгом и опаской: размер, величественная поза коня, удачно схваченная художником, вызывала невольный трепет. По всей Италии пронесся слух об этом диве, люди, сгорая от нетерпения, ждали, когда работа будет завершена в бронзе. Для этого Леонардо изобрел новый, неизвестный ранее способ литья. Решив не делить скульп­туру на несколько фрагментов, он сконструировал фор­му (из оригинального состава собственного изготовле­ния) для отливки всей статуи целиком, справедливо счи­тая, что целая фигура, без швов и соединений, будет выглядеть более живой и естественной.


К несчастью через несколько месяцев грянула война, так что металл теперь был нужнее для герцогской артилле­рии. Глиняный монумент со временем разрушился, а ме­таллический конь так и не был сооружен. Другие худож­ники над Леонардо посмеивались, называя безумцем, — столько лет он потратил для достижения идеала, а теперь все против него. Даже Микеланджело однажды укорил его: «Ты сделал модель коня, хотел отлить ее в бронзе, но не смог. И со стыдом бросил работу неоконченной. А ведь глупые миланцы в тебя верили!» Леонардо при­вык к подобным нападкам и издевкам над своей медли­тельностью, однако не отчаивался и ни о чем не сожалел, считая любой опыт полезным. Ему удалось проверить свои идеи касательно возведения монументальных скульптур. Придет время, и он еще сможет применить эти знания. Что же до готового изделия, то оно интере­совало Леонардо куда меньше: поиски, эксперименты, сам процесс работы — вот что всегда волновало и при­влекало его.


Размышляя так о своей жизни, Мастер мог бы ясно про­следить действие невидимой силы, заключенной в нем самом. В детстве эта сила влекла его в потаенные уголки первозданной природы, где перед ним открывались кра­сивейшие и столь разнообразные картины жизни. Та же сила заставляла мальчика брать бумагу из кабинета отца и посвящать время рисованию. В период работы у Вер­роккьо она толкала Леонардо к смелым экспериментам.

Она же отталкивала его от флорентийского двора и та­мошних художников с их больным самолюбием. Эта сила требовала смелости, решительных поступков — воз­ведения гигантских скульптур, сотен вскрытых трупов для занятий анатомией, — и все это ради того, чтобы до­браться до сути, познать жизнь в ее полноте.


Если взглянуть на жизнь Леонардо именно с такой точ­ки зрения, все ее события обретают смысл и значение. В том, что он был внебрачным ребенком, можно усмо­треть особое благословение, ведь это позволило ему идти своим путем. Даже наличие в доме бумаги может показаться предопределением. А что, если бы Леонардо восстал против этой силы? Что, если вместо того, чтобы искать свой собственный путь, он отправился бы в Рим вместе с другими и стал добиваться расположения папы и заказа на роспись Сикстинской капеллы? Ведь эта ра­бота была ему по силам. Что, если бы он больше походил на других и старался поскорее доводить все свои работы до завершения? Да, он достиг бы успеха, но не стал Лео­нардо да Винчи. Его жизнь прошла бы мимо назначен­ной цели, и все неизбежно пошло бы не так.


Заключенная в Леонардо скрытая сила, подобная той, что заставляла расти и развиваться нарисованный им много лет назад ирис, привела его к полному расцвету возмож­ностей. Художник оставался верен ей, следовал ее води­тельству до самого конца, выполнил свое предназначение и теперь спокойно встречал смерть. Возможно, запись, сделанная им за много лет до смерти, была именно об этом: «Как хорошо прожитый день дает спокойный сон, так с пользой прожитая жизнь дает спокойную смерть».


Ключи к мастерству

Примеры мастеров, направляемых силой предопределения — Зачатки ва­шей неповторимости — Осознание дела жизни — Определение слова

«призвание» — Найти свою нишу — Стремиться к достижениям — По­нять, кто ты есть на самом деле


Многие величайшие мастера прошлого признавались, что ощущали воздействие какой-то особой силы: слышали голос или испытывали чувство предопределения, вле­кущее их вперед. Для Наполеона Бонапарта это была его «путеводная звезда», которая, как ему представлялось, восходила всякий раз, когда он совершал правильный поступок. Для Сократа — его гений, или даймон: вну­тренний голос, который он слышал и считал, возможно, божественным, указывавшим, чего следует остерегаться. Гёте также называл это даймоном — некий дух, обитав­ший в нем и заставлявший его выполнить свое предна­значение. Почти уже в наши дни Альберт Эйнштейн упоминал о внутреннем голосе, подсказывавшем ему, в каком направлении думать. Все это — различные вариа­ции того самого чувства судьбы, которое вело по жизни Леонардо да Винчи.


Можно видеть в подобных ощущениях чисто мистиче­ский опыт, не поддающийся толкованиям, или отнестись к ним как к галлюцинациям и обману чувств. Но можно посмотреть и иначе — как на совершенно реальные и объяснимые ощущения.


Все мы уникальны от самого рождения. Эта уникаль­ность закодирована генетически в нашей ДНК. Каждый из нас — неповторимое явление, феномен Вселенной, точно такой же человек никогда не рождался в прошлом и никогда не появится в будущем. У любого из нас эта уникальность впервые проявляется в детстве, когда опре­деляются первые интересы и наклонности. Леонардо, например, тянуло обследовать живописные уголки ря­дом с городком и зарисовывать их на бумаге. А кого-то, возможно, с раннего детства завораживают геометриче­ские узоры, что нередко предвещает серьезный интерес к математике в будущем. Другим детям, к примеру, нра­вится делать определенные движения или играть в куби­ки, экспериментируя и пространством и объемами. Что означают подобные проявления? Это действующие в нас силы, находящиеся в таких глубинах, что сознание бес­сильно определить их словами. Они влекут к одному и отталкивают от другого. Направляя нас, эти силы оказы­вают очень специфическое воздействие на формирова­ние нашего разума, нашей личности.



Среди разных возможных программ существования человек всегда находит одну, которая является присущей именно ему, подлинным его существованием. Голос, указыва­ющий ему на это подлинное суще­ствование, называ­ют призванием.


Но люди в большин­стве посвящают себя тому, чтобы заглушить этот голос призвания, и отказываются его слышать. Они ухитряются поднять шум внутри себя... чтобы отвлечь собственное внимание и не услышать его; и обманывают себя, подменяя самого себя, фальсифици­руя свой жизнен­ный путь.


Хосе Ортега-и-Гассет


Наша изначальная уникальность рвется наружу, стре­мится проявить себя, но одни люди чувствуют это силь­нее, чем другие. У великих мастеров она настолько силь­на, что ощущается ими как некая реальность, существую­щая вне их, — сила,’ голос, судьба. В моменты, когда мы начинаем действовать в согласии со своими глубинными наклонностями, нам удается почувствовать привкус это­го: нам кажется, будто слова, которые мы пишем, или движения, которые совершаем, даются нам так легко и просто, словно приходят извне. Мы «одухотворены» — это слово, собственно, и означает буквально, что в нас дышит некий дух, снизошедший извне.


Попытаемся представить это следующим образом: ког­да вы родились, в вас было заронено семя. Это семя — ваша уникальность. Оно стремится расти, изменяться и полностью раскрыться, расцвести. Оно снабжает вас естественной, активной энергией. Дело вашей жизни — помочь этому семени стать цветком, выразить свою не­повторимость, показать ее на деле. Вы призваны испол­нить свое предназначение. Чем сильнее вы ощущаете и поддерживаете его — в форме силы, голоса или любой другой, — тем выше ваши шансы на то, что вы справи­тесь с главной задачей своей жизни и достигнете ма­стерства.


Что же ослабляет эту силу, так, что вы перестаете чув­ствовать ее присутствие и сомневаетесь в ее существова­нии? Все зависит от того, насколько вы поддаетесь дру­гой действующей на вас силе — приспосабливаетесь к требованиям общества, подчиняетесь им. Сила противо­действия бывает подчас очень мощной. Вам хочется впи­саться в коллектив. Вам кажется, что выделяться стыдно и неприятно. Нередко родители -тоже выступают как противодействующая сила. Например, им хочется поды­скать для вас хорошую специальность, непыльную и де­нежную. Если эти влияния достаточно сильны, вы ри­скуете полностью утратить связь с собственной уникаль­ностью, с тем, кем вы являетесь на самом деле. Ваши склонности и желания станут формироваться под влия­нием других людей.


Такой поворот может поставить вас на весьма опасный путь. В конечном счете вы изберете профессию, которая на самом деле совсем вам не подходит. Радость и интерес постепенно померкнут и уйдут, от чего будет страдать ваша работа, не приносящая удовлетворения. Вы будете искать удовольствие и удовлетворение в чем-то помимо своей работы. Занимаясь работой все меньше, вы пере­станете интересоваться тем, что происходит на профес­сиональном поле, — в итоге вы безнадежно отстанете, и придется расплачиваться за это. В моменты принятия важных решений вы колеблетесь и, поскольку не слыши­те внутреннего радара, указывающего верное направле­ние, вынуждены подсматривать, как поступают другие. Связь с вашей судьбой, заложенной в вас при рождении, нарушена.


Любой ценой старайтесь избежать подобного поворота событий.


Начать следовать делу своей жизни, чтобы достичь мастерства, никогда не поздно. Вы можете начать этот процесс в любом возрасте, в любой момент. Сила, что кроется в вас, всегда присутствует и всегда наготове.

Процесс осознания дела жизни состоит из трех этапов.


Во-первых, вам надлежит выявить или восстановить свои природные наклонности, освежить то самое чувство уникальности. Первый шаг всегда направлен «внутрь себя». Ищите в прошлом следы внутреннего голоса или направлявшей вас силы. Одновременно отметайте дру­гие голоса, которые могут сбить с пути, — мнения роди­телей и сверстников. Ищите основу, сердцевину соб­ственной личности, которую вам необходимо прочув­ствовать и понять со всей возможной глубиной.


Во-вторых, когда связь установлена, взгляните на про­фессиональный путь, который вы уже проделали или со­бираетесь начать. Выбор этого пути (или изменение его) крайне важен. Чтобы справиться с этой задачей, вам при­дется расширить свое понимание карьеры как таковой. Слишком уж часто мы это разграничиваем — вот рабо­та, а вот жизнь вне работы, тут мы можем и развлечься, и по-настоящему реализовать себя. Службу мы часто воспринимаем как средство для зарабатывания денег, а вот «вторая жизнь», которую мы ведем помимо службы, мо­жет доставить истинное удовольствие. Даже те, кто по­лучает хотя бы некоторое удовлетворение от своей рабо­ты, тем не менее привычно делит свою жизнь именно по такому принципу. Но подобное отношение огорчитель­но, ведь на работу мы тратим довольно значительную, если не большую, часть своей сознательной жизни. Если это время для нас всего лишь досадная помеха на пути к реальным удовольствиям, то часы, проведенные на служ­бе, оказываются трагически бесполезной тратой нашей и без того короткой жизни.


Измените это, взгляните на свою работу как на что-то вдохновляющее, как на Часть своего призвания, это и есть третий этап.


Изначально слово «призвание» имело другой акцент: «некто зовет или призван». В эпоху раннего христиан­ства о человеке говорили, что он призван к служению в Церкви, — это было его призвание. Люди буквально воспринимали призвание как голос Бога, определившего для них особый жизненной путь. Со временем у слова появилось более приземленное, мирское значение — призванием стали называть любой предмет, науку или ремесло, к которому человек испытывает интерес или склонность. Настало, однако, время вернуть слову «при­звание» первоначальный смысл, который гораздо ближе подходит к концепции дела жизни и мастерства.


Голос, который зовет вас, исходит не обязательно от Бога, а скорее из глубин вашего естества. Порождает его ваша индивидуальность. Сначала он подсказывает, какие занятия наиболее полно соответствуют вашей натуре. За­тем призывает вас к определенному делу или профессии. Если вы последуете ему, ваша работа будет глубинным образом связана с тем, что вы собой являете, она не ста­нет чем-то чужеродным в вашей жизни. Поэтому разви­вайте в себе чуткость, чтобы услышать голос призвания.



Путь к призванию не прямая линия, не проторенный путь, а скорее извилистая тропа с множеством изгибов и поворотов.

Поначалу вы можете выбрать поле деятель­ности (подыскать место службы), которое в самых об­щих чертах будет соответствовать вашему призванию. Эта исходная позиция обеспечит вам пространство для маневра, поможет получить необходимые навыки. Не стремитесь начинать с чего-то грандиозного или слиш­ком амбициозного — пока вам нужно зарабатывать на жизнь и набираться уверенности. Вступив на этот путь, вы заметите на нем боковые ответвления, которые будут привлекать вас, тогда как некоторые другие направления не вызовут никакого интереса. Внесите поправки и, воз­можно, перейдите в смежную область, продолжая узна­вать все больше о себе, но при этом неуклонно расширяя свои познания и научаясь новому. Работая на других, вы можете, подобно Леонардо, более внимательно присмо­треться к своей работе и попытаться «обжить» эту об­ласть, сделать ее своей.


Наконец, вы набредете на определенную область, нишу или возможность, подходящую вам идеально. Вы сразу узнаете ее при встрече по искрящемуся, детскому чув­ству изумления и радости — вам будет хорошо, комфорт­но в ней. Как только вы обретете эту нишу, все встанет на свои места. Вы будете учиться быстрее и понимать глубже. Ваши навыки и умения достигнут такого уров­ня, что это даст вам право претендовать на независи­мость от организации, на которую вы трудитесь, и, вый­дя на новый виток, начать работать самостоятельно. В мире, где нам не подконтрольно почти ничего, такой поворот несомненно сделает вас сильнее. Теперь ваши жизненные обстоятельства во многом будут зависеть от вас. Став себе хозяином, вы более не будете зависеть от прихотей деспотичных начальников и от коллег-интриганов.


Такой акцент на вашей уникальности и деле жизни мо­жет показаться поэтической фантазией, не имеющей от­ношения к практическим реалиям жизни, но на самом деле для времени, в которое мы живем, все это чрезвы­чайно важно и значимо. Мы вступаем в реальность, где все меньше и меньше приходится полагаться на помощь от государства, организации, даже от друзей и родных. Наш глобализованный мир жесток, в нем царит конку­ренция. Нам приходится рассчитывать на себя, и, значит, необходимо заниматься саморазвитием. Мир полон та­ких проблем и возможностей, решать которые и пользо­ваться которыми под силу лишь предприимчивым лю­дям — небольшим группам или одиночкам, умеющим независимо мыслить, быстро адаптироваться и облада­ющим выдающимися перспективами. Ваши творческие способности и незаурядные навыки будут цениться на вес золота.


Взгляните на это так: больше всего в современном мире нам не хватает чувства масштабной жизненной цели. В прошлом такую цель нередко предлагала религия. Но сейчас мир секуляризован, людей верующих все меньше. Мы, разумные животные, уникальны — мы строим свой собственный мир. Мы не просто реагируем на события, опираясь на биологические рефлексы и инстинкты. Но без внутреннего чувства направления движения нам гро­зит опасность запутаться и сбиться с пути. Мы не знаем, чем заполнить время, как его правильно распределить. Кажется, что жизнь по большому счету бесцельна. Воз­можно, мы не отдаем себе в этом отчета, не замечаем внутренней пустоты, но она всячески нас разрушает.


Ощутить, что мы призваны к некоему свершению, — са­мый позитивный для нас способ реализовать это чувство цели и направления. Для каждого из нас это что-то срод­ни религиозному поиску. И не нужно смотреть на него как на проявление эгоизма или чего-то асоциального. На самом-то деле этот поиск связан с чем-то куда боль­шим, нежели наши частные жизни. Наша эволюция как вида зависела и зависит от невероятного многообразия всевозможных умений и оригинальности мышления. Источник нашего преуспевания — коллективная дея­тельность людей, одаренных индивидуальными таланта­ми. Без такого разнообразия культура гибнет.


Ваша врожденная уникальность — индикатор этого, столь необходимого разнообразия. Развивая и проявляя ее, вы выполняете свою жизненную задачу. Наша эпоха, возможно, делает акцент на равенстве, которое мы под­час ошибочно трактуем как необходимость всем быть одинаковыми, но в действительности имеется в виду со­всем другое: равные шансы для всех людей проявлять свою индивидуальность, обеспечить возможность рас­цвести тысячам разных цветов. Ваше призвание — боль­ше, чем просто работа, которую вам предстоит выпол­нить. Оно тесно связано с глубинами вашего естества и отражает высшую степень разнообразия в природе и че­ловеческой культуре. В этом смысле вы действительно можете рассматривать призвание как нечто восхититель­но поэтичное и вдохновляющее.


Приблизительно 2600 лет назад древнегреческий поэт Пиндар написал: «Стань тем, кто ты есть, узнав, каков ты есть». Означает это следующее: вы рождены со спе­цифическим характером и наклонностями, которые в значительной степени определяют вашу судьбу. Эти наклонности — это и есть вы, до мозга костей. Некото­рые люди никогда не становятся тем, кто они есть. Они перестают верить себе, соглашаются со вкусами других и в конце концов начинают носить чужие личины, скрывающие их истинную натуру. Если вы позволите себе разобраться в том, кто вы есть на самом деле, вни­мательно отнесетесь к этому голосу и силе внутри себя, тогда вы станете тем, кем призваны стать, — лично­стью, мастером.


Стратегии поиска дела вашей жизни

Может сложиться впечатление, будто выявить нечто на­столько личное, как собственные способности и дело своей жизни, относительно просто и естественно — сто­ит только понять, насколько это важно. Но на самом деле все как раз наоборот. Чтобы сделать это правильно, необходимо тщательно готовиться, все обдумать и знать, что появится множество препятствий. Пять стратегиче­ских подходов, изложенные ниже в виде рассказов о ма­стерах, помогут справиться с основными препятствиями на вашем пути — отвлекающими от главного голосами окружающих, стесненными материальными возможностями, выбором неверного курса, опасностью застрять в прошлом и утратой направления. Обратите внимание на каждое из этих препятствий, ведь вам почти неизбежно предстоит столкнуться с ними в той или иной форме.


1. Возвратиться к истокам: стратегия изначальных наклон­ностей

Альберт Эйнштейн — Мария Кюри — Ингмар Бергман — Марта Грэхем — Дэниел Эверетт — Джон Колтрейн


У подлинных мастеров призвание часто совершенно недвусмысленно заявляет о себе с самого детства, подчас с помощью самых простых предметов, вызывающих, од­нако, необычно глубокую реакцию.


Альберту Эйнштейну (1879-1955) было пять лет, когда отец подарил ему компас. Мальчик как зачарованный следил за стрелкой, менявшей направление, когда он вра­щал коробочку. Мысль о том, что стрелкой управляет магнетизм, некая невидимая глазу сила, поразила его до глубины души. Что, если в мире есть и другие силы, не­видимые, но столь же могущественные, — силы, кото­рые до сих пор еще не открыты и не изучены?


До конца жизни все интересы, все идеи Эйнштейна вра­щались вокруг этого простого вопроса о скрытых силах и полях, и он нередко возвращался в мыслях к компасу, заронившему в его душу эту первую искру восторга.


Когда Марии Склодовской-Кюри (1867-1934), будущей открывательнице радия, было всего четыре года, она за­шла в кабинет отца и в восторге остановилась перед сте­клянным шкафом со всевозможным лабораторным обо­рудованием для физических и химических эксперимен­тов. Затем девочка снова и снова возвращалась сюда, воображая разные опыты, которые можно было бы про­вести с этими трубками и измерительными приборами. Спустя годы, впервые войдя в настоящую лабораторию и начав самостоятельно проводить опыты, она тут же вспомнила свое детское страстное увлечение. Ей стало ясно, что она обрела призвание.



He в твоей профес­сии, а в тебе самом гнездится пагуба, с которой ты не в силах совладать. Любой человек на свете, избрав себе ремесло, искусство или какое-либо иное поприще без внутреннего к нему тяготения, непременно сочтет свое состояние невыносимым.


Кто от рождения обладает даром стать даровитым, обретет в нем всю радость бытия. Ничто на земле не дается без тягот.. Лишь внутренний порыв, лишь страсть и любовь помогают нам одолевать прегра­ды, прокладывать пути и подняться над тем узким кругом, из которого тщетно рвутся другие.


Иоганн Вольфганг Гёте


Когда будущему кинорежиссеру Ингмару Бергману (1918-2007) было девять лет, родители подарили его бра­ту на Рождество волшебный фонарь — простой аппарат, отбрасывающий на стену изображение с целлулоидной ленты. Мальчику страстно хотелось заполучить эту игрушку. Он обменял его у брата на собственные игруш­ки, после чего, укрывшись в чулане, долго любовался мер­цающими картинками на стене. Ингмару казалось, что они таинственным образом оживают. Это волшебство впоследствии стало делом и страстью всей его жизни.


Иной раз призвание выявляется благодаря какому-то делу, занятию, вызывающему вдохновение и прилив сил.


В детстве Марта Грэхем (1894-1991) глубоко страдала от неумения выразить свои чувства и переживания; слова, казалось ей, передать их неспособны. Однажды она впер­вые в жизни попала на балет. Движения и позы танцов­щицы совершенно ясно говорили о чувствах. Танцовщи­ца рассказывала о них не словами, а языком тела.


Марта стала брать уроки танцев — и почувствовала, что ее призвание в этом. Только в танце она ощущала себя живой и выразительной. С годами она пошла дальше и создала новый язык танца, совершив революцию в этом жанре искусства.


Порой искра вспыхивает при соприкосновении не с предметами или занятиями, а с какими-то событиями или явлениями культуры.


Наш современник, антрополог и лингвист Дэниел Эве­ретт (род. 1951) рос на границе штата Калифорния и Мексики, в ковбойском городке. С самых ранних лет его привлекала мексиканская культура. Все его восхищало: звучание речи, когда разговаривали между собой работники-мигранты, пища, манеры, совсем иные, чем у американцев нелатинского происхождения. Дэниел по­грузился, насколько мог, в язык и культуру мигрантов. Это повлияло на всю его жизнь, на интерес к иному — к разнообразию культур на планете и их роли в эволю­ции человечества.


Кому-то истинное призвание может открыться через встречу с настоящим мастером.


С самого детства росший в Северной Каролине Джон Колтрейн (1926-1967) чувствовал себя странным, не та­ким, как все. Он выделялся среди одноклассников серьез­ностью, был погружен в себя, испытывал сильные эмо­циональные потрясения, но не знал, как их выразить. Музыка была для него скорее развлечением: он играл на саксофоне в школьном оркестре. Но вот несколько лет спустя Колтрейн услышал вживую игру великого джазо­вого саксофониста Чарли Паркера, и музыка тронула его сердце. Из саксофона Паркера вырывались необыкно­венные звуки — что-то глубоко личное, истинное слы­шалось в них, то был голос самой души. Внезапно перед Колтрейном открылась возможность выразить через му­зыку свою собственную неповторимость, наделить голо­сом свои мысли и переживания. Он с таким усердием принялся за обучение игре на инструменте, что через де­сяток лет стал величайшим джазовым музыкантом своего времени.


Важно понять следующее:


для того чтобы стать мастером в каком-то деле, необходимо полюбить свой предмет и почувствовать глубинную связь с ним.

Интерес должен выходить за рамки предмета, граничить с религиозным поклонением. Для Эйнштейна важна была не собствен­но физика, а восхищение невидимыми силами, кото­рые управляют Вселенной. Для Бергмана — не фильмы, а ощущение, что он создает и одухотворяет саму жизнь. Для Колтрейна — не музыка, а возможность подарить голос переполнявшим его чувствам. Подобные вещи, манящие нас с самого детства, трудно определить слова­ми — скорее это чувства: смесь сильного удивления с восторгом, особое, чувственное удовольствие, ощуще­ние силы или приобщенности к высокому знанию.


Важно научиться узнавать и различать эти неподдающие­ся описанию приманки, ведь именно они явно свиде­тельствуют о ваших, и только ваших, симпатиях и формируются не по желанию окружающих. Их не могут вложить в нас родители — увлечения, возникающие под их влиянием, лежат ближе к поверхности, они вполне осознанны и могут быть облечены в слова. А вот ощуще­ния, поднимающиеся с самых глубин, принадлежат нам самим, отражая нашу неповторимую личность.

По мере того как мы растем и развиваемся, связь с этими сигналами из глубин нашего сознания нередко слабеет и может быть утрачена. Они оказываются погребенными под грудами новых получаемых нами знаний. Наша сила и будущее зависят от того, сможем ли мы вновь обрести утраченную связь, вернуться к своим истокам. Поищите следы таких сигналов в своих детских воспоминаниях.


Обращайте внимание на свою непосредственную реак­цию на простые вещи: желание заниматься чем-то таким, что никогда вам не надоедает; предметы, неизменно вы­зывающие у вас любопытство и необычный интерес; чувство легкости и силы, возникающее в определенных ситуациях. Все это уже живет в вас.

Ничего не нужно выдумывать — надо лишь покопаться и снова найти то, что все это время в вас таилось. Если вам — в любом воз­расте — удается вновь обрести связь с этой сердцевиной, искры глубинного, первичного интереса вновь вспых­нут в вашей жизни, указывая путь, который в итоге ста­нет делом вашей жизни.


2. Занять соответствующую нишу: эволюционная стратегия А. Вилейанур Рамачандран — Б. Йоки Мацуока


А. Ребенком — а детство его проходило в 1950-е годы в индийском городе Мадрасе — Вилейанур Рамачандран чувствовал, что отличается от других. Его не интересо­вали ни спорт, ни прочие обычные развлечения мальчи­шек его возраста. Он любил читать о науке. Часто маль­чик в одиночестве бродил по безлюдному берегу моря, поражаясь невероятному разнообразию ракушек, вы­брошенных на песок. Он начал собирать их и подробно изучать. Знание позволяло ему почувствовать себя силь­ным — в этом ему не было равных, никто в школе не знал о раковинах столько, сколько было известно ему. Рамачандрана привлекали наиболее редкие и удивитель­ные формы морских моллюсков, такие, например, как ксенофора, которая подбирает пустые раковины других моллюсков и прикрепляет к собственной, маскируясь таким образом. В какой-то степени он и себя считал кем-то вроде ксенофоры — аномалией. В природе по­добные аномалии несут особое эволюционное предна­значение: они помогают занимать новые экологические ниши, расширяя возможности для выживания вида. Мог ли Рамачандран сказать то же самое о собственной не­обычности?


Шли годы, детская увлеченность теперь касалась уже других предметов — подростка Рамачандрана интересо­вали особенности анатомического строения человека, некоторые химические феномены, всевозможные анома­лии. Отец, опасаясь, как бы юношу не занесло в увлече­ние эзотерическими практиками, уговорил сына посту­пить на медицинский факультет. Здесь для него открыва­лась возможность изучать науки всесторонне, набираясь и практических навыков. Рамачандран согласился.


Поначалу учеба на медицинском факультете понравилась, но уже вскоре юношу начала мучить неудовлетворен­ность. Постоянная зубрежка была ему не по душе. Его тя­нуло экспериментировать, исследовать и совершать от­крытия, а преподаватели требовали механического заучи­вания. Рамачандран читал всевозможные научные журналы и книги, которых не было в списке обязатель­ной литературы. В числе прочих изданий ему подверну­лась книга «Глаз и мозг» нейробиолога Ричарда Грегори. Особенно заинтриговали студента оптические иллюзии, эксперименты со слепым пятном и другими удивитель­ными свойствами зрительной системы, изучение которых проливало свет на работу собственно мозга.


Вдохновившись этой книгой, он начал проводить соб­ственные эксперименты, результаты которых сумел опубликовать в престижном журнале. Результатом было приглашение изучать нейробиологию зрения в аспирантуре Кембриджского университета. Рамачан дран без колебаний воспользовался этим предложени­ем, радуясь шансу заняться чем-то более соответству­ющим его интересам. Но, проведя в Кембридже не­сколько месяцев, юноша понял, что попал не туда. В мальчишеских мечтах занятия наукой виделись ему романтическим приключением, поиском истины, чем- то даже сродни пути религиозного познания. А в Кем­бридже студенты и сотрудники относились к этому как к обыденной работе, рутине: твое дело — отбыть в ла­боратории требуемое количество часов и внести ми­зерный вклад в виде нескольких цифр в статистический анализ, только и всего.


Рамачандран не сдавал позиций, упорно трудился на ка­федре, искал тему, которая была бы интересна ему, успешно защитил диссертацию. Спустя несколько лет он получил место ассистента профессора на кафедре психо­логии зрения Калифорнийского университета в Сан- Диего. Прошло время, и, как уже не раз бывало прежде, интересы молодого ученого переместились в другую об­ласть — теперь они касались функционирования челове­ческого мозга. Ему не давал покоя феномен фантомных болей — люди с ампутированной ногой или рукой не­редко испытывают нестерпимые боли в отсутствующей конечности. Рамачандран начал изучать явление фантом­ных болей. Его эксперименты привели к удивительным открытиям в области нейробиологии и помогли нащу­пать новые подходы к избавлению таких пациентов от страданий.


Внезапно ощущение, преследовавшее его с детства — что он не такой, не на месте, — пропало. Изучение ано­мальных неврологических расстройств стало темой, ко­торой он хотел посвятить остаток своей жизни. Перед ним открывалась головокружительная возможность найти ответы на такие вопросы, как проблемы эволю­ции разума, происхождения языка и другие, подобные им. Он словно описал полный круг и вернулся к тем дням, когда собирал редкостные раковины. Это была ниша, которую он хотел бы занять полностью, осваивая и развивая ее в последующие годы жизни, это дело со­ ответствовало его изначальным наклонностям, занима­ясь им, он мог наиболее эффективно служить делу на­учного прогресса.


Б. Для Йоки Мацуоки детство было нелегким, смутным временем, полным смятения. Девочка росла в Японии 1970-х, и все, казалось, было предрешено для нее заранее. Система школьного образования предписывала ей заня­тия, приличествующие девочкам, почти не давая возмож­ности выбора. Родители, уверенные в том, что для разви­тия дочери важен спорт, настояли, чтобы с ранних лет де­вочка занималась плаванием на весьма серьезном уровне. Помимо того, ее отдали учиться игре на фортепьяно. Многим японским детям такая жизнь показалась бы завид­ной, но для Йоки она была сплошным мучением. Ее инте­ресовало совсем другое, в школе привлекали серьезные предметы, особенно математика и естественные науки. Нравилось ей и заниматься спортом, но отнюдь не плава­нием. Девочке было непонятно, как сложится ее дальней­шая жизнь, если с самого начала всё решают за нее.


В одиннадцать лет девочка взбунтовалась. Довольно с нее плавания, заявила Йоки, она хочет заниматься тен­нисом. Родители согласились с ее выбором. Нацеленная на победы и успех, Йоки в мечтах видела себя чемпион­кой, однако в теннис она пришла довольно поздно. Что­бы наверстать упущенное время, девочка начала упорно заниматься, работая в невероятно напряженном графи­ке. Она ездила на тренировки в пригород Токио, а уроки делала в поезде по дороге домой. Часто ей приходилось читать учебник математики или физики, стоя в перепол­ненном вагоне, и в таком положении решать заданные на дом уравнения. Йоки нравилось ломать голову над за­дачами, иногда она так сосредоточивалась на мыслях о задании, что совершенно не замечала, как пролетало вре­мя в пути. Странно, но чем-то это напоминало трени­ровку на корте — полная сосредоточенность, когда ни­что другое для нее не существовало.


В редкие свободные минуты Йоки думала о своем буду­щем. Наука и спорт стали для нее двумя важнейшими делами в жизни. Через них она могла выразить разные стороны своей натуры — стремление к лидерству, жела­ние что-то делать своими руками, красиво и изящно двигаться, анализировать и решать проблемы. В Японии не принято разбрасываться, человек рано должен выби­рать себе конкретную специальность. Что бы она ни из­брала для себя, прочими интересами придется пожерт­вовать, но при одной этой мысли Йоки охватывала то­ска. Однажды она размечталась о том, что хорошо бы изобрести робота, который играл бы с ней в теннис. Ра­ботать над созданием этого устройства, а потом играть с роботом в теннис — так она удовлетворила бы все свои разносторонние интересы. Но ведь это только мечты...


Хотя Йоки удалось подняться на высокий уровень и стать одной из ведущих теннисисток страны, она уже понимала, что ее ждет другое будущее. На тренировках она побивала всех, а во время соревнований часто мед­лила, упускала инициативу и могла проиграть спортс­менке, намного уступающей ей в мастерстве. К тому же ее измучили постоянные травмы. Стало понятно: пора сделать выбор, сосредоточиться не на спорте, а на науке. Пройдя обучение в специальной спортивной школе тен­ниса во Флориде, Йоки убедила родителей разрешить ей остаться в Штатах и подала документы в бакалавриат Ка­лифорнийского университета Беркли.


В Беркли Йоки долго не могла ни на чем остановить­ся — ни одно направление не соответствовало ее обшир­ным интересам в полной мере. За неимением лучшего девушка остановила свой выбор на электротехнике. Од­нажды она рассказала профессору этой кафедры о своей детской мечте создать робота для игры в теннис. К ее удивлению, профессор не рассмеялся, а вместо этого предложил девушке сделать дипломный проект в лабора­тории робототехники. Работу Йоки сочли настолько многообещающей, что она была принята в магистратуру в Массачусетском технологическом институте, а поз­же — в лабораторию искусственного интеллекта, воз­главляемую пионером робототехники Родни Бруксом. Лаборатория работала над созданием робота с искус­ стенным интеллектом, и Мацуока получила задание разработать для робота руку и кисть.


С самого детства, занималась ли она теннисом, играла на фортепьяно или торопливо записывала математические уравнения, Йоки внимательно изучала собственные руки. Человеческая рука — удивительный, фантастиче­ский проект. Сейчас ей предстояло своими руками по­трудиться над созданием руки — это вызов, пусть и не в спорте. Наконец нашлось занятие, соответствующее ее многочисленным и разнообразным интересам! Йоки ра­ботала день и ночь, стараясь наделить конечность робота силой и изяществом человеческой руки. Ее проект поко­рил Брукса — молодая японка намного опередила время, предложив уникальное решение, которое никому пре­жде не приходило в голову.


Чувствуя, что ей серьезно недостает базовых знаний, Йоки приняла решение получить дополнительное обра­зование в области нейробиологии. Если она сможет луч­ше разобраться в том, как действуют связи между конеч­ностью и мозгом, можно будет создать протез, повину­ющийся владельцу, как живая рука.


Йоки продолжала работу, приобретая все новые позна­ния, а результатом стало появление совершенно нового направления в науке. Она назвала его нейроробототех­никой — создание роботов, наделенных подобием нерв­ной системы человека, которая принципиально изменит и намного облегчит управление ими. Разработки в этой области стали огромным научным успехом Йоки, позво­лили ей занять лидирующую позицию — и реализовать все свои жизненные интересы и наклонности.


Профессиональный мир чем-то напоминает экосистему: люди занимают определенные ниши, в которых могут существовать, конкурируя, однако, за место и ресурсы. Чем больше конкурентов собрано в одном месте, тем на­пряженнее борьба между ними. Работа в такой обста­новке быстро утомляет и изнашивает человека, которому приходится сражаться за то, чтобы быть замеченным,

участвовать в политических играх и интригах, вырывать у окружающих кусок хлеба. Подчас мы столько времени тратим на эти занятия, что на достижение истинного мастерства его почти не остается. Подобные места вле­кут, кажутся соблазнительными, ведь часто можно ви­деть, как люди безбедно существуют и даже процветают, двигаясь по проторенному пути. Вы не представляете, насколько в действительности сложно такое существова­ние.



Лучше выберите для себя другую игру: вместо того чтобы толкаться локтями, найдите такую нишу, где вы сможете стать главным.

Это совсем-совсем не просто — найти такую нишу. От вас потребуются терпение и це­леустремленность.


Вначале вы выбираете отрасль, хотя бы приблизительно соответствующую вашим интересам (медицина, электро­техника). Отсюда можно двигаться в двух направлениях. Первое — путь Вилейанура Рамачандрана. Отталкиваясь от избранной сферы, вы начнете искать боковые ответ­вления, особо привлекательные для вас (в случае Рама­чандрана — исследования в области оптики и физиоло­гии зрения). По возможности вступайте на этот узкий путь. Процесс уточнения продолжится до тех пор, пока вы наконец не обнаружите никем не занятую нишу — чем более узкую, специализированную, тем лучше. В каком-то смысле эта ниша будет отражать вашу уни­кальность, как, например, особая форма неврологии, за­интересовавшая Рамачандрана, отражала его восприятие самого себя как некоего исключения.


Второй вариант — путь Йоки Мацуоки. Добившись успеха в одной отрасли (робототехника), вы занимаетесь поиском новых знаний, пытаетесь овладеть какими-то новыми методами (нейробиология), пусть даже потра­тив на это свое свободное время, если необходимо. Те­перь можно комбинировать новые знания и умения с теми, что у вас уже есть, и создать принципиально но­вую область или, по крайней мере, построить новые свя­зи между уже имеющимися. Продолжать этот процесс можно сколь угодно долго, как в случае с Йоки, которая и не думает останавливаться на достигнутом. В конеч­ном счете вы сумеете создать нишу, идеально соответ­ствующую лично вам. Эта вторая версия развития собы­тий хорошо соответствует нашим условиям, когда ин­формация широкодоступна, а соединение различных идей может являться формой власти.

Двигаясь в одном из описанных направлений, вы обре­тете нишу, в которой вас не будут теснить конкуренты. Теперь вы можете свободно искать и исследовать инте­ресующие вас вопросы. Вы сами можете определять себе ритм работы и решать, как и на что расходовать доступ­ные в данной нише ресурсы. Вы более не отягощены не­обходимостью интриговать и бороться за место и обре­ли время и пространство для того, чтобы позволить рас­крыться делу своей жизни.


3. Избежать ложного пути: стратегия бунта Вольфганг Амадей Моцарт


В 1760 году отец начал учить четырехлетнего Вольфган­га Амадея Моцарта игре на клавесине. Не по годам раз­витой ребенок, Вольфганг сам просил о том, чтобы ему давали уроки, — его семилетняя сестра к этому времени уже начала играть. Возможно, причиной такого рвения отчасти стало соперничество брата с сестрой: видя, с ка­ким восторгом и любовью принимают зрители девочку- музыканта, маленький Моцарт хотел, чтобы и к нему от­носились так же.


Уже после нескольких месяцев занятий Леопольд, отец Моцарта — талантливый исполнитель и композитор и прекрасный педагог, — понял, что его сын необычайно одарен. Особенно поражало, что в столь нежном возрас­те ребенку нравилось подолгу заниматься — вечером ро­дителям приходилось буквально оттаскивать его от ин­струмента. В пять лет мальчик стал сочинять собствен­ные пьесы.


Вскоре Леопольд организовал для одаренного сына и его талантливой сестры триумфальное турне по европей­ским столицам. Вольфганг играл при дворах, приводя высокопоставленных слушателей в полный восторг. Он музицировал уверенно, непринужденно и импровизи­ровал, поражая сложностью рождающихся под его паль­чиками мелодий. К малышу относились как к замыслова­той игрушке. Отец умело играл на интересе европейских дворов к чудо-ребенку и использовал его популярность, чтобы пополнить семейный бюджет.


Будучи главой семьи, Леопольд требовал от детей пол­ного подчинения, невзирая на то, что находился, по сути дела, на содержании у собственного сына. Впрочем, Вольфганг охотно повиновался отцу, ведь он был ему обязан решительно всем. Но мальчик рос, становился старше, и в душе его что-то происходило. Что доставля­ет ему такую радость — сама ли игра на клавесине и ор­гане или то внимание, то восхищение, которые он полу­чает в результате? Его охватывала смутная тоска. Он уже столько лет сочиняет музыку, выработал собственный стиль, а отец по-прежнему настаивает, чтобы писались приятные пустячки для развлечения придворной публи­ки, ведь это позволяет зарабатывать деньги для семьи.


Зальцбург, где они жили, был провинциальным буржуаз­ным городком. Юноше хотелось самостоятельности, он стремился к чему-то большему. Вольфганг задыхался, с каждым годом это чувство становилось все мучительнее.


Наконец в 1777 году отец позволил сыну — которому к тому времени исполнился двадцать один год — уехать с матерью в Париж. На эту поездку возлагались большие надежды: там Вольфганга ожидало престижное место дирижера оркестра, что позволяло и дальше содержать семью. Однако Париж встретил молодого Моцарта не­приветливо. Предложенное место не соответствовало уровню его дарования. К тому же мать тяжело заболела и умерла по дороге домой. Поездка принесла лишь раз­очарования и несчастья.


Вольфганг возвратился в Зальцбург сломленный, готовый вновь повиноваться воле отца. Он согласился занять пост придворного органиста, но его по-прежнему мучила не­удовлетворенность. Невыносимо было влачить эту жалкую жизнь, писать музыку по заказу, угождая вкусам ничтожных провинциалов. «Я композитор, — писал он отцу, — я не могу и не должен зарывать свой талант к сочинению, кото­рым милостивый Господь щедро наградил меня».


Леопольда сердили жалобы сына, звучавшие все чаще. Он напоминал Вольфгангу, что тот перед ним в неоплат­ном долгу, ведь именно он, отец, научил его всему и тра­тился, оплачивая бесконечные турне. В какой-то момент Вольфганг внезапно осознал: исполнительское мастер­ство никогда не было для него главным, он не мог этого сказать даже о музыке как таковой. Не вдохновляли его и публичные выступления, он чувствовал себя марионет­кой. Сочинительство — вот для чего он создан. Более того, в нем открылась страстная любовь к театру. Ему хотелось писать оперы — это и есть его истинный голос. Но, оставаясь в Зальцбурге, ему ни за что не удастся реа­лизовать свой дар. Отец неодолимой преградой стоял на его пути, он разрушал его жизнь, подтачивал здоровье, лишал уверенности в себе. И дело было не только в день­гах — в действительности Леопольд завидовал таланту сына и, сознательно или нет, пытался всячески помешать его развитию. Вольфгангу необходимо было на что-то решиться, сделать первый шаг, пусть невыносимо труд­ный, пока еще не поздно...


Во время поездки в Вену в 1781 году Моцарт принял судьбоносное решение остаться. Он никогда не вернет­ся в Зальцбург. Отец не простит сына, словно тот нару­шил некое табу — предал его, бросил семью. Отношения между ними так никогда и не восстановятся. Чувствуя, что потерял непростительно много времени, подчиняясь воле отца, Моцарт наверстывал упущенное и писал неис­тово, лихорадочно, создавая самые знаменитые, самые великие свои оперы и симфонии.


Ложный путь в жизни — обычно что-то, что удерживает нас или привлекает по ложным причинам: деньги, слава, внимание и так далее. При недостатке внимания мы не­редко ощущаем внутреннюю пустоту и надеемся запол­нить ее, ища одобрения окружающих — своего рода подделки под любовь. Однако, поскольку выбранное дело не соответствует нашим глубинным склонностям, мы почти никогда не обретаем удовлетворения, к кото­рому стремимся. От этого страдает дело, а внимание, ко­торого мы, возможно, удостаивались в начале, иссякает и слабеет — это очень болезненно.


Если мы делаем вы­бор в пользу денег и комфорта, это часто означает, что нами движут тревога и неуверенность, а также желание угодить родителям.

Они толкают нас к какому-то при­быльному делу, потому что любят нас и стремятся обе­спечить безбедное будущее, хотя за этими мотивами мо­жет таиться и что-то иное — например, капелька зависти из-за того, что мы пользуемся большей свободой, чем они в годы своей юности.


Ваши действия следует разделить на два этапа. Первый — вы должны понять, что выбрали неверный путь, руко­водствуясь ложными причинами, и сделать это нужно как можно раньше, пока ваша уверенность не дала тре­щину. И второй — решительно подняться на борьбу с силами, сталкивающими вас с верного пути. С презри­тельной усмешкой откажитесь от потребности искать внимания и одобрения — это увлекает вас в сторону. Возмутитесь тем, что родители пытаются навязать вам занятие, к которому у вас нет призвания. Это нормаль­ная ступень развития — вступить на независимый путь, оторваться от родителей и заняться развитием собствен­ной личности. Позвольте действовать бунтарскому духу, наполняющему вас энергией и чувством целеустремлен­ности. Если на пути у вас, словно Леопольд Моцарт, воз­вышается идеализированный образ отца, разрушьте его и расчистите дорогу.


4. Освободиться от прошлого: стратегия адаптации Фредди Роуч


С момента рождения в 1960 году Фредди Роуча прочили в боксеры и готовили к карьере чемпиона. Его отец и сам был профессиональным боксером, а мать судила мат­ чи. Старший брат Фредди с малых лет занимался спор­том, и, как только Фредди исполнилось шесть лет, его тоже отвели в местный спортзал в южном Бостоне, что­бы начать усердные тренировки. Мальчик занимался с тренером по нескольку часов ежедневно и по шесть дней в неделю.


К пятнадцати годам Фредди стало казаться, что он со­всем выдохся. Он искал все новые отговорки и предлоги, лишь бы не пойти на тренировку. Наконец мать замети­ла это и спросила: «Зачем ты вообще боксируешь? Тер­пишь поражение за поражением. Ты не боец». Мальчик привык к постоянным насмешкам и критике отца и бра­тьев, но совсем другое дело услышать такую трезвую оценку из уст матери — это было для него встряской: мама уверена, что его старшего брата ждут великие дела, а в него она не верит.


Фредди принял решение любой ценой доказать, что она в нем ошибается. Юноша возобновил упорные занятия в зале. Он нашел вкус в изнурительных тренировках и са­модисциплине. Ему нравилось улучшать показатели, приятно было получать одну за другой спортивные на­грады, но особенно радовало то, что он смог наконец побить старшего брата. Любовь к спорту разгорелась с новой силой.


Видя, что Фредди подает самые большие надежды среди всех братьев, отец отвез его в Лас-Вегас, где было боль­ше шансов сделать спортивную карьеру. Там восемнад­цатилетний Фредди встретился с легендарным трене­ром Эдди Фатчем и стал заниматься под его руковод­ством.


Начало выглядело весьма многообещающим: юношу отобрали в сборную Соединенных Штатов, началось восхождение. Вскоре, однако, перед ним возникло оче­редное препятствие. Фредди научился у Фатча эффек­тивным маневрам и отработал все приемы до совершен­ства, но в настоящей схватке этого оказалось мало. Вый­дя на ринг, он забывал обо всем и дрался, повинуясь инстинкту, эмоции захлестывали, брали над ним верх.

Все чаще его бои превращались в многораундовые пота­совки, и он терпел поражение за поражением.


Через несколько лет тренер объявил Роучу, что тому пора уходить с ринга. Но ведь бокс составлял всю его жизнь; что он станет делать, уйдя на покой? Фредди про­должал боксировать и проигрывать, пока не смирился с очевидным и не ушел из спорта. Он работал торговым агентом в фирме, распространяющей товары по телефо­ну, начал пить. Спорт Роуч теперь ненавидел — он столько вложил в него, а отдачи никакой. Однажды, бук­вально против собственного желания, он явился в зал Фатча поболеть за своего друга Вирджила Хилла. Оба соперника тренировались у Фатча, но в углу Хилла не было никого, кто помогал бы ему, поэтому роль секун­данта взял на себя Фредди Роуч. Он подавал боксеру воду, советовал, как вести бой. На другой день он снова пришел к Фатчу, чтобы помочь товарищу, а со временем стал появляться в спортзале постоянно. Там ему не пла­тили, поэтому Фредди не увольнялся с работы, но в глу­бине души он чувствовал, что его место здесь, и рвался сюда. Он приходил точно вовремя и оставался дольше других. Прекрасно зная все приемы Фатча, он готов был обучить им других боксеров. Он все более ответственно относился к своим обязанностям.


В глубине души, однако, Роуч не мог преодолеть непри­язни к боксу и сам не понимал, сколько все это может продолжаться. В этом беспощадном мире с жесточайшей конкуренцией не только спортсменов, но и их тренеров обычно хватает ненадолго. Что его ждет — унылая рути­на, бесконечный повтор приемов и упражнений, кото­рым он выучился у Фатча? Иногда ему хотелось самому вернуться на ринг — схватки, по крайней мере, не на­столько предсказуемы.


Как-то Вирджил Хилл рассказал Роучу о способе трени­ровок, подсмотренном у кубинских боксеров: они рабо­тали не с боксерской грушей, они вели бой на ринге с тренером, надевшим особые большие перчатки — пло­ские, набитые уплотнителем. Это отчасти напоминало настоящий спарринг, в ходе которого спортсмены отра­батывали удары. Роуч попробовал этот метод с Хиллом, и у него загорелись глаза. Он снова оказался на ринге, но здесь было нечто иное. Бокс ему приелся, потеряли новизну и старые тренерские приемы. Роуч задумался о том, что работу с тренером на ринге можно превратить во что-то большее, нежели простая отработка ударов. Теперь тренер мог проработать со спортсменом тактику всего боя, демонстрируя ее в режиме, максимально при­ближенном к реальному. Это могло означать переворот в боксе, оживить его. Роуч принялся за отработку ново­го метода с теми спортсменами, которых он тренировал. Он демонстрировал им приемы в деле, создавая по ходу тренировок живые и динамичные ситуации.


Вскоре Роуч расстался с Фатчем и стал работать само­стоятельно. Он быстро приобрел отличную репутацию, поскольку его тренировки оказались куда более эффек­тивными, чем у кого бы то ни было. Буквально через не­сколько лет Фредди Роуч уже считался самым успешным среди тренеров своего поколения.


Размышляя о своем профессиональном пути и немину­емых переменах, которые происходят, взгляните на это следующим образом: никто не привязывал вас к опреде­ленному месту, вы не обязаны хранить верность профес­сии или организации. Вам предстоит определить дело своей жизни и именно ему вы должны отдаться в полно­те. Но важно определить его правильно. Никто из окру­жающих не обязан вам помогать или защищать вас. Все зависит от вас, и только от вас. Перемены неизбежны, особенно в поворотные моменты. Все зависит от вас, и вам необходимо быть начеку, чтобы не пропустить и даже предугадать перемены, происходящие в вашей про­фессии в настоящий момент. Вы должны адаптировать дело своей жизни к этим обстоятельствам. Не цепляй­тесь за старые методы, иначе безнадежно отстанете, и это принесет вам только страдания. Проявляйте гибкость и старайтесь всегда адаптироваться к изменившимся условиям.


Если изменения вам навязывают поневоле, как это было с Фредди Роучем, не горячитесь, не реагируйте слишком бурно и не поддавайтесь искушению пожалеть себя. Роуч интуитивно нащупал способ вернуться на ринг, потому что понимал, что любит не бокс как таковой, а возмож­ность разрабатывать стратегию и тактику боя. Рассуждая таким образом, он сумел приспособить свои наклонно­сти к новому направлению, новой сфере в боксе. И вам, подобно Роучу, не следует забывать приобретенные на­выки, отказываться от имеющегося опыта, нужно дру­гое — найти новый способ применить накопленный опыт. Устремите взгляд в будущее, а не в прошлое.



Нередко подобные творческие преобразования ведут нас к великим целям — потрясение помогает стряхнуть бла­годушие и самодовольство, провести переоценку нашего багажа.

Помните: дело вашей жизни — не догма, а жи­вой организм. Решив неукоснительно двигаться вперед, следуя плану, намеченному в юности, вы оказываетесь в плену у ситуации и рискуете остаться на обочине, не за­мечая, как время стремительно несется мимо вас.


5. Найти дорогу назад: стратегия жизни и смерти Бакминстер Фуллер


С раннего детства Ричард Бакминстер Фуллер (1895— 1983) уже понимал, что воспринимает мир не так, как прочие люди. От самого рождения мальчик был очень близорук. Все предметы вокруг окутывала неясная дым­ка, и в компенсацию этого недостатка у ребенка сильно развились другие чувства, особенно осязание и обоня­ние. Даже после того, как в пять лет ему подобрали очки, мальчик воспринимал окружающий мир не только с по­мощью глаз — он был наделен тактильной формой ин­теллекта.


Фуллер был на редкость сообразительным ребенком и большим выдумщиком. Однажды он изобрел необычной формы весло и с его помощью плавал на небольшой лод­ке по озерам штата Мэн во время летних каникул (он развозил почту).


Принцип действия весла Фуллер разработал, изучая медуз и наблюдая за их движениями. Он не просто смотрел на ме­дуз — он ощущал их движение, а потом попробовал вос­произвести его с помощью весла, и опыт удался. Подстег­нутый успехом, мальчик мечтал и о других изобретениях — он посвятит им всю жизнь, в этом и было его призвание.


Впрочем, отличаться от других подчас бывает мучитель­но тяжело. Фуллеру не хватало терпения учиться в стан­дартных учебных заведениях. Хотя юноша был очень способным и его приняли в Гарвардский университет, ему никак не удавалось привыкнуть к строгим порядкам. Он прогуливал, начал попивать — словом, вел богем­ную жизнь. Дважды его исключали из Гарварда, и второй раз был окончательным.


После этого непоседа Фуллер неоднократно менял ме­ста работы. Какое-то время он трудился рабочим на мя­соупаковочном производстве, а потом, когда началась Первая мировая война, оказался на флоте, где дослужил­ся до командира спасательного катера. Фуллер превос­ходно разбирался в любых механизмах и умел добиться, чтобы все их детали действовали согласованно. Однако на одном месте ему по-прежнему не сиделось. Уже же­нившись и имея ребенка, он был близок к отчаянию, не веря, что сумеет обеспечить семье нормальные условия жизни. Ради заработка Фуллер согласился пойти на ме­сто управляющего по сбыту, усердно трудился, хорошо проявил себя, но через три месяца компания разорилась. Работа не приносила никакого удовлетворения, и каза­лось, ничего другого от жизни ждать уже не придется.


Вдруг, спустя несколько месяцев, отчаявшемуся Фуллеру подвернулась неожиданная возможность. Его тесть- архитектор изобрел систему по производству недорогих строительных материалов — легких и прочных, дела­ющих дома пожароустойчивыми и всепогодными. Но найти инвесторов или кого-то, кто помог бы начать биз­нес, не удавалось.


Фуллер пришел в восторг от идеи тестя. Строительство и архитектура всегда интересовали его, так что он с ра­достью взялся за внедрение новой технологии. Он вло­жил в дело все, что имел, и ему даже удалось немного усовершенствовать изобретение. Вдвоем они взялись за постройку модульных домов из своих материалов. На инвестиционные вложения — главным образом от чле­нов семьи — удалось открыть свое производство. Ком­пания боролась за выживание — слишком уж новой и радикальной была технология, а Фуллер оказался макси­малистом, не готовым идти на компромиссы, его не устраивало что-то меньшее, нежели настоящая револю­ция в индустрии строительства.


Через пять лет компанию пришлось продать, Фуллер был уволен с поста президента.

Положение стало совсем отчаянным. Семья в Чикаго жила не по средствам, так что жалованья Фуллера не хва­тало. За пять лет в бизнесе ему ничего не удалось отло­жить на черный день. Приближалась зима, а перспектив найти работу не было никаких — его репутация сильно пострадала.


Как-то вечером он бродил по берегу озера Мичиган, мрачно размышляя о жизни. Он не оправдал надежд, подвел жену, не сумел сохранить и приумножить деньги тестя и друзей, вложивших средства в их предприятие. Он никчемный человек, обуза для всех, кто его окружа­ет... Выхода нет, впору прыгать в воду. У него неплохая страховка, а о жене лучше позаботятся ее родители, чем такой муж.


Фуллер направился к берегу, мысленно готовясь к смерти. Внезапно он резко остановился — впослед­ствии он рассказывал о голосе, прозвучавшем совсем рядом, а может быть, шедшем изнутри его существа. Голос произнес: «С этой поры тебе не следует раз­мышлять о временных обстоятельствах. Думай об ис­тине. Ты не имеешь права уничтожать себя. Ты себе не принадлежишь. Ты принадлежишь Вселенной. Роль твоя останется для тебя неясной, но пойми главное — ты выполнишь свое предназначение, если применишь свои познания ради блага других людей». Никогда прежде не слышавший голосов, Фуллер мог только га­дать, не померещилось ли ему все это. Пораженный услышанным, он повернулся и побежал прочь от озера, домой.


По пути он обдумывал слова, пытаясь переосмыслить свою жизнь, которая теперь виделась ему в ином свете. Возможно, те эпизоды, что раньше казались ему ошибка­ми, на самом деле не ошибки. Он пытался пробить себе дорогу в мир, к которому не принадлежал (бизнес), и этот мир говорил ему об этом — если бы только он мог услышать! Однако опыт с предприятием тестя вовсе не был бесполезен. Из него Фуллер вынес бесценные уро­ки, обогатился знанием человеческой натуры. Ни о чем не нужно жалеть. Истина заключается в том, что он дей­ствительно не такой, как все.


Мысленно он прикидывал, какие изобретения — новые типы автомобилей, домов, строительных конструкций — наилучшим образом смогли бы отразить его необычное восприятие, его способности. Взгляд Фуллера упал на многоэтажные дома, ряд за рядом тянувшиеся вдоль ули­цы, по которой он шел. Его поразила неожиданная мысль: ведь люди не столько страдают от нонконфор­мизма, сколько от однообразия, их мучает неспособ­ность создать хоть что-то оригинальное.


С той минуты, утверждал Фуллер, он не прислушивался больше ни к чьим голосам, кроме своего собственного голоса, голоса опыта. Ему хотелось найти альтернатив­ные подходы, открыть людям глаза на существование но­вых возможностей. А заработать деньги он еще успеет, рано или поздно. До сих пор, если он ставил деньги на первое место, все непременно заканчивалось крахом. Он не оставит забот о семье, но жить придется скромнее, за­тянув ремешок, по крайней мере пока.


Фуллер выполнил свое обещание. Тяга к необычным, своеобразным идеям привела его к разработке практич­ного, недорогого способа постройки жилья и аэродина­мичных, энергосберегающих форм средств передвиже­ния (эти изобретения получили названия «дом Димаксион» и «автомобиль Димаксион»), а также к созданию так называемого геодезического купола — совершенно новой формы архитектурного сооружения.



Отклонение от пути, которым вам суждено следовать, ни к чему хорошему привести не может. Вас будут одоле­вать всевозможные страдания и неприятности.

Чаще всего мы отклоняемся от пути, прельщенные перспективой боль­шого заработка, легкого богатства и скорого успеха. Но если эти варианты не задевают в нас каких-то глубинных струн, дело не спорится и деньги не даются в руки. Мы начинаем метаться в поисках новых источников легкого заработка, все дальше и дальше отходя от своего предна­значения. Если не видеть ясно, что ждет впереди, можно оказаться в тупике. Даже если вам повезет в отношении удовлетворения материальных потребностей, вы посто­янно будете чувствовать внутреннюю пустоту, пытаясь заполнить ее с помощью каких-либо верований, нарко­тиков или развлечений. Компромисс здесь невозможен, путей к отступлению нет. Вы сможете определить, на­сколько далеко зашло дело, по глубине душевной боли, по степени отчаяния и неудовлетворенности. Прислу­шайтесь к этому голосу в себе, к этой боли, и она поведет вас в верном направлении, как повел Фуллера его таин­ственный голос. Это вопрос жизни и смерти.



Возвращение на свой путь потребует жертв. До поры до времени у вас не будет возможности получить все, чего ни пожелаете. Дорога к мастер­ству требует упорства.

Наберитесь терпения и сосредоточьтесь на деле, может пройти лет пять, а то и десять, прежде чем вы начнете пожинать плоды своих усилий. Этот путь, однако, не мучителен, а полон радостей и сюрпризов. Примите твердое решение вернуться на свою стезю, а потом со­общите об этом окружающим. Отступление от един­ственного верного пути станет выглядеть в ваших глазах чем-то постыдным, почти непристойным. В конце кон­цов, деньги и успех приходят не к тем, кто считает их главной целью, а к тем, кто нацелен на мастерство и на выполнение дела своей жизни.


Оборотная сторона. Темпл Грандин

Не всем людям дано распознать свое призвание, свой бу­дущий путь уже в детстве, а некоторым к тому же при­ходится с огромным трудом преодолевать препятствия, ограничения и трудности. У таких людей не выходит даже то, что другим, кажется, дается легко и без усилий. О жизненном призвании в их случае вопрос вообще не стоит. Бывает, они прислушиваются к суждениям и кри­тике со стороны окружающих и верят им настолько, что сами себе представляются неполноценными. Если вовре­мя не принять мер и оставить все, как есть, последствия могут быть самыми тяжелыми.


В качестве особо яркой иллюстрации подобной судьбы приведем жизнь Темпл Грандин.

В 1950 году Темпл, которой не исполнилось еще и трех лет, поставили диагноз: аутизм. Она долго не начинала говорить, и врачи утверждали, что при такой патологии никакого улучшения ждать не приходится, родителям настоятельно предлагали поместить девочку в специаль­ное лечебное учреждение, где она должна была бы оста­ваться до конца своих дней. Все же мать решила сделать последнюю попытку, прежде чем сдаться: она обратилась к логопеду, который, ко всеобщему удивлению, сумел переломить ситуацию: медленно и постепенно он до­бился того, что Темпл заговорила. В результате она по­лучила возможность посещать школу и обучаться всему тому, чему учились другие дети.


Несмотря на это, будущий удел Темпл представлялся всем в лучшем случае полным ограничений, ее ждала жизнь инвалида. Эта девочка мыслила совершенно не так, как прочие люди, — мир открывался ей не через слова, а через зрительные образы. Чтобы выучить новое слово, ей не­обходимо было мысленно нарисовать его. Ясно, что при этом она с большим трудом усваивала абстрактные поня­тия: очень нелегко, к примеру, давалась ей математика. Темпл испытывала трудности в общении с другими деть­ми, те насмехались над ней, дразнили столь непохожую

на них девочку. С такими проблемами могла ли она рас­считывать в жизни на что-то мало-мальски пристойное, на какую-то работу, кроме неквалифицированного физи­ческого труда? Дело осложнялось тем, что девочка обла­дала подвижной психикой, она испытывала панические атаки, единственным спасением от которых была возмож­ность собраться, сосредоточиться на каком-то занятии.


Всякий раз, когда ей становилось не по себе, Темпл инстинктивно искала убежища в двух занятиях, которые ее успокаивали: общалась с животными или мастерила что-нибудь своими руками. С детства она обладала не­постижимой способностью чувствовать животных, осо­бенно лошадей, понимать их чувства и намерения. Де­вочка научилась неплохо ездить верхом. Поскольку мыс­ли вначале складывались у нее в образы, она изображала их, занимаясь рукоделием (вышивая или работая по де­реву). Материальное воплощение помогало Темпл лучше представить то, о чем она думала, и сделать выводы.


В одиннадцать лет Темпл проводила каникулы у тети, живущей на ранчо в Аризоне. Там обнаружилось, что с рогатым скотом взаимопонимание у нее даже лучше, чем с лошадьми. Однажды девочка с интересом наблюдала, как некоторых коров помещают в так называемый рас­кол — тесный загончик-клетку, сжимающий их с бо­ков, — это делалось, чтобы успокоить животных перед прививками. С раннего детства Темпл почему-то всегда хотелось оказаться тесно зажатой, как эти коровы, но она не выносила, когда ее обнимал кто-то из взрослых: от пугающей мысли, что она не сможет вырваться из объя­тий, начинался приступ паники. Девочка стала умолять тетю разрешить ей войти в раскол. Тетя разрешила, и на полчаса Темпл получила возможность испытать чувство безопасности, о котором всегда мечтала. Выйдя наружу, она ощутила упоительное спокойствие.


Эффект пребывания в расколе захватил девочку, и спу­стя некоторое время ей даже удалось создать подобное устройство собственной конструкции, которым она могла пользоваться дома.


Теперь ее интересовало все, что касалось рогатого скота, расколов, а также тактильных ощущений аутичных де­тей, восприятия ими пространства и прикосновений. Для того чтобы удовлетворить свою любознательность, Темпл пришлось тренироваться в чтении, учиться иссле­довательской работе. При этом оказалось, что девочка наделена необыкновенной концентрацией внимания — она способна была часами сосредоточенно читать, не от­влекаясь от темы, и это ей нисколько не наскучивало. Мало-помалу ее интерес смещался к книгам по психоло­гии, биологии и другим естественным наукам. Интел­лектуальные способности Темпл развились настолько, что ее беспрепятственно приняли в университет. Гори­зонты ее мирка постепенно расширялись.


Прошли годы, и Темпл защитила диплом по животно­водству в Аризонском государственном университете. Ее по-прежнему интересовал рогатый скот — хотелось особенно детально изучить откормочные загоны и рас­колы на фермах, чтобы разобраться в поведенческих ре­акциях коров. Преподаватели не могли понять этого ее странного интереса и утверждали, что выбранная тема не подходит для студенческой работы. Но Темпл была не из тех, кто отступает, получив отказ. Она обратилась к преподавателям с другой кафедры, и там ей согласи­лись помочь. Девушка провела свое исследование и в процессе работы ощутила наконец искорку своего жиз­ненного предназначения.


Темпл не была создана для академической деятельности. Она любила что-то делать практически и при этом ощуща­ла потребность в постоянной и активной умственной дея­тельности. Девушка решила, что у нее будет свое, особен­ное дело. Она начала работать самостоятельно, без кон­тракта, предлагая на ранчо и в животноводческих хозяйствах разработанный ею проект более удобных и эф­фективных помещений и устройств для крупного рогато­го скота. С ее уникальным образным мышлением и умени­ем мастерить Темпл постепенно осваивала и азы бизнеса. Она разрабатывала проекты более гуманных скотобоен и систем для ухода за сельскохозяйственными животными.


Добившись стабильности и успеха в этом деле, Темпл на этом не успокоилась и пошла дальше: она стала писатель­ницей. В университет она вернулась в качестве профес­сора, читает прекрасные лекции об аутизме и о живот­ных. Каким-то непостижимым образом ей удалось спра­виться с казалось бы непреодолимыми препятствиями и найти свое призвание в жизни, свою, идеально соответ­ствующую ей стезю.


Если вместо талантов и благоприятных возможностей жизнь ставит на вашем пути препоны и ограничения, следуйте такой стратегии: не обращайте внимания на свои слабости и что есть сил сопротивляйтесь искуше­нию стать похожим на всех. Вместо того чтобы ныть и оплакивать себя, берите пример с Темпл Грандин и со­средоточьтесь на тех делах, пусть совсем незначитель­ных, которые вам хорошо удаются. Не витайте в облаках, не предавайтесь мечтаниям о великих свершениях, кото­рые ждут вас в будущем, а концентрируйтесь на том, чтобы довести до совершенства эти свои пусть неслож­ные и скромные умения. Овладев ими как следует, вы приобретете уверенность в себе, и это станет основани­ем для того, чтобы двигаться дальше, к новым достиже­ниям. Так, шаг за шагом, вы будете неуклонно прибли­жаться к делу своей жизни.



Важно понять: дело вашей жизни не всегда предстает перед нами в виде чего-то величе­ственного или многообещающего. Оно может состоять в преодолении ваших ограничений, в умении сконцен­трироваться и достичь отличных результатов в совсем скромных, маленьких, но хорошо удающихся делах.

Отрабатывая эти навыки, мы постигаем важность дисциплины и убеждаемся, что се­рьезные усилия обязательно бывают вознаграждены. Усилия принесут плод, они широко раскроются подоб­но лепесткам лотоса, центром которого являются сила и уверенность. Не завидуйте тем, кто богато одарен от природы, — нередко одаренность становится для них бичом, ведь те, кому все легко дается, не понимают, на сколько важны труд и упорство, и нередко со временем им приходится за это расплачиваться. Эта стратегия при­ложима к любым жизненным невзгодам, проблемам и препятствиям, которые только могут нам встретиться. В непростые моменты самое мудрое — делать то (пусть немногое), что умеем, и делать это хорошо, и таким об­разом восстановить уверенность в себе и в собственных силах.


Если уж таким людям, как Темпл Грандин, обездолен­ным с самого рождения, у которых, кажется, все против них, — раз уж им удается найти свою стезю и достичь мастерства, то для нас с вами это тем более достижимо!



Рано или поздно что-то будто зовет нас встать на определенный путь. Это «что-то» может помниться вам как сигнал, услышан­ный еще в детстве, когда внезапный порыв, увлечение, неожиданный поворот событий поражают нас, словно благове­стив: вот кем я должен быть, вот что мне надлежит исполнить!


Джеймс Хиллман


Глава II . Покориться реальности: идеальное ученичество


Закончив обучение в учебных учреждениях, мы вступаем в решающую фазу жизни — второе, практическое образование, известное как учени­чество. Всякий раз, меняя профессию или приоб­ретая новые познания и навыки, мы вступаем в эту фазу вновь и вновь. Будьте начеку, здесь вас подстерегает немало опасностей. Не успеете огля­нуться, как появится неуверенность в себе, все мысли будут заняты исключительно душевными переживаниями и конфликтами, возникшие стра­хи помешают учиться в полную меру, причем не­способность эта может сохраниться на всю остав­шуюся жизнь. Пока не поздно, извлекайте уроки и следуйте по пути, проложенному величайшими мастерами прошлого и настоящего, — это своего рода идеальное ученичество, оно будет полезно, чем бы вы ни занялись. В процессе обучения вы овладеете необходимыми навыками, дисципли­нируете ум и вырастете в независимо мыслящего человека, готового к решению творческих задач по пути к мастерству.


Первое превращение. Чарлз Дарвин

С раннего детства Чарлз Дарвин (1809-1882) ощущал давление отца, преуспевающего, зажиточного сельского врача, возлагавшего большие надежды на обоих своих сыновей. Однако по всему складывалось впечатление, что младший сын, Чарлз, этих надежд не оправдает. Он не добился успехов ни в латыни, ни в греческом, ни в алгебре. И не то чтобы мальчику не хватало трудолюбия. Просто узнавать о мире из книг ему было неинтересно. Его тянуло на природу — охотиться, рыскать по всей округе в поисках редких жуков, собирать гербарий и коллекцию минералов. Часами он мог наблюдать за пти­цами, замечая и описывая в тетради различные детали их поведения. В таких делах он был докой. Но подобные пустяки не помогут сделать карьеру, и чем старше стано­вился Чарлз, тем сильнее проявлялось растущее недо­вольство отца. Однажды он бросил горькие слова, кото­рые Чарлз запомнил навсегда: «Ни к чему у тебя нет ин­тереса, кроме стрельбы, возни с собаками да ловли крыс, ты опозоришь и себя и всю семью!»


Когда Чарлзу исполнилось пятнадцать лет, отец решил, что настала пора вмешаться в его жизнь. Он отправил сына в Эдинбург учиться на медицинском факультете, но выяснилось, что юноша не выносит вида крови, так что обучение пришлось прервать. Однако Роберт Эразм Дарвин был полон решимости во что бы то ни стало определить сына, найти для него достойное дело. Он подыскал для него вакансию пастора в сельской церкви. Чарлз гарантированно получал бы приличное жалованье, и к тому же у него было бы достаточно свободного вре­мени для любимой страсти — сбора коллекций. Правда, оставалась одна неувязка — чтобы занять это место, тре­бовался университетский диплом, так что Чарлзу при­шлось отправляться в Кембридж. Он очень старался, но отвращение к скучным лекциям вновь напомнило о себе. Однако Чарлз проявил интерес к ботанике и подружил­ся со своим наставником, профессором Генслоу. Скон­центрировавшись на учебе, он усердно трудился и, к вя­щей радости отца, сумел выдержать экзамен и получить в мае 1831 года степень бакалавра искусств.


В надежде, что учеба навеки осталась в прошлом, Чарлз принял участие в геологической экспедиции по сельской местности Англии — здесь его любовь к всевозможным занятиям на свежем воздухе нашла наконец оправдание и применение. Хоть на время он мог забыть о необходи­мости строить планы на будущее.


Когда в конце августа Чарлз вернулся домой, его ожидал сюрприз — письмо от профессора Генслоу. Наставник сообщал, что рекомендовал его на неоплачиваемую должность натуралиста на корабль Королевского флота «Бигль», отправлявшийся в кругосветное плавание на не­сколько лет. Помимо прочего Чарлзу вменялось в обя­занность собирать по пути следования образцы живой природы и минералов, которые надлежало отправлять в Англию для дальнейших исследований. Очевидно, не­дюжинные способности молодого Дарвина в коллекцио­нировании и определении растений произвели на Ген­слоу впечатление.


Предложение застало Чарлза врасплох. До сих пор он и не думал о том, чтобы уехать так далеко от дома, не гово­ря уж о карьере натуралиста. Впрочем, до отправления оставалось несколько месяцев. Прежде чем он сам успел принять решение, вмешался отец — тот был категориче­ски против. Чарлз ни разу не выходил в море, может статься, у него морская болезнь. Он не имеет специаль­ного образования для занятий естественными науками, и к тому же он недисциплинирован. Но самое главное, пребывая несколько лет в отсутствии, его сын наверняка утратит все шансы и не сможет занять вакансию пастора в сельской церкви, которая была выхлопотана с таким трудом!


Роберт Эразм был настроен решительно, и Чарлзу ниче­го не оставалось, как согласиться с ним: он решил откло­нить предложение. Но в последующие дни он невольно возвращался мыслями к предложению Генслоу, пред­ставляя, какой могла бы стать эта экспедиция. И чем больше он мечтал, тем больше манило его путешествие.


Возможно, Чарлза потянуло к приключениям после спо­койного детства без тревог и забот, возможно, мысль о стезе естествоиспытателя и натуралиста вдруг показалась единственно приемлемой из всего, что мог предложить ему мир. А может, просто настала пора выпорхнуть из- под крыла властного отца и искать самостоятельности. Какой бы ни была причина, юноша передумал, ему захо­телось принять предложение.


Чарлзу удалось склонить на свою сторону дядюшку, и вдвоем они уломали отца. Накануне отплытия Чарлз пи­сал капитану «Бигля», Роберту Фицрою, что для него на­чинается новая жизнь, и это событие повлияет на весь его дальнейший жизненный путь.


Корабль вышел из гавани в декабре 1831 года, и почти не­медленно после этого Дарвин раскаялся в своем реше­нии. «Бигль», оказавшийся не таким уж большим судном, боролся со штормом, волны бросали его во все стороны. Чарлз страдал морской болезнью, его организм не мог усвоить ничего из съеденного. К тому же у него нача­лись боли в области сердца, давало о себе знать и учащен­ное сердцебиение. В результате молодой человек решил, что серьезно болен, и совсем пал духом при мысли о том, что еще очень долго он не увидит свою семью, вынуж­денный провести не один год среди чужих ему людей.


Моряки, заметив, что пассажир плохо переносит качку, поглядывали на него с подозрением. Фицрой оказался человеком с непредсказуемым характером, он то и дело выходил из себя по совершенно, казалось бы, пустяковым поводам. К тому же он был религиозным фанатиком, трактующим Библию буквально. Капитан дал Дарвину поручение: найти в Южной Америке доказательства, подтверждающие, что Всемирный потоп действительно имел место, а мир сотворен именно так, как описано в книге Бытия. Дарвин чувствовал себя одураченным и жа­лел, что не послушался отца. Одиночество давило его. Возможно ли, что он справится с тяготами путешествия и выдержит все до конца, живя бок о бок с капитаном, впавшим, кажется, в безумие?


После первых недель плавания Дарвин, близкий к отчая­нию, все-таки нашел выход. Дома, если ему становилось так же тяжело и тоскливо, успокоиться помогали про­гулки и наблюдения за окружающей природой. За этим занятием он забывал обо всем, чувствуя себя в своей сти­хии. Теперь условия изменились, но ведь можно наблю­дать за жизнью на корабле, изучать характеры моряков, включая самого капитана, и изучать столь же вниматель­но, как, бывало, он рассматривал рисунки на крылышках бабочек. Чарлз заметил, к примеру, что никто из экипа­жа не жалуется на плохую еду, погоду или тяжелую ра­боту: у моряков ценился стоицизм. Юноша решил, что будет следовать их примеру. Ему показалось также, что Фицрой не уверен в себе и нуждается в постоянном са­моутверждении, доказывая себе и окружающим, что за­нимает высокий пост заслуженно и по праву. Дарвин стал подыгрывать капитану в этом. Мало-помалу он на­чал осваиваться, приспосабливаться к быту на судне, даже перенял у моряков некоторые манеры. Все это по­могало ему отвлечься от тоски по дому.


Спустя несколько месяцев «Бигль» прибыл в Бразилию, и здесь Дарвин ясно понял, ради чего он так стремился в это плавание. Поразительное разнообразие раститель­ности и животного мира завораживало — здесь был ис­тинный рай для натуралиста. Все это даже отдаленно не напоминало то, что он наблюдал или коллекционировал в Англии.


Однажды во время прогулки по тропическому лесу Чарлз стал свидетелем удивительного и страшноватого зрелища: мелкие черные муравьи двигались колонной, длина которой превышала сотню метров, и пожирали все живое у них на пути. На каждом шагу в этих лесах с их обилием жизни Дарвину встречались все новые и новые примеры жестокой борьбы за выживание.


Приступив к выполнению своей работы, он скоро осо­знал, что столкнулся с проблемой: все эти птицы, бабоч­ки, крабы и пауки, пойманные им, казались ему необыч­ными. Одной из его обязанностей было определять, ка­кие образцы следует отослать в Англию, но как же решить, что именно заслуживает того, чтобы быть ото­бранным? Дарвин понял: необходимо расширять свои познания. Нужно не просто часы напролет знакомиться с тем, что попадало в поле его зрения во время высадок на берег, не только делать детальные записи, но и изы­скать способ, как привести собранную информацию в систему, составить каталог на все образцы, как упорядо­чить и сами наблюдения. Задача почти непосильная, но, в отличие от академических занятий, она приводила его в восторг. Куда интереснее иметь дело с живыми суще­ствами, чем с пространными книжными текстами!


Корабль двигался к югу вдоль побережья, а Дарвин заин­тересовался природой материковых регионов Южной Америки, которую еще не приходилось исследовать ни­кому из европейских натуралистов. Полный решимости увидеть и описать все формы жизни, какие возможно, он, в сопровождении местных пастухов гаучос, предпринял несколько вылазок в аргентинские пампасы, где собрал образцы всевозможных экзотических насекомых и про­чих животных. Применив тот же научный подход, что и на корабле, он наблюдал и за гаучос и их нравами, так что в результате они стали принимать его как своего. Во вре­мя этих и последующих экспедиций Дарвин храбро бро­сался навстречу индейцам, без дрожи смотрел на ядови­тых насекомых и не боялся ягуаров, таящихся в зарослях. Он и сам не заметил, как полюбил опасные приключения, которые привели бы в ужас его родных и друзей.


Через год после начала экспедиции, в четырехстах милях от Буэнос-Айреса, на побережье Дарвин обнаружил не­что, чему впоследствии суждено было занимать его мыс­ли на протяжении многих лет. Он оказался на скале с какими-то белыми вкраплениями в породу. При бли­жайшем рассмотрении вкрапления оказались гигантски­ми костями, выступавшими из отвесного обрыва. Юно­ша попытался извлечь кости. Среди них оказался зуб ма­стодонта, останки, напоминавшие броню гигантского броненосца, а также, к вящему его изумлению, зуб лоша­ди. Когда испанцы и португальцы впервые ступили на землю Южной Америки, они не обнаружили на конти­ненте даже следа лошадей, но этот зуб был древним, он явно принадлежал животному, обитавшему здесь задолго до появления европейцев. Если этот вид когда-то суще­ствовал здесь, но вымер, то это... противоречит концеп­ции мира, сотворенного раз и навсегда! Еще важнее было понять, почему такое множество видов вымерло? Что, если жизнь на планете пребывает в состоянии по­стоянного изменения и развития?


Через несколько месяцев Чарлз искал образцы горных по­род для отправки в Англию в высокогорных Андах. На высоте около двенадцати тысяч футов он обнаружил ис­копаемые раковины моллюсков и остатки других морских организмов — неожиданная и странная находка для гор! Изучая окрестную флору, Дарвин предположил, что Анды некогда были дном Атлантического океана. На протяже­нии тысячелетий извержения вулканической гряды под­нимали их все выше. Вместо ископаемых артефактов, до­казывавших правдивость библейских сюжетов, Дарвин на­брел на совершенно иные, поразительные свидетельства.


По мере того как путешествие продолжалось, Чарлз стал замечать явные перемены в самом себе. Раньше почти любая работа казалась ему скучной и утомительной, те­перь же дни напролет он проводил в тяжелом труде — более того, ему нужно было столько всего узнать и столь многому научиться, что он старался не тратить впустую ни минуты. Он досконально изучил флору и фауну Юж­ной Америки. Местных птиц он с легкостью определял по пению, окраске яиц или полету. Вся эта информация была систематизирована и весьма рационально катало­гизирована. Но важнее было то, что изменился образ его мыслей. Чарлз научился наблюдать за интересующим его предметом, писать о нем, а затем, на основании дальней­ших наблюдений, выдвигать гипотезы и разрабатывать теории. Путешествуя по миру, Дарвин собрал столько многочисленных фактов из множества областей знания, что теории рождались одна за другой!


В сентябре 1835 года «Бигль» покинул Тихоокеанское побережье Южной Америки и направился на запад, в сторону дома. Первой остановкой на этом пути стали практически необитаемые Галапагосские острова. Архи­пелаг славился своей необыкновенной природой, но ни­какие рассказы не могли подготовить Дарвина к тому, что он увидел. Капитан Фицрой дал Чарлзу по неделе на обследование каждого острова, после чего плавание пред­стояло продолжить. Ступив на берег, Дарвин с первой же минуты понял, что видит что-то необычное: крохот­ное пятнышко суши буквально кишело жизнью, которая нигде более не встречалась: по песку и мелководью сно­вали тысячи черных морских игуан; по берегу тяжело ко­выляли черепахи весом до 500 фунтов; поражали тюлени, пингвины и нелетающие бакланы — обитатели холодных вод, на тропическом острове они выглядели странно.


К концу недели Чарлз только на первом острове насчи­тал двадцать шесть уникальных видов птиц. Коробки и банки начали заполняться удивительными растениями, змеями, ящерицами, рыбами и насекомыми. Вернувшись на борт «Бигля», натуралист приступил к описанию этих уникальных образцов. Его потрясло, что почти все они принадлежали к новым, неизвестным науке видам. Затем он сделал еще более поразительное открытие: разные острова были населены совершенно разными видами, даже если их разделяло расстояние в каких-то пятьдесят миль! Отличались щитки на панцирях черепах; клювы у вьюрков, приспособленные для добывания разных видов пищи, на каждом острове были разной формы.


Внезапно, как если бы четыре года путешествия и все на­блюдения сорвали с его глаз пелену, в голову Чарлзу при­шла совершенно необычная, радикальная гипотеза. Острова, предположил он, были подняты из-под земли чередой вулканических толчков, подобно вершинам Анд. Вначале на них не было никакой жизни. Затем прилетели птицы, занесли семена и плоды растений. По морю по­пали сюда разнообразные животные — ящерицы и насе­комые были прибиты к берегу на бревнах, черепахи, осо­бенно морские, приплыли сами. На протяжении тысяче­летий животные постепенно адаптировались к видам пищи и другим условиям на том или ином острове. Те, кому приспособиться не удавалось, вымирали, подобно гигантским существам, останки которых Дарвин находил в Аргентине. Это была безжалостная борьба видов за су­ществование. Жизнь на островах не была сотворена все­могущим Творцом мгновенно, раз и навсегда. Животные и растения медленно изменялись, эволюционировали, пока не приобрели современные формы. Вероятно, острова эти представляют собой модель всей Вселенной.


На пути домой Дарвин обдумывал и развивал свою рево­люционную теорию. Доказательство ее истинности ста­ло делом его жизни.


В октябре 1836 года, почти через пять лет, «Бигль» нако­нец вернулся в Англию. Дарвин поспешил домой. Отец, увидев его, был поражен. Чарлз изменился даже физиче­ски. Казалось, голова у него стала крупнее. Изменились все его манеры — во взгляде читались серьезность и це­леустремленность. Молодой человек, стоявший перед отцом, был почти полной противоположностью юноше, покинувшему дом пять лет назад. Очевидно, путеше­ствие преобразило его телесно и духовно.


Ключи к мастерству

Определение идеального ученичества — Цель ученичества как преоб­ражения личности

В приведенных историях великих мастеров, как прошло­го, так и настоящего, мы обязательно видели фазу, напо­минающую фазу куколки у бабочек, когда все их буду­щие силы и возможности еще только начинают разви­ваться. Эта часть их жизни — обучение, во многом самостоятельное, — длящаяся, как правило, около пяти или десяти лет, не привлекает к себе особого внимания, ведь, как правило, она не бывает отмечена какими-то яр­кими событиями, серьезными достижениями или гром­кими открытиями. Часто во время этапа ученичества ма­стера вообще мало чем отличаются от простых смертных. Но нам не видно, что происходит при этом в их умах, посторонние взгляды не замечают, как развиваются и прорастают семена будущего успеха.


Успешность обучения во многом зависит от умения ма­стеров вычленить самое главное, самое необходимое для развития, ну а мы можем извлечь бесценные уроки, изу­чая, как они это делают.



Не может быть власти большей или меньшей, чем власть над собой.. Леонардо да Винчи


В самом деле, присматриваясь к жизни великих, мы часто замечаем некую закономерность, определенный алго­ритм, хотя и в разных областях. Закономерность эта ука­зывает на некий идеал ученического этапа на пути к ма­стерству. Чтобы схватить, уловить этот алгоритм и ис­пользовать его в собственном опыте, мы должны понять что-то в самой идее прохождения фазы ученичества.


В детстве мы вживаемся в культуру, проходя длительный период зависимости, — он тянется куда дольше, чем у любых других животных. На протяжении этого периода мы осваиваем речь, учимся письму, математике, логиче­скому мышлению, чему-то еще. По большей части обу­чение проходит под внимательным и любовным присмо­тром родителей и учителей. Становясь старше, мы начи­наем больше учиться по книгам, черпая из них информацию по разным предметам и темам. Получен­ные таким образом познания по истории, естественным наукам или литературе абстрактны, а процесс обучения в основном состоит в пассивном впитывании сведений. На последнем этапе этого процесса (обычно в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет) мы оказываемся на работе — в холодном, жестком мире, вынужденные пробиваться и сами заботиться о себе.


Выходя из юношеского зависимого состояния, поначалу мы, честно говоря, еще не совсем готовы к переходу к полной независимости. С нами надолго остается при­вычка черпать познания из книг или от учителей, в зна­чительной мере непригодная для следующего этапа жиз­ни — этапа практических действий и самостоятельности. Как правило, мы наивны в социальном отношении и неподготовлены к интригам и политическим играм, в ко­торые играют окружающие. Нам, еще не вполне опреде­лившимся в жизни, кажется, что во взрослом мире рабо­ты главное — привлекать к себе внимание и заводить друзей. И все эти ошибки юности, наивные заблуждения беспощадно обнажает и высмеивает реальная жизнь.


Со временем мы, конечно, адаптируемся и в конце кон­цов находим свой путь, но если будем совершать черес­чур много ошибок, то рискуем запутаться, создавая для самих себя бесконечные проблемы. Очень уж много вре­мени и сил мы тратим на эмоции и никак не можем аб­страгироваться от них, чтобы поразмыслить и извлечь уроки из пережитого. Ученичество подразумевает, что каждый человек может проходить этот этап самостоя­тельно, по-своему. Не следует буквально следовать чьим- либо указаниям или книжной премудрости — такая так­тика обречена на провал. Не забывайте, на этом жизнен­ном этапе мы наконец заявляем о своей независимости и определяем, кем, собственно, являемся.


Но есть несколько важных и необходимых уроков, кото­рые мы непременно должны извлечь из этого второго образования в нашей жизни, чрезвычайно важного для будущего успеха. Они, эти уроки, помогут нам уберечь­ся от стандартных ошибок и не растрачивать драгоцен­ное время.

Уроки, о которых идет речь, не ограничиваются рамками каких-то определенных сфер или исторических перио­дов, поскольку касаются психологии человека и самых основ мышления. Мы объединим их в единый всеобъем­лющий принцип, характеризующий этап ученичества, в котором можно выделить три ступени.


Принцип прост и должен прочно запечатлеться в вашей памяти:


цель учения — не деньги, не завидная должность, не титул и не диплом, а нечто иное: преображение ваше­го характера и ума — первое преображение на пути к мастерству.


Вы присматриваетесь, подступаетесь к делу, пока еще как профан. Вы наивны и полны заблуждений относительно этого нового мира. Голова полна мечтаний и фантазий касательно будущего. Представления о мире у вас субъективны, основаны на эмоциях, тревогах и комплексах, на ограниченном опыте. Медленно, постепенно вы вста­ете на твердую почву действительности и постигаете объективно реальный мир через знания и умения, с по­мощью которых только и можно добиться успеха. Вы учитесь трудиться рядом с другими людьми, восприни­мать критику. По ходу дела вы меняетесь, превращаясь из рассеянного нетерпеливца в человека дисциплиниро­ванного и собранного, способного вникать в сложные и глубокие вопросы. Наконец, вы научаетесь владеть со­бой и справляться с собственными слабостями.


Вывод очевиден и прост: при прочих равных старайтесь выбирать те места работы и должности, которые предо­ставляют лучшие возможности для дальнейшего обуче­ния. Практический опыт важен необыкновенно, он с лих­вой окупится в последующие годы и десятилетия и при­несет не в пример большие дивиденды, чем ничтожные преимущества какой-нибудь завидной с виду, но не по­зволяющей научиться чему-то должности. Это означает, что нужно смело двигаться навстречу трудностям, что­бы, преодолевая их, закаляться и совершенствоваться; выбирать условия, где вы получите наиболее объектив­ную обратную связь, позволяющую оценивать свои успе­хи и неудачи. Не поддавайтесь искушению выбирать для ученичества уютные местечки и непыльную работенку.


Представьте, что в этом смысле вы следуете по стопам Чарлза Дарвина. Вы наконец обрели самостоятельность и отправились в путешествие, цель которого — сотворение собственного будущего. Это время юности и приключе­ний — вы с открытым сердцем и без предубеждений дви­жетесь миру навстречу. Но на самом деле, когда бы вам ни пришлось учиться чему-то новому или менять про­фессию, вы в любом возрасте почувствуете, как восстанав­ливается эта связь и в вас снова просыпается отважный и юный искатель приключений. Дарвин ведь мог вести себя более осмотрительно, собирая необходимый минимум образцов и проводя остальное время на борту, изучая их, а не рваться без оглядки навстречу неизведанному. В та­ком случае он, возможно, стал бы неплохим специалистом, одним из многих, но никогда — выдающимся уче­ным. Он же брался за решение сложных задач, рвался впе­ред, пренебрегая комфортом и безопасностью. Риск и трудности стали для этого юноши способом оценить, на что он способен. Берите с него пример, взгляните на свое ученичество не как на серый и обыденный инструктаж на новом месте работы, а как на своего рода путешествие, в ходе которого вам предстоит расти и меняться.


Этап ученичества — три ступени, три режима .

Руководствуясь в выборе принципом, о котором мы сей­час говорили, вы должны помнить о трех важных ступе­нях ученичества, каждая из которых пересекается с дру­гой. Вот что это за ступени:

сосредоточенное наблюдениепассивный режим;

освоение навыковрежим практики;

экспериментированиеактивный режим.


Не забывайте, что ученичество может протекать в самых разнообразных формах. Оно может проходить на одном месте в течение многих лет, а может быть сложным и со­стоять как бы из отдельных фрагментов, когда в разных местах вы будете приобретать разнообразные навыки и умения. Оно может напоминать аспирантуру в сочета­нии с опытом практической работы. Во всех этих случа­ях будет полезно использовать подход трех ступеней. При этом вам, возможно, потребуется сделать дополни­тельный акцент на одну из них, в зависимости от того, в какой именно области проходит ваше ученичество.


Ступень первая: сосредоточенное наблюдение — ПАССИВНЫЙ РЕЖИМ

Приглушить свои краски — Изучать правила — Наблюдать за расста­новкой сил — Толкование истории Чарлза Дарвина — Знать свое окру­жение


Начиная свою трудовую деятельность или входя в новый коллектив, мы попадаем в особый мирок с его законами, порядками, отношениями. Десятилетиями, а подчас и столетиями люди отрабатывали их, собирая и копя зна­ния о том, как добиться успеха в данной отрасли; каждое новое поколение вносило что-то свое, улучшая и допол­няя прежние достижения. Кроме того, на каждом месте работы есть свои приемы, тонкости, правила поведения, трудовые стандарты и нормы. Не забудем и о властных отношениях, существующих между людьми. Все это, вместе взятое, реальность, в которую отнюдь не всегда вписываются наши индивидуальные потребности и же­лания. И наша задача — не просто войти в этот мир, но наблюдать и, сосредоточившись, впитать реальность это­го мира как можно полнее и глубже.



Грубейшая ошибка, какую можно сделать в первые месяцы учениче­ства: вообразить, будто главное сейчас — показать себя, произвести впечатление на коллег, самоутвер­диться.

Впрочем, подобные мысли непременно бу­дут посещать вас и застилать глаза, мешая правильно видеть и понимать окружающую действительность. Лю­бое внимание или одобрение, полученное вами на пер­вых порах, обманчиво — это отнюдь не комплимент ва­шим реальным знаниям и умениям и в итоге может обернуться против вас. Не стремитесь к одобрению, ваша цель сейчас — познакомиться с реалиями и принять их. Приглушите собственные яркие краски, выделяйтесь как можно меньше, сохраняйте пассивность, как можно больше старайтесь наблюдать, впитывать, усваивать. По­старайтесь также отбросить все прежние представления об этом месте, которые могли сложиться у вас. Если вы и произведете впечатление на людей в эти первые месяцы, то только благодаря серьезности вашего намерения чему-то научиться, а никак не благодаря попыткам отли­читься, еще не будучи к этому готовым.


В этом новом для вас мире вам предстоит наблюдать и изучать две важнейшие реалии. Во-первых, правила и по­рядки, определяющие успешное функционирование в новой для вас среде, иными словами то, «как это приня­то делать здесь у нас». О некоторых из них вам просто расскажут — как правило, это будут самые поверхност­ные и очевидные вещи. Отнеситесь к ним внимательно и соблюдайте; однако большего интереса, конечно, заслу­живают другие правила — негласные, но при этом лежа­щие в основе и определяющие культуру работы и взаи­моотношений. Именно этот «фирменный стиль» и эти ценности считаются особо важными. Часто они являют­ся отражением характера руководителя.


Вы можете разобраться в этом, наблюдая за людьми, занимающими в иерархии неплохие позиции и находя­щимися на хорошем счету. Еще больше полезного мож­но почерпнуть, наблюдая за людьми неумелыми и не­уклюжими, которых наказывают за промахи или даже увольняют. Подобные негативные примеры служат пре­достережением, как саперам на минном поле: если делать так, ничего хорошего не выйдет.


Во-вторых, вам предстоит изучить расстановку сил в коллективе и понять, в чьих руках сосредоточена реаль­ная власть, кто находится на подъеме, а чье время уже на исходе. (Более подробно на эту тему вы сможете прочи­тать в четвертой главе.)


Да, возможно, вся эта политика, все тонкости и экивоки непродуктивны и нефункциональны, но ваша задача не заниматься нравоучениями и не жаловаться, а просто ра­зобраться и получить полную информацию. Сейчас вы антрополог, изучающий нравы незнакомого народа, примечающий все нюансы и тонкости. Вы здесь не для того, чтобы вмешиваться в жизнь и менять ее, — это гро­зит смертью или, в случае с работой, увольнением. Со временем, достигнув власти и мастерства, вы еще будете сами писать и переписывать эти самые правила.


Какие бы задания вам ни давали, пусть даже самые ни­чтожные и унизительные, пользуйтесь возможностью на­блюдать за жизнью и функционированием этого мира. Пусть вам не кажется банальной ни одна деталь, каса­ющаяся его членов, — всякая мелочь достойна вашего внимания. Все, что вы видите и слышите, — это сигналы, которые вам необходимо расшифровать. Позднее вы начнете различать больше и понимать эту реальность лучше, чем откроется поначалу. Например, не исключе­но, что человек, который поначалу показался вам наде­ленным большой властью, на поверку только лает, но не кусается. Мало-помалу вы начнете лучше разбираться в ситуации, судить не по первому впечатлению. Собрав информацию о порядках и раскладе сил в новом для себя окружении, начинайте анализировать ее, разбираться, почему все обстоит именно так, а не иначе, и как это со­относится с тенденциями в данной сфере. Итак, вы перейдете к анализу, совершенствуя логическое мышле­ние, но лишь спустя месяцы тщательного и внимательно­го наблюдения.


Теперь мы можем лучше оценить, как проходил эту сту­пень Чарлз Дарвин. Посвятив первые месяцы плавания изучению жизни экипажа и действующим на борту не­писаным правилам, он использовал эти сведения с поль­зой и для себя, и для последующих научных исследова­ний. Сумев найти общий язык с экипажем, он избежал конфликтов, которые неизбежно мешали бы его работе, не говоря об эмоциональных потрясениях, которые вы­бивали бы его из колеи. Позднее Дарвин применил тот же подход, общаясь с гаучос и другими местными жите­лями. Это позволило ему существенно расширить реги­он своих исследований и собрать больше образцов. С другой стороны, молодой человек постепенно менял­ся и сам, превратившись со временем в тончайшего на­блюдателя и исследователя природы. Отбросив все пред­убеждения и отказавшись от предвзятых мнений, каса­ющихся жизни и ее происхождения, Дарвин учился наблюдать, чтобы видеть вещи такими, каковы они есть. Он не теоретизировал и не делал выводов, пока не на­брал достаточно информации. Принимая и исследуя во время плавания жизнь во всех ее проявлениях, Дарвин в конце концов сумел познать один из самых фундамен­тальных законов жизни — эволюцию всех форм живого.


Важно понять: существует множество серьезных дово­дов, объясняющих, почему вы должны следовать этому правилу.


Первое: зная обстановку в коллективе и вне его, вы по­лучите возможность избегать дорогостоящих ошибок.

Вы — словно охотник: знание мельчайших подробно­стей жизни леса и экосистемы в целом дает неисчислимо больше возможностей для достижения успеха.


Второе: способность наблюдать в незнакомой обстанов­ке отныне и навсегда станет вашим навыком, необходи­мым для успешной жизни. У вас разовьется привычка прятать свое «я» и внимательно, во все глаза глядеть на­ружу, а не внутрь. Вы увидите, что в любой стычке люди, как правило, проигрывают именно потому, что думают о себе.


Научитесь присматриваться к людям, разбираться в пси­хологии, развейте способность концентрировать внима­ние. Рано или поздно вы привыкнете к тому, чтобы сна­чала вглядываться и наблюдать, выдвигать предположе­ния и догадки на основании того, что видели своими глазами, а потом анализировать свои открытия. Этот на­вык очень важен для следующей, творческой ступени ва­шей жизни.


Ступень вторая: освоение навыков — режим практики

Освоение необходимых навыков — Средневековая система учениче­ства — Цикл ускоренного обратного хода — Справляться с утомитель­ным трудом — Лобные доли мозга и способность к обучению — Запись в постоянную память — 10 тысяч часов: магическое число


В какой-то момент, пройдя первые месяцы наблюдений и адаптации, вы вступите в наиболее важную часть уче­ничества и начнете практиковаться, дабы освоить необ­ходимые навыки.


Никакое дело, занятие, никакая про­фессия невозможны без овладения определенными уме­ниями и навыками.

Иногда навыки эти просты и очевидны — например, умение работать на станке или создание каких-либо материальных объектов. В других случаях речь идет о комбинации подобных методов с интеллектуальными (наблюдение и сбор образцов в слу­чае с Дарвином).


Бывает, что навыки не столь конкретны — к примеру, об­хождение с людьми или умение проводить исследования и собирать информацию. По возможности стоит попы­таться придать им более простую и понятную форму — основу дела, в котором вы собираетесь преуспеть, нечто такое, над отработкой чего вы могли бы потрудиться.


При отработке навыков и умений, какими бы они ни были, в нашем мозгу протекают естественные процессы, как при любом обучении. Этот процесс обучения при­водит к выработке того, что называется знанием на под­сознательном уровне, — появляется ощущение, будто то, чему вы учитесь, почти невозможно объяснить словами, зато легко продемонстрировать в действии.


Чтобы понять, как работает этот механизм обучения, имеет смысл обратиться к величайшей из всех когда- либо выдуманных систем отработки навыков и дости­жения неявного знания — средневековой системе уче­ничества.


Система эта в обозначенную эпоху возникла как реше­ние проблемы: по мере того как ремесла развивались, ма­стера уже не могли более передавать свое дело только сыновьям и близким родственникам. В мастерских не хватало рабочих рук. Но нанимать случайных, ненадеж­ных людей, которые приходили бы и уходили, когда за­благорассудится, было невыгодно — требовалась ста­бильность, а для того, чтобы обучить новых работников ремеслу, требовалось время.


Тогда и появилась на свет система, при которой в ма­стерской начинали работать совсем юные подмастерья примерно двенадцати — семнадцати лет. Предваритель­но они подписывали контракт, который обязывал их оставаться в обучении у мастера не менее семи лет. По окончании семилетнего срока подмастерья должны были пройти испытание или сделать своими руками изделие, чтобы подтвердить, что стали мастерами. Справившись с заданием, молодые люди переходили в ранг мастеровых и отправлялись в путь — туда, где могли найти себе ра­боту по специальности.


Поскольку книг с рисунками тогда, в общем-то, почти не было, ремесло передавалось из рук в руки — подма­стерья пристально наблюдали за работой мастера и ста­рались копировать его приемы как можно точнее. Обу­чение состояло из бесконечно повторяющихся попыток и усердной практической работы, при этом мастер мало что объяснял на словах. Поскольку материал (например, металл, ткани или дерево ценных пород) стоил дорого, на пробы и попытки ученикам его не выдавали — они работали с тем, что предназначалось для готового изде­лия. Приходилось работать (учиться работать) аккурат­но и внимательно, чтобы не делать ошибок. Если посчи­тать, получится, что за время ученичества подмастерья работали с материалом в среднем по 10 тысяч часов — более чем достаточно для достижения исключительного уровня профессионализма! Иллюстрацией этого спосо­ба передачи ремесла из рук в руки служат готические со­боры Европы — эти шедевры тонкой искусной работы, красоты и прочности возводились без всяких чертежей и книг. Каждый собор — совокупность опыта и навыков множества умелых строителей, рабочих и инженеров.


Вывод, который можно из этого сделать, прост: речь, будь то устная или письменная, появилась сравнительно недавно, задолго до нее наши предки должны были пере­нимать друг у друга жизненно важные навыки — они учились изготавливать инструменты, охотиться и так да­лее. Естественная модель обучения, во многом основан­ная на свойствах зеркальных нейронов, представляла со­бой наблюдение и подражание, а затем многократное воспроизведение действия — до тех пор, пока не начнет получаться. Наш мозг великолепно подходит для такой формы учебы.


Возьмем хотя бы езду на велосипеде — каждый подтвер­дит, что куда важнее смотреть на кого-то и стараться по­вторять все, что он делает, нежели слушать или читать инструкции. Чем больше мы это действие повторяем, тем лучше получается. Даже если речь идет не о физиче­ских, а скорее интеллектуальных занятиях, таких как компьютерное программирование или иностранные языки, лучший способ освоить их — практика и повто­рение, естественный процесс обучения. Иностранному языку мы эффективнее всего научаемся, когда как можно больше разговариваем на нем, а вовсе не читая учебники или выслушивая теоретические объяснения. Чем больше мы разговариваем на изучаемом языке, чем больше прак­тикуемся, тем более бегло изъясняемся.


Добившись на этом этапе определенных успехов, мы вступаем в цикл ускоренного обратного хода, когда прак­тика дается проще и становится интереснее. Мы занима­емся подолгу, иногда часами напролет, повышая свой уровень, что, в свою очередь, делает практику еще более интересной. Вы должны поставить перед собой цель во что бы то ни стало добраться до этого этапа — а чтобы добраться, необходимо понять несколько базовых прин­ципов, касающихся самих навыков.


Прежде всего, важно первым делом выбрать и освоить один какой-либо навык, посильный для вас, который впоследствии станет фундаментом для всех остальных. Любой ценой избегайте даже мысли о том, что смогли бы освоить все навыки одновременно. Вам необходимо учиться собранности и концентрации, а попытка решать одновременно многочисленные задачи — верный спо­соб помешать этому и все погубить.


Далее:


начальные стадии ученичества невозможны без монотонного и нудного повторения. Не ищите способа обойти неизбежное, вам нужно принять это, и принять с радостью.

Мучительная скука, которую мы испытываем на первых порах обучения, закаляет наш ум, как физиче­ские упражнения — мышцы. Большинство людей счита­ют, что все в жизни должно даваться легко, играючи. Они только и делают, что ищут развлечений, а в обуче­нии заняты поиском обходных путей. Между тем страда­ние — это своего рода вызов: сумеете ли вы собраться и преодолеть скуку, прорвавшись на следующий уровень, или спасуете, поддавшись, как капризные дети, желанию развлекаться и получать удовольствие? Точно так же, как и в случае с физическими упражнениями, вы, изнуряя себя, можете даже получать некое удовольствие от своих страданий, предвкушая ту радость, которую они вам вскоре принесут. В любом случае, нужно уметь с подня­той головой встретить скуку и не пытаться избежать или подавить ее. В жизни нам нередко приходится попадать в ситуации, когда утомительный и монотонный труд не­избежен, и необходимо научиться справляться с этим, держать себя в руках и не раскисать.


У человека, начавшего отрабатывать какой-то навык, в мозге происходят неврологические процессы, и нам важ­но их понять. Когда мы начинаем делать что-то новое для себя, множество нервных клеток лобных долей коры головного мозга (передний, особенно развитый отдел мозга) вовлекаются в процесс и проявляют активность, помогая нам в процессе обучения. Мозгу приходится перерабатывать невероятное количество всевозможной информации, и он не справлялся бы с ней, если бы этим вынуждена была заниматься лишь ограниченная его часть. Поэтому, если мы всерьез занимаемся своей зада­чей и отдаемся делу, лобные отделы коры способны уве­личиваться в размерах. Но если действие повторяется из раза в раз, оно закрепляется и становится автоматиче­ским, и нейронные связи, ответственные за данный на­вык, переводятся в другие части мозга, расположенные глубже, под корой. Те нейроны в лобной коре, что были задействованы на начальных стадиях, теперь освобожда­ются и готовы поучаствовать в обучении еще чему-то, а размеры лобных долей возвращаются к норме.


В итоге ради выполнения одной этой задачи все это множество нейронов приходит в действие, чем и объяс­няется, что мы можем ездить на велосипеде спустя годы после того, как впервые научились этому. Если бы мож­но было понаблюдать за лобными долями у тех, кто чему-то научился на основе принципа «повторение — мать учения», мы заметили бы, что во время выполнения выученного действия нейроны лобной коры остаются на удивление спокойными и бездеятельными. Вся актив­ность мозга в этот момент сосредоточена в более глубо­ких его отделах, деятельность которых не требует при­стального контроля со стороны сознания.


Этот процесс записи в постоянную память не может успешно осуществиться, если мы станем постоянно от­влекаться, перескакивать от одного дела к другому.

В этом случае не смогут возникнуть и не будут закрепле­ны устойчивые нейронные связи, отвечающие за данный навык, наши поверхностные занятия не могут укоре­ниться в мозге. Лучше посвятить два-три часа интенсив­ной и сосредоточенной отработке навыка, чем занимать­ся по восемь часов, но при этом то и дело отвлекаться.


Когда наконец действие отработано до автоматизма, об­разуется некое мысленное пространство, позволяющее вам наблюдать за собой во время практики как бы со сто­роны. Это позволяет отмечать собственные слабости или ошибки, требующие исправления, — анализировать себя. Еще это помогает наладить обратную связь с дру­гими людьми, наметить для себя стандарт, по которому можно мерить свое продвижение к успеху, чтобы пони­мать, сколько еще предстоит сделать. Людям, которые никогда не стремились приобрести новые навыки и ни­когда не тренировались, не удается выработать у себя чувства меры и понять, как важна самокритика. Им, ото­рванным от реальности, представляется, будто можно без труда достичь любой цели. Терпеливо повторяя одно и то же, вы прочно укореняетесь в реальности, начинае­те видеть свои несовершенства и сознаете, чего можете достичь, если еще потрудиться и приложить старание.


Если вам хватает терпения и упорства продолжать в та­ком духе достаточно долго, вы перейдете к стадии уско­ренного обратного хода: приобретая в процессе учения разные навыки, начнете вносить изменения в то, что де­лаете, находя оттенки и нюансы, совершенствуя свою ра­боту, и она, таким образом, будет становиться для вас все более интересной. Отдельные приемы, отработан­ные до автоматизма, перестают утомлять, не требуют та­кой сосредоточенности, и теперь вы можете посвящать больше времени и сил практическим занятиям. В свою очередь, они приводят ко все большей легкости, а зна­чит, к все возрастающему удовлетворению и радости от труда.


Цикл набирает обороты, и рано или поздно вы достигнете состояния, когда все ваши мысли полностью будут поглощены только тем, чем вы занимаетесь, а все прочее останется вне сферы вашего внимания.

Вы сра­стаетесь с вашим инструментом или изучаемым предме­том, становитесь единым целым. Отныне приобретен­ный навык или умение — это нечто, что невозможно выразить словами, это «нечто» делается частью вас, про­растает в вашу нервную систему, становится подсозна­тельным знанием. Обучение любому навыку или приему на глубинном уровне готовит вас к мастерству. Ощуще­ние легкости и единства с инструментом — предтеча того великого наслаждения, которое мастерство способ­но доставлять нам.


По существу, практикуясь и развивая любой навык или прием, вы тоже меняетесь. По мере продвижения вам открываются новые возможности, доселе неведомые. Вы развиваетесь эмоционально. Теперь вы иначе смотрите на удовольствия, находя их в другом. Простые, сиюми­нутные удовольствия воспринимаются как пустая трата времени, даже раздражают своей бессмысленностью. Настоящим наслаждением становится преодоление вы­зовов, появляющаяся уверенность в своих силах ведет к достижению все новых успехов в своем деле, а вместе с этим приходит ощущение силы. Вы становитесь выдер­жаннее, терпеливее. Скука больше не изводит вас, не толкает к примитивным увеселениям, вам интересно брать все новые и новые высоты.


Вы можете подумать, что время, требуемое для отработки навыков и умений и достижения высокого уровня мастер­ства, зависит от отрасли и уровня индивидуальных способ­ностей, но это не так. Разные специалисты, изучавшие этот вопрос, называют одно и то же число — 10 тысяч часов. Именно такое время следует посвятить практике, чтобы достичь высокого уровня, и это касается компози­торов, шахматистов, писателей и спортсменов, равно как и специалистов в других областях. Число это выглядит почти магическим или мистическим. Оно означает, что практические занятия такой продолжительности — не­важно, у какого человека и в какой области, — ведут к качественным изменениям в мозге. Мозг способен пере­рабатывать и структурировать большие объемы инфор­мации. Переводя большую часть ее на подсознательный уровень, он получает больше свободы для творчества, игры и импровизации. Конечно, 10 тысяч часов могут показаться вам очень большой нагрузкой, но, как пра­вило, они растягиваются на семь — десять лет посто­янных, серьезных занятий, что соответствует продол­жительности традиционного ученичества. Другими словами, сосредоточенные и упорные практические занятия обречены на успех — со временем они неиз­бежно дадут результат.


Ступень третья: Экспериментирование — активный режим

Постепенное самоутверждение и экспериментирование — Преодоление страхов — Обучение ремеслу в современном мире — Важность учениче­ства — Координация руки и глаз — Стать строителем


Это самая короткая часть всего процесса, но тем не ме­нее крайне важная. Приобретя нужные навыки и уверен­ность в себе, вы должны сделать следующий шаг и перей­ти в более активный режим экспериментирования. Это означает, что вам предстоит взять большую ответствен­ность, начать какой-то проект и, выполнив работу, пред­ставить ее на строгий суд коллег или публики. Цель это­го этапа — оценить свой прогресс и проверить, имеются ли еще какие-то пробелы и недочеты в ваших познаниях. Вы как бы со стороны оцениваете самого себя и иссле­дуете свою реакцию на критику окружающих. Способны ли вы воспринимать критические замечания и использо­вать их конструктивно?


Вернемся к Чарлзу Дарвину: находясь в плавании и лишь начав размышлять над тем, что впоследствии ляжет в основу теории эволюции, он решил поделиться своими соображениями с окружающими. На «Бигле» он обсуж­дал эти идеи с капитаном, терпеливо снося его ядовитые критические замечания. Следовательно, примерно та­кой, говорил себе Дарвин, будет реакция публики, а зна­чит, надо заранее готовиться к этому. Кроме того, он на­писал несколько писем и отослал их в Англию ряду уче­ных и в некоторые научные общества. Полученные ответы свидетельствовали, что он и впрямь находится на пути к важному открытию, но для достижения цели ему необходимо продолжать исследования.


Леонардо да Винчи, будучи еще подмастерьем у Веррок­кьо, начал экспериментировать и отрабатывать собствен­ный стиль. К своему удивлению, он обнаружил, что масте­ру по душе его изобретательность. Для Леонардо это стало знаком того, что ученичество близится к завершению.



Большинство людей слишком подолгу выжидают, боясь сделать этот решительный шаг. Всегда проще и безопас­нее учиться, оставаясь на уютном, насиженном месте. Приходится приложить усилие, чтобы решиться и на­чать активно действовать — даже раньше, чем вы сочте­те, что к этому готовы.


Испытывайте себя, преодоле­вайте страхи и учитесь оценивать свою работу беспри­страстно, глядя на нее как бы со стороны, глазами других людей. Так вы почувствуете вкус к следующему этапу, когда трудиться придется под пристальными взглядами.


Вы безошибочно определите, что ученичество подошло к концу, как только поймете, что здесь вам больше нече­го взять. Значит, наступило время заявить о независимо­сти или переходить отсюда куда-то, где вы сможете про­должить обучение, осваивая что-то новое. Со временем в жизни может возникнуть необходимость менять про­фессию или повышать квалификацию, осваивая новые навыки. Вам будет совсем не сложно с этим справиться, если раньше этот процесс уже был вами пройден. Отны­не это — ваша вторая натура. Вы научились учиться.


Многим концепция ученичества и отработки навыков может показаться пережитком прошлого, отголоском древних эпох, когда работа означала ремесло, производ­ство материальных объектов. В конце концов, мы-то вступили в эру информации и компьютеров, за нас тру­дятся машины и технологии, мы вполне можем обойтись без рабского труда, который требует бесконечной прак­тики и утомительного повторения. Многие вещи в жиз­ни вообще стали виртуальными, так что идея обучения ремеслу отжила свое и устарела. Так или примерно так рассуждают наши современники.

В действительности, однако, такое представление о вре­мени, в котором мы живем, совершенно неверно и даже опасно. Это отнюдь не эпоха, когда все за нас делают технологии, упрощая нам жизнь, а наоборот, время все возрастающего усложнения, касающегося решительно всех ее сфер. В бизнесе конкуренция становится гло­бальной и все более интенсивной. Деловому человеку необходимо держать в уме куда более сложную и об­ширную картину, а это требует от него более глубоких и обширных познаний и разнообразных навыков, чем в прошлом. Наука будущего не подразумевает дальней­шей узкой специализации в одной области, она нацеле­на на сочетание и взаимное обогащение знаниями из различных сфер. В искусстве вкусы и стили сменяют друг друга в стремительном темпе. Художник должен быть на передовом рубеже, творя новые формы, его за­дача — опережать время, а не плестись в хвосте. Часто это требует от него не просто владения приемами одно­го конкретного вида искусства — он должен разбирать­ся и в других его видах, а если потребуется, то и науки, он должен ориентироваться во всем, что творится се­годня в мире.


Какой отрасли ни коснись, везде на человеческий мозг ложится громадная нагрузка, от него требуется куда больше, чем в прошлом. Чем бы мы ни занимались, нам просто необходимо свободно ориентироваться и во множестве смежных отраслей, а количество информа­ции не убывает, оно, благодаря технологической рево­люции, нарастает в геометрической прогрессии. Из этого следует, что всем нам просто необходимо полу­чать знания и вырабатывать навыки в разных областях, тренировать мозг, чтобы он был готов к получению и переработке огромных объемов информации.


Будущее принадлежит тем, кто научится многому и сумеет твор­чески комбинировать свои знания и умения. Ну, а про­цесс обучения, каким бы виртуальным он ни был, оста­ется все тем же.


В будущем настоящая пропасть разверзнется между теми, кто тренировал себя, готовился к этим сложностям, и теми, кто спасовал перед ними, — теми, кто способен приобретать все новые навыки и дисциплинировать свой разум, и теми, кто разбрасывается, отвлекаясь на пустяки (пусть даже самые современные), и не может сосредото­читься на обучении. Этап ученичества в наши дни более важен и актуален, чем когда-либо; те же, кто пренебре­гут им, останутся за бортом.


Еще одно: в нашей культуре, как ни крути, прежде все­го ценится интеллект, способность логически рассу­ждать и выражать свои мысли словами. Мы привыкли относиться к физическому труду, ремеслам, работе ру­ками, как к чему-то низшему, уделу людей с низкими умственными способностями. Это оценка, надо ска­зать, абсолютно неверная и весьма вредная для самого человека. Человеческий мозг эволюционировал и раз­вивался в теснейшей связи с рукой. Многие умения че­ловека, от которых зависело самое его выживание, за­висели от тончайшей координации между рукой и гла­зами. И по сей день за эту взаимосвязь в мозге отвечает обширная зона. Работая, мастеря что-то своими рука­ми, мы учимся не только последовательности действий, но и организации мыслей. Берясь за любой предмет, нуждающийся в починке, мы учимся ставить и решать задачи, а этот навык имеет в жизни широчайшее при­менение. Даже если ваша работа имеет иной характер, старайтесь научиться делать что-то своими руками или хотя бы пытайтесь разобраться в принципе действия механизмов и окружающих вас высокотехнологичных устройств.


Многие мастера интуитивно чувствовали важность этой связи. Томас Джефферсон, сам завзятый умелец и изо­бретатель, считал, что ремесленники являются лучшими гражданами, поскольку они разбираются в том, как устроены вещи, и наделены здравым смыслом, а следо­вательно, верно рассуждают и понимают, какие именно законы им необходимы. Альберт Эйнштейн любил играть на скрипке. Он был уверен, что упражнения для разработки пальцев и занятия музыкой способствуют мыслительному процессу.


В общем и целом, чем бы вы ни занимались, думайте о себе как о строителе, работающем с фактическим мате­риалом и идеями. Вы у себя на работе производите не­что осязаемое — нечто, оказывающее на людей прямое и непосредственное воздействие. Чтобы качественно по­строить что-то — не имеет значения, здание это, поли­тическая организация, бизнес или кинофильм, — вам необходимо до тонкости знать, как это делается, и обла­дать необходимыми навыками. Вы — ремесленник, стре­мящийся достичь настоящих высот в своем деле. Ради этого этап ученичества необходим, так отнеситесь к нему серьезно и ответственно. В этом мире невозможно создать хоть что-то стоящее, если прежде не заняться развитием и преобразованием самого себя.


Стратегии завершения идеального ученичества .

На протяжении человеческой истории мастера во всех областях пользовались разными подходами и стратегия­ми, помогающими им продолжить и полностью завер­шить Идеальное Ученичество. Иллюстрацией и приме­ром служат приведенные ниже восемь разнообразных подходов, извлеченные из их жизнеописаний. Одни из этих примеров могут, исходя из обстоятельств, показать­ся вам более важными и существенными, чем другие, од­нако все стратегии соответствуют какой-либо фундамен­тальной истине, касающейся процесса познания и обуче­ния, так что разумно отнестись со вниманием к каждой и постараться их усвоить.


1. Цените обучение выше денег

Бенджамин Франклин — Альберт Эйнштейн — Марта Грэхем — Фред­ди Роуч


В 1718 году Джозайя Франклин решил начать приобщать своего двенадцатилетнего сына Бенджамина к прибыль­ному семейному делу: производству мыла и свечей. По мысли главы семьи, мальчик, побыв семь лет подмасте­рьем и немного набравшись опыта, сумел бы к девятнад­цати годам сменить его. Но Бенджамин думал о другом. Он пригрозил отцу, что сбежит и наймется матросом на судно, если тот не позволит ему самому решать, где и ка­кому ремеслу выучиться. Джозайе, у которого один сын уже убежал из дому, пришлось уступить.


К немалому удивлению отца, Бенджамин изъявил жела­ние работать у старшего брата, который недавно открыл книгопечатню. Типографское дело было куда сложнее, чем изготовление сальных свечей, и в подмастерьях пред­стояло проходить не семь, а все девять лет. К тому же пе­чатание книг не приносило большого дохода, так что ожидать, что это дело сможет прокормить в будущем, было рискованно. И все же, раз уж мальчишка сам так решил, пусть идет трудным путем, подумал отец.


Однако юный Бенджамин не открыл отцу одного: он хотел сделаться писателем. Труд в типографии был не­легким и, по большей части, физическим, приходилось работать на примитивных печатных станках, быть на по­бегушках и выполнять все приказы хозяина. Но время от времени ему поручали корректуру или техническую ре­дактуру памфлета или брошюры. И главное, у него был неограниченный доступ к новым книгам.


Проведя на производстве несколько лет, Бенджамин об­наружил, что кое-какие из наиболее интересных ему ста­тей — это перепечатки из английских газет. Попросив поручить ему следить за набором таких статей, он полу­чил возможность детально изучать тексты и, подражая их стилю, учиться писать самому. Со временем благода­ря этому он не просто освоил писательское ремесло, но стал превосходным стилистом, не говоря уже о том, что досконально познакомился с типографским делом.



Если что-либо тебе не по силам, не делай поспешного вывода, будто это вообще невозмож­но для человека.


Но если что-нибудь возможно для человека и свой­ственно ему, то считай, что это доступно и тебе.


Марк Аврелий


Окончив в 1900 году Высшее техническое училище (По­литехникум) в Цюрихе, Альберт Эйнштейн, которому шел двадцать второй год, понимал, что перспективы най­ти работу у него далеко не радужные. Выпускные экзаме­ны он сдал отнюдь не блестяще, и это свело практически к нулю шанс получить хорошее преподавательское место. Радуясь, тем не менее, что с училищем он наконец рас­прощался, юноша планировал заняться исследованием некоторых физических проблем, которые занимали его уже долгие годы. Он был готов самостоятельно осваи­вать теорию и проводить мысленные эксперименты. Но нужно было на что-то жить, как-то заработать на кусок хлеба. Эйнштейн попросил отца взять его инженером на свою фирму, торгующую электрическим оборудованием, но эта работа совсем не оставляла ему свободного време­ни для занятий наукой. Хорошо оплачиваемое место в страховой компании предложил друг, но монотонная ра­бота иссушала мозг и лишала сил и энергии.


Наконец, год спустя, другой друг рекомендовал Эйн­штейна на должность эксперта в Федеральное бюро па­тентования изобретений в Берне. Жалованье было не очень большим, а работа — рутинной и состояла в рас­смотрении заявок на изобретения, но Альберт ухватился за эту возможность. Он получил все, чего желал. Теперь его задачей было анализировать ценность заявок на па­тенты, многие из которых касались интересующих его отраслей науки. Одни заявки напоминали ему голово­ломки, другие — мысленные эксперименты. Эйнштейн пытался представить, какой путь был проделан от идеи до изобретения. Работа помогала ему оттачивать способ­ность логически рассуждать, обостряла умственные спо­собности. Уже через несколько месяцев службы в бюро он так поднаторел в предложенной обстоятельствами ин­теллектуальной игре, что выполнял работу за пару-тройку часов, а оставшуюся часть дня беспрепятственно исполь­зовал для своих теоретических исследований. В 1905 году он опубликовал первую свою статью по теории относи­тельности, большую часть которой продумал, сидя за письменным столом в Федеральном бюро патентования.


Марта Грэхем постигала азы танца в школе «Денишон» в Лос-Анджелесе, но спустя несколько лет решила, что здесь она уже всему научилась и теперь должна совершенствоваться где-то в другом месте. Перебравшись в Нью-Йорк, в 1924 году она вошла в труппу бродвейского шоу «Гринвич-виллидж фоллиз», подписав выгодный контракт на два года. Танец есть танец, рассуждала Мар­та, а в свободное время всегда можно поработать над соб­ственными идеями. Но, когда срок контракта подошел к концу, танцовщица решила, что никогда больше не при­мет подобных коммерческих предложений. Работа в шоу совершенно обессиливала, не оставляя энергии и даже желания потрудиться в свободное время. Кроме того, ее тяготила финансовая зависимость от работодателя.


Пока молода, рассудила Марта, важно научиться жить скромно, не тратя больших денег, а свою юную энергию использовать по максимуму. Следующие несколько лет она работала учительницей танцев, причем набирала ровно столько уроков, чтобы сводить концы с концами. Остальное время Марта усердно занималась сама, рабо­тая над созданием нового стиля танца. Понимая, что альтернативой было бы рабство в какой-либо коммерче­ской структуре, она ценила время и использовала каж­дую свободную минуту, заложив в эти годы фундамент самого радикального переворота в современном танце.


Как уже рассказывалось выше, в первой главе, когда в 1986 году спортивная карьера Фредди Роуча закончи­лась, он устроился на работу в торговую фирму в Лас- Вегасе. Однажды он заглянул в спортивный зал, где раньше сам занимался под руководством легендарного тренера Эдди Фатча. Ему бросилось в глаза, что многим боксерам не удавалось добиться со стороны Фатча вни­мания. Хотя его никто не просил, Фредди стал захажи­вать с зал и помогать им. Это стало постоянным заняти­ем, практически работой, но не оплачиваемой, так что из торговой фирмы, как уже говорилось, он не увольнялся. При таком положении дел свободного времени хватало только на сон. Жизнь была почти невыносимой, но Фредди справлялся — он понимал, что учится тому, для чего создан. За несколько лет набралось достаточно мо­лодых спортсменов, доверявших опыту Роуча, так что он получил возможность начать собственное дело и вскоре стал отличным тренером по боксу.


Особенность человеческой психологии состоит в том, что наши мысли постоянно крутятся вокруг того, что для нас наиболее ценно. Если это деньги, вы выберете для ученичества место, которое сулит самую большую зар­плату. На таком месте человеку неизбежно приходится вертеться как белка в колесе, чтобы доказать, что он за­служивает такой высокой оплаты, даже если на самом деле, как это часто бывает, он еще не готов к этому. Ско­рее всего, вы зациклитесь на себе и своих комплексах, бу­дете угождать и стараться понравиться нужным людям, и все это вместо того, чтобы приобретать умения и навы­ки. На ошибках учатся, но это может обойтись вам слиш­ком дорого, поэтому лучше проявить консервативный подход и осмотрительность. Привыкнув к солидным воз­награждениям, возможно, вы и сами не заметите, как именно они станут определяющими в том, как вы мысли­те и что делаете. Но... сколько веревочке ни виться, конец будет. Рано или поздно упущенное время (растраченное не на обучение и приобретение полезных навыков) ска­жется, и, поверьте, падение будет весьма болезненным.



Верный выбор — научиться ценить возможность учиться. Старайтесь отдавать предпо­чтение ситуациям, которые дают возможность извлечь уроки, приобрести практи­ческие навыки. Ищите места, где есть наставники и вообще люди, способные учить и вдохновлять.

Кроме того, служба со средненьким заработком имеет то пре­имущество, что вы приучитесь аккуратно расходовать средства — бесценный навык, который еще не раз при­годится и выручит вас.


Хорошо оплачиваемую службу выбирайте в том случае, если на ученичество придется в основном тратить свое свободное время. Да, придется покрутиться, но главное условие — чтобы у вас оставались время и душевные силы заниматься в нерабочее время своими, важными для вас делами.


Ни в коем случае не следует пренебрегать ученичеством, за которое вам не платят ничего. Можно считать верхом мудрости, когда человек находит наставника и предлага­ет ему свои услуги бесплатно. Благодарный за бескоры­стие и помощь, наставник в этом случае может открыть ему такие секреты своего ремесла, которые не передал бы обычному наемнику.


Оценив учение выше всего прочего, вы закладываете основу своего творческого взлета, так что деньги скоро вас найдут.


2. Неустанно расширяйте свои горизонты.

Зора Нил Хёрстон


Для писательницы Зоры Нил Хёрстон (1891-1960) детство было своего рода золотым веком. Росла она в Итонвиле (штат Флорида), маленьком городке, не совсем обычном для американского Юга. «Чисто черный» город с исключи­тельно негритянским населением, своеобразная аномалия, Итонвиль был основан в 1880-е годы; управляли им сами жители, не зная бед и притеснений. Для Зоры слово «ра­сизм» было пустым звуком. Талантливая, с сильным харак­тером девочка много времени проводила в одиночестве, бродя по улицам допоздна.


В те годы у нее было два страстных увлечения. Во- первых, она любила книги и чтение. Читала Зора все, что попадало в руки, но особенно интересовалась мифоло­гией — греческой, римской и норвежской. Ее привлека­ли герои, сильные натуры, такие как Одиссей, Геракл или Один. Во-вторых, Зора могла часами напролет слу­шать разговоры соседей, когда те собирались на веранде и судачили о том о сем или вспоминали народные сказ­ки, многие из которых были сложены еще в старину, во времена рабства. Девочка восхищалась речью старших — выразительными метафорами, юмором, незамысловатой моралью. Для нее греческие мифы и истории, изложен­ные жителями родного Итонвиля, сливались воедино — в них человеческая природа проявлялась особенно ярко. Во время одиноких прогулок у Зоры разыгрывалась фан­тазия, и она начинала сама придумывать удивительные истории. Когда-нибудь в будущем она все их запишет и станет Гомером Итонвиля!


Но в 1904 году умерла мать Зоры, и счастливый золотой век детства внезапно оборвался. Ведь именно мать обе­регала девочку, защищала от отца, которому Зора каза­лась странной и несимпатичной. Чтобы избавиться от дочери, он отправил ее в интернат в Джексонвиль. Через несколько лет отец перестал оплачивать содержание до­чери, бросив ее на произвол судьбы. Пять лет Зора мы­калась, переезжая от одних родственников к другим. Чтобы прокормить себя, она бралась за любую работу, чаще всего помогая по хозяйству.


Размышляя о своем детстве, Зора вспоминала, как расши­рялся ее мир, когда она узнавала о других культурах, на­родах и их истории, когда знакомилась с культурой Аме­рики. Тогда ей казалось, что все возможно, что перед ней лежит огромный мир, и хотелось изучать его до беско­нечности. Но теперь все было наоборот. Измотанная тя­желой работой, Зора была подавлена, и окружающий мир сжался до крошечной точки, она ни о чем не могла ду­мать — только о том, как нелегко ей приходится. Девочке- подростку и представить было трудно, что существует на свете еще что-то помимо уборки домов. Но парадокс за­ключался в том, что ее ум вообще-то оставался свобод­ным. В мыслях она могла путешествовать где угодно, ни пространство, ни время не были ей преградой. Замкнись Зора на своих стесненных обстоятельствах, это было бы ошибкой. Но она не собиралась отказываться от мечты стать писателем, хоть это и выглядело невозможным. Чтобы мечта стала явью, ей придется много учиться и расширять свой мысленный горизонт, чего бы это ни стоило, — писатель должен знать мир. Рассуждая подоб­ным образом, Зора Нил Хёрстон сумела пройти удиви­тельный путь самостоятельного ученичества. Возможно, ее пример — один из самых показательных в истории.


Поскольку на тот момент Зора могла работать только уборщицей, она нанималась к богатым белым людям — в дома, где имелись библиотеки с множеством книг. В ред­кие свободные минутки, тайком, она ухитрялась читать урывками, запоминая целые эпизоды, чтобы потом про­кручивать их в памяти и обдумывать в свободное время. Как-то в мусорном ведре она увидела выброшенную кем- то книгу — «Потерянный рай» Мильтона. Для Зоры эта находка была драгоценнее, чем слиток золота. Она повсю­ду таскала книгу с собой и постоянно перечитывала. Та­ким образом, не позволяя своему мозгу закоснеть, девушка сумела получить необычное литературное образование.


В 1915 году Зоре удалось устроиться на постоянную ра­боту личной горничной у белой женщины, певицы, со­листки гастролирующей труппы. Большинству это место показалось бы заурядным и незавидным, однако Зора восприняла его как дар Божий. Почти все члены труп­пы — белые актеры и музыканты — были весьма образо­ванными. У них было множество книг, которые разре­шалось читать, люди вокруг постоянно вели интересные разговоры, которые можно было слушать. Постепенно Зора начала понимать, что ценится в мире белых и как она может привлечь к себе внимание (в этом ей помогли итонвильские истории и ее познания в литературе). Одной из обязанностей горничной было делать хозяйке маникюр. Зора выучилась этому, что впоследствии по­могло ей найти работу в одной из парикмахерских в сто­личном Вашингтоне, неподалеку от здания Конгресса. Клиенты — влиятельные политики — беседовали и от­кровенничали друг с другом, как если бы девушки рядом не было. Слушать их было не менее интересно, чем чи­тать книгу, — Зора много узнавала о человеческих ха­рактерах, закулисной жизни политиков, о природе вла­сти и о том, как устроено общество белых.


Мир Зоры постепенно расширялся, и все же жизнь ее по-прежнему была полна строгих ограничений — она не могла работать, где хотела, найти нужные ей книги, знакомиться и общаться с интересными ей людьми. Де­вушка нахватывалась знаний, но ее познаниям недоста­вало системы, а мыслям и рассуждениям — организован­ности. Необходимо, решила она, получить настоящее образование, это научит ее не только наукам, но и по­рядку. Можно было бы попытаться получить диплом, за­нимаясь урывками в вечерней школе для взрослых, но Зора мечтала восполнить то, чего лишил ее папаша. В двадцать пять лет девушка выглядела совсем юной, и вот, сбросив при заполнении анкеты целых десять лет, она поступила в бесплатную государственную школу старших классов в штате Мэриленд.


Все силы Зора отдавала учебе, ведь от этого зависело ее будущее. Она прочитывала больше книг, чем требова­лось по программе, а особенно тщательно трудилась над сочинениями и другими письменными заданиями. Зора располагала к себе учителей и профессоров, используя все свое обаяние, заводила знакомства, которые прежде были недосягаемы.


Несколько лет спустя, став студенткой Говардского уни­верситета, ведущего учебного заведения для темноко­жих, Зора Нил Хёрстон получила возможность познако­миться с ключевыми фигурами негритянского литера­турного мира. Еще в школе Зора и сама начала писать короткие рассказы. Теперь, с помощью новых друзей, ей удалось опубликовать рассказ в одном из престижных гарлемских литературных журналов. Хватаясь за каждую подвернувшуюся возможность, Зора решила оставить Говард и переехать в Гарлем, где жили все ведущие не­гритянские писатели и художники. Это должно было придать еще одно, новое измерение миру, который она наконец-то получила возможность исследовать.


За годы работы Хёрстон успела превосходно изучить важных, значительных людей — чернокожих и белых — и знала, как произвести на них должное впечатление. Оказавшись в Нью-Йорке, она пользовалась этим своим умением, очаровывая богатых белых покровителей ис­кусств. Благодаря рекомендации одного из таких патро­нов Зора получила предложение поступить в Барнард- ский колледж"' и завершить высшее образование. Ей предстояло стать первой и единственной чернокожей студенткой престижного учебного заведения. Она шла по жизни именно так, не прекращая движения, не оста­навливаясь на достигнутом, — мир может захлопнуть

* Женский гуманитарный колледж на Манхэттене.

двери, если ты начинаешь застаиваться или буксовать на месте. Так что она приняла предложение.


Белых студенток появление Зоры в колледже шокирова­ло, даже испугало — ее познания во многих областях на­много превосходило их собственные. Преподаватели с кафедры этнографии, покоренные обаянием Зоры, от­правили ее в экспедицию по югу страны, где предлага­лось собирать народные сказки и истории. Эту поездку Зора использовала, чтобы поближе познакомиться с кол­довством американского Юга, негритянской версией гаитянского вуду, и другими ритуальными практиками. Она хотела погрузиться в черную культуру, узнать ее как можно глубже, во всем богатстве и разнообразии.


В 1932 году, в разгар Великой депрессии, в Нью-Йорке стало невозможно найти работу, и Зора Нил Хёрстон ре­шила вернуться в Итонвиль — жизнь там была дешевле, а атмосфера вдохновляла. Заняв деньги у друзей, она про­должала трудиться над первым своим романом «Тыквен­ное вино Ионы». Откуда-то из глубин ее души всплыва­ли все переживания прошлых лет, ее длительного и мно­гогранного ученичества: истории, слышанные в раннем детстве, прочитанные книги, знакомство с темными сто­ронами человеческой природы, этнографические иссле­дования, многочисленные встречи, каждой из которых она уделяла столько внимания. Зора описала взаимоот­ношения своих родителей, но, по сути, книга была квинт­эссенцией всей ее жизни. Роман буквально выплеснулся на бумагу за несколько месяцев напряженной работы.


На следующий год роман был опубликован и имел гро­мадный успех. На протяжении нескольких лет Зора Нил Хёрстон, работая в таком же безумном темпе, написала еще несколько романов.


История Зоры Нил Хёрстон обнажает основную осо­бенность этапа ученичества, вскрывает самую его суть — никто не собирается помогать вам или указывать направ­ление движения. Надеяться не на кого, и обстоятельства будут против вас. Если вы стремитесь пройти учениче­ство, хотите научиться делу, познать и освоить его во всех тонкостях, заниматься этим придется самостоятель­но, причем вкладываясь с полной отдачей.


Вступая в этот этап, обычно начинают с самой нижней ступеньки. Доступ к людям и знаниям часто бывает огра­ничен из-за низкого статуса.


Будьте бдительны — смирившись со своим уделом, вы рискуете навсегда застрять в этом положении, особенно если изначально происходите из неблагополучной сре­ды. Не сдавайтесь и берите пример с Зоры: боритесь, преодолевая ограничения, и трудитесь не покладая рук, чтобы расширять свои горизонты. (В процессе обучения всегда приходится мириться с действительностью, но это не означает, что вы должны застрять в той или иной ситуации и топтаться на одном месте.)


Чтение дополнительной, не входящей в программу-ми­нимум литературы — это всегда отличное начало. Зна­комясь с передовой мыслью человечества, вы войдете во вкус и захотите знать больше. Вскоре вам сложно будет ограничивать себя узкой специальностью, вас перестанут удовлетворять узкие рамки, а именно это и требуется.


Взгляните на любого человека из тех, что трудятся в ва­шей области, непосредственно рядом с вами, ведь каж­дый из них это целый мир, разговоры этих людей, вос­поминания, их мысли и мнения естественным образом будут расширять и ваши горизонты. Благодаря ежеднев­ному контакту с ними вы научитесь общаться и разовье­те навыки общежития.


Старайтесь общаться с возможно большим числом са­мых разных людей. Пусть круг вашего общения посте­пенно расширяется.


Любая разновидность обучения вне учебных заведений пойдет на пользу и поможет вашему становлению.


Не останавливайтесь на достигнутом, старайтесь развивать­ся все дальше. Как только вам покажется, что вы начинае­те успокаиваться и пускать корни, тут же встряхнитесь и отправляйтесь навстречу новым вызовам

, как поступила Зора Нил Хёрстон, бросив Говард и переехав в Гарлем.

Не давая своему уму закоснеть, вы будете постоянно рас­ширять свой мир. Скоро идеи и возможности начнут сыпаться на вас как из рога изобилия, и тогда вы пойме­те, что этап вашего ученичества завершился самым есте­ственным образом.


3. Не бойтесь опуститься на ступеньку вниз.

Дэниел Эверетт


В конце 1960-х Дэниел Эверетт, тогда старшеклассник, чувствовал себя совсем пропащим. Холтвилл, пригра­ничный калифорнийский городишко, где он рос, казался ему западней, и до местных жителей, в основном ковбо­ев, ему не было никакого дела.


Как уже упоминалось во второй главе, Эверетта всегда привлекала мексиканская культура, носителями которой были рабочие-мигранты, селившиеся на окраинах. Па­ренька интересовали их обычаи, ему нравилось наблю­дать за ними, он полюбил их песни, звучание их языка. Иностранные языки давались Дэниелу легко, так что и испанский он выучил довольно быстро, и благодаря это­му юноша стал вхож в мир мексиканцев. Этот народ ка­зался отражением огромного, куда более интересного мира за пределами Холтвилла, вот только надежда на то, что когда-нибудь ему удастся вырваться за эти пределы, казалась несбыточной.


Дэниел начал употреблять наркотики — хоть какая-то отдушина, как он тогда рассуждал. А потом, в семнадцать лет, он познакомился с Керен Грэм, учившейся в той же школе, и жизнь круто изменилась. Детство Керен про­шло на северо-востоке Бразилии, где трудились ее роди­тели, христианские миссионеры. Дэниел полюбил гулять с ней и часами слушал рассказы о Бразилии. Он познако­мился с ее родными, стал частым гостем в их доме. Са­моотверженность и целеустремленность миссионеров восхищали его. Спустя несколько месяцев после встречи с Керен и ее семьей Дэниел обрел веру, стал христиани­ном, а еще через год молодые люди поженились; супру­ги тоже собирались стать миссионерами.


Эверетт окончил Чикагский Библейский институт Ду­айта Моуди по специальности «Зарубежная миссия»; в 1976 году они с женой поступили в Летний институт лингвистики — христианскую организацию, препода­ющую будущим миссионерам основы знаний, необходи­мых для того, чтобы переводить Библию на туземные язы­ки и с ее помощью нести Слово Божие необращенным.


Пройдя курс обучения, Эверетт вместе с семьей (к это­му времени у них с Керен родилось двое детей) был на­правлен на практику в лесной лагерь Института лингви­стики в Чьяпас, на юг Мексики, для подготовки к тяго­там миссионерской жизни. Молодым людям предстояло месяц прожить в деревушке и постараться за это время как можно лучше узнать местное наречие — диалект ин­дейцев майя. Дэниел с блеском сдал все экзамены. Видя, как легко он справляется с программой, руководство ин­ститута приняло решение предложить ему и его супруге самое сложное из всех назначений — поселиться в пле­мени пираха, затерянном в дебрях Амазонки. Когда в на­чале XVIII века до этих мест добрались португальцы, многие туземные племена переняли их язык и вообще многое заимствовали у европейцев, но пираха, проти­вясь европейскому влиянию, лишь отступили глубже в сельву. Там они жили в полной изоляции, почти не всту­пая в контакт с людьми извне. В 1950-е годы их обнару­жили миссионеры; к этому времени в живых оставалось не более 350 пираха, разбросанных на огромной терри­тории. Миссионеры, пытавшиеся выучить их язык, пришли к заключению, что это невозможно. Пираха не объяснялись по-португальски, у них не было письмен­ности, а на слух все их слова казались одинаковыми. В 1967 году институт уже направлял туда супружескую пару с заданием изучить наконец язык пираха и хотя бы начать перевод Библии, но миссионерам не удалось про­двинуться в этом деле. Их попытки разобраться в языке длились около десяти лет, в результате супруги, почти доведенные до безумия, взмолились, чтобы им прислали замену. Узнав об этом, Эверетт с воодушевлением устре­мился навстречу вызову. Они с женой были уверены, что станут первыми, кто расшифрует код.


В декабре 1977 года семья Эвереттов прибыла в деревню племени пираха. С первых дней Дэниел применял все методы, которым его обучали, — показывал туземцам предмет, например палку, и спрашивал, как они ее назы­вают. Потом бросал палку на землю и просил произне­сти фразу, описывающую действие. За несколько меся­цев ему удалось добиться неплохих успехов в изучении базового словарного запаса. Методики, освоенные в Институте лингвистики, неплохо работали, и Эверетт рьяно трудился. Всякий раз, слыша новое слово, он за­носил его на отдельную библиографическую карточку. В углу карточек он пробивал отверстия, чтобы закрепить на брючном ремне, и десятками носил карточки с собой, постоянно тренируясь в произношении перед туземца­ми. Слова и фразы он пытался применять в разных си­туациях, иногда вызывая веселый смех пираха. Очень часто Эверетт был близок к отчаянию, но, глядя на де­тей пираха, он не сдавался. «Если малые дети могут освоить язык, — твердил он себе, — то и я смогу». Од­нако каждый раз, когда ему казалось, что удалось понять еще несколько фраз, выяснялось, что это очередная не­удача. Отчаяние предшественников теперь становилось понятным.


Например, он постоянно слышал одно и то же слово в предложениях типа «человек только что ушел». Казалось, это слово и переводится как «только что». Но позже, слыша его в другом контексте, Эверетт догадался, что на самом деле этим словом называется тот самый миг, когда нечто появляется или исчезает, — человек, звук, да что угодно. Выходит, в действительности фраза описывает подобные переходные моменты, решил он, и это откры­тие пролило свет на то, как мыслят пираха. «Только что» даже примерно не покрывало всего богатства значений этого выражения. Такое же происходило и с другими словами, которые поначалу казались ему понятными. Эверетт обнаружил также, что в языке пираха отсутству­ют некоторые категории, и это открытие противоречило всем известным ему лингвистическим теориям. У тузем­цев не было обозначений для цифр и чисел, левого и правого, не было даже простых названий цвета. Что это означало?


Однажды Эверетт — к тому времени он прожил у пира- ха около года — решил вместе с туземцами отправиться в поход в сельву. К его изумлению, эта вылазка помогла ему увидеть их жизнь и язык с новой стороны. Туземцы действовали и общались совсем по-другому, используя вместо слов сложные посвистывания, которые заменяли им привычный нам язык и помогали оперативно обме­ниваться информацией во время охоты. Способность пираха ориентироваться в этих дремучих и опасных за­рослях была поразительна.


Эверетт внезапно осознал, в чем состоит его проблема: он существует отстраненно от пираха, не пытается раз­делить их жизнь и при этом желает просто учить их язык. Между тем язык неотделим от способов охоты, от куль­туры, от повседневных привычек и обычаев. Подсозна­тельно, понял Эверетт, он ставил себя выше туземцев, их образа жизни — он жил среди них, точно зоолог, изуча­ющий муравьев. Ему не удается проникнуть в тайну язы­ка пираха, но причина провала — в несовершенстве ме­тодов, которыми он пользуется. Если он хочет выучить язык пираха так же, как учат его дети, нужно и самому превратиться в ребенка, жизнь которого зависит от этих людей, нужно участвовать в их повседневных делах, учиться общению с ними, в самом деле почувствовать себя беспомощным и слабым. (Полный отказ от чувства какого бы то ни было превосходства позднее приведет Эверетта к глубокому личностному кризису, в результа­те которого он утратит веру в свою роль как миссионера и навсегда выйдет из Церкви.)


Исследователь начал осуществлять задуманное на всех уровнях, входя в мир пираха, до тех пор скрытый от его глаз. Довольно скоро он начал понимать, как устроено их удивительное наречие. Лингвистические странности языка отражали уникальную культуру пираха, развившую­ся в результате многовековой изоляции. Разделив жизнь туземцев, как если бы он был одним из их детей, Эверетт добился, что язык предстал перед ним во всей полноте и ясности, и это позволило ему добиться успехов в его по­нимании. Благодаря этому он сумел взять высоту, не по­корившуюся никому из его предшественников.


Ученичество в сельве Амазонки, со временем позволив­шее Дэниелу Эверетту стать выдающимся лингвистом современности, открыло ему важную истину, примени­мую отнюдь не только в этой области знаний. Главная помеха в изучении чего-либо, даже такого трудного, как язык пираха, — совсем не изучаемый предмет сам по себе (человеческий мозг обладает поистине безграничными возможностями), а скорее определенные проблемы с об­учаемостью, которые имеют тенденцию прогрессировать и усугубляться с возрастом. По мере того как мы стано­вимся старше, растут самоуверенность и чувство превос­ходства, мы возмущаемся, когда что-то делается не по- нашему, с апломбом судим о том, что верно и неверно, часто опираясь на устаревшие догмы, усвоенные еще в юности. Уверенные в своих познаниях, мы закрываем глаза на существование других, альтернативных вариан­тов, не желаем ничего о них слышать. Мы хотим видеть и видим лишь подтверждение той истины, которую уже приняли. Подобная самоуверенность часто неосознанна и происходит из чувства страха перед незнакомым или непривычным. Мы редко замечаем это за собой, обычно воображая себя воплощением непредвзятости и справед­ливости.


Детям подобные недостатки, как правило, не свойствен­ны. Они во всем зависят от взрослых и, естественно, чувствуют себя младшими. Но именно это чувство зави­симости будит в детях жажду познания. Учась и узнавая новое, они стараются восполнить разрыв, чтобы не чув­ствовать себя такими беспомощными. Детский ум от­крыт для всего нового, они внимательны и наблюдатель­ны. Вот почему дети так быстро и эффективно учатся.


В отличие от животных нам, людям, свойственно сохра­нять черты психической и физической незрелости даже в солидном возрасте.


Мы обладаем замечательной спо­собностью, став взрослыми, снова чувствовать себя деть­ми, особенно в то время, когда чему-то учимся. Если че­ловек на шестом десятке и много старше способен испы­тывать любопытство и детское ощущение чуда, он снова юн и готов к ученичеству.


Важно понять: ваша задача, попав в новую обстановку, узнать и усвоить как можно больше. Для этого постарай­тесь вернуть детское чувство неуверенности — ощуще­ние, что окружающие знают куда больше и вы смотрите на них снизу вверх, желая у них учиться и благополучно пройти свое ученичество. Отбросьте все предвзятые представления касательно той области знаний или ре­месла, которому пришли учиться, — самодовольство бу­дет лишь сковывать вас. Не бойтесь ничего. Общайтесь с людьми и как можно глубже внедряйтесь в их культуру. Проявляйте любознательность. В ответ ваш ум откроет­ся, вы ощутите жажду познания. Разумеется, это всего лишь временное положение. Помещая себя в положение младшего, вы получаете возможность за пять — десять лет узнать достаточно, чтобы вновь обрести независи­мость, заявить о себе и стать настоящим, полновесным взрослым.


4. Положитесь на ход событий.

Сесар Родригес


Отец Сесара Родригеса был кадровым офицером, всю жизнь он служил в американской армии, но решение Се­сара (родившегося в 1959 году) поступать в военный колледж Южной Каролины, известный как Цитадель, было продиктовано вовсе не желанием пойти по стопам отца. Сесар намеревался заняться бизнесом и строить ка­рьеру в деловом мире. Он, однако, счел, что необходимо преодолеть разбросанность и дисциплинировать свою жизнь, а лучшего места для этого, чем Цитадель, с ее су­ровым и жестким укладом, трудно было сыскать.


В одно прекрасное утро 1978 года, когда Родригес был на втором курсе, сосед по казарме поделился своими пла­нами. Он собирался сдавать экзамены, необходимые для поступления на службу в авиационные подразделения ВВС и ВМС. Родригес решил присоединиться и тоже сдать экзамены — просто так. Он и не предполагал, что в результате успешно пройденных испытаний через не­сколько дней будет зачислен на курс подготовки летчи­ков для военно-воздушных сил. Первоначальное обуче­ние летному делу и тренировочные полеты предполага­лось проходить без отрыва от основных занятий здесь же, в Цитадели. Родригес согласился пройти обучение, решив, что все это довольно интересно, а если надоест, в любой момент можно прекратить. Тренировки дава­лись ему без труда. Сесар получал огромное удоволь­ствие от задач, которые приходилось решать, ему нрави­лась полная сосредоточенность, которой требовали по­леты. Возможно, дальше будет не менее интересно, и Родригес решил продолжить обучение. Окончив Цита­дель в 1981 году, он был направлен для прохождения де­сятимесячных летных курсов на базе ВВС в Вэнсе, штат Оклахома.


И вот тут-то внезапно начались трудности. Вэнс оказал­ся Родригесу не по зубам. В Цитадели занятия проходи­ли на легких самолетах «Сессна», здесь же тренировались на Т-37 — дозвуковых реактивных самолетах. Приходи­лось носить шлем весом 4,5 килограмма и восемнадцати­килограммовый парашют за спиной. Кабина была тесной и душной. Инструктор сидел рядом впритирку и, не спу­ская глаз с курсанта, следил за каждым движением. От напряжения, жары, физических перегрузок, возника­ющих при полетах на таких скоростях, Сесар обильно потел, его буквально трясло. Ему даже казалось, что са­молет нарочно подпрыгивает в полете, норовя его уда­рить. К тому же в полете нужно было следить за непо­мерным количеством различных показателей и перемен­ных параметров.


Работая на тренажере, Родригес управлял полетом отно­сительно уверенно и ощущал, что держит ситуацию под контролем. Но, оказавшись в кабине реального самолета, не мог подавить панического страха и растерянности — его ум не справлялся с обилием информации, ему не удавалось решить, какие действия и в какой последова­тельности следует выполнять. После нескольких месяцев обучения он завалил сразу два полета подряд, получил неудовлетворительные оценки и, к стыду своему, был отстранен от полетов на целую неделю.


Прежде Родригесу не приходилось терпеть неудачи, все давалось ему легко. Преодолевать любые препятствия на жизненном пути было для молодого человека делом чести. Но перспектива, которая вырисовывалась перед ним сей­час, удручала. На курсы вместе с ним поступило семьдесят человек, и почти еженедельно кто-то выбывал из програм­мы. Отсев был жестким, безжалостным. И он, судя по все­му, следующий в очереди на отчисление, окончательное и бесповоротное. У него, конечно, были шансы исправить положение, когда допустят до следующего полета, но шан­сы очень маленькие. Почему у него не получается, он ведь старается изо всех сил? Может, подсознательно его стра­шит сам процесс полета? Но куда страшнее было потерпеть неудачу и провалиться.


Родригес вспоминал годы учебы в Цитадели. Несмотря на небольшой рост, он был отличным нападающим в футбольной команде. Тогда он тоже переживал минуты сомнений и даже паники. Однако обнаружилось, что усиленные тренировки — и физические, и умственные — помогают ему преодолеть страх, наверстать упущенное, исправить недостатки. В футболе его выручало то, что он раз за разом проигрывал ситуации, в которых чувствовал себя неуверенно, — благодаря повторению он осваивал­ся в них, и страхи отступали. Ему нужно было больше практиковаться, как следует освоить процесс, тогда и ре­зультаты не заставляли себя ждать. А почему бы не при­менить этот рецепт и в теперешней ситуации?


Сесар стал проводить на тренажере втрое больше време­ни, приучая себя иметь дело с большим количеством все­возможных параметров. В часы отдыха он воображал, что находится в кабине пилота, повторяя те маневры, ко­торые давались ему особенно плохо.


Когда его снова допустили до полетов, Сесар изо всех сил старался сосредоточиться, выжать из каждого занятия максимум. При каждом удобном случае он поднимался в воздух — например, если заболевал кто-то из курсантов, он тут же занимал его место. Медленно, постепенно мо­лодой человек учился сохранять спокойствие в кресле пилота и управляться со всеми сложными операциями. Через две недели после возобновления полетов ему уда­лось пройти тест и остаться на курсах. По успеваемости он теперь занимал место в середине группы.


Когда до окончания обучения оставалось десять недель, Родригес критически оценил свое положение. Он уже слишком продвинулся, чтобы сдаться и сложить руки. Ему нравилось решать сложные задачи, нравилось летать, а теперь стало понятно — больше всего на свете он хочет стать летчиком-истребителем. Но для этого нужно было окончить курс одним из лучших. В их группе было не­сколько «золотых парней», будто созданных для полетов. Перегрузок они не боялись, а наоборот, словно подза­ряжались от них энергией. Сесар в число «золотых пар­ней» не входил, скорее был их противоположностью, но делать нечего. Решительность и упорство и раньше по­могали ему в жизни, должны были помочь и теперь. В последние недели предстояло заниматься на сверхзву­ковом самолете Т-38, и Сесар попросил своего нового инструктора, Уилса Уилера, не щадить его и не давать спуску — ему непременно нужно войти в число лучших курсантов, и ради этого он был готов на все.


Уилер пошел ему навстречу. Он безжалостно гонял Ро­дригеса, давал нагрузку в десять раз большую, чем «золо­тым парням», заставлял многократно повторять каждый маневр, пока курсант не падал в изнеможении. В полете инструктор подмечал все слабые стороны Родригеса и заставлял снова и снова упражняться именно в том, что Сесар особенно не любил. Он беспощадно и язвительно критиковал своего ученика.


И вот однажды во время тренировочного полета на Т-38 Родригеса посетило странное и упоительное чувство — казалось, будто самолет стал продолжением его рук. Должно быть, так ощущают полет «золотые парни», по­думал он, только для этого ему потребовалось десять ме­сяцев изматывающей работы. Родригес больше не увязал в деталях, пытаясь припомнить все, что должен сделать. Возникло ощущение, хотя и смутное, возможности ино­го, высшего мышления — он мог видеть общую картину полета в составе эскадрильи и в то же время управлять всеми сложными операциями в кабине. Это чувство по­являлось и исчезало, но было таким потрясающим, что им окупались все усилия, весь нелегкий труд.


В итоге Сесар Родригес окончил курс третьим и полу­чил назначение на прохождение вводного курса для летчиков-истребителей. Там, в еще более сложных усло­виях, где конкуренция была еще выше, все повторилось снова. Сесару опять и опять приходилось догонять и пе­регонять «золотых парней», и — терпением и трудом — он добивался своего.


Постепенно он рос в чинах и стал полковником ВВС США. Одержав в 1990-е годы три победы в воздушных боях, он получил звание аса.


Что отличает истинных мастеров от всех прочих? Часто эти отличия на удивление просты. Обучаясь чему-то, мы нередко приходим в отчаяние — кажется, что нам со всем этим не справиться, это выше наших возможностей. Уступив этому чувству, мы, сами того не замечая, преда­ем самих себя и только потом окончательно сдаемся. В группе Родригеса было много курсантов, которые по способностям ничуть не уступали ему, но не прошли ис­пытания до конца. Разница между ними не столько в целеустремленности, сколько в полном доверии самому себе. Многим из тех, кто преуспел в жизни, в юности приходилось что-то осваивать — вид спорта, игру на му­зыкальном инструменте, иностранный язык или еще что-то. Им не понаслышке знакомо это переживание — преодоление страхов и отчаяния, переход к циклу уско­ренного обратного хода. Поясню. В моменты, когда на­стоящее полно сомнений, в памяти всплывают воспоми­нания о прошлом удачном опыте. Наполняя нас уверенностью, они помогают проскочить точку, на ко­торой другие застревают или опускают руки и сдаются.



При отработке навыков время играет решающую роль. Предположим, что отработка продвигается равномерно, в стабильном режиме — идут дни, недели, и вы овладе­ваете определенными элементами.

Постепенно навык усваивается, становится частью вашей нервной системы. Вам уже не нужно вдумываться, вникать в детали, и это позволяет видеть более широкую картину. Это — вос­хитительное чувство, и к нему вас приведет практика, приведет непременно, независимо от того, с какой сте­пенью одаренности вы были рождены. Единственное, что может помешать, — это вы сами, ваши переживания: скука, паника, отчаяние, неуверенность. Вы не в силах справиться с ними, но для процесса обучения это нор­мальные переживания, через них проходят решительно все, включая больших мастеров. А вот что в ваших си­лах — это верить в успех. Скука улетучится, как только вы займетесь делом. Паника исчезнет после многократ­ных повторений. Отчаяние и разочарования — верный признак движения вперед, сигнал того, что мозг осваи­вает все более сложные вещи и на новом уровне нужда­ется в дополнительной практике. На смену сомнениям придет уверенность, когда вы достигнете мастерства. Поверьте, что все это произойдет, позвольте естествен­ному процессу обучения двигаться вперед, и все прочее тоже наладится.


5. Двигайтесь навстречу сопротивлению и боли.

А. Билл Брэдли — Б. Джон Китс


А. Билл Брэдли (род. 1943) влюбился в баскетбол пример­но в десятилетнем возрасте. У высокого для своего возрас­та мальчишки было одно преимущество — рост. Но и только — других природных данных к игре у него не имелось. Медлительный, неуклюжий, он даже не мог высоко подпрыгнуть. Компенсировать все эти недостатки можно было только усердными тренировками. И Билл решитель­но принялся за дело, что в результате привело к разработ­ке одной их самых жестких и суровых, но и наиболее эф­фективных систем тренировок в истории спорта.


Умудрившись раздобыть ключ от спортзала, Билл сам определил себе график — по три с половиной часа тре­нировок ежедневно после уроков и по воскресеньям, по восемь часов каждую субботу и по три часа ежедневно во время летних каникул. Этого расписания он неукосни­тельно придерживался на протяжении нескольких лет. Во время тренировок, чтобы укрепить ноги и добиться хорошей прыгучести, он привязывал к ногам десятифун­товые грузы. По мнению Билла, хуже всего дело у него обстояло с дриблингом, и основной своей слабостью он считал медлительность. Значит, нужно действовать в этом направлении и научиться классно пасовать, ком­пенсируя этим недостаток скорости.


Отрабатывая дриблинг, Билл шел на всевозможные ухищрения. Чтобы не видеть мяч, он надевал на нос опра­ву от очков с подклеенными снизу картонками. Так он научился вести мяч, не глядя на него и наблюдая за обста­новкой, — навык чрезвычайно важный для пасующего игрока. Билл расставлял на поле стулья, которые заменя­ли ему других игроков. Он часами бегал между ними с мячом, пока не почувствовал, что может скользить, легко меняя направление. Юноша выполнял эти упражнения часами напролет, не думая ни о скуке, ни о боли.


Бродя по улицам своего родного городка в Миссури, Билл старался смотреть прямо перед собой и, не повора­чивая головы, замечать, что за товары выставлены в ви­тринах магазинов. Он непрерывно упражнялся в этом, а обманные движения и финты отрабатывал даже по но­чам — все это тоже могло восполнить недостаточное проворство.


Всю свою творческую энергию и пыл Билл вкладывал в разработку новаторских и эффективных способов тре­нировки. Однажды Брэдли всей семьей отправились в круиз в Европу на трансатлантическом лайнере. Нако­нец-то, радовались родители, наконец-то сын сделает передышку, прекратит на время свои тренировки — на корабле просто нет места для этого. Но под палубой на всю длину судна тянулись довольно узкие — в них едва могли бы разойтись два пассажира — коридоры дли­ной 900 футов*. Чудесное место, здесь можно было от­рабатывать дриблинг на высокой скорости, не теряя при этом контроля над мячом. Чтобы еще больше усложнить ситуацию, Билл решил надевать особые очки, сужива­ющие поле зрения. Каждый день он часами носился из конца в конец коридора, пока не окончилось плавание.


Год за годом Брэдли занимался таким образом, и не на­прасно: он сумел добиться своего — стал блестящим игроком, настоящей звездой баскетбола. Будучи студен­том Принстонского университета, он входил в сборную страны среди спортсменов-любителей, потом играл как профессионал за Национальную баскетбольную ассоци­ацию «Нью-Йорк Никс». Болельщики приходили в вос­торг, видя его ошеломительные пасы, от которых остава­лось впечатление, что у Билла есть глаза по бокам головы и на затылке, и это не говоря о невероятной технике дриблинга, фантастических финтах, обманных движени­ях и удивительном изяществе, с которым игрок двигался по полю. Мало кто знал, что эта кажущаяся легкость — результат долгих часов изнурительных тренировок, про­должавшихся много лет подряд.


Б. Когда Джону Китсу (1795-1821) было всего восемь лет, его отец, упав с лошади, разбился насмерть. Мать, так и не оправившись от потери, скончалась семью года­ми позже, оставив осиротевших детей — Джона, двух его братьев и сестру — почти без средств к существова­нию. Назначенный опекун забрал Джона, старшего из детей, из закрытой школы и отправил в Лондон обучать­ся медицине при больнице — университетское образо­вание было юноше не по карману, ему предстояло как можно скорее выучиться зарабатывать на жизнь, и меди­цинское дело казалось лучшей карьерой для него.

* Около 274 метров.


В последние годы учебы в школе Китс увлекся чтением и горячо полюбил литературу. Горя желанием продолжить образование, в свободное время он ходил в библиотеку, где жадно прочитывал все книги, какие только мог най­ти. Спустя некоторое время ему захотелось попробовать себя в стихосложении. Так как ни наставника, ни досту­па к каким бы то ни было литературным кружкам у него не было, Китс прибег к единственному для него способу научиться писать стихи: перечитал произведения всех величайших поэтов XVII и XVIII веков. Затем, беря за образец поэтическую форму и стиль того или иного ав­тора и стараясь подражать ему, он писал собственное стихотворение. Имитации удавались юноше великолеп­но, и вскоре он с легкостью кропал вирши в десятках все­возможных стилей, всегда, однако, внося в них нотки своей индивидуальности.


Шли годы, Китс продолжал заниматься стихосложением и, наконец, принял важное решение: писать стихи — его призвание, он должен посвятить этому занятию всего себя без остатка. Но следовало найти способ зарабатывать этим ремеслом на жизнь. Чтобы окончательно завершить курс усердного самообучения, решил Китс, ему остается написать настоящую поэму — длинную, никак не меньше четырех тысяч строк. Темой поэмы был выбран древне­греческий миф об Эндимионе. «„Эндимион", — писал Китс другу, — станет испытанием, пробой силы моего воображения и, в первую голову, способности к вымыс­лу... для чего мне предстоит извлечь 4000 строк из этого незамысловатого эпизода и наполнить их Поэзией».


Юноша установил сам для себя жесткие сроки: семь ме­сяцев на написание поэмы, по пятьдесят стихотворных строк в день, пока не будет готов черновой вариант.


Пройдя три четверти пути, Китс почувствовал, что на­чинает проникаться ненавистью к своему еще не рож­денному детищу. Работу он, однако, не бросил, собира­ясь завершить ее в установленный срок. В «Эндимионе» Китсу не нравились многословие и цветистость слога. Но упражнения — а поэма и была для него таким упраж­нением — для того и нужны, чтобы выявлять ошибки и слабые места. «В „Эндимионе", — писал он позднее, — я очертя голову бросился в море и благодаря этому по­знакомился с течениями, зыбучими песками и скалами куда ближе, чем если бы оставался на зеленом бережке... попивая чай и внимая душеспасительным советам».


Впоследствии Китс извлек пользу из всего, чему научил­ся, трудясь над созданием «посредственного произведе­ния», как он сам считал. Отныне для него не существо­вало понятия «не пишется» — он научился работать не­взирая на обстоятельства. Он приобрел навык писать быстро, энергично и сосредоточенно, выполняя работу за несколько часов. Так же споро он и перечитывал текст, выверяя его. Китс обрел способность критиковать себя и посмеивался над своими излишне романтическими устремлениями. Он мог хладнокровно оценить соб­ственную работу. Ему открылось, что самые яркие мыс­ли часто посещают его как раз, когда он пишет стихи, и что надо смело продолжать работу, иначе подобных от­кровений не получить. И самое, может быть, важное: взяв «Эндимион» за неудачный пример, Китс выработал свой художественный стиль — лаконичный стих, напол­ненный мыслью и образами. Благодаря всем этим важ­ным урокам в 1818 и 1819 годах, прежде чем он тяжко заболел, Китсу удалось создать немало превосходных стихов — среди них особо можно выделить великолеп­ные оды, — вошедших в сокровищницу англоязычной литературы. Думается, можно назвать эти два года самы­ми плодотворными в истории западной литературы, а все это стало возможным благодаря суровому само­обучению, пройденному Китсом.


По природе нам, людям, свойственно избегать всего, что кажется слишком трудным или неприятным. Той же тен­денции мы придерживаемся и когда отрабатываем какой- то навык.



Часто, освоив какой-то один аспект умения или навыка, обычно самый простенький, мы предпочитаем снова и снова повторять его. Но если мы избегаем трудностей, то умение наше так и остается однобоким.

Если мы зна­ем, что за нами не ведут наблюдения, что никто не будет давить на нас и заставлять заниматься, внимание наше рассеивается, мы расслабляемся и перестаем стараться.


Как правило, мы весьма консервативны в учении и прак­тике и следуем тому, что до нас уже делали другие, а для отработки тех или иных навыков выполняем известные, общепринятые упражнения.


Запомните — это путь дилетантов. Для достижения уровня мастерства следует принять то, что мы назовем практикой в сопротивлении.


Принцип прост: приступая к практике, вы начинаете двигаться в противоположном направлении от всех этих, таких естественных, искушений.


Прежде всего, не поддавайтесь искушению быть милым и добрым по отношению к себе. Отныне вы самый при­дирчивый критик самого себя, смотрите на свою работу как бы глазами другого человека. Вы должны видеть все свои слабости, замечать все провальные пункты. В своих занятиях и тренировках вы будете делать акцент именно на них. Преодолевая боль и страдания, которые все это может принести, вы будете получать какое-то извращен­ное удовольствие.


Во-вторых, противьтесь соблазну дать себе поблажку и хоть немного расслабиться. Наоборот, с удвоенной си­лой стремитесь сосредоточиться на том, что вы делаете в эту минуту, словно ничего важнее для вас нет и быть не может. Выполняя, казалось бы, рутинные, однообразные задания, старайтесь отнестись к ним как можно более творчески. Вы сами изобретаете для себя упражнения, помогающие справиться с тем, что дается вам особенно трудно. Вы ставите себе определенные планки и неумо­лимо определяете жесткие сроки, постоянно заставляя себя работать на пределе возможного. Благодаря этим усилиям вам удастся брать все новые высоты, отрабаты­вать и оттачивать необходимые элементы до уровня бо­лее высокого, чем у прочих.


И вот результат — за пять часов такой работы, напря­женной, сосредоточенной, вы добьетесь лучших резуль­татов, чем другие сумеют достичь только за десять.


6. Учитесь на своих ошибках.

Генри Форд


Однажды — дело было в 1885 году — двадцатидвухлет­ний Генри Форд впервые увидел бензиновый двигатель, и это была любовь с первого взгляда. Форд учился на ма­шиниста, ему уже приходилось работать со всевозмож­ными механизмами и моторами, но они не шли ни в какое сравнение с двигателем нового типа, мощным, вы­рабатывающим энергию. В воображении молодого чело­века возник совершенно новый тип самоходной повоз­ки, способный произвести переворот в транспортной технике. Разработка автомобиля подобного типа стала для Форда делом всей его жизни.


Форд работал инженером в «Электрической компании Эдисона». Трудясь в ночную смену, дневное время он посвящал конструированию двигателя внутреннего сго­рания. В сарайчике во внутреннем дворе своего дома он оборудовал крохотную мастерскую и приступил к рабо­те. Мотор он мастерил из металлолома, который тащил в дом отовсюду. К 1896 году при поддержке друзей, кото­рые помогли с приобретением ходовой части, Форд по­строил первую свою машину, которую назвал квадрици- клом, и проехался на ней по улицам Детройта.


В те годы одновременно с Фордом над созданием авто­мобилей работали многие. То была эпоха жесточайшей конкуренции, новые компании возникали и так же бы­стро погибали. Квадрицикл Форда неплохо выглядел и быстро ездил, но был слишком мал и, сделанный «на ко­ленке», не годился для массового производства. Пони­мая это, Форд занялся вторым автомобилем, который был бы рассчитан на тиражирование в производствен­ных масштабах. Уже через год он закончил работу над этой моделью, настоящим чудом конструкторской мыс­ли. Машина была несложной в управлении и в уходе. Все в ней было сориентировано на простоту и компактность. Форду недоставало лишь финансовой поддержки и стар­тового капитала, чтобы запустить модель в массовое про­изводство.


Выпускать автомобили в конце 1890-х было делом не только рискованным, но и невероятно трудным. Оно требовало колоссальных денежных затрат и сложной коммерческой структуры, учитывавшей все детали, шед­шие в производство. Форд не мешкая нашел влиятельно­го сторонника: он заручился поддержкой Уильяма Мер­фи, одного из крупнейших бизнесменов Детройта. Вновь созданную фирму нарекли «Детройтская автомо­бильная компания», и все, кто в этом участвовал, возла­гали на нее большие надежды. Однако проблемы не за­ставили себя ждать. Автомобиль, разработанный Фор­дом, нуждался в переделках — все его детали были закуплены в разных местах, некоторые были дефицит­ными и слишком громоздкими. Это не удовлетворяло изобретателя. Он настаивал на доработке проекта, ста­рался довести его до идеала. Но это требовало чересчур много времени, заставляя нервничать Мерфи и других инвесторов. В 1901 году, через полтора года после обра­зования компании, совет директоров принял решение о ее ликвидации. Деловые люди потеряли веру в Генри Форда.


Анализируя неудачу, Форд пришел к выводу, что, рабо­тая над проектом, он пытался удовлетворить слишком многие требования потенциальных потребителей. Зна­чит, надо начать все сначала, подумать о легкой машине небольших размеров. Ему удалось убедить Мерфи дать ему еще один шанс — редкое явление в только начина­ющем развиваться автомобильном бизнесе. Мерфи, к счастью, по-прежнему верил в талант Генри Форда и принял предложение. Вместе они создали «Компанию Генри Форда». С самого начала, однако, Мерфи жестко давил на компаньона, настаивая, чтобы создаваемый ав­томобиль был поскорее запущен в массовое производ­ство, иначе и эту компанию постигнет судьба предыду­щей. Форд, со своей стороны, не терпел вмешательства

людей, ничего не понимавших в проектировании и не знавших о высоких стандартах, которые он пытался установить.


Мерфи пригласил специалиста со стороны, поручив ему контролировать процесс. Форд был глубоко возмущен и вышел из компании менее чем через год после ее созда­ния. На сей раз разрыв с Мерфи был окончательным. Де­ловой мир, сочтя Генри Форда отработанным материа­лом, списал его со счетов. Он использовал два своих шанса, и никто никогда не стал бы давать ему третьего, учитывая, какая уйма денег стояла на кону. Но друзья и родные видели, что сам Форд жизнерадостен и нисколь­ко не подавлен. Он охотно объяснял всем и каждому, что извлек из этого бесценные уроки: он мысленно про­анализировал все сбои и промахи, как если бы речь шла о работе часов, и нашел причину неудач — оба раза ему не давали достаточно времени, чтобы устранить все не­доделки. «Денежные мешки» лезли не в свое дело — в ме­ханику и проектирование. Их неквалифицированные, посредственные идеи только тормозили процесс. Форду претила мысль о том, будто деньги дают всем этим лю­дям такое право, особенно в ситуации, когда именно ка­чественный проект и был залогом успеха.


Это означало, что нужно было искать способ добиваться полной независимости от инвесторов. Для Америки, в то время все более обюрокрачивавшейся, подобный под­ход был в новинку. Форду необходимо было придумать некую новую форму организации процесса, собствен­ную бизнес-модель, которая соответствовала бы его тем­пераменту и его потребностям, — необходимо было со­брать команду, которой он мог бы доверять, и оговорить условие, что при решении любого вопроса последнее слово остается за ним.


Учитывая сложившуюся репутацию Форда, найти инве­стора, казалось, было невозможно, но после нескольких месяцев напряженных поисков он обрел идеального партнера — им был Александр Малькольмсон, эмигрант из Шотландии, сделавший состояние на торговле углем. С Фордом их роднили нешаблонное мышление и готовность рисковать. Малькольмсон согласился профинан­сировать производство автомобилей, не вмешиваясь в рабочий процесс. Форд работал над созданием принци­пиально нового типа завода по сборке машин, где он мог бы эффективно контролировать все этапы сборки но­вой модели, получившей название «Модель А». Это был самый легкий автомобиль из всех существовавших к тому времени, простой в сборке и управлении и — на­дежный. «Модель А» была кульминацией последних лет работы Форда, расчетов, проектирования. Собирать ее должны были на конвейере, что обеспечивало поточное производство.


Сборочный завод был построен, и Форд потратил не­мало усилий, добиваясь, чтобы рабочие выпускали по пятнадцать машин за день, — по тем временам весьма высокая производительность. Изобретатель продумал до мелочей каждый аспект производства — это был дей­ствительно его автомобиль, от первого до последнего винтика. Он даже сам работал на линии сборочного кон­вейера, чем завоевал сердца рабочих. Заказы на «Мо­дель А» — автомобиль превосходного качества и при этом недорогой — буквально начали сыпаться, и к 1904 году «Форд Мотор Компани» пришлось расширять­ся. Вскоре компания — одна из немногих переживших эпоху начала автомобилестроения — стала настоящим гигантом по сравнению с другими, современными ей.


Генри Форд принадлежал к числу людей, имеющих при­родный талант к механике. Кроме того, он был наделен важным качеством, присущим большинству великих изобретателей, — способностью отчетливо представлять себе части целого и понимать, как они действуют вместе. Стараясь объяснить кому-то, как работает какая-то ма­шина, Форд хватался за бумагу — набросать чертеж ему было проще, чем подыскивать слова. При таком складе ума ему быстро и легко далось ученичество, касавшееся машин. Но когда дело дошло до массового производства его изобретений, Форд столкнулся с трудностями и по­нял, что в этой области ему не хватает познаний. Требо­валось пройти новое ученичество, сделаться бизнесме­ном и предпринимателем. К счастью, работа с механиз­мами научила его четкости и ясности мысли, терпению, а также таким подходам к решению задач, которые мож­но было применять в любой области.


Если механизм отказал и не работает, не корите себя, не отчаивайтесь, не опускайте руки. В действительности эта поломка — скрытое благо. Подобные сбои обычно не только выявляют ваши слабости, но и указывают пути их исправления. Просто продолжайте мастерить, дорабаты­вать, пока не начнет получаться.


Тот же принцип применим к любого рода деятельности, в том числе предпринимательской и организационной. Ваши ошибки и провалы — самые настоящие средства обучения. Они помогут вам, указав на ваши собственные недостатки. Трудно узнать о подобных вещах от окру­жающих, ведь зачастую они бывают неискренни как в похвалах, так и в критике.


Провалы позволяют увидеть слабые стороны ваших идей, которые выявляются только в процессе их осуществления. Вы начинаете понимать, чего от вас ждут на самом деле, видите нестыковки и раз­рывы между своими мыслями и тем, как их воспринима­ют люди.

Обратите пристальное внимание на состав и структуру коллектива — как организована ваша команда, насколько вы можете быть независимым от источника финансов. Все это — элемент общей картины, и подоб­ные организационные вопросы нередко оказываются скрытой причиной неудач.


Посмотрите на это таким образом: неудачи бывают двух сортов. Первые постигают вас, если вы вообще не пытае­тесь претворить свои идеи в жизнь, потому что боитесь или медлите, дожидаясь идеально подходящего момента. Эти неудачи не могут научить ничему, а подобная лож­ная скромность губительна. Причина вторых — реши­тельный и предприимчивый характер. Если вас постига­ет неудача на этом пути, удар по репутации — ничто по сравнению с полезным уроком, который вы извлечете в результате. Повторные неудачи закалят вас и с полной ясностью покажут, как вам нужно действовать.


В самом деле,


очень скверно, если все получается с пер­вой попытки. Не допуская, что это простое везение, че­ловек может поверить, что причина — его врожденные способности. Позже любая неудача — а они неизбежно случаются с каждым — может выбить такого человека из колеи, и, опустив руки, он не найдет в себе сил двигаться дальше.

Как бы то ни было, если ваша стезя — предпри­нимательство, на этапе ученичества старайтесь как мож­но раньше выносить свои идеи на публику, ожидая и даже надеясь, что они потерпят неудачу. Терять вам не­чего, а приобрести можно многое.


7. Комбинируйте «как» и «что».

Сантьяго Калатрава


Рисовать Сантьяго Калатрава (род. 1951) полюбил с ранне­го детства. Повсюду, куда бы ни шел, он таскал с собой ка­рандаши. Его занимал некий парадокс рисования. В Вален­сии, испанской провинции, где он родился и рос, яркое средиземноморское солнце придавало четкие рельефные контуры предметам и всему, что так нравилось изображать мальчику: камням, деревьям, зданиям, людям. Постепенно, в течение дня, их очертания немного сглаживались. То, что он рисовал, в реальности не было застывшим и статич­ным — все двигалось, менялось, и именно в этой перемен­чивости была жизнь. Как схватить движение, как перенести его на бумагу, перевести в застывшее изображение?


Сантьяго брал уроки, знакомился с разными техниками и приемами, позволяющими создать иллюзию останов­ленного на миг движения, но этого ему было недоста­точно. В поисках ответа юноша обратился к математике и освоил начертательную геометрию, объяснявшую, как представлять объекты в двух измерениях. Уровень его повышался, а интерес к предмету становился глубже. Ка­залось, все предопределено, карьера художника ему обе­спечена, и в 1969 году Сантьяго поступил в Школу ис­кусств и ремесел в Валенсии.


Калатрава проучился всего несколько месяцев, когда не­значительное на первый взгляд событие изменило ход его жизни: разглядывая товары в магазине канцелярских принадлежностей, он обратил внимание на нарядно оформленную брошюру с описанием произведений ве­ликого архитектора Ле Корбюзье. Каким-то удивитель­ным образом этому архитектору удалось создать ориги­нальные, самобытные формы. Даже такие простые вещи, как лестничный пролет, у него превращались в динамич­ные скульптуры, настоящие произведения искусства. На здания, созданные Ле Корбюзье, казалось, не действует земное тяготение, а их очертания создавали ощущение движения. Изучив брошюру, Калатрава загорелся — те­перь ему хотелось раскрыть секрет того, как создаются подобные здания. При первой возможности он перевел­ся в Школу архитектуры здесь же, в Валенсии.


В 1973 году Калатрава закончил учебу, получив весьма солидную подготовку. Теперь ему были известны все важнейшие принципы и тонкости проектирования зда­ний. Он был вполне готов к тому, чтобы найти место в какой-нибудь архитектурной компании, приступить к работе и потихоньку делать карьеру. И все же молодого человека не оставляло чувство, что в его знаниях имеется какой-то глобальный пробел. Рассматривая великие ар­хитектурные творения, которыми он так восхищался, — Пантеон в Риме, работы Гауди в Барселоне, мосты, воз­веденные в Швейцарии Робером Майяром, — он все- таки не представлял в полной мере, как именно их строили. Он сам уже мог прочитать лекцию об их фор­ме, эстетических достоинствах и прочем, но не понимал толком, как они были возведены, как подогнаны отдель­ные элементы и благодаря чему зданиям Ле Корбюзье удается создать ощущение движения, динамизма. Это было все равно что уметь изобразить птицу, но при этом не понимать, каким образом она летает.


Как и с рисованием, Калатраве захотелось выйти за пре­делы поверхностного знакомства с элементами оформ­ления и нащупать что-то более реальное. Он чувствовал: мир меняется, что-то носится в воздухе. Прогресс в тех­нологии и современные материалы открывали поистине революционные возможности для архитектуры нового типа, но, чтобы добиться успеха, необходимо поучиться еще и инженерному делу. Такие размышления подвели Сантьяго к важному решению: начать все сначала и по­ступить в Высшее техническое училище Швейцарской Конфедерации в Цюрихе и получить диплом инженера. Да, это будет нелегко, но это шанс научиться думать, рассуждать и чертить как инженер. Он узнает, как строят дома, и это раскрепостит его, навеет свежие идеи, помо­жет расширить границы возможного.


В первые несколько лет Калатрава усердно трудился, по­стигая основы инженерного дела, математику и физику, без которых в этой области обойтись невозможно. По мере продвижения вперед он вновь был захвачен мысля­ми о парадоксе, преследовавшем его с детства, — как средствами изобразительного искусства передать движе­ние и изменения. Золотое правило архитектуры гласи­ло — здание должно быть стабильным и неподвижным. Калатрава испытывал сильнейшее искушение нарушить этот незыблемый закон. Свою диссертацию он решил посвятить исследованию именно этого вопроса — при­внесению в современную архитектуру настоящего дви­жения. Вдохновляемый разработками космических кора­блей НАСА и крыльями, которые Леонардо да Винчи сконструировал, изучив анатомию птичьего крыла, в ка­честве темы своей работы Калатрава избрал сгибание конструкций — он исследовал, как с помощью новатор­ской инженерии заставить конструкции двигаться и трансформироваться.


В 1981 году, написав диссертацию, он наконец приступил к работе — после четырнадцати лет обучения в высших учеб­ных заведениях искусству, архитектуре и инженерному делу. В последующие годы Калатрава экспериментиро­вал, проектируя раскладные двери, окна и крыши нового типа — они двигались и открывались необычными спо­собами, изменяя весь облик здания. В Буэнос-Айресе он создал раздвижной мост, который не поднимается вверх, а разворачивается по течению реки. В 1996 году Калатрава шагнул еще дальше, построив здание Художе­ственного музея в Милуоки. Его длинный холл из стекла и металла с потолком в восемьдесят футов полностью за­крыт сверху огромным подвижным светозащитным экраном. Экран снабжен двумя ребристыми панелями, которые открываются и закрываются, точно крылья ги­гантской чайки, приводя в движение всю постройку и создавая у зрителей полное впечатление, что здание вот- вот взмоет в небо.


Мы, люди, живем в двух мирах. Во-первых, нас окружает наружный мир внешнего облика — разнообразные очер­тания и формы предметов, привлекающие наш взгляд. Но за ним, скрытый от глаз, таится другой мир — про­никнув в него, можно понять, как работают вещи, разо­браться в их строении и составе, во взаиморасположении и взаимодействии частей, образующих целое. Этот вто­рой мир не так бросается в глаза. Его сложнее понять. Он не виден глазу и открывается лишь мысленному взо­ру, ибо только мысль способна пролить свет на реальное положение дел. Но эта сторона, объясняющая, как устро­ены разные вещи, оказывается не менее поэтичной, сто­ит начать в ней разбираться: она раскрывает тайны жиз­ни, того, как движется и меняется все, что нас окружает.


Это различие между «что» и «как» можно отнести почти ко всему, что нас окружает, — мы видим механизмы и машины, а не принцип их действия, рассматриваем лю­дей, занятых общим делом, как организацию, но не об­ращаем внимания на структуру их группы или на то, как производится и распространяется продукция. (Точно так же мы склонны судить о людях по внешнему облику, а не по особенностям характера, которыми и объясняются их поступки или слова.) Калатрава обнаружил, что, преодо­лев это разделение, объединив «что» и «как» архитекту­ры, можно получить более глубокие, а вернее, более це­лостные знания в этой области. Архитектор не удоволь­ствовался тем необходимым объемом знаний, который полагается для строительства зданий, и охватил куда больший. Это позволило ему создать бесконечно поэ­тичные и возвышенные творения, раздвинуть границы, смело перешагнуть условности самой архитектуры.


Важно понять: мы живем в мире, который, к несчастью, постигло разделение, и случилось это лет пятьсот назад, когда искусство и науку стали понимать как различные сферы, не связанные друг с другом. Ученые и техниче­ские специалисты существуют в собственном мире, со­средоточиваясь главным образом на стороне «как». Про­чие живут в мире внешних образов, обличий, пользуясь плодами рук первых, но имея самое слабое представле­ние о том, как все это действует. Раскол, о котором гово­рится, возник вскоре после эпохи Возрождения, идеалом которой было объединение двух этих форм познания. Вот почему по сей день волнуют нас творения Леонардо да Винчи, вот почему до сих пор эпоха Возрождения ка­жется идеальной современным людям. А ведь в действи­тельности будущее именно за таким, более целостным знанием, особенно если учесть, насколько больше ин­формации сейчас имеется в нашем распоряжении. Как интуитивно почувствовал и понял Калатрава, это долж­но стать частью нашего ученичества. Нужно непременно стараться как можно глубже постичь технологию, кото­рой мы пользуемся, принцип действия группы, в кото­рую входим, досконально разобраться с экономически­ми аспектами своей отрасли, понять, откуда она черпает силу. Мы должны постоянно спрашивать себя — как все это работает, как делаются дела, принимаются решения, как устроены взаимоотношения в коллективе? Углубляя таким образом знания, мы получаем более содержатель­ное и полное представление о реальности и приобретаем силы для ее изменения.


8. Двигайтесь вперед, пробуя и ошибаясь.

Пол Грэм


С детства, проходившего в пригороде Питсбурга (штат Пенсильвания), Пола Грэма (род. 1964) привлекали ком­пьютеры, которые он видел в телевизионных програм­мах и кино. Компьютеры представлялись ему электрон­ным разумом с безграничными возможностями. В бли­жайшем будущем, как ему казалось, с ними можно будет разговаривать: скажешь — и машина выполнит все, что пожелаешь.


Старшеклассником Пол был направлен на программу для одаренных учеников, где получил возможность порабо­тать над творческим проектом по своему выбору. Грэм решил взять за основу проекта школьный компьютер IBM, который использовался для распечатки табелей успевае­мости и расписания занятий. Доступ к подобному устрой­ству он получил впервые, и хотя компьютер был прими­тивным (программировали его с помощью перфокарт), мальчику он казался настоящим чудом, дверью в будущее.


Прошло несколько лет, все это время Пол самостоятель­но осваивал азы программирования — просматривал книги по данной теме, но по большей части прибегал к методу проб и ошибок. Результаты он видел мгновенно, как если бы писал масляными красками по холсту, и если программа работала как надо, на его взгляд, она выгляде­ла красивой, правильной — совершенной.


Метод проб и ошибок оказался эффективным и удоб­ным. Полу нравилось самостоятельно разбираться в предмете, он делал открытия и при этом не обязан был следовать чьим-то жестким указаниям. (В таком подходе заключена вся сущность хакерства.) Чем лучше он осваи­вал программирование, тем больше пользы удавалось из этого извлечь.


Решив продолжить образование, Грэм выбрал для этого Корнельский университет, кафедра информатики кото­рого была в те годы одной из лучших в стране. Здесь он наконец приобрел базовые знания, получил представле­ние об основных принципах программирования и по­путно избавился от ошибок и скверных хакерских при­вычек, появившихся за прошедшие годы. Пола заин­тересовало новое направление разработок в области искусственного интеллекта — это был ключ к созданию именно таких компьютеров, о которых он мечтал в дет­стве. Решив, что было бы здорово оказаться на переднем крае новой области, он поступил в аспирантуру на ка­федру информатики Гарвардского университета.


В Гарварде Грэм окончательно понял, что не создан для строго научной и академической деятельности. Он тер­петь не мог писать отчеты и научные статьи. Универси­тетский подход к программированию был ему скучен, он выхолащивал весь процесс, начисто лишая радостного волнения, задора и радости, которые неизбежно возни­кали, когда он делал свои открытия, пробуя и ошибаясь. В душе Пол оставался хакером, ему нравилась самостоя­тельность.


В Гарварде он встретился с другим таким же хакером, Робертом Моррисом. Вдвоем они углубились в изуче­ние языка программирования Лисп. Этот язык казался самым многообещающим, мощным и гибким из всех. Человек, выучивший его, мог сказать, что получил про­зрение и понял что-то принципиально важное о про­граммировании как таковом.


Разочарованный гарвардской кафедрой, Грэм решил сам разработать себе аспирантскую программу: он решил, что станет посещать разные занятия и в процессе опреде­лит, что ему действительно интересно и нужно. К боль­шому своему удивлению, он обнаружил, что его заинте­ресовало изобразительное искусство — как собственно живопись, так и курс истории искусств. Для него это означало только одно: в данный вопрос следует вникнуть и понять, куда приведет его этот интерес.


Защитив в Гарварде диссертацию по информатике, он поступил в Род-Айлендскую художественную школу, потом учился живописи в Академии изящных искусств во Флоренции. В Штаты Грэм вернулся без гроша, но был полон решимости совершенствоваться в живописи. Он кое-как перебивался, давая консультации по про­граммированию.


Шли годы, и Пол начал задумываться о том, в верном ли направлении развивается его жизнь. В эпоху Возрожде­ния художники непременно проходили обучение у ма­стеров, но что можно сказать о его собственном учени­честве? Создавалось впечатление, будто у его жизни нет четкого плана или направления. Все это напоминало низкого пошиба хакерство времен его школьной юно­сти, когда он составлял программы из кусков, латал их кое-как, методом тыка, постоянно ошибаясь и снова про­буя разные «примочки», выясняя, будет ли это работать. Выстраивая собственную жизнь таким способом, напо­ловину вверяясь случаю, он, по крайней мере, точно вы­яснил, от чего хочет держаться подальше — от универси­тетов и чистой науки, работы в крупных корпорациях, любой политической деятельности. Ему хотелось делать вещи — нравился сам процесс. В конечном счете самым значимым для него было наличие возможностей — важ­но было иметь шанс двигаться в том или ином направле­нии, меняя вектор движения в зависимости от того, что предлагала жизнь. Если за эти годы ему удалось чему-то выучиться, это, можно сказать, произошло «не благода­ря, а вопреки».


В 1995 году Пол Грэм услышал по радио о «Нетскей- пе» — компания расхваливала свои перспективы и об­суждала, как в недалеком будущем все товары будут про­даваться через Интернет, а «Нетскейп», лидер, будет прокладывать путь остальным. Дела Грэма снова были плохи, но даже с пустыми карманами он категорически не хотел возвращаться к прежнему и зарабатывать кон­сультациями. Призвав на помощь старого друга-хакера Роберта Морриса, он предложил ему вместе разработать программное обеспечение и заняться онлайн-бизнесом. Идея Грэма состояла в том, чтобы создать программу, которая позволила бы пользователям создавать свои он­лайновые магазины, причем использовать ее можно было бы прямо на сервере, не скачивая. Прежде никто до та­кого не додумался. Они написали программу на языке программирования Лисп. Преимущество использования именно этого языка заключалось в высокой скорости и динамичности, с которой можно было вносить измене­ния, расширяя возможности программы. Свою компа­нию друзья назвали «Виавеб» (буквально «Через сеть»), и она оказалась первой в своем роде, настоящим пионе­ром онлайн-торговли. Через три года они продали ее компании Yahoo! за 49 миллионов долларов.


В дальнейшем Грэм продолжал двигаться по пути, из­бранному им еще в ранней молодости. Всякий раз он выбирал направление, где то, что ему интересно, совпа­дало бы с тем, что он умел делать. Он двигался туда, где ему виделись перспективы.


В 2005 году Пол Грэм выступил в Гарварде с лекцией об истории создания «Виавеба». Студенты, вдохновленные его рассказом и советами, начали просить организовать что-то вроде консультационной фирмы. Идея показалась интересной, и Грэм создал «Y-Комбинатор» — инвести­ционную компанию, помогающую молодым предприни­мателям запускать инновационные проекты. С каждого удачного старта компания Грэма получала определен­ный процент.


Несколько лет он оттачивал систему, узнавая новое и обучаясь по мере продвижения вперед. В конечном счете «Y-Комбинатор» стал главной «хакерской примочкой» Грэма — случайно натолкнувшись на идею создания, он дорабатывал ее методом проб и ошибок. В настоящее время компания оценивается приблизительно в 500 мил­лионов долларов.


Каждой эпохе свойственно предлагать свою модель уче­ничества, которая оптимально соответствует царящей на тот момент системе производства. Первые системы уче­ничества, жесткие и определенные, появились в эпоху Средневековья и продолжили свое существование в мо­мент зарождения современного капитализма с его по­требностью контроля качества.


С наступлением промышленной революции старая си­стема обучения стала выходить из употребления, но идея эта продолжала существовать, приняв форму самосовер­шенствования изнутри определенной отрасли (так, Дар­вин развивался и совершенствовался в области био­логии). Это больше соответствовало индивидуалис­тическому духу времени. Хотя можно назвать много подходов, способных повлиять на концепцию учениче­ства в новое время, одной из наиболее перспективных моделей в современном мире следует признать хакер­ский подход к программированию.


Работает эта модель так: стремясь приобрести как можно больше знаний, умений и навыков, вы подчиняетесь об­стоятельствам, которые диктуют вам направление, но лишь постольку, поскольку они связаны с вашими глав­ными и коренными интересами. Подобно компьютер­ному хакеру, вы цените процесс исследования и откры­тия самого себя и стремитесь добиться высшего качества во всем, что делаете. Карьерный рост на одном месте не для вас — вы сторонитесь и избегаете такого пути. Вы рискуете — ведь непонятно, куда все это может заве­сти, — зато используете на всю катушку возможность получать открытую информацию, так что любые сведе­ния об интересующем вас ремесле в вашем полном рас­поряжении. Вскоре вы начинаете понимать, какая работа вам подходит, а от каких предложений нужно наотрез отказываться. Вы движетесь вперед, используя метод проб и ошибок. В таком режиме вы проводите свои мо­лодые годы. Вы сами спланировали и организовали себе ученичество широчайшего спектра, ограниченного толь­ко вашими личными интересами.


Вы блуждали, бросались из крайности в крайность не из- за боязни взять на себя ответственность, а из-за того, что расширяли основы своих знаний и возможностей. В определенный момент, когда вы готовы на чем-то остановиться, в голову придут идеи, и возможности не­избежно вам предоставятся. Когда это произойдет, по­лезным окажется буквально все, чему вы научились за это время. Вы будете мастерски комбинировать это, под­бирая необычные, подчас уникальные сочетания, идеаль­но соответствующие вашей личности. Возможно, вы на долгие годы осядете на одном месте или будете зани­маться разработкой одной идеи, набирая в процессе еще больше знаний, а потом, когда придет время, начнете двигаться, слегка меняя направление.



В наш век те, кто в юности делал карьеру, жестко упер­шись в единственный вариант пути, часто годам к сорока оказываются в тупике, не видя возможностей для даль­нейшего движения или погибая от скуки.

Ученичество широкого спектра, пройденное в юности, приносит со­всем иные плоды — становясь старше, вы можете расши­рять свои возможности.


Оборотная сторона. Вольфганг Амадей Моцарт — Альберт Эйнштейн

Можно представить, что некоторые исторические лич­ности — одаренные от природы, таланты — каким-то образом миновали этап ученичества: смогли либо вовсе обойтись без него, либо очень существенно сократить благодаря своим выдающимся способностям. В поддерж­ку этой точки зрения обычно ссылаются на Моцарта или приводят другой классический пример — Эйнштейна. Действительно, создается впечатление, что оба были на­делены творческим гением изначально.


Что касается Моцарта, большинство серьезных музыко­ведов сходятся во мнении, что по-настоящему достой­ные, великие произведения были написаны им через де­сять лет после того, как он начал заниматься композици­ей. Примечательно, что анализ жизни и творчества семидесяти величайших композиторов выявил лишь три исключения: трое из этих семидесяти умудрились каким-то образом уложиться в девять лет, а остальным потребовалось не меньше десяти лет, чтобы создать дей­ствительно значимое произведение.


Эйнштейн приступил к серьезным экспериментам в шестнадцатилетнем возрасте. Спустя десять лет он пред­ложил свою революционную теорию относительности. Невозможно, конечно, точно сказать, сколько времени он посвящал оттачиванию своих теоретических позна­ний, но, допустим, три часа в день. За десять лет это со­ставило 10 тысяч часов практики.


Если что и отличает Моцарта и Эйнштейна от других, так это удивительно ранний возраст, в котором они на­чали свое ученичество, и невероятная интенсивность, с которой они практиковались и на которую были способны благодаря полной отдаче любимому делу. Конечно, в юные годы мы, как правило, учимся быстрее, усваиваем материал глубже, да при этом еще сохраняем некое твор­ческое вдохновение, которое нередко угасает по мере того, как мы становимся старше.



Это как рубить огромное дерево необъятной ширины. Одним ударом топора тебе его не свалить. Но если не сдаваться и продол­жать рубить, рано или поздно, как бы ни сопротивлялось дерево, оно наконец рухнет.


Мастер дзен Хакуин


Коротких путей, позволяющих избежать этап учениче­ства, способов обойтись без него не существует. При­рода человеческого мозга такова, что для закрепления сложных навыков требуется длительное время, позволя­ющее этим навыкам глубоко укорениться; прочно усво­енные, они освобождают сознание для настоящей твор­ческой деятельности. Само стремление искать обходные пути делает нас абсолютно непригодными для достиже­ния мастерства. Таким образом, оборотной стороны в данном случае не существует в принципе.


Глава III . Впитать силу Мастера: энергия наставника


Жизнь коротка, и время, отведенное нам на уче­ние и творчество, ограничено. Без руководства можно впустую потратить драгоценные годы, пытаясь получить теоретические и практические познания из разных источников. Лучше вместо этого последуйте примеру мастеров всех времен и подыщите достойного наставника. Связка «на­ставник — подопечный» — самая эффективная и плодотворная модель обучения. Хорошие учи­теля понимают, на что направить ваше внимание и как вас вдохновить. Их знания и опыт пере­ходят к вам. Они мгновенно и трезво оценивают ваш труд, помогая быстрее исправить ошибки. Тесное личное взаимодействие позволяет вам перенять образ мыслей учителя, его взгляд на мир, который представляет собой большую силу и который вы можете адаптировать к своей лич­ности. Выбирайте наставника, наиболее соот­ветствующего вашим нуждам, — того, кто суме­ет приблизить вас к делу вашей жизни. Усвоив знания учителя, вы должны продолжить движе­ние вперед, ни в коем случае не оставаясь в его тени. Ваша цель — превзойти своих наставников мастерством и блестящими успехами.


Алхимия ЗНАНИЯ. Майкл Фарадей

Судьба Майкла Фарадея (1791-1867), родившегося и вы­росшего в бедной лондонской семье, казалось, была предрешена с самого начала — скорее всего, мальчику предстояло стать кузнецом, как его отец, или заниматься какой-нибудь другой физической работой. Его возмож­ности, таким образом, были очень сильно ограничены трудными обстоятельствами. Родителям приходилось кормить и растить десятерых детей. Отец не мог регу­лярно работать из-за болезни, и поэтому семье нужен был дополнительный доход. Старшие с нетерпением и тревогой ждали того момента, когда юный Фарадей на­конец достигнет двенадцатилетнего возраста и сможет устроиться на работу или стать подмастерьем и обучать­ся какому-нибудь ремеслу.


Однако была одна черта, которая выделяла мальчишку и даже внушала беспокойство, — Фарадея отличал необык­новенно живой ум, плохо сочетавшийся с определенны­ми для него перспективами. В какой-то степени его ум­ственная неугомонность вдохновлялась своеобразной верой, которой придерживались члены его семьи, — они были сандеманистами*. Приверженцы этой секты вери­ли, что Бог обнаруживает свое присутствие в любом жи­вом существе и любом природном явлении. Общаясь с Богом ежедневно и в душе приближаясь к Нему настоль­ко, насколько это возможно, они старались увидеть и почувствовать Божественное начало повсюду.



* Сандеманисты — религиозная секта, возникшая в лоне английского протестантизма. Названа в честь основателя, Роберта Сандема- на (1718-1771).


Юный Фарадей был глубоко укоренен в этой филосо­фии. Если он не выполнял поручения своей матери и ра­боту по дому, то бродил по центральным улицам Лондо­на, внимательно наблюдая за миром вокруг себя. При­рода казалась мальчику исполненной тайн, ему хотелось размышлять об этих тайнах, разгадывать их. Наученный тому, что Бог присутствует во всем, Майкл интересовал­ся абсолютно всем, что его окружало. Любознательность его была безграничной. Родителей и вообще всех, с кем доводилось поговорить, он засыпал бесконечными вопросами о растениях, минералах и явлениях природы, которые казались ему необъяснимыми. Он тянулся к знаниям, жаждал их и очень огорчался из-за невозмож­ности приобрести их.


Однажды Майкл забрел в соседнюю лавку, где торговали книгами. Вид такого количества новеньких книг на пол­ках поразил мальчика. Учиться в школе ему почти не пришлось, и в своей жизни он имел дело с одной- единственной книгой — Библией. Сандеманисты вери­ли, что Писание являет собой воплощение Божествен­ной воли. Для Фарадея это означало, что слова на стра­ницах обладают некой магической силой. Он представил, что каждая книга открывает свои собственные миры зна­ния — этакое удивительное волшебство, в каждой книге свое!


Владелец магазина, Джордж Ребау, был очарован глубо­ким почтением, с которым столь юный человек отнесся к книгам, — раньше ему не доводилось замечать у мальчи­шек глубокого интереса к печатному слову. Он всячески поощрял визиты Майкла в магазин, и скоро тот стал по­стоянным посетителем. Чтобы помочь его семье, Ребау взял Фарадея на работу рассыльным. Поскольку мальчик относился к работе ответственно, приятно удивленный хозяин предложил ему повышение — место подмастерья переплетчика при книжной лавке. Фарадей с радостью принял предложение, и в 1805 году началось его семи­летнее ученичество.


В первые месяцы работы, окруженный книгами, мальчик с трудом мог поверить своему счастью — новые книги в те годы были редким товаром, предметом роскоши для состоятельных людей. Даже в библиотеках не было того, что можно было найти в магазине Ребау. Владелец по­ощрял Майкла в чтении, позволял читать в свободные от работы часы все, что захочется, и мальчик проглатывал каждую книгу, какая только попадалась в руки.


Однажды он прочел в энциклопедии о наиболее значи­мых открытиях в электричестве, и внезапно его охватило волнение — он будто понял вдруг, что нашел свое призвание в жизни. Речь шла об удивительном явлении, о чем-то невидимом для глаз... что можно было обнару­жить и измерить экспериментальным путем.


Идея раскрытия тайн природы при помощи эксперимен­тов захватила Майкла. Наука показалась ему увлекатель­ным поиском разгадок всевозможных тайн мироздания. Так или иначе, ему нужно было стать ученым, решил он.


Но это желание было несбыточным, и Фарадей прекрас­но понимал это. В Англии того времени доступ к лабора­ториям и возможность серьезно заниматься наукой име­ли только люди с университетским образованием, то есть представители высших слоев общества. Разве мог помощ­ник переплетчика мечтать об этом? Пусть даже его пере­полняет энергия, пусть он стремится к своей цели всей душой — у него нет ни учителей, ни учебных пособий, ни системы, и он понятия не имеет, с чего начать.


В 1809 году к ним в лавку попала книга, которая внезап­но дала Майклу надежду. Книга (ее автором был препо­добный Исаак Уоттс) называлась «Совершенствование разума» и представляла собой самоучитель, впервые опу­бликованный в 1741 году. В ней была представлена мето­дика самообучения и совершенствования жизни для мо­лодых людей, вне зависимости от их социальной при­надлежности. На ее страницах описывались вполне осуществимые действия, и она давала вполне реальную надежду.


Фарадей перечитывал книгу снова и снова, всюду носил с собой. И он досконально следовал рекомендациям ав­тора. По Уоттсу, учеба должна быть активным процес­сом. Он советовал не только читать о научных открыти­ях, но и самостоятельно повторять эксперименты, кото­рые к ним привели.


С разрешения и благословения господина Ребау Фара­дей оборудовал в одной из задних комнат магазина лабо­раторию и стал проводить в ней несложные химические и физические опыты. Уоттс доказывал важность настав­ников в обучении, которое не следовало ограничивать одним только чтением книг, и Фарадей послушно начал посещать многочисленные научные лекции, которые в те времена были довольно популярны. Уоттс доказывал, что нужно не только слушать лекции, но и делать под­робные записи, а потом прорабатывать их, — все это, утверждал он, способствует тому, что знания отпечаты­ваются глубоко в мозгу.


Фарадей пошел даже дальше! Посещая лекции известно­го ученого Джона Татума — каждую неделю тот высту­пал с лекцией на новую тему, — юноша записывал наи­более важные ключевые слова и идеи, делал наброски различных инструментов, которые использовал Татум, и схематически зарисовывал эксперименты. В течение сле­дующих дней он переписывал заметки полными предло­жениями, а затем расширял их уже до целых глав, каждая из которых была посвящена отдельной теме; также он старательно перерисовывал наброски и записывал свои впечатления от лекции. За год, таким образом, он соб­ственноручно изготовил целую научную энциклопедию. Его познания росли не по дням, а по часам и приобрета­ли упорядоченный, структурированный характер, как и его записи.


Однажды господин Ребау показал эту впечатляющую подборку записей покупателю по имени Уильям Дэнс, члену престижной научной организации Королевская ассоциация, которая поощряла исследования и поддер­живала новейшие достижения науки. Листая записи Фарадея, Дэнс был изумлен тем, как четко и емко тот из­лагал сложные научные темы. Он решил пригласить мо­лодого человека на лекции известного и недавно посвя­щенного в ранг рыцарей химика Хэмфри Дэви. Лекции должны были состояться в Королевской ассоциации, где Дэви руководил химической лабораторией.


Билеты на лекции были давно уже распроданы, и само по себе приглашение стало редкой честью для молодого человека такого происхождения, как Майкл Фарадей. Однако он и не предполагал, что это изменит всю его судьбу. Дэви был выдающимся химиком своей эпохи, сделал множество важных открытий и занимался изуче­нием принципиально новой области науки — электро­химии. Его эксперименты с различными газами и други­ми веществами были крайне опасны и не раз приводили к несчастным случаям, что создало Дэви репутацию бес­страшного воина науки. Благодаря яркому таланту Дэви и умению демонстрировать сложные эксперименты пе­ред изумленной аудиторией каждая его лекция была со­бытием. Происхождения он был простого и достиг вы­сот науки благодаря поддержке именитых наставников, которые в свое время обратили на него внимание. Для Фарадея Дэви был единственным из современных ему ученых, с кем он мог бы сопоставить самого себя, осо­бенно если учесть отсутствие у Дэви университетского образования.


Приходя на лекции заранее, чтобы успеть занять место как можно ближе к кафедре, Фарадей впитывал каждое слово Дэви, конспектируя всё до малейших деталей, де­лая самые подробные записи, на какие только был спосо­бен. Эти лекции произвели на него совсем другое впе­чатление, чем те, которые он посещал ранее. Конечно, он был воодушевлен, но в то же время чувствовал себя подавленным и обескураженным. За годы самостоятель­ного обучения ему удалось расширить свои познания о науке и окружающем мире. Однако наука не ограничи­вается накоплением информации. Это определенный образ мыслей, подход к решению различных задач. Дух науки — творчество, и в присутствии Дэви Фара­дей ясно ощутил это. Пока непрофессиональный уче­ный-самоучка смотрит на науку со стороны, знания его однобоки и не способны принести никакого плода. Он должен войти в нее, получить непосредственный, практический опыт, стать частью научного сообщества и научиться мыслить как ученый. А чтобы приблизиться к духу науки и приобщиться к ее сути, необходим муд­рый наставник.


Это казалось невыполнимой задачей, и Фарадей, учени­чество которого подходило к концу, был в отчаянии при мысли, что так на всю жизнь и останется переплетчиком книг. Он писал письма президенту Королевского общества, в которых просил любой, пусть самой черной рабо­ты в научной лаборатории. Хотя писал он регулярно, от­вета не было, месяц шел за месяцем, и вот однажды, со­вершенно неожиданно, он получил письмо от имени Хэмфри Дэви. Химику обожгло глаза в результате оче­редного взрыва в его лаборатории, и некоторое время он не мог читать и писать; ему требовался помощник — се­кретарь, который делал бы записи и приводил в порядок материалы. Мистер Дэнс, добрый друг Дэви, порекомен­довал для этой работы юного Фарадея.


Случай был удивительный, счастливый, почти волшеб­ный. Фарадею следовало постараться, сделать все, что только было в его силах, дабы произвести впечатление на великого химика. Охваченный благоговейным трепе­том, Фарадей внимательнейшим образом выслушивал все указания Дэви и делал даже больше, чем тот просил. Однако вскоре зрение у Дэви восстановилось, он побла­годарил Фарадея за работу, но при этом ясно дал понять, что в Королевской ассоциации у него уже имеется лабо­рант, так что для Майкла просто нет вакансии.


Фарадей приуныл, но сдаваться не собирался, он не мог допустить отказа, ведь это означало бы конец всех на­дежд. Считаные дни работы у Дэви открыли ему глаза, показали широчайшие возможности для обучения. Дэви любил рассказывать об идеях, приходивших ему в голо­ву, он интересовался мнением тех, кто оказывался рядом. Как-то он обсуждал с Фарадеем один эксперимент, кото­рый планировал провести, и молодому человеку удалось получить представление о том, как у Дэви протекает мыслительный процесс. Это произвело на Фарадея глу­бокое впечатление. Дэви был бы идеальным наставни­ком, и Майкл твердо решил добиться своего. Он вернул­ся к записям, которые делал на лекциях Дэви, доработал конспекты, переплел, так что получилась превосходная брошюра, аккуратно написанная от руки и дополненная зарисовками и схемами, и послал ее Дэви в качестве по­дарка. Спустя несколько недель он написал ему письмо, напомнив об эксперименте, который тот упоминал, но о котором, возможно, уже забыл (Дэви был известен своей рассеянностью). Ответа на письмо не последовало, но однажды, в феврале 1813 года, юношу неожиданно вы­звали в Королевскую ассоциацию.


В тот день за невыполнение указаний начальства из ассо­циации был уволен лаборант. Требовалось заменить его немедленно, и Дэви порекомендовал юного Майкла Фа­радея. Работа лаборанта главным образом предполагала мытье бутылок и оборудования, уборку помещения и разжигание огня в каминах. Плата была низкой, значи­тельно ниже, чем Майкл получал в качестве переплетчика, но он, с трудом веря в свою удачу, принял предложение.


Фарадей учился всему так быстро, что сам был поражен; это было совсем не похоже на медленный процесс само­образования, когда приходилось до всего доходить сво­им умом. Под руководством своего наставника он вско­ре научился готовить разные химические соединения, включая взрывоопасные смеси. Но главное — он полу­чил возможность постигать азы химического анализа у величайшего химика эпохи.


Круг обязанностей увеличивался, и вскоре Фарадей был допущен в лабораторию для проведения собственных опытов. Он работал днями и ночами, стараясь навести на столах и полках столь необходимый порядок. Посте­пенно их взаимоотношения с Дэви становились глуб­же — маститый ученый, кажется, видел в Фарадее себя в молодости.


Однажды летом Дэви готовился совершить длительный тур по Европе и пригласил Фарадея поехать с ним в ка­честве лаборанта и камердинера. И хотя Фарадею не улыбалась мысль прислуживать, это был шанс встретить­ся с выдающимися европейскими учеными и поработать рядом с Дэви (тот брал в путешествие переносную лабо­раторию) — ради такой перспективы можно было согла­ситься на все. Фарадею представлялась блестящая воз­можность не только работать, но и жить рядом с Дэви, перенимать его знания и сам образ мыслей.


Во время путешествия Фарадей ассистировал Дэви при проведении эксперимента, который произвел на него неизгладимое впечатление. В те годы в ученом мире шла дискуссия о точном химическом составе алмазов. Счита­лось, что они состоят из углерода. Но возможно ли, что­бы прекрасные драгоценные камни состояли из того же элемента, что и древесный уголь? В химическом составе алмазов наверняка присутствует что-то еще, считали уче­ные, способов же разделить алмаз на химические элемен­ты тогда не знали, и эта проблема не давала покоя мно­гим исследователям.


Дэви давно занимала радикально новая идея о том, что свойства веществ определяют не элементы сами по себе. Возможно, химический состав угля и алмаза абсолютно одинаков, но в их молекулярной структуре есть разли­чия, которые и обусловливают различные физические свойства. Такой взгляд на природу вещей был революци­онным, но способов доказать свою идею у Дэви не было, пока однажды, во время путешествия по Франции, в го­лову ему не пришла идея практически безупречного, идеального эксперимента.


Вспомнив, что в Италии, во флорентийской Академии дель Чименто, находится одна из самых мощных линз того времени, Дэви направился туда. Получив разреше­ние использовать линзу, он поместил алмаз в крохотную запаянную колбу, заполненную чистым кислородом, и с помощью линзы направил пучок солнечных лучей на алмаз. Алмаз вспыхнул и полностью испарился. Все, что осталось от него внутри колбы, был углекислый газ, а это доказывало, что алмаз состоит исключительно из углеро­да. Следовательно, придавать углероду форму древесно­го угля либо алмаза могли только изменения в молеку­лярной структуре. Никак иначе объяснить результаты этого эксперимента было невозможно.


Фарадея поразил ход мысли, который привел к этому опыту. От простого размышления Дэви пришел к дей­ствию, которое могло физически продемонстрировать его идею и исключало другие возможные объяснения. Способность живо, в высшей степени творчески мыслить и была источником таланта Дэви, блестящего химика.


Когда Фарадей вернулся в Королевскую ассоциацию, ему увеличили жалованье и повысили в должности — отныне он был ассистентом и ответственным за прибо­ры и коллекцию минералов. А вскоре после этого поло­жение начало меняться. Дэви нравилось проводить зна­чительную часть времени в разъездах. Полагаясь на возрастающее мастерство Фарадея, он направлял ему все­возможные образцы минералов для исследования. Дэви все больше зависел от своего ассистента, в своих письмах он называл его одним из лучших известных ему химиков- аналитиков; он гордится, добавлял Дэви, что так хорошо его обучил. Но к 1821 году Фарадею пришлось осознать неприятный факт: Дэви твердо держит его в своей вла­сти. После восьми лет интенсивной учебы Фарадей стал опытным химиком, обладавшим широкими познаниями и в других науках. Он занимался независимыми иссле­дованиями, но Дэви по-прежнему относился к нему как к лаборанту, гоняя за дохлыми мухами для своих рыбо­ловных приманок и нагружая другой черной работой.


Фарадей сознавал: он обязан учителю всем. Именно Дэви спас его от скучного и невдохновляющего ремесла переплетчика. Однако ему уже тридцать, и если в скором времени он не получит достаточной независимости, то свои лучшие творческие годы так и проведет лаборан­том. Но разорвать отношения означало бы потерять лицо в научном сообществе, особенно с учетом отсут­ствия собственной репутации в ученых кругах.


Спустя некоторые время Фарадею наконец представи­лась возможность отойти от своего властного наставни­ка, и он в полной мере использовал этот шанс.


В то время ученые всей Европы занимались изучением взаимодействия электрического тока и магнитного поля. Дэви тоже не остался в стороне. Вместе со свои колле­гой, известным ученым Уильямом Хайдом Волластоном, он выдвинул предположение, что движение, порожда­емое электромагнитным полем, имеет форму спирали. Подключив к своим экспериментам Фарадея, Дэви и Волластон изобрели способ разбить это движение на не­ большие фрагменты, которые можно было бы измерить. Потом эти результаты предполагалось суммировать, чтобы доказать это предположение.


Примерно в то же время близкий друг Фарадея попросил его написать для солидного журнала небольшой обзор того, что было известно об электромагнетизме, и он по­грузился в кропотливое изучение этой области. Рассуж­дая как его наставник, Дэви, Фарадей пришел к выводу, что нужно найти способ физически, наглядно продемон­стрировать движение частиц, непрерывно создаваемое электромагнитным полем, ведь только в этом случае ни­кто не сможет опровергнуть результаты эксперимента.


Однажды вечером, в сентябре 1821 года, Фарадей ясно представил, как можно провести такой эксперимент, и воплотил это на практике. В центре чаши, наполненной жидкой ртутью (ртуть — металл и проводит электриче­ство), он вертикально установил магнит. В ртуть Фара­дей погрузил прикрепленный к магниту провод, кото­рый с другого конца соединялся с пробкой. Когда по проводу шел электрический заряд, пробка начинала дви­гаться вокруг магнита по правильной кривой. Повтор­ный эксперимент (на этот раз провод был закреплен в воде) привел к такому же результату.


Впервые в истории был проведен эксперимент, в ходе которого электричество создавало постоянное движе­ние, — фактически это стало шагом к появлению элек­трических двигателей. По своей задумке эксперимент был крайне прост, но только Фарадею оказалось под силу так ясно представить все детали. И еще: был продемон­стрирован способ мышления, который во многом являл­ся плодом ученичества у Дэви.


Чувствуя, что годы бедности, неоправдавшихся надежд и зависимости уходят в прошлое, Фарадей пустился в пляс по лаборатории. Это открытие должно наконец дать ему свободу. В восторге от сделанного, он поспешил опу­бликовать результаты своего эксперимента.


Однако в своем докладе он забыл упомянуть об исследо­вании, проведенном Волластоном и Дэви, и вскоре по­ползли слухи, будто бы Фарадей плагиатор, укравший результаты их исследований. Поняв свою ошибку, Фара­дей встретился с Волластоном и в его присутствии по­вторил опыт, доказав, что добился результатов самостоя­тельно, вне зависимости от чьей-либо работы. Волластон согласился с ним, и тема была закрыта. Но слухи про­должали распространяться, и вскоре стало известно, что источник — не кто иной, как Дэви. Он отказался при­нимать объяснения Фарадея, и никто не мог понять при­чины этого. Когда Фарадей, в связи с его открытием, был номинирован на членство в Королевском обществе, Дэви, будучи президентом общества, всячески старался воспрепятствовать этому. Годом позже, когда Фарадей совершил новое важное открытие, Дэви стал утверждать, что в этом есть и его заслуга. Похоже, он считал, что создал Фарадея как ученого практически из ничего и, следовательно, его заслуга есть во всем, чего тот достиг.


Фарадей понял, что их отношения с наставником, в сущ­ности, изжили себя. Больше они не переписывались и не виделись. Теперь, заслужив авторитет в научном сообще­стве, Фарадей мог поступать так, как считал нужным. Его последующие эксперименты проложили путь для всех наиболее важных достижений в области электричества и теории поля, то есть наиболее перспективных отраслей в науке XX века. Фарадей стал одним из величайших практиков в истории экспериментальной науки, чья сла­ва затмила славу того, кто некогда был ему наставником.


Ключи к мастерству

Значение смирения — Ценность наставников — Отношения «наставник — ученик» — Обучение как алхимия — Разбор истории Майкла Фарадея — Александр Македонский — Ценность личных взаимоотношений — Найти

И ЗАИНТЕРЕСОВАТЬ НАСТАВНИКА-КНИГИ И ЗНАМЕНИТОСТИ В КАЧЕСТВЕ НАСТАВ­НИКОВ — Наставник как фигура отца — Когда расставаться с мастером


В прошлом влиятельные люди обладали реальной аурой власти. Частично они были обязаны этому своими до­стижениями, частично — положению, которое занима­ли, относясь к аристократии или религиозной элите. Их силу можно было реально почувствовать, она оказывала на окружающих явное воздействие, заставляя превозно­сить тех, кто был ею наделен. На протяжении веков, од­нако, благодаря медленно, но неуклонно развивающему­ся процессу демократизации ореол власти во всех ее ипостасях заметно поблек, так что в наши дни он уже почти незаметен.



За столом дамы хвалили портрет, сделанный неким молодым художни­ком. «А самое удивительное, — добавляли они,— что он самоучка». Оно и было заметно, в особенности по рукам, написанным неточно, без должного умения. «Молодой человек, несомненно, талант­лив, — сказал Гёте, — но за то, что он самоучка, его надо не хвалить, а бранить. Талант­ливый человек не создан для того, чтобы быть предо­ставленным лишь самому себе; он обязан обратиться к искусству, к дос­тойным мастерам, а те уж сумеют сделать из него художника».


Иоганн Петер Эккерман,


«Разговоры с Гёте»


И правда, мы справедливо считаем, что никого не следу­ет превозносить только из-за занимаемого положения, особенно если оно досталось не по заслугам, а благодаря связям или привилегиям. Но такое отношение никак не затрагивает людей, добившихся всего благодаря соб­ственным заслугам. Мы живем в культуре, которая охот­но критикует и развенчивает любые авторитеты, с удо­вольствием выставляя напоказ слабости и недостатки власть имущих. Если мы и замечаем какую-то ауру, то, скорее уж, у обаятельных звезд и знаменитостей. Во многом столь скептическое отношение к авторитетам здорово и справедливо, особенно в отношении полити­ков, но, когда речь заходит об учебе и особенно об этапе ученичества, скептицизм этот становится проблемой.


Обучение немыслимо без смирения, оно непременно его подразумевает. Мы не можем не признать, что суще­ствуют люди, которые разбираются в избранной нами области намного лучше и глубже, чем мы. Их превос­ходство — отнюдь не результат врожденного таланта и не привилегия, все дело тут скорее в опыте и возрасте, и авторитет этих людей в данной области не дутый, он опирается не на интриги или уловки, он весьма осязаем, реален. Но если нам неприятно это признавать, если мы чувствуем недоверие к любым авторитетам в принципе, то рискуем впасть в заблуждение, решив, что можем и сами всему научиться, что самообучение даже более естественно. Можно считать такое отношение призна­ком независимости, только на самом-то деле оно проис­текает от нашей неуверенности. Мы чувствуем — воз­можно, не отдавая себе в том отчета, — что, проходя об­учение у мастеров и подчиняясь их авторитету, мы каким-то образом принижаем собственные способности. Даже если нам в жизни повезло и есть у кого учить­ся, мы недостаточно внимательно прислушиваемся к со­ветам своих учителей, частенько предпочитая делать по-своему. Да что там, мы уверены, что критиковать ма­стеров или учителей и пререкаться с ними — признак большого ума, а быть смиренным и послушным учени­ком означает расписаться в своей слабости.


Важно понять: на первых порах, в начале пути, вас долж­но волновать только одно — как можно эффективнее обучаться и приобретать профессиональные навыки. Для этого на этапе ученичества вам и необходимы наставни­ки с неоспоримым для вас авторитетом — те, кого вы готовы будете слушаться. Признание этого факта вас никак не характеризует, а свидетельствует лишь о вре­менной слабости, преодолеть которую и поможет на­ставник.


Причина, по которой вам требуется наставник, очень проста: жизнь коротка, время на обучение ограничено, да и ваша энергия не бесконечна. Самое творческое вре­мя — от двадцати — двадцати пяти лет до сорока с не­большим. Многое вы можете почерпнуть из книг, из соб­ственного опыта, из советов, которые время от времени дают окружающие, но все это бессистемно и не гаранти­рует успеха. Книги не учитывают ваших конкретных об­стоятельств и вашей индивидуальности, что ни говори, информация в них рассчитана на среднестатистического читателя и трудна для понимания. Молодому и не слиш­ком опытному человеку довольно трудно применить эти абстрактные сведения на практике. Можно учиться на своем опыте, извлекая уроки из событий и переживаний своей жизни, но часто для того, чтобы верно понять зна­чение происходящего, требуются годы. Всегда имеется возможность практиковаться самостоятельно, но тогда у вас не будет обратной связи — другими словами, некому будет делать с вами работу над ошибками. Во многих об­ластях самообучение возможно, но оно может потребо­вать с десяток лет, а то и больше.


Наставники не предлагают коротких путей, но направля­ют процесс. У них тоже наверняка были прекрасные учителя, давшие им глубокие и ценные знания в своей обла­сти. В последующие годы они набирались опыта, извле­кая из него бесценные уроки, вырабатывая и оттачивая систему обучения. Их знания и опыт станут вашими — наставники могут уберечь вас от ненужных ошибок, не­верно выбранных путей. Наблюдая за вами в деле, они сразу же вносят коррективы, и благодаря этому ваша практика проходит с максимальной эффективностью. Советы учителей идеально соответствуют именно ва­шим обстоятельствам и потребностям.


Работая в тесном сотрудничестве с наставником, вы не только перени­маете приемы,но и впитываете самую суть его творческой натуры и можете использо­вать все это, подогнав по себе. То, что заняло бы у вас десять лет, вполне можно успеть сделать за пять, если двигать­ся в верном направлении.


Но речь идет о вещах куда более важных, нежели про­стая экономия времени. Когда мы получаем знания в сжатой, концентрированной форме, они имеют большую ценность. Мы меньше отвлекаемся. То, чему мы учимся, глубже усваивается благодаря полной сосредоточенно­сти на предмете. Наши собственные оригинальные идеи рождаются будто сами собой, наше развитие протекает более естественно. Пройдя качественное, эффективное обучение, мы можем наилучшим образом использовать свою молодую энергию и творческий потенциал.


Эмоциональная составляющая отношений наставника и ученика особенно способствует интенсивности и каче­ству этой формы обучения. Наставники вкладывают душу в ваше обучение, такова уж их природа. Причин тому может быть несколько: возможно, вы им нравитесь или в вас они видят себя и благодаря вам как бы повтор­но проживают собственную юность. Может быть, они распознают в вас особый талант, который им хочется развить, или в вас есть нечто, представляющее для них особую важность, — чаще всего, это молодая энергия ученика и готовность усердно трудиться. В таких случа­ях со временем у наставника может возникнуть настоя­щая привязанность к вам. Ученики, в свою очередь, тоже привязываются к учителям — восхищаясь их достижениями, стремясь во всем брать с них пример и так далее. Наставникам безмерно приятно и лестно подобное от­ношение.


Если такая двусторонняя эмоциональная связь налажи­вается, вы открываетесь навстречу друг другу и ваши от­ношения выходят за рамки обычной пары «учитель — ученик». Когда кто-то вызывает у вас восхищение, у та­кого человека легче учиться и подражать ему, вы становитесь восприимчивее ко всему, что он делает. К нему вы относитесь намного внимательнее. Зеркаль­ные нейроны в вашем мозге более активно включаются в работу, это позволяет обеспечить более глубокое обуче­ние, при котором не просто формально передаются зна­ния, но усваиваются стиль и образ мысли, часто незау­рядный и мощный. С другой стороны, из-за симпатии и привязанности наставники нередко открывают ученику секреты, которые скрывают от окружающих. Не нужно бояться возникающей приязни. Именно благодаря ей ваше учение может стать глубоким и плодотворным.


Взгляните на это так: процесс обучения в чем-то напо­минает древние алхимические практики. Главной целью алхимиков был способ превращения простых камней или металлов в золото. Считалось, что для этого необхо­дим так называемый философский камень — вещество, через контакт с которым можно одушевить неживые камни или металлы; предполагалось, что при этом изме­нится их химическая структура и они превратятся в зо­лото. Правда, философский камень так и не удалось оты­скать, но сама идея несет глубокий метафорический смысл. Где-то в мире существует знание, которое спо­собно превратить вас в Мастера с большой буквы, — уподобим его простому металлу или камню. Знание это вам предстоит усвоить и преобразовать, вдохнуть в него жизнь, проявляя активность и адекватно реагируя на то, что происходит вокруг вас. Наставника же можно упо­добить философскому камню — напрямую взаимодей­ствуя с человеком, наделенным опытом, вы можете стре­мительно и эффективно возжечь это знание, превращая его в нечто, подобное золоту.


История Майкла Фарадея — блестящий пример, иллю­стрирующий такой алхимический процесс. Его жизнь текла, кажется, по волшебству — попал на службу, где можно было много читать и обучаться наукам, своими записками произвел впечатление на того человека, ко­торый был ему необходим, и в итоге познакомился с непревзойденным наставником, знаменитым Хэмфри Дэви. Но за всем этим везением и сказочной удачливо­стью стоит определенная логика. В юности Фарадей был энергичен, его тянуло к знаниям. Какой-то вну­тренний радар направил его к единственной книжной лавке в округе. Хотя, разумеется, это просто счастливая случайность, что в руки ему попала книга «Совершен­ствование разума», однако, не окажись Фарадей на­столько собранным, чтобы сразу распознать ее цен­ность, он просто не смог бы использовать ее в полной мере и извлечь пользу. Под незримым руководством Исаака Уоттса молодой человек сумел придать своим знаниям более практическую направленность. Но тот же самый радар, что направил его в книжную лавку и к определенной книге, толкал его все дальше. Познания Фарадея оставались аморфными и разрозненными. Ин­туитивно он почувствовал, что есть единственный спо­соб превратить их во что-то стоящее — найти для себя живого наставника.


Поняв, что таким человеком для него может стать Дэви, юноша устремился к нему с таким же пылом, с каким брался за все и прежде. Служа под началом Дэви, Фара­дей получил возможность познать тайны химии и элек­трофизики, которым посвятил всю свою жизнь его на­ставник. Теоретические знания он подкреплял практи­кой в лаборатории — смешивая химикалии для Дэви и проводя собственные опыты. Мало-помалу юноша усва­ивал образ мышления Дэви, его подходы к химическо­му анализу и экспериментам. Из отвлеченных, теорети­ческих познания Фарадея становились все более актив­ными.


Через восемь лет это интерактивное, взаимно полезное сотрудничество привело к одному из величайших науч­ных открытий — была раскрыта тайна электромагнетиз­ма. Собственные исследования Фарадея вместе со всем тем, чему он научился у Дэви, были преобразованы в творческую энергию, своего рода золото. Не решись юноша на шаг, перевернувший всю его жизнь, по трусо­сти или от застенчивости, предпочти он и дальше зани­маться самообразованием, так и остался бы переплетчи­ком — вечно недовольным собой бедолагой. Алхимия интенсивного наставничества преобразовала его, помог­ла стать великим ученым.


Религия, безусловно, играла огромную роль в образова­нии и становлении Фарадея. Веря, что Бог оживляет Своим присутствием все во Вселенной, он стремился одушевить то, с чем имел дело, включая книги, которые читал, и даже сам феномен электричества. Воспринимая все эти предметы и явления как живые, Фарадей отно­сился к ним с полной серьезностью и воспринимал на глубинном уровне, а в результате процесс обучения ста­новился для него более интенсивным и плодотворным.


Надо сказать, подобный взгляд на мир выходит за рамки религиозных воззрений и способен мощно воздейство­вать на всех нас в период ученичества. Мы также способ­ны видеть и воспринимать изучаемый предмет так, слов­но он напитан некой жизненной силой, с которой нам и предстоит взаимодействовать, которую мы должны до­сконально понять. Как и в случае с Фарадеем, подобное отношение к предмету помогает ощутить более прочную связь с тем, что мы изучаем.


Чтобы вашим наставником согласился стать именно тот мастер, который вам нужен, сначала придется поста­раться и привлечь к себе его интерес. Одной вашей юности и бьющей через край энергии недостаточно — необходимо предъявить ему нечто осязаемое, имеющее практическую значимость. Еще до личного знакомства с Фарадеем Дэви был уже наслышан о его отношении к работе и организационных способностях. Он счел, что такой помощник ему подходит. Учитывая это, пожалуй, вы тоже не должны бросаться на поиски наставника, пока не приобретете какие-то элементарные познания, не научитесь чему-то, включая дисциплину и умение работать — качества, которые наверняка смогут заинте­ресовать.


Почти все большие мастера и известные люди страдают от того, что на них обрушивается поток информации, а на их свободное время претендуют слишком многие. Если вам удастся продемонстрировать, что вы способны помочь им с этим и справитесь лучше, чем другие, вам будет намного проще привлечь к себе внимание и вы­звать интерес к себе. Не пренебрегайте никакой предло­женной вам работой, пусть самой простой, неквалифи­цированной, не отказывайтесь и от возможности помо­гать в качестве секретаря. Вы ведь стремитесь к личному общению, а его можно обеспечить именно таким обра­зом. Уже позднее, познакомившись ближе, вы нащупаете другие способы поддерживать в наставниках интерес к себе, например подпитывая их тщеславие. Старайтесь смотреть на мир их глазами и задавайтесь простым во­просом: в чем они больше всего нуждаются? Потакая их персональным устремлениям, вы укрепите в них зарож­дающуюся привязанность к вам.


Если вам довелось сначала поработать самостоятельно, как это было с Фарадеем, и в результате вы обрели тру­долюбие и организованность, в вашей жизни рано или поздно появится достойный наставник. О ваших способ­ностях и пылком рвении к знаниям заговорят, и возмож­ность непременно представится. Как бы то ни было,


не стесняйтесь попыток сближения с мастерами, какое бы высокое положение они ни занимали. Поразительно, на­сколько открытыми бывают они, как охотно соглашают­ся на роль наставников, если у вас есть что предложить и между вами возникает симпатия.

Возможность передать опыт и знания представителю молодого поколения не­редко служит для них источником радости и удоволь­ствия, сродни родительским чувствам.


Лучшими наставниками зачастую оказываются те, кто, обладая широкими познаниями и богатым опытом, не замыкается в своем профессиональном поле, — такие люди могут научить вас мыслить на более высоком уров­не и видеть связи между разными областями знаний. Об­разцом в этом смысле можно назвать Аристотеля — на­ставника Александра Македонского. Царь Македонии Филипп II, отец Александра, избрал Аристотеля в учите­ля тринадцатилетнему сыну именно потому, что фило­соф обладал широчайшей эрудицией во многих и мно­гих областях. Наставник не только привил Александру любовь к учению и передал ему обширный запас факти­ческих знаний. Он научил его в любых ситуациях думать и рассуждать, а это наиважнейший навык. Принципы логики, преподанные ему Аристотелем, Александр ус­пешно применял и в политике, и в военном деле. До конца жизни он сохранял жажду познания и окружал себя умными, знающими людьми, у которых охотно учился. Аристотель сумел передать своему царственному ученику знания и мудрость, без которых триумфальный успех Александра был бы попросту невозможен.


Обретя наставника, вы будете стремиться к максималь­ному сближению и личному общению с ним. Виртуаль­ного общения всегда недостаточно. Существуют какие- то тонкие, неуловимые сигналы, передать которые чело­век может только в личном общении, например методики и наработки, известные только ему, сформированные благодаря многолетнему опыту. Подобные премудрости не всегда можно описать словами, их перенимают и пе­редают «из рук в руки». В ремеслах и спорте это сильнее бросается в глаза. Например, тренеры по теннису пере­дают многие свои секреты единственным способом: по­казывая ученику, как делать. Часто они просто и не мо­гут сформулировать, что именно проделывают сами и почему именно этот удар настолько эффективен, — это не поддается осмыслению, ученики же, впившись в тре­нера глазами, схватывают каждый поворот, каждое дви­жение и перенимают их, используя всю мощь зеркальных нейронов. Но тот же принцип важен и для усвоения на­выков в сфере, далекой от спорта и физического труда. Исключительно благодаря ежедневной работе бок о бок с Дэви Фарадей осознал, насколько важно правильно сформулировать цель эксперимента и поставить опыт, чтобы доказать гипотезу. Со временем, применив эти знания, он добился блестящего успеха.


По мере того как отношения будут развиваться, вы сможе­те более осознанно направлять процесс обучения, расспра­шивая наставников о принципах, лежащих в основе их ра­боты, и перенимая их опыт. Делая это с умом, вы сыграете роль своего рода повивальной бабки, вдохновляя настав­ников, и те ради вас будут анализировать собственное творчество, докапываясь в процессе до интересных пло­дотворных идей. Часто они бывают благодарны ученикам за возможность раскрыть внутренние механизмы своей силы, тем более перед тем, в ком не видят угрозы себе.


Хотя на определенном отрезке времени лучше иметь одного наставника, сразу найти оптимальный вариант не всегда возможно. В таком случае испробуйте другой подход: поищите в ближайшем окружении нескольких учителей, каждый из которых мог бы заполнить важные пробелы в вашем образовании и опыте. У этого варианта есть и дополнительные преимущества: имея нескольких наставников, вы обзаведетесь многочисленными знаком­ствами и связями, важными союзниками, на которых впоследствии можно будет положиться.


Если в силу каких-то обстоятельств ваш круг общения ограничен, в качестве наставников временно могут высту­пить книги, как было у Фарадея с трактатом «Совершен­ствование разума». В подобном случае постарайтесь вос­принимать эти книги и их авторов как живых наставников. Считайте, что их голоса обращены лично к вам, активно взаимодействуйте с изложенным материалом, делайте за­метки на полях. Анализируйте то, что там написано, и ста­райтесь оживить — воспринимайте дух, а не букву.


В определенном смысле какие-то деятели прошлого или настоящего могут стать для вас идеалом, людьми, с кото­рых можно брать пример, строить по ним собственную жизнь. Углубленное изучение предмета и немного фан­тазии помогут вам ощутить их живое присутствие. Вы будете спрашивать себя — а как бы они поступили, что сделали бы в том или ином случае? Очень многие полководцы, анализируя ситуацию, обращались к авторитету Наполеона Бонапарта.


Разумеется, у любого наставника имеются не только сильные, но и слабые стороны. Хороший, великодуш­ный наставник поможет ученику выработать собствен­ный стиль, а потом уйти, когда настанет время. С таки­ми людьми вас может связать крепкая и искренняя друж­ба на всю жизнь. Но нередко бывает и иначе. Они все больше попадают в зависимость от вас, вашей помощи и поддержки и хотят сохранить вас при себе. Они завиду­ют вашей юности и, сами того не сознавая, пытаются помешать вам или критикуют сверх меры. Если такое случится, будьте настороже.


Ваша цель — как можно больше получить от наставников. Но, задержавшись ря­дом с ними слишком надолго, возможно, в какой-то мо­мент вы будете вынуждены за это заплатить — не позво­ляйте подорвать вашу уверенность в себе!

Ваше прекло­нение перед их авторитетом отнюдь не безусловно, и на самом деле истинная ваша цель — выйти на свой путь, обрести независимость, усвоив и впитав их знания.


В этом смысле в отношениях с наставником нередко вос­производятся мотивы из нашего детства. Хотя наставник может быть и мужчиной, и женщиной, он или она часто являются символическим воплощением отца — того, кто ведет нас, направляет и помогает, но порой проявляет власть и контролирует, пытаясь принимать решения и строить за нас нашу жизнь. Любую нашу попытку обре­сти независимость, даже когда мы уже взрослые, он вос­принимает как личный выпад против его авторитета. Не позволяйте себе страдать и мучиться виной, когда при­дет время отстаивать свои права. Наоборот, попробуйте, следуя примеру Фарадея, обидеться, даже разгневаться за то, что вас пытаются удержать, — это чувство поможет вам освободиться. Часто самое лучшее — начать заранее двигаться в этом направлении, чтобы эмоционально подготовиться к такому шагу. По мере развития ваших отношений вы можете в какой-то момент начать слегка дистанцироваться от наставника, например обращать внимание на какие-то его слабости или характерные недостатки, а может, даже придраться к самым заветным его верованиям. Установить, в чем вы отличаетесь от своего наставника, — это важный этап вашего становле­ния, и при этом неважно, хорошим или скверным роди­телем он был для вас.


В испанском языке есть выражение al maestro cuchillada — «в учителя вонзается нож». Оно относится к фехтованию и описывает момент, когда юный и проворный ученик становится достаточно умелым, чтобы поразить настав­ника. Но в переносном значении оно описывает судьбу многих учителей, неизбежно переживающих момент бунта учеников, своего рода удар шпаги. В западной культуре принято благоговеть перед бунтарством или, по крайней мере, перед теми, кто его изображает. Но бунт не имеет ни смысла, ни силы, если он не направлен про­тив чего-то весомого и реального. Наставник, он же сим­волическое воплощение отца, ставит ту планку, задает тот стандарт, от которого у вас есть возможность отойти, чтобы заявить о своей независимости и самодостаточно­сти. Вы усваиваете, перенимаете важные и существенные составляющие их знания, а потом заносите нож над тем, что не имеет отношения к вашей жизни. В этом динами­ка смены поколений, и иногда отец должен быть убит, чтобы его сыновья и дочери обрели свободу и простран­ство, чтобы могли расти, раскрывать себя.


В жизни у вас, наверное, будет немало наставников, помогающих, будто трамплин, на пути к мастерству. На каждом жизненном этапе ищите хороших учителей, по­лучайте от них то, в чем вы испытываете нужду, а потом двигайтесь дальше и не испытывайте по этому поводу угрызений совести. Скорее всего, сами ваши наставники тоже прошли этот путь — так уж устроен мир.


Стратегии интенсивного ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ЭНЕРГИИ НАСТАВНИКА

Хотя вы и обязаны подчиняться авторитету наставника, если хотите чему-то научиться у него и как можно более эффективно перенять его силу, это не означает, что в процессе учения вам следует оставаться пассивным. В определенные решающие моменты вы можете сами устанавливать и определять динамику событий, подго­нять ее под себя так, чтобы она максимально соответ­ствовала вашим целям. Четыре стратегии, о которых речь пойдет ниже, помогут вам извлечь максимум пользы из этих отношений и превратить полученное знание в творческую энергию.



Тот плохо платит наставнику, кто всегда остается лишь учеником.


Фридрих Ницше


1. Выбирайте наставника соответственно своим ПОТРЕБНОСТЯМ и ЗАДАТКАМ

Фрэнк Ллойд Райт — Карл Юнг — В. С. Рамачандран — Йоки

Мацуока


В 1888 году двадцатилетний Фрэнк Ллойд Райт служил учеником в конторе престижного чикагского архитекто­ра Джозефа Лаймона Силсби. Проработав год и уже многому научившись, он не желал останавливаться на достигнутом. Мысленно Райт уже представлял, как ска­жет новое слово, разработает новый стиль и перевернет все привычные представления об архитектуре. К сожале­нию, пока ему еще не хватало опыта для того, чтобы на­чать работать самостоятельно.


Силсби был деловым человеком, практиком, он зарабо­тал состояние на постройке зданий в викторианском стиле и, понимая, что именно этот стиль популярен у его клиентов, ничего менять в работе не собирался.


Проекты, которые приходилось выполнять Райту, вызы­вали у него раздражение и досаду, принятые в конторе подходы к проектированию казались косными, давно от­жившими свой век. Неожиданно он узнал, что великий чикагский архитектор Луис Салливан ищет чертежника для окончания проекта одного из зданий. Увольняться из конторы Силсби, едва проработав год, и сжигать за собой мосты было опасно, но перспектива работы у Сал­ливана куда сильнее привлекала молодого человека, вдох­новляла, казалась не в пример более многообещающей для его становления как архитектора. Фирма Салливана находилась на переднем крае современной архитектуры, там проектировали небоскребы, использовали новые строительные материалы и последние достижения в об­ласти технологий.


Райт решил идти в атаку, используя все свое обаяние, чтобы наверняка добиться успеха. Ему удалось догово­риться о том, чтобы собеседование с ним проводил сам Салливан, и показал ему самые интересные из проектов, которые сделал лично. Райт сумел втянуть Салливана в разговор об искусстве и философии, заранее поинтере­совавшись эстетическими вкусами и воззрениями свое­го собеседника. Салливан сперва нанял юношу времен­но, а спустя несколько месяцев взял его на постоянную работу и сделал своим учеником. Райт много общался с учителем, охотно играя роль сына, которого у Саллива­на никогда не было. Благодаря своему таланту и под­держке Салливана он вскоре стал штатным архитекто­ром фирмы, где выполнял большую часть проектов. Райт стал, как он сам говорил, «карандашом в руке Саллива­на». Но в 1893 году Салливан уволил его, узнав, что Райт подрабатывает на стороне. К этому времени Райт уже всему научился и был готов начать самостоятельную жизнь. За эти пять лет Салливан дал ему такое образова­ние в области современной архитектуры, какого он ни­где бы не получил.


В 1906 году Карл Юнг был молодым, чуть за тридцать, многообещающим психиатром, уже приобретшим из­вестность своей научной работой в области эксперимен­тальной психологии. Он работал в знаменитой психиа­трической клинике Бургхёльцли в Цюрихе. Однако, не­смотря на видимую успешность, Юнг не чувствовал уверенности. Свой интерес к оккультизму и необъясни­мым психическим феноменам он считал слабостью, с ко­торой необходимо бороться. В лечении больных далеко не всегда удавалось добиться успеха, и это приводило Юнга в отчаяние. Он беспокоился о том, что его работы остаются непризнанными, что ему самому недостает какой-то определенности, устойчивости. Молодой пси­хиатр вступил в переписку с основателем психоанализа Зигмундом Фрейдом, которому в ту пору перевалило за пятьдесят.


Юнг испытывал к Фрейду двойственные чувства: с одной стороны, восхищался им, почти боготворил, как перво­открывателя психоанализа, с другой — не одобрял из­лишнего внимания к вопросам пола, которые Фрейд считал определяющим фактором в развитии неврозов. Возможно, неприятие именно этого аспекта объясняет­ся его собственными предрассудками или же недостат­ком знаний? Юнг решил, что нужно преодолеть сомне­ния, обсудив эту тему с автором теории. Благодаря пере­писке между ними вскоре установились хорошие отношения, и Юнг почувствовал, что теперь может за­дать мастеру вопросы о тех сторонах психологии, кото­рые ему не до конца понятны.


Год спустя они наконец встретились в Вене и без оста­новки проговорили тринадцать часов. Более молодой коллега очаровал Фрейда — обилием идей и творческим подходом тот выгодно отличался от других привержен­цев психоанализа. Этот юноша был достоин стать его преемником. Для Юнга же Фрейд мог стать воплощени­ем отца и наставником, в котором он так отчаянно нуж­дался и чье влияние помогло бы ему обрести почву под ногами. Вместе они совершили поездку в Соединенные Штаты, часто виделись и пребывали в постоянной пере­писке. Но через пять лет к Юнгу вновь вернулась двой­ственность в восприятии Фрейда. Старший товарищ ка­зался ему излишне властным. Мысль о том, что он дол­жен безоговорочно принимать догмы фрейдизма, претила Юнгу. Теперь он окончательно понимал, поче­му с самого начала не мог согласиться с трактовкой, при которой первопричиной всех невротических состояний объявлялись сексуальные проблемы.


В 1913 году произошел окончательный разрыв, Юнг был навсегда исключен из круга близких Фрейду людей. Од­нако благодаря их дружбе Юнг получил возможность разрешить свои мучительные сомнения и отточить неко­торые оригинальные идеи в области психологии. Про­тивоборство с Фрейдом закалило его и укрепило веру в себя. Без такого наставника, каким оказался для него Фрейд, он никогда бы не обрел ясности мысли и едва ли сумел бы основать собственную, соперничающую с фрейдистской школу психоанализа.


В конце шестидесятых годов прошлого века Вилейанур Рамачандран, студент медицинского колледжа в Мадрасе, наткнулся на книжку, написанную известным нейропси­хологом, доктором Ричардом Грегори, которая называ­лась «Глаз и мозг». (Более подробно о юности Рамачан- драна можно прочитать в первой главе.) Книга поразила его, ему понравилось все — и манера изложения, и удиви­тельные примеры, которые приводил автор, и смелые экс­перименты, о которых он рассказывал. Вдохновленный прочитанным, Рамачандран стал сам проводить опыты в области оптики и скоро понял, что его призвание не в ме­дицине, а именно в этой области. В 1974 году он поступил в аспирантуру в Кембриджский университет, где занялся исследованиями физиологии зрительного восприятия.


В детстве Вилейанур зачитывался книгами о великих ан­глийских ученых XIX столетия, и наука представлялась ему романтичным поиском истины. Особенно нрави­лось ему то, какую существенную роль играли озарения и догадки в научных открытиях и создании великих тео­рий такими учеными, как Фарадей и Дарвин. Рамачан- драну представлялось, что нечто подобное будет проис­ходить и с ним в Кембридже. Однако, к его удивлению и разочарованию, оказалось, что и студенты, и большин­ство преподавателей относятся к науке как к обыденно­сти, работе — пять дней в неделю с девяти до пяти. Мало того, он попал в агрессивную, состязательную среду, где соперники были беспощадны друг к другу. Юноша при­шел в уныние, он чувствовал себя одиноким в чужой и такой негостеприимной стране.


Но вот однажды сам Ричард Грегори, профессор Бри­стольского университета приехал в Кембридж, где должен был выступить с лекцией. Рамачандран был в пол­ном восторге — его кумир будто сошел со страниц увле­кательных книг о науке. Идеи, которыми Грегори делился со сцены с собравшимися, будили мысль, давали пищу для размышлений: лектор обладал незаурядным ар­тистизмом и превосходным чувством юмора. Вот какой должна быть наука, думал Рамачандран.


После доклада он подошел к Грегори и представился. Взаимная симпатия возникла мгновенно. Юноша рас­сказал Грегори о задуманных им оптических экспери­ментах и сумел заинтересовать профессора. Тот пригла­сил Рамачандрана к себе домой, в Бристоль, предложив вместе опробовать его идеи на деле. Рамачандран при­глашение принял. Едва попав в дом Грегори, юноша в ту же минуту понял, что обрел наставника, — он увидел не­что вроде кабинета Шерлока Холмса, с множеством каких-то странных инструментов Викторианской эпохи, окаменелостей и скелетов. Грегори оказался именно та­ким эксцентричным типом, каким Рамачандран и пред­ставлял его. В дальнейшем поездки в Бристоль для про­ведения совместных экспериментов стали регулярными. Молодой ученый нашел наставника и друга на всю жизнь, тот вдохновлял и направлял его, а с годами Рама­чандран перенял и впитал многое из опыта Грегори, его образа мыслей и подходов к экспериментальной работе.


Йоки Мацуока росла в Японии конца семидесятых и чувствовала себя белой вороной. Как вы уже знаете, ей нравилось делать все по-своему, что в стране, где превы­ше всего ценятся традиции, социальная однородность и следование общепринятым стандартам, было необыч­ным. Когда в одиннадцать лет Йоки решила всерьез за­ниматься теннисом, она приняла за образец известных игроков — Джона Макинроя и Андре Агасси, этих бун­тарей от тенниса, виртуозов благородной спортивной игры. И позднее, переехав в Соединенные Штаты, где она обучалась в университете, Йоки ощущала все ту же потребность делать все по-своему. Перспектива взяться за разработку направления, которым никто еще не зани­мался, приводила ее в восторг. Следуя этому инстинк­тивному желанию, она обратилась к заумной и мало кому понятной тогда отрасли робототехники и была принята в аспирантуру знаменитого Массачусетского технологического института.


Там, впервые в жизни, Йоки встретила человека сходно­го с ней характера и темперамента — Родни Брукса, про­фессора робототехники в МТИ, пользовавшегося на ка­федре репутацией enfant terrible. Он решительно ни­спровергал признанные теории в области искусственного интеллекта, не боясь отстаивать свои взгляды перед ру­ководством кафедры. Брукс разработал принципиально новый подход к робототехнике. Девушку восхищала сме­лость, с которой профессор отходил от устоявшихся представлений. Она старалась как можно больше бывать рядом с ним, впитывала его мысли и ход рассуждений и фактически стала его ученицей.


Брукс был не из тех наставников, которые дают четкие и конкретные задания, диктуют ученику, что тот должен делать. Он давал им свободу, позволял искать собствен­ные решения, делать ошибки, но протягивал руку помо­щи, если в этом была необходимость. Такой стиль как нельзя лучше соответствовал независимой натуре Йоки. Лишь много позже она осознала, насколько глубоко вос­приняла за это время идеи своего наставника. Следуя его примеру незаметно для себя, она в конце концов смогла прийти к собственным, оригинальным идеям и стать пи­онером совершенно новой отрасли науки — нейроробо­тотехники.


Трудно даже представить, насколько это важно — пра­вильно выбрать наставника. Вы и не догадываетесь, в ка­кой мере от этого зависит вся ваша будущая жизнь и ка­кими серьезными негативными последствиями на пути к мастерству грозит ошибочный выбор. Прежде всего вы рискуете перенять ложные представления или неприем­лемый стиль работы, что впоследствии вынудит вас тя­жело и долго переучиваться. Если чрезмерно властный наставник помыкает учеником, не допуская возражений, тот навсегда останется подражателем, будет тенью свое­го учителя, вместо того чтобы самому расти, становясь мастером.


Часто люди делают типичную ошибку, подыскивая в на­ставники самого, как им кажется, знающего, обаятельно­го или авторитетного человека — все это поверхностные мотивы. Не следует бросаться за первым же потенциаль­ным наставником, который встретится на вашем пути. Подойдите к этому выбору ответственно и не прини­майте поспешных, необдуманных решений.



Выбирая наставника, помните о собственных склонно­стях и чертах характера, думайте о деле вашей жизни и о том, чего вы ждете для себя в будущем.

Наставник дол­жен всему этому соответствовать. Тем, кто стремится двигаться новаторским, революционным путем, подой­дет наставник открытый, прогрессивный, не склонный к проявлениям деспотизма. Если вы тяготеете к самобыт­ному и неповторимому стилю, вам требуется наставник, который поддержит, поможет превратить особенности в мастерство, вместо того чтобы высмеивать и уничтожать вас. Если, подобно Юнгу, вы колеблетесь и сомневаетесь в правильности избранного направления, полезно пооб­щаться с кем-то способным внести в этот вопрос яс­ность, с авторитетным специалистом в данной области, пусть даже и с воззрениями, не вполне соответству­ющими вашим.


Бывает, что наставник демонстрирует нам нечто, чего мы сами хотели бы избежать или против чего активно восстаем. В таком случае лучше поначалу не искать эмо­циональной близости и держаться на большем расстоя­нии, чем это обычно рекомендуется, особенно если для наставника характерны диктаторские замашки. Со вре­менем вы разберетесь и решите, что принять, а что ре­шительно отбросить.


Помните: энергетика наставника в чем-то повторяет энергетику родителя, отца. Родственников не выбирают, эта истина банальна, но с наставниками все иначе, вы имеете счастливую возможность менять их и выбирать, кого захотите. Как знать, возможно, благодаря этому сделав правильный выбор, вы получите от учителя то, чего недодали родители, — поддержку, доверие, простор для самостоятельности. Ищите наставников, способных дать вам все это, но старайтесь не впадать в другую край­ность, подыскивая того, кто во всем похож на ваших ро­дителей со всеми их чертами, в том числе и отрицатель­ными. В таком случае вы рискуете попасть в ситуацию, которая будет сковывать вас, не давая развиваться.

2. Внимательно вглядывайтесь в зеркало наставника.

Дзендзи Хакуин


Дзендзи Хакуин (1685-1769) родился в японской дере­вушке близ города Хара, отец его происходил из знаме­нитого рода воинов-самураев. Хакуин был энергичным и проворным ребенком, казалось, созданным для того, чтобы посвятить себя боевым искусствам. Однако, когда мальчику было лет одиннадцать, ему случилось услыхать рассказ проповедника об адских муках, которые постиг­нут на том свете людей беспечных и недобросовестных. С тех пор он затосковал, и ничто не могло отвлечь его от тягостных раздумий. Вся его кипучая энергия была от­ныне направлена на размышления о том, чего он стоит. К четырнадцати годам Хакуин принял решение: един­ственный способ справиться со страхами и обрести уве­ренность — оставить дом и сделаться монахом. Его осо­бенно привлекал дзен-буддизм, рассказы о великих ма­стерах, японских и китайских, которые преодолевали бесчисленные испытания и страдали ради того, чтобы достичь просветления. Идея о том, чтобы пройти через страдание, казалась ему лучшим способом разрешить со­мнения в собственных силах.


В восемнадцать лет юноша отправился в монастырь, где ему предстояло пройти обучение и подготовку к мона­шеской жизни. Метод подготовки, однако, разочаровал его. Он грезил о круглосуточных медитациях и прочих аскетических испытаниях. Вместо этого приходилось корпеть над бесконечными свитками китайских и япон­ских книг. То, что он читал и слышал от своих учителей, ни в чем его не меняло. Это было знание для ума, оно не имело ничего общего с реальной жизнью. Тревога юно­ши не утихала, а лишь усиливалась. Покинув монастырь, он пустился в странствие в надежде обрести наставника, который мог бы направить его по верному пути.


Он менял одну школу за другой, обошел всю Японию и получил полное представление о том, как преподавали в то время учение дзен. Все сводилось к незамысловатым урокам: длительным медитациям, которые сопровожда­лись краткими разъяснениями и продолжались, пока зву­ки гигантского колокола не оповещали монахов, что пора есть или спать. В свободное время ученики моно­тонно пели, вознося молитвы о всеобщем благе, мире и счастье. Дзен был превращен в усыпляющее средство, призванное убаюкать учеников, привести их в состояние безучастности, летаргического сна. Недопустимо было даже слегка подтолкнуть ученика в том или ином на­правлении, что-то подсказать — это считалось вторже­нием, чрезмерным насилием; искать собственный путь к просветлению каждому следовало самостоятельно. Есте­ственно, при такой свободе действий ученики выбирали путь наименьшего сопротивления — они попросту не делали ничего. Подобная тенденция была распростране­на в Японии повсеместно, монахи убеждали себя, будто дзен — это нечто простое и легкодостижимое, что на этом пути верно все то, что кажется верным.


Время от времени до Хакуина доходили слухи, будто где-то возникла новая школа или некий монах показал себя превосходным учителем. Он немедленно отправ­лялся туда, чтобы убедиться во всем лично. В 1708 году Хакуин несколько недель добирался до храма в примор­ском городке, где объявился очередной заинтересовав­ший его наставник-монах. Но юноше достаточно было услышать всего несколько фраз из его уст, чтобы ощу­тить скуку и разочарование: надерганные из книг ци­таты, притчи и мудрые истории не могли скрыть бес­цветности, поверхностных толкований, вялости мысли. Хакуин уже опустил руки, решив, что истинного просвет­ления не существует и пора отказаться от поисков. Однако в храме он разговорился с другим молодым монахом, так­же разочарованным толкованиями наставника. Они стали друзьями, и однажды монах упомянул, что ему довелось послушать наставника по имени Сёдзу-роси, совсем не по­хожего на прочих. Наставник жил в труднодоступной де­ревушке, занимался с горсткой учеников и отличался из­лишней требовательностью. Хакуину больше ничего не требовалось — он уговорил молодого монаха снова отпра­виться к Сёдзу и взять его с собой.


Встретив Мастера, Хакуин увидел в его глазах что-то та­кое, что отличало его от других проповедников и учите­лей. Сёдзу излучал мощь и спокойную, сдержанную энергию, на его лице читалось и страдание, через кото­рое пришлось пройти, дабы достичь нынешнего состоя­ния. Этот человек жил, он чувствовал боль.


Хакуин был рад услышать, что наставник согласен при­нять его в ученики, но скоро воодушевление сменил страх. Во время первой личной беседы Сёдзу задал ему вопрос: «Как ты понимаешь коан (парадоксальная прит­ча, используемая в дзен-буддизме для научения) о собаке и природе Будды?» — «Не знаю, куда здесь девать руки и ноги», — ответил Хакуин, считая, что дал хороший и умный ответ. На это Сёдзу, внезапно протянув руку, крепко ухватил его за нос и что есть силы дернул, вы­крикнув в лицо: «Вот куда их девать!» Он долго держал за нос ученика, который от неожиданности замер, не в силах шевельнуться.


В последующие несколько дней Сёдзу продолжал изде­ваться над учеником. Хакуин почувствовал, что все странствования и занятия ничему его не научили. Что бы он ни делал, что бы ни говорил, все было неверно, все невпопад. Его то и дело пинали и плевали в лицо. Каждую крупицу полученных прежде знаний он теперь подвергал сомнению, со страхом ожидая, что еще может сделать Сёдзу.


Сёдзу задавал ему такие сложные коаны, каких Хакуину нигде не доводилось слышать или обсуждать. Он не представлял, с какой стороны к ним подступиться. От­чаяние и безысходность достигли пика, но, зная, на­сколько важно неотступно двигаться вперед, Хакуин днем и ночью продолжал ломать над ними голову. Спу­стя какое-то время он засомневался и в самом Сёдзу, уте­шаясь мыслью, что в любой момент может покинуть его.


Однажды, пребывая в особенно подавленном состоянии, он с чашей для подаяний отправился в соседнюю дерев­ню, продолжая размышлять над одним из самых непод­ступных коанов из тех, что задал ему Сёдзу. Погружен­ный глубоко в свои мысли, Хакуин забрел в частное вла­дение. Увидев в саду монаха, хозяйка закричала, чтобы он убирался вон, но Хакуин не обратил на нее внима­ния. Приняв его за безумца или грабителя, женщина бросилась на него с палкой и стала осыпать ударами, так что он упал на землю без чувств. Придя в себя, Хакуин вдруг понял, что с ним что-то произошло, — он проник в суть коана Сёдзу! Коан стал понятен ему, пройден до конца! Все встало на свое место — Хакуин не сомневал­ся, что пережил наконец просветление, ведь мир теперь виделся ему в совершенно новом свете. Он хлопал в ла­доши и кричал от радости. Впервые тревоги оставили его, словно гора свалилась с плеч.


Бегом отправился он назад, к Сёдзу, и тот сразу же по­нял состояние ученика. На сей раз наставник был ласков с Хакуином и похлопал его веером по спине. Только сейчас он открыл ученику свои мысли: с первой же встречи он распознал, что у Хакуина имеются все необ­ходимые предпосылки для научения истине — юноша напорист, настойчив и жаждет просветления. Проблема всех учеников, продолжал наставник, заключается в том, что рано или поздно они останавливаются. Достигнув немногого, они держатся за это, пока не умертвят мысль, и засыхают без движения вперед, хотя и тешат себя ил­люзией того, что знают истину. Но истинный дзен не знает остановок, он требует постоянного и неотступно­го движения вперед. Вот почему все должны чувствовать, что их толкают к пропасти, начинать все сначала и ощу­щать полную свою никчемность как учеников. Ум, не знающий страдания и сомнений, скоро застрянет на лег­ком решении, на привычных штампах, и действие пре­кратится до тех пор, пока следом не будет умерщвлен и дух. Даже одного просветления недостаточно. Нужно постоянно продолжать движение и подвергать себя все новым испытаниям.


Сёдзу верил, что Хакуин способен продолжить движе­ние, так как видел его упорство. Дзен в Японии вырож­дался. Наставник выразил желание, чтобы Хакуин остал­ся с ним, сделался его преемником. Он не сомневался, что в будущем именно этот молодой человек сумеет воз­родить их религию. Однако Хакуину так и не удалось обуздать свою непоседливость. Через восемь месяцев он покинул Сёдзу, уверенный, что вскоре вернется. Но шли годы, а он впадал во все новые сомнения, его снова одо­левали тревоги. Хакуин скитался от храма к храму, пере­живая духовные взлеты и падения.


В возрасте сорока одного года он пережил глубочайшее просветление, удивительный взлет, позволивший ему обрести состояние ума, которое впоследствии удалось сохранять до конца жизни. В это мгновение все мысли и поучения Сёдзу всплыли в памяти с такой ясностью, точ­но он слышал их вчера. Хакуин понял: именно Сёдзу был его единственным истинным учителем и наставни­ком. Он поспешил к нему, чтобы сказать об этом, но узнал, что Мастер уже лет пять как умер. Отблагодарить его за все Хакуин мог, только став учителем дзен, сохра­няя и передавая учение своего наставника. Впоследствии именно Хакуин сохранил и возродил учение дзен, как это и предсказывал Сёдзу.



Для того чтобы достичь мастерства, требуются стойкость и постоянная связь с реальностью.


Во время ученичества нам бывает подчас нелегко опреде­лить самостоятель­но, какой путь ведет в нужном направлении, не всегда правильно мы можем и оценить свои слабости и недостатки.

Время, в которое мы живем, не облегчает, а лишь усложняет эту задачу. Воспитание дисциплины через проблемные ситуации и, возможно, даже через страда­ние нынче не в чести — наша культура, наше общество провозглашают совсем иные ценности. Люди все больше остерегаются говорить друг другу правду — у нас не принято указывать на слабости, недостатки, ошибки в работе. Даже книги, призывающие к нравственному са­мосовершенствованию, обращаются к нам в мягкой, поч­ти льстивой манере и говорят то, что мы сами хотим услышать, — что по природе все мы хороши и можем добиться всего, чего хотим, если следовать нескольким простым советам. Суровая, честная критика восприни­мается как оскорбительная или разрушительная для са­мооценки, так же как и попытки поставить перед челове­ком задачи, которые показали бы, чего он стоит на се­годняшний день и сколько еще предстоит сделать для достижения цели. В действительности подобное потвор­ство, боязнь задеть чьи-то чувства далеко не безобидны, а в перспективе куда более вредны. Людям, которым во всем потакают, трудно оценить свои результаты, а уж выработать самодисциплину почти невозможно. Они изнежены, не подготовлены должным образом к слож­ным испытаниям, которые ждут на пути к мастерству. Такой подход ослабляет в них волю.


Мастерами становятся те, кто претерпел страдания и не­взгоды на пути к цели. Им приходится слышать критику и слова осуждения, они терзаются сомнениями, терпят неудачи и поражения. Они не понаслышке знают, через что приходится пройти, чтобы стать мастером, творцом. Только такие наставники способны оценить наши удачи и заметить слабости, понять, какие испытания требуются нам для успешного движения вперед. В наши дни осо­бенно важно, чтобы вы получали от своего наставника максимально честную оценку, какой бы горькой ни каза­лась правда. Ищите ее и радуйтесь ей. Если есть возмож­ность, остановите выбор на наставнике, любовь которо­го к ученикам выражается в честном и суровом отноше­нии.


Если учитель не решается сказать правду, сами вынуждайте его держать зеркало, в котором отразилась бы вся правда о вас.

Настаивайте, чтобы он не играл с вами в поддавки, а давал такие задания (какими бы слож­ными они ни казались), которые выявляли бы все ваши сильные и слабые стороны и помогали точно и объек­тивно оценивать себя. Приучайте себя к критике. Уве­ренность в себе важна, но, не основанная на реалистич­ной и трезвой самооценке, она рискует обернуться са­монадеянностью и пустым бахвальством. Опираясь на реалистичные оценки вашего наставника, вы в конце концов обретете уверенность истинную, куда более зна­чимую и ценную.


3. Творчески преобразуйте идеи наставника.

Гленн Гульд


В 1943 году выдающийся пианист и преподаватель кон­серватории Альберто Герреро взял нового ученика. Ода­ренный одиннадцатилетний Гленн Гульд был совсем не похож ни на одного из учеников, с которыми ему пре­жде доводилось иметь дело. Гленн музицировал с четы­рех лет, играть на фортепьяно его учила мать, сама не­плохая пианистка. Прошло несколько лет, и мальчик превзошел свою учительницу в технике, он начал спо­рить и исправлять ее, требовать более сложных заданий. Герреро был известен в Торонто, канадском городе, где жили Гульды, и зарекомендовал себя как очень терпели­вый, хотя и требовательный педагог, именно за эти каче­ства родители юного Гульда и выбрали его.


Уже на первом уроке Герреро поразили серьезность и глубина, необычные для ребенка такого возраста. Гульд ловил каждое слово учителя и воспроизводил стиль его игры с такой точностью, как не удавалось никому из уче­ников. Мальчик оказался прекрасным подражателем.


Вскоре, однако, Герреро стал отмечать у ученика некото­рые странности. Как-то раз он решил расширить репер­туар Гульда и познакомить его с музыкой Арнольда Шёнберга — великого композитора, атональной музы­кой которого Герреро восхищался. Уверенный, что уче­нику понравится необычное звучание новой для него музыки, он был поражен, столкнувшись с резким непри­ятием. Гульд взял ноты домой, но явно ни разу даже не попытался сыграть эти пьесы. Герреро решил оставить все как есть и не акцентировать на этом внимание.


Прошло несколько недель, и Гленн показал учителю кое- что из собственных сочинений — интересные пьесы, явно навеянные произведениями Шёнберга. Спустя не­которое время мальчик принес ноты, пояснив, что эти произведения хотел бы разучить под руководством Гер­реро, — это была сплошь атональная музыка разных ав­торов, включая Шёнберга, но пьесы не те, которые изна­чально предложил ему учитель. Гленн явно подробнее познакомился с этой музыкой дома и пришел к выводу, что она ему нравится.


Герреро никогда не мог предугадать, как отреагирует Гульд на те или иные его предложения и идеи. Напри­мер, он рекомендовал своим ученикам сначала разбирать и запоминать пьесу, читая ноты и даже не начиная ее играть. Это помогало вначале воспринять музыку мыс­ленно, оживить в душе и оценить ее как целостное про­изведение, а не набор отдельных звуков и аккордов. Гульд прилежно последовал этой рекомендации, разби­рая одно из сочинений Баха, но при обсуждении струк­туры произведения и лежащей в его основе идеи моло­дой человек выступал с собственными суждениями, до­вольно странными и не совпадавшими с точкой зрения самого Герреро, — Гульду такое несовпадение представ­лялось забавным и романтичным. В другой раз Герреро поделился мыслью о том, как полезно представить, будто исполняешь произведение Баха на клавесине. Гульду идея показалась заманчивой, но спустя несколько меся­цев он сообщил: ему больше понравилось мысленно играть Баха на других инструментах.


Герреро делал основной акцент на технических аспектах игры на фортепьяно. Много лет он посвятил изучению анатомии и физиологии человека, особенно всего, свя­занного со строением кисти и пальцев рук. Он ставил перед собой задачу научить своих студентов играть в спокойной и в то же время мощной манере, так чтобы клавиатура была покорна стремительным, будто молния, пальцам. Часами он разговаривал с Гульдом, убеждая в своих мыслях и обращая особое внимание на посадку и постановку рук, которую считал единственно правиль­ной: когда пианист низко нависает над клавиатурой, так что работают лишь поясничный отдел спины и кисти, а плечи и предплечья совершенно неподвижны. Герреро многократно демонстрировал своему ученику эту мане­ру. Он задавал Гульду бесчисленные необычные упраж­нения для достижения беглости и силы пальцев. Каза­лось, Гульд выполняет их с интересом, но педагога не оставляло чувство, что, как только занятие заканчивает­ся, тот забывает обо всем, чему его учат, и делает все по-своему.


Становясь старше, Гульд все чаще спорил с учителем. Отношение Герреро к музыке и манере исполнения он называл «чересчур латиноамериканским» и погрязшим в прошлом.


Когда Гульду исполнилось девятнадцать, он объявил, что дальше намерен двигаться самостоятельно. Настав­ник ему более не требуется, сказал он, и Герреро благо­склонно с этим согласился. В самом деле, было очевид­но, что молодому человеку необходимо разобраться с собственными идеями относительно музыки и исполни­тельского мастерства.


Однако с годами, когда Гульд, постепенно развивая свое мастерство, приобрел заслуженную славу одного из ве­личайших пианистов мира, Герреро стал осознавать, на­сколько глубоко усвоил бывший ученик все его уроки. Он прочел рецензию на выступления Гульда, в которой критик отмечал, что музыкант играет Баха так, что чу­дится, будто звучит клавесин. Вскоре об этом заговори­ли и другие. Характерная низкая посадка за инструмен­том заставляла вспомнить Герреро в его молодые годы. Своей феноменальной техники, и в частности четкого туше — неповторимой манеры удара по клавишам, — Гульд добился благодаря упражнениям, которым обучал его Герреро. В своих интервью Гульд нередко говорил о том, как важно разбирать и разучивать музыкальную пье­су, читая ноты, прежде чем начать играть, но подавал все это как свои собственные мысли. Особенно удивитель­ным оказалось то, что Гульд часто выбирал для исполне­ния именно те пьесы, которые Герреро мог бы предло­жить ему. В своем воображении Герреро ясно видел, как их играет бывший ученик, вот только на деле все звучало совершенно иначе, воображаемое и реальное исполне­ние никогда не совпадали. Бывший подопечный перенял у учителя самое главное, впитал самую суть его стиля и сумел преобразить этот стиль, подняв на более высокий уровень.


Уже в раннем возрасте внутреннее чутье помогло Глен­ну Гульду понять, в чем сложность его положения. На­деленный удивительным музыкальным слухом, он не только улавливал тончайшие нюансы в исполнении дру­гих пианистов, но и мог воспроизвести их даже после одного прослушивания. В то же время сам он с детства был человеком необычным, с весьма определенными и специфическими пристрастиями, и отдавал себе в этом отчет. Амбициозному подростку хотелось стать класс­ным исполнителем. Однако, беспрекословно слушаясь учителей и подражая другим музыкантам, перенимая их стиль и отношение к музыке, он рисковал лишиться сво­ей неповторимой индивидуальности. Между тем руко­водство и научение ему были необходимы. Особенно остро встал этот вопрос с Альберто Герреро, наставни­ком талантливым, вдохновенным и обаятельным. Как ча­сто обучение под началом таких вот блестящих и высо­кообразованных людей становится для их подопечных настоящим проклятием — мы теряем уверенность в соб­ственных силах и вынуждены, забыв о себе, следовать их великим идеям. Многие музыканты терялись в тени сво­их прославленных педагогов, так никогда и не покорив собственных высот.


Амбиции помогли Гульду нащупать единственно вер­ный путь в этой ситуации. Он прислушивался ко всем рекомендациям Герреро в области музыки и тщательно опробывал, испытывал их. Однако не следовал им слепо, а незаметно и тонко менял таким образом, чтобы они максимально соответствовали его собственным задат­кам. Тем самым юный музыкант избавился от ощущения, что его творческая личность подавлена. С возрастом его голос звучал все громче, а противоречия с наставником становились более выраженными. Редкостная восприим­чивость позволила Гульду усвоить все важнейшие уроки, преподанные ему наставником, а благодаря активности и включенности в процесс обучения он сумел преломить их по-своему, избегая копирования. Таким образом ему удалось подпитывать свой творческий дух, который и позволил ему, расставшись с Герреро, стать ярчайшей индивидуальностью, намного превосходящей других ис­полнителей.


Все мы, становясь учениками, встаем перед подобной проблемой. Чтобы научиться чему-то у своих наставни­ков, мы должны открыться и как можно полнее впитать их знания, идеи и представления. Мы непременно долж­ны подпасть под их обаяние. Но нельзя заходить в этом слишком далеко, иначе индивидуальность учителей так глубоко запечатлится в нас, что не останется внутренне­го пространства, где бы развивался наш собственный го­лос. В этом случае есть риск всю жизнь проходить под чужими знаменами, отстаивая чужие идеи, нам не при­надлежащие. Решить это, как показал Гульд, можно весь­ма тонким способом:


даже слушая учителей и во всем следуя их рекомендациям, нужно постепенно взращи­вать в себе некоторую независимость, незаметно дистан­цируясь от них.

Мало-помалу мы начнем применять усвоенные уроки к собственным обстоятельствам и осо­бенностям, подгоняя их под себя и свою индивидуаль­ность. Со временем, продвигаясь вперед, мы станем сме­лее, начнем даже обращать внимание на некие просчеты или слабые места в системе воззрений наших наставни­ков. Постепенно мы переплавляем их знание и отливаем заново в своих формах. По мере того как наша уверен­ность возрастает и мы становимся все независимее, возможна даже ситуация соперничества с наставником, ко­торого мы некогда боготворили. Как говорил Леонардо да Винчи: «Плох тот ученик, который не превзошел сво­его учителя».


4. Налаживайте взаимодействие / диалог.

Фредди Роуч


В 1978 году Фредди Роуч, перспективный боксер- легковес, направлялся с отцом в Лас-Вегас, где они наде­ялись найти тренера, способного подтянуть Фредди и помочь подняться на следующий уровень. Как уже рас­сказывалось в первой главе, искали они недолго и вскоре вышли на Эдди Фатча, легендарного тренера, одного из лучших специалистов в этом виде спорта.


У Фатча была превосходная репутация. В молодости он встречался со знаменитыми спортсменами, например проводил спарринги с самим Джо Луисом. Дорога на профессиональный ринг была перед ним закрыта из-за болезни сердца, но он не сдался и решил стать профес­сиональным тренером. Так и вышло, впоследствии Фатч тренировал прославленных тяжеловесов, напри­мер Джо Фрейзера. Это был спокойный, терпеливый учитель, он давал подопечным точные и полезные ука­зания, добиваясь того, что они заметно улучшали тех­нику боя. Под его руководством Роуч быстро двигался вперед и без труда одержал победы в первых десяти по­единках.


Вскоре, однако, возникла проблема: во время трениров­ки молодой боксер внимательно выслушивал объясне­ния и довольно легко воспроизводил все это на практи­ке. Но в настоящих, не тренировочных боях, обменива­ясь сериями ударов с соперником, внезапно забывал все приемы, которым учил его тренер, и дрался на чистых эмоциях. Иногда это срабатывало, сходило ему с рук, однако все чаще он пропускал удары. Так продолжалось несколько лет, и Роуча поражало то, что тренер не видит в этой ситуации ни капли своей вины. Уж очень много боксеров у него тренировалось, и он не вдавался в под­робности их индивидуальных судеб, ни с кем не сближа­ясь и никому не уделяя персонального внимания.


В 1986 году Роуч оставил ринг. Жил он по-прежнему в Лас-Вегасе, менял одну неудачную работу на другую, а в свободное время заглядывал в зал, где тренировались боксеры и прежде занимался он сам. Скоро он стал по­могать боксерам, давать советы. Хотя никто ему за это не платил, Роуч фактически стал помощником Фатча, а с некоторыми спортсменами вообще занимался сам. Он не понаслышке знал систему Фатча, глубоко усвоил его приемы и методику преподавания. В то же время Роуч вносил в работу и кое-что свое. Например, работу на «лапах» (особых плоских перчатках с уплотнителем на ладони, которые служат для отработки различных ударов и комбинаций в паре со спортсменом) Роуч поднял на новый уровень, используя «лапы» для более длительных и разнообразных учебных поединков. Это к тому же по­зволяло ему активнее участвовать в тренировке — он всерьез скучал по рингу. Через несколько лет Роуч по­нял, что его призвание именно в тренерской работе, и распрощался с Фатчем, чтобы открыть собственный зал.


Роуч видел, что спорт меняется. Боксеры работали все быстрее, но такие тренеры, как Фатч, по-прежнему ис­пользовали старые, статичные методы тренировок, слов­но не замечая этих перемен. Постепенно Роуч стал ме­нять динамику тренировки. Работу с «лапами» он пре­вратил в нечто большее, в имитацию поединка, которая могла длиться несколько раундов. Это позволяло ему ра­ботать в более тесном контакте с подопечными, букваль­но ощутить на себе весь арсенал их ударов и приемов, видеть, как они передвигаются по рингу. Роуч начал изу­чать пленки с записями боев соперников, выискивая бре­ши в их обороне и прочие слабые черты. Выявив уязви­мые места, он разрабатывал стратегию боя и отрабатывал ее со своими учениками в поединке на «лапах». Такое тесное взаимодействие на ринге помогло Роучу развить совершенно новый тип общения со спортсменами, не­жели практиковал Фатч, — связь стала более тесной, более личной. Но ни с одним из боксеров этот контакт все же не был стабильным, он то укреплялся, то ослабевал. Совершенствуясь и добиваясь успехов, боксеры начина­ли отдаляться от тренера, игнорировать его советы, чув­ствуя, что уже знают достаточно. Самомнение росло, и они переставали учиться.


И вот в 2001 году двери спортивного зала Роуча в Гол­ливуде распахнул боксер совершенно нового типа. Мэн- ни Пакьяо — так его звали, — боксер-левша весом 55 ки­лограммов, успешно выступал у себя на Филиппинах, но приехал в Штаты в поисках тренера, который помог бы ему подняться на более высокий уровень. Пакьяо уже успел переговорить с несколькими наставниками, кото­рые наблюдали его в бою и на тренировках и расхвалива­ли на все лады. Однако никого из них не привлекал бок­сер наилегчайшей весовой категории — все они сомне­вались, что сумеют сделать на нем деньги.


Фредди Роуч был тренером другого сорта — он сразу предложил Пакьяо поработать с «лапами» и с первых ударов понял, что в этом парне что-то есть: напористый, взрывной, стремительный, он не был похож на прочих его подопечных. У других тренеров не было возможно­сти почувствовать то, что чувствовал он. Проведя один раунд, Роуч понял, что нашел спортсмена, которого всегда мечтал тренировать, — того, кто поможет ему раз­вить новый стиль боксирования, который Фредди давно хотел продвигать. Тренер, в свою очередь, тоже произ­вел наилучшее впечатление на Пакьяо.


По мнению Роуча, Мэнни обладал всеми необходимы­ми качествами для того, чтобы стать непобедимым бок­сером, хотя играл он несколько однообразно: превос­ходно действовал левой рукой и в основном пользовался этим преимуществом. Фредди задался задачей сделать из Пакьяо многопланового, непредсказуемого бойца, на­стоящего монстра ринга. Начал он с интенсивной рабо­ты с «лапами», пытаясь развивать правую руку и отрабо­тать скорость передвижения по рингу. Его поразило, с каким напряженным вниманием Пакьяо слушает его на­ставления, как моментально все схватывает. Парень был способнейший, обучаемый, он продвигался вперед се­мимильными шагами — такого подопечного у Роуча еще не было. Создавалось впечатление, что усталость Пакьяо неведома, он мог тренироваться без конца и не боялся перетрудиться.


Роуч ждал, когда наступит неизбежный момент охлаж­дения, когда его подопечный начнет игнорировать свое­го тренера, но этого так и не произошло. С таким спорт­сменом можно было работать, набирая обороты.


Вскоре Пакьяо научился наносить сокрушительные уда­ры и правой рукой, а ноги его стали двигаться провор­нее, не уступая рукам. В яркой, впечатляющей манере филиппинец одерживал одну победу за другой.


С годами отношения тренера и подопечного развива­лись. Работая с «лапами», Пакьяо теперь подправлял или предвосхищал маневры, которые Роуч готовил для очередной схватки. Он вносил творческие дополнения в стратегические разработки Роуча. Однажды Роуч увидел, как Мэнни, находясь в безысходной ситуации, сымпровизировал маневр, резко нагнувшись и атаковав противника под углом, вместо того чтобы нанести ло­бовой удар. Роучу это показалось перспективным. Он решил разработать это направление, и в результате на свет появился принципиально новый стиль ведения боя. Теперь тренер и сам с удовольствием учился у Па­кьяо. Прежние отношения наставника и подопечного приобрели новые качества — основанные на взаимо­действии, они стали более живыми, полезными для обоих. Для Роуча это означало, что они с Мэнни суме­ли преодолеть препятствие, с которым до сих пор рано или поздно сталкивались все его подопечные. Дойдя до определенного уровня, они стопорились в своем раз­витии, что позволяло противникам использовать их слабые стороны.


Так, благодаря совместным усилиям, Роуч сумел превра­тить этого спортсмена, малоизвестного и довольно од­нобокого, в одного из самых сильных, а может быть, са­мого сильного боксера своего времени.


Теоретически ничто не может нам помешать научиться абсолютно всему у своих наставников, обладающих бо­гатым опытом. Но на практике это далеко не всегда уда­ется. Причин тому немало. Например, в какой-то мо­мент отношения могут попросту выдохнуться, ведь очень нелегко постоянно поддерживать тот же высокий градус, тот же уровень заинтересованности, что и внача­ле. Мы даже можем отчасти разочароваться в своем учи­теле, особенно когда сами уже что-то умеем и разница между нами слегка сократилась. Кроме того, мы со свои­ми наставниками принадлежим к разным поколениям, по-разному смотрим на вещи. Приходит время, и прин­ципы, которыми так дорожат наши учителя, кажутся нам не столь уж важными, мы и сами не замечаем, как пере­стаем обращать на них внимание. Единственный выход из этой ситуации — поддерживать более интерактивное, в режиме постоянного диалога, общение с наставником. Если же он способен прислушаться к вам и воспринять кое-что из ваших идей, ваши отношения станут куда бо­лее динамичными. Вы чувствуете растущую открытость и доверие с его стороны и уже не досадуете и не возму­щаетесь. Вы радостно делитесь своими переживаниями и плодами размышлений, а это, возможно, помогает на­ставнику раскрепоститься, перестать воспринимать соб­ственные принципы как застывшую догму.


Подобный стиль взаимоотношений больше соответству­ет нашему демократичному времени и может служить своего рода идеалом. Но он не имеет ничего общего с бунтарскими настроениями или неуважением к настав­нику. Уважение к учителю, как было показано в этой главе, остается неизменным. Подражайте Пакьяо, кото­рый буквально преклонялся перед авторитетом своего тренера, — ловите каждое слово своих учителей. Будьте полностью открыты их советам. Вам необходимо завое­вать их уважение, показав себя понятливыми и способ­ными учениками, — пусть и они подпадут под ваше оба­яние, как это случилось с Роучем, встретившим Мэнни Пакьяо. Усердие и собранность помогут вам развиваться, набираясь умения и сил, а это, в свою очередь, позво­лит более успешно привлекать внимание к себе и к сво­им потребностям.



Налаживайте обратную связь с наставником и, воспри­нимая его идеи, кое-что подгоняйте «по своей мерке». Первым начните это встречное движение, задайте тон отношениям — в этом вам поможет желание учиться.

Тем, кому удастся наладить подобное взаимодействие / диалог, дальнейшие отношения с наставником сулят без­граничные возможности для научения и совершенство­вания.


Оборотная сторона. Томас Эдисон

Ни в каком случае нельзя считать мудрым решение обой­тись в жизни без наставника, лишить себя этого блага. Вы потратите уйму бесценного времени, разыскивая и при­водя в систему все то, что необходимо узнать. Но иногда выбирать не приходится. Рядом попросту не оказывается никого, кто мог бы взять на себя эту роль, так что вы вы­нуждены выкручиваться. В подобной ситуации вы просто обязаны обратить необходимость в достоинство. Именно так обстояло дело с, возможно, величайшим деятелем на­уки, которому пришлось до всего доходить самому. Речь идет о Томасе Алве Эдисоне (1847-1931).


С раннего детства Эдисон привык к самостоятельности, но не от хорошей жизни. Родился он в очень бедной се­мье и уже с двенадцати лет вынужден был зарабатывать на жизнь, помогая родителям. Мальчик продавал газеты в поездах и благодаря этому много разъезжал по родно­му Мичигану, глядя вокруг во все глаза. Ему было инте­ресно всё, но особенно привлекали машины, механизмы, любые движущиеся устройства. Лишенный возможно­сти посещать школу и учиться, Томас обратился к кни­гам, жадно прочитывая все, что мог достать, в первую очередь о науке. В подвале родительского дома он обо­рудовал собственную лабораторию и проводил там опы­ты, в частности самостоятельно научился разбирать и чинить любые часы. В пятнадцать лет Томас устроился на работу станционным телеграфистом и несколько лет провел в поездках по стране. Ему так и не довелось по­лучить образования в учебном заведении, на его пути не встретился никто, кто мог бы стать наставником или учителем. Зато в каждом городе, куда попадал юноша, он первым делом отправлялся в публичную библиотеку.


Одна из попавшихся ему в библиотеке книг сыграла решающую роль в его жизни: двухтомник Майкла Фара­дея «Экспериментальные исследования в физике». Этот труд стал для Эдисона тем же, чем для самого Фарадея было «Совершенствование разума». Он помог молодому человеку сформировать систематические взгляды на на­уку и разработать программу самообразования в заинте­ресовавшем его физическом явлении — электричестве. Отныне у Томаса появилась возможность не только вос­производить опыты, которые ставил великий мастер, но и проникаться его философскими взглядами на науку. До конца своей жизни он продолжал считать Фарадея образцом для подражания.


Читая книги, ставя эксперименты, практикуясь в разных профессиях, Эдисон сам себе дал серьезное образование. Процесс обучения длился около десяти лет, вплоть до той поры, когда он стал изобретателем. Добиться успеха Эдисон сумел благодаря неослабевающему стремлению к знаниям, желанию учиться, что бы ни случилось, а так­же исключительной самодисциплине. Недостаток обра­зования, полученного в учебных заведениях, он воспол­нял поразительным упорством и настойчивостью. Томас трудился изо всех сил, а то, что он был совершенно не причастен ни к одной научной школе и ни одна доктри­на не оказала подавляющего влияния на его ум, позволя­ло оригинально и свежо подходить к решению любой проблемы. Так недостаток образования Эдисон обратил в свое достоинство.


Если так сложится, что вы вынуждены будете идти тем же путем, берите пример с Эдисона и постарайтесь без­оговорочно верить в свои силы. В подобных обстоятельствах вы сами себе учитель и наставник. Принуждайте себя учиться везде и всюду, черпайте из любого возмож­ного источника. Читайте больше, чем те, кто получил образование в учебных заведениях, превратите чтение в привычку на всю жизнь. При всякой возможности ста­райтесь применить свои добытые нелегким трудом зна­ния на практике, упражняйтесь и экспериментируйте. Вполне вероятно, у вас появятся косвенные учителя — знаменитости или исторические деятели, достойные того, чтобы взять их за образец для подражания. Читая о них и размышляя об их опыте, вы можете получить не­кое руководство. Пытайтесь претворить их идеи в жизнь, воспринимая и усваивая их мысли. Вас, самоучку, будет отличать свежий и неиспорченный взгляд на мир, пол­ностью обусловленный вашими собственными впечатле­ниями, вашим опытом, и это несомненно придаст вам сил и укажет путь к мастерству.



Учиться на приме­ре — значит под­чиняться автори­тету. Вы следуете за учителем, потому что верите в то, что он делает, даже если не можете детально проанализировать эффективность его действий. Наблю­дая за учителем и стремясь превзойти его, ученик бессозна­тельно осваивает нормы искусства, включая и те, ко­торые неизвестны самому учителю.


Майкл Полани


Глава IV. Видеть людей такими, как есть: социальный интеллект


Часто самым большим препятствием на пути к мастерству становится эмоциональная опустошен­ность в ответ на сопротивление окружающих нас людей и их попытки манипулировать нами. Если вовремя не спохватиться, мы рискуем погрязнуть в бесконечных политических интригах и сражени­ях, отнимающих все силы. Главная проблема, с которой мы сталкиваемся в сфере общения, — наша наивная склонность судить о людях по себе, проецировать на других собственные эмоцио­нальные потребности и приписывать им свои желания. Мы неверно трактуем намерения окру­жающих, и поэтому наша реакция порождает непонимание, а то и враждебность. Социальный интеллект — способность видеть людей в как можно более реалистичном свете. Преодолевая обычную зацикленность на себе, мы можем на­учиться глубже понимать других, верно тракто­вать их поступки, видеть, что ими движет, и не поддаваться на попытки манипулировать собой. Плавно скользя и лавируя в своем социальном окружении, мы экономим время и силы, нужные для учения и приобретения навыков. Успех, до­стигнутый без этого, — не настоящее мастерство, его не хватит надолго.


Мысленное проникновение. Бенджамин Франклин


В 1718 году Бенджамина Франклина (1706-1790) отпра­вили в Бостон, где он стал подмастерьем в типографии своего брата Джеймса. Мальчик мечтал стать настоящим писателем. В типографии он не только освоил работу на печатных станках, но и научился редактировать рукопи­си. В книгах и газетах не было недостатка, и он черпал оттуда образчики хорошего литературного стиля. О луч­шем месте Бенджамин и мечтать не мог.


Ученичество продолжалось, Бенджамин, занимаясь са­мообразованием, набирался знаний из книг, отточил он и умение писать. И вот в 1722 году ему наконец предста­вилась превосходная возможность заявить о себе как о литераторе — его сводный брат собрался выпускать газе­ту, которая получила название «Новоанглийские куран­ты». Бенджамин забросал Джеймса идеями и сюжетами статей, которые готов был написать. Однако, к великому его разочарованию, брат заявил, что не намерен все это публиковать. «Куранты» — слишком солидное издание, писанина Бенджамина не годится для публикации, ей недостает зрелости.


Бенджамин понимал, что спорить с Джеймсом бессмыс­ленно — тот отличался редким упрямством. Юноша раз­мышлял об этой ситуации, и внезапно его осенило: что, если начать писать письма в «Куранты» от лица вымыш­ленного персонажа? Если написать хорошо, Джеймс ни за что не догадается, что они от Бенджамина, и письма будут опубликованы. И мы еще посмотрим, кто посме­ется последним!


Как следует все обдумав, он решил, что вымышленным персонажем станет молодая женщина по имени Сайленс Дугуд, имеющая свое мнение, часто весьма оригиналь­ное, обо всем, что происходит в Бостоне. Желая придать образу достоверность, Бенджамин часами размышлял о Сайленс, во всех подробностях сочинял ей прошлое и так глубоко проник в выдуманный образ, что стал думать о нем как о живом человеке. Он словно погружался в мыс­ли Сайленс, слышал ее голос, самобытный, реальный.


Отправив в «Куранты» первое, довольное длинное пись­мо, Бенджамин ждал результата. Он был радостно удив­лен, увидев, что брат опубликовал его, снабдив коммента­рием от редакции, в котором призывал корреспондентку присылать еще письма. Похоже, Джеймс счел, что письмо написал кто-то из признанных в городе литераторов, вос­пользовавшись псевдонимом, настолько оно было легким, остроумным и саркастичным, — ему даже в голову не пришло, что автор — его брат Бенджамин. Джеймс про­должал публиковать письмо за письмом, и вскоре они ста­ли самой популярной рубрикой «Курантов».


В типографии Бенджамину поручали все более ответ­ственные задания, да и в газете он проявил себя способ­ным редактором. Чувствуя гордость за свои достижения, юноша решился и в один прекрасный день признался Джеймсу, кто является истинным автором писем Дугуд. Бенджамин ожидал похвал и восторгов, потому реакция брата удивила его — Джеймс негодовал, чувствуя себя одураченным. Он так и не сменил гнев на милость, был с Бенджамином все более неприветлив, даже жесток. Ра­ботать с ним стало просто невозможно, и спустя не­сколько месяцев, осенью 1723 года, отчаявшийся Бен­джамин решился бежать из Бостона, порвав с братом и всей семьей.


После долгих скитаний он добрался до Филадельфии и принял решение обосноваться там. Семнадцатилетний мальчишка, без денег и никого не знавший в городе, Бенджамин все же, непонятно почему, был полон ра­достных надежд. За пять лет службы у брата юноша мно­гому научился и разбирался в типографском и издатель­ском деле получше, чем люди вдвое старше его. Он умел работать, был амбициозен, собран и дисциплинирован. К тому же он оказался талантливым писателем. Ничто более не сковывало его свободу — Бенджамин решил, что непременно покорит Филадельфию.


В первые же дни, немного осмотревшись, юноша преис­полнился даже большей уверенности. Две книгопечатни, имевшиеся на тот момент в городе, сильно уступали даже самой слабой бостонской типографии, а уровень материалов в местной прессе был ниже всякой критики. Для человека, готового исправить положение дел и на­строенного решительно, это означало безграничные воз­можности.


В самом скором времени Бенджамин нашел место в одной из двух типографий города, владельцем которой был не­кто Сэмюел Кеймер. В те времена Филадельфия еще была небольшой и довольно провинциальной, так что слух об одаренном новичке разлетелся стремительно.


Губернатор колонии Пенсильвания сэр Уильям Кейт ле­леял честолюбивые мечты о превращении Филадельфии в культурный центр и считал, что двух типографий здесь явно недостаточно. Прослышав о Бенджамине Франкли­не и его литературном таланте, он встретился с ним. По- видимому, на губернатора произвел большое впечатле­ние ум молодого человека, так как Франклину было предложено открыть собственную типографию при под­держке правительства. Кейт сообщил ему, что субсиди­рует закупку оборудования и материалов в Лондоне и предложил юноше отправиться в Англию, чтобы лично проследить за их приобретением. Он пообещал снабдить его деньгами и рекомендательными письмами.


Франклин не мог поверить в такое сказочное везение. Считаные месяцы назад он был жалким подмастерьем у сводного брата. Теперь же, благодаря щедрому и пред­приимчивому губернатору, вот-вот откроет собственное дело, начнет издавать газету, к его голосу будут прислу­шиваться в городе — а ведь ему нет еще и двадцати!


Сборы в Лондон шли, но задаток, который посулил Кейт, Франклин так и не получил. Правда, спустя некоторое время от губернатора пришел ответ, в котором объясня­лось, что причин для тревоги нет — рекомендательные письма будут ожидать его уже в Англии. Итак, ничего не сообщив Кеймеру о своих намерениях, юноша уволился и отправился в путешествие через Атлантику.


Высадившись в Англии, Франклин обнаружил, что ни писем, ни денег нет. Решив, что это недоразумение, он бросился разыскивать представителя губернатора, которому можно было бы рассказать о договоренности и по­просить помощи. Отчаявшись, он поделился горем с бо­гатым филадельфийским купцом, и тот открыл ему гла­за — губернатор Кейт был безответственным болтуном. Он постоянно что-нибудь кому-нибудь обещал, желая произвести впечатление своими полномочиями. Однако энтузиазма редко хватало больше, чем на неделю, Кейт выдыхался и терял интерес к очередному прожекту. Ни­каких денег у него и не было, а характер губернатора был столь же ненадежным, сколь и посулы, на которые он был горазд.


Поняв, что его обманули, Франклин обдумал свое поло­жение. Больше всего огорчало не то, что он остался вда­ли от дома один и без денег, — в те времена не было, пожалуй, места более притягательного для молодого че­ловека, чем Лондон, он сумеет освоиться и пробить себе дорогу. Печалило другое — то, что он так ошибся в Кей­те, оказался наивным и легковерным простачком.


К счастью, в Лондоне книгопечатное дело было весьма развито, и уже через несколько недель Франклин нашел место в одной из крупных типографий. Чтобы поскорее забыть о Кейте и своем фиаско, Бенджамин с головой окунулся в работу, поражая своего нанимателя умелым обращением с разными станками и редакторским ма­стерством. С другими работниками юноша ладил, одна­ко был удивлен странной британской традицией: пять раз в день его собратья печатники устраивали перерыв, чтобы пропустить по пинте пива. Это придавало им сил для работы, по крайней мере, так они говорили. Предпо­лагалось, что Франклин, как и все рабочие в их цеху, бу­дет еженедельно делать взнос в пивной фонд, но юноша платить отказался — он не был намерен присоединяться к возлияниям в рабочее время, а сама мысль о том, что он должен отдавать часть заработанных нелегким трудом денег на то, чтобы другие разрушали свое здоровье, вы­звала у него искреннее негодование. Бенджамин честно заявил о своих принципах, и печатники, казалось, спо­койно восприняли его отказ платить.


Однако по прошествии нескольких недель стали проис­ходить непонятные вещи: что ни день Бенджамина от­читывали за какой-нибудь недочет; в текстах, кропотли­во им выверенных, откуда ни возьмись появлялись опе­чатки. Ему стало казаться, что он сходит с ума. Продлись это еще какое-то время, и увольнение было бы неизбеж­ным. Очевидно, кто-то вставлял ему палки в колеса, но, когда он пожаловался коллегам, те списали все на нечи­стую силу, объяснив, что у них в цеху время от времени появляется злокозненный призрак. Наконец, смекнув что к чему, Франклин согласился вносить деньги в пив­ной фонд, после чего опечатки внезапно испарились вместе с призраком.


После этого происшествия и множества других ошибок, совершенных им во время жизни в Лондоне, Франклин всерьез задумался о себе. Он был безнадежно наивен, со­вершенно не разбирался в людях, не понимал их намере­ний и поступков. Размышляя об этом, Бенджамин был озадачен явным парадоксом: когда дело касалось работы, не было человека рассудительнее и понятливее его — он трезво и практично смотрел на вещи и постоянно стре­мился к самосовершенствованию, например, он ясно ви­дел слабые места в своих литературных работах и усерд­но трудился над их исправлением. Но в общении с людь­ми все обстояло иначе: юношу неизбежно захлестывали эмоции, так что он терял почву под ногами, утрачивал контакт с реальностью. Рассказывая брату о своем автор­стве, он желал удивить того своими литературными спо­собностями, не предполагая, что может вызвать зависть и недоброжелательство. Слушая губернатора, Бенджа­мин воспарил в мечтах и не обратил внимания на оче­видные признаки того, что Кейт — пустозвон, в случае же с печатниками, ослепленный гневом, он не заметил, что оскорбил товарищей своим решением. Хуже всего было то, что Бенджамин ничего не мог поделать с этой своей эгоцентричностью.


Твердо решив положить этому конец и изменить себя, он нашел единственное решение: впредь, общаясь с людьми, он будет заставлять себя сдерживаться, как бы отступать на шаг назад и обуздывать свои эмоции. С та­кой отстраненной позиции он сумеет полностью сосре­доточиться на людях, с которыми имеет дело, «исключив из уравнения» собственные неуверенность, тревоги и желания. Упражняясь в этом постоянно, он сумеет пре­вратить это в привычку.


Воображая, как это будет работать, Бенджамин испытал странное чувство. Он вспомнил, как вживался в образ Сайленс Дугуд, работая над ее письмами, — обдумывал характер выдуманного персонажа, проникал в его вну­тренний мир, пока Дугуд не зажила в его фантазии. В сущности, ему нужно использовать этот литературный прием в повседневной жизни. Проникая во внутренний мир окружающих, он поймет, как смягчить их души, ослабить сопротивление или нарушить злокозненные планы.


Чтобы действовать наверняка, Бенджамин решил ради­кально изменить отношение к жизни: отныне он цели­ком и полностью принимает человеческую природу, как она есть. Все люди обладают сложившимися характерами и укоренившимися привычками. Одни из них легкомыс­ленны, как Кейт, другие мстительны, как Джеймс, третьи упрямы и несговорчивы, как печатники. Подобные им есть повсюду, так сложилось издавна, с самой зари циви­лизации. Обижаться или пытаться изменить их бессмыс­ленно — они только почувствуют себя оскорбленными или даже озлобятся. Разумнее принимать таких людей, как принимаем мы колючки на розе. Лучше наблюдать и умножать знание человеческой природы, как умножают люди знания в разных науках. Если бы ему дано было на­чать жизненный путь сначала, думал Бенджамин, он из­бавился бы от своей ужасающей наивности и был бы разумнее в отношениях с людьми.


Проработав в Лондоне более полутора лет, Бенджамин собрал наконец денег на обратный путь в колонии и в 1727 году снова оказался в Филадельфии. Занявшись по­исками работы, он был несказанно удивлен, когда преж­ний хозяин, Сэмюел Кеймер, сделал ему выгодное предложение — стать управляющим в типографии и взять на себя обучение работников, нанимаемых в связи с расши­рением дела. Кеймер положил ему отличное жалованье. Франклин согласился, однако с самого начала почувство­вал какой-то подвох. Но, как и обещал себе, он не стал предпринимать опрометчивых шагов, а сдержался и спо­койно проанализировал факты.


В обучении у него находились пять человек, но работа с ними почти не оставляла Бенджамину времени на про­чие дела. Сам Кеймер вел себя странно — вкрадчиво, на­много более приветливо, чем когда-либо. Столь друже­ские манеры были несвойственны этому раздражитель­ному и нервозному джентльмену. Взглянув на ситуацию с точки зрения Кеймера, Франклин почувствовал, что тот до сих пор не простил ему скоропалительный отъезд в Лондон, считая это предательством. Должно быть, он, Бенджамин, представляется хозяину ничтожеством, са­монадеянным юнцом, заслуживающим возмездия. Кей­мер был не из тех, кто станет обсуждать это с другими, но он мог, кипя от негодования, решить проучить моло­кососа. Теперь намерения Кеймера становились более понятными: скорее всего, он вынудит Франклина пере­дать свои обширные знания другим работникам, после чего уволит его. Так он задумал отомстить.


Уверенный, что все понял правильно, Бенджамин решил незаметно повернуть ситуацию в свою пользу. Пользу­ясь положением управляющего, он заводил связи среди поставщиков и клиентов. Он экспериментировал с но­выми методами производства, с которыми познакомился в Англии. Выбирая моменты, когда Кеймера не было по­близости, Франклин осваивал то, чего еще не знал, — ра­боту с печатными клише и производство красок. Он внимательно и серьезно работал со своими учениками и постепенно готовил одного из них себе в ассистенты. И вот, почувствовав, что Кеймер собирается его уво­лить, Бенджамин уволился сам и открыл собственную типографию — при надежной финансовой поддержке, вооруженный углубленным знанием дела, имея солид­ных клиентов, заинтересованных именно в его услугах, а также первоклассного ассистента, которого сам же под­готовил и обучил. Осуществляя свой план, Франклин за­метил, что им движет вовсе не гнев и не горькая обида на Кеймера. Он словно передвигал фигуры на шахмат­ной доске, стараясь предугадать ходы Кеймера, прочи­тать его мысли, и, преуспев в этом, хладнокровно и рас­судительно сыграл блестящую партию.


В дальнейшем издательское дело Франклина процветало. Он успешно издавал газеты, писал книги, становившие­ся бестселлерами. Франклин занимался и наукой, приоб­рел известность своими экспериментами с электриче­ством, изобрел экономичную малогабаритную печь для домов, получившую название «печь Франклина» (а в зре­лые годы еще изобрел бифокальные очки, разработал проекты кресла-качалки, молниеотвода и др.). Он при­обретал все большую известность и авторитет в Фила­дельфии и в 1736 году решил, что пришло время сделать следующий шаг и заняться политикой. Франклин стал делегатом в законодательном собрании Пенсильвании и через несколько месяцев после этого был единогласно избран на весьма почетный и важный пост секретаря Пенсильванской ассамблеи. Однако, когда подошло вре­мя возобновить назначение, Исаак Норрис, новоиспе­ченный член законодательного органа, внезапно выразил свое категорическое несогласие и поддержал другого кандидата. После жарких дебатов Франклин все же был избран, но, оценивая положение, ясно видел опасность, маячащую на горизонте.


Норрис был деловым человеком, хорошо образованным и богатым. Обаятельный и неглупый, но чрезмерно ам­бициозный, он явно намеревался сделать головокружи­тельную карьеру. Начни Франклин с ним конфликто­вать — чего, собственно, все и ожидали после битвы, разыгравшейся вокруг секретарской должности, — это привело бы лишь к тому, что Норрис, утвердившись в своем предубеждении, окончательно стал бы ему непри­миримым врагом. С другой стороны, если Норриса иг­норировать, тот сочтет Франклина заносчивым и, веро­ятно, еще сильнее возненавидит. Может, кто-то предло­жил бы идти в атаку и дать отпор — это поступок сильного мужчины, готового показать всякому, что не даст себя в обиду. Но разве не будет неизмеримо более мощным шагом опровергнуть ожидания Норриса и сде­лать его своим преданным союзником?


И Франклин взялся за дело: внимательно присматривал­ся к Норрису в законодательном собрании, собирал ин­формацию из надежных источников и старался как мож­но глубже проникнуть в его мысли. Он пришел к выво­ду, что Норрис — горделивый, вспыльчивый юноша, страдающий от многочисленных комплексов. Казалось, он страдает от нехватки внимания, мечтает о любви и восхищении окружающих, возможно, завидует популяр­ности Франклина, его успехам. Через верных людей Франклин узнал, что у Норриса имеется необычная страсть — огромная библиотека с весьма редкими книга­ми. Один экземпляр был особенно ценным, и Норрис ценил эту книгу больше других. Книги, по-видимому, были для него воплощением благородства, утонченно­сти и помогали почувствовать свою исключительность.


Узнав об этом, Франклин решил действовать следующим образом: он написал Норрису подчеркнуто любезное письмо, в котором выразил восхищение его коллекцией. Он и сам страстный библиофил и так много слышал о редких книгах Норриса, особенно об одной, что почел бы за неслыханное счастье с ней познакомиться. Вот если бы мистер Норрис великодушно одолжил ему этот ра­ритет на несколько дней... он обещает обращаться с кни­гой бережно и вернуть ее точно в срок!


Норрис, явно польщенный таким вниманием, немедлен­но прислал книгу, и Франклин возвратил ее, как обещал, сопроводив еще одним письмом, где рассыпался в благо­дарностях. При следующей встрече в законодательном собрании Норрис подошел к Франклину и завел с ним дружескую беседу — такого прежде никогда не случа­лось. Как и рассчитывал Франклин, ему удалось заронить в душу Норриса сомнение. Его подозрения насчет Фран­клина не подтвердились, наоборот, он обнаружил, что перед ним настоящий джентльмен, разделяющий его ин­терес к редким изданиям и твердо держащий слово. Мог ли он ли по-прежнему подогревать в душе дурные чув­ства, не противореча самому себе, после того, как отпра­вил книгу? Сыграв на природной эмоциональности Норриса, Франклин сумел повлиять на его чувства к себе и изменить неприятие на симпатию. Они сошлись, стали близкими друзьями и оставались политическими союз­никами до конца пути. (Впоследствии Франклин приме­нял этот же прием по отношению к многим политиче­ским противникам.)


В Филадельфии Бенджамина Франклина считали солид­ным коммерсантом и образцом добропорядочного граж­данина. Он скромно одевался, ничем не выделяясь среди прочих горожан, трудился больше, чем кто-либо еще, не был завсегдатаем питейных и игорных заведений, дер­жался просто, даже застенчиво. Он пользовался всеоб­щей симпатией. Кое-кто, однако, счел, что в конце своей карьеры общественного деятеля Франклин заметно из­менился, утратив свойственные ему прежде простоту и скромность.


В 1776 году, через год после того как разразилась Война за независимость, Бенджамина Франклина — к тому вре­мени известного политического деятеля — направили во Францию для переговоров, целью которых было добыть вооружение, заручиться политической и финансовой поддержкой. Вскоре колоний достигли слухи о фриволь­ном поведении Франклина, его интрижках с француз­скими дамами, участии в пирах и приемах, и во многом эти слухи были правдивы. Некоторые видные деятели, как, например, Джон Адамс*,


* Адамс, Джон (1735-1826) - из­вестный деятель Войны за незави­симость, впослед­ствии 2-й прези­дент США.

обвиняли Франклина в том, что тот подкуплен французами. Его популярность среди американцев резко упала. Но критиканы и обще­ственность не понимали, что в основе такого поведения лежит простая логика: Франклин перенял облик, манеры и основные черты поведения в чужом обществе, потому что так легче находить общий язык с людьми. Хорошо зная французов и чувствуя, что иначе невозможно скло­нить их на свою сторону и убедить поддержать борьбу за независимость Америки, он изменил себя, став таким, каким они хотели бы видеть его, — американской верси­ей французского духа и образа жизни. Он решил обра­титься к ставшему притчей во языцех национальному самодовольству французов.


Уловка увенчалась полной победой — во Франции Франклина полюбили, он пользовался влиянием в пра­вительственных кругах. В конечном счете он сумел до­биться заключения важного военного союза и получить у скуповатого короля Франции внушительное финансо­вое подкрепление — никому другому это было бы не под силу. Заключительное его деяние на политической арене было не изменой себе и проявлением легкомыс­лия, но вершиной здравомыслия и умения разбираться в людях.


Ключи к мастерству

Человек как исключительно социальное существо — Наивное восприятие

тянет нас назад — Трактовка истории Бенджамина Франклина — Изме­нение отношения


Мы, люди, существа исключительно социальные. Сотни тысяч лет назад у наших древних предков развилась сложная структура взаимоотношений. Приспособиться, адаптироваться к ней помогли возникшие в процессе эволюции зеркальные нейроны, более чувствительные и тонко действующие, чем у остальных приматов. Благо­даря работе зеркальных нейронов наши предки могли не только подражать действиям других особей, но и пред­ставлять, о чем те могут думать и что чувствуют, и все это происходило еще до развития речи. Такая способ­ность ставить себя на место другого способствовала бо­лее высокому уровню взаимопонимания и совместных действий.


С появлением языка и логического мышления способ­ность к эмпатии (умению представлять, что чувствует другой) у наших предков продолжала развиваться и даль­ше — люди научились усматривать определенные зако­номерности в поведении и догадываться о его мотивах. С годами способность рассуждать логически совершенствовалась. Теоретически все мы и ныне наделены теми же врожденными способностями — эмпатией, логиче­ским мышлением, — что позволяет общаться и велико­лепно понимать других представителей рода человече­ского. На практике, однако, эти тонкие инструменты остаются по большей части неразвитыми с тех древних времен. Объяснение этому явлению следует искать в на­шем детстве — необычном и непохожем на детство дру­гих живых существ — и в затянувшемся периоде несамостоятельности.



Мы должны при­знавать каждого, считаться с его индивидуальностью, какова бы она ни была, и думать лишь о том, как использовать ее, сообразуясь с ее свойствами и характером, отнюдь не надеясь на ее изменение и не осуждая ее за то, что она такова. Именно таков смысл слов «leben und leben Lassen» (жить и давать жить другим). Однако это не так легко, как правильно, и счастлив тот, кому совсем не прихо­дится сталкиваться с иными личностя­ми. ...Так же неразумно сердить­ся на их [людей] поступки, как на камень, лежащий на нашем пути.


Артур Шопенгауэр


По сравнению с большинством животных, мы, люди, входим в мир более слабыми и беспомощными. Слабы­ми и зависимыми мы остаемся в течение многих лет, очень не скоро и далеко не сразу учимся действовать са­мостоятельно. Такой продолжительный период незрело­сти, длящийся в общем и целом от двенадцати до восем­надцати лет, служит определенным целям: он обеспечи­вает возможность развития мозга — самого важного и мощного орудия в человеческом арсенале. Но за затя­нувшееся детство приходится платить. На всем протяже­нии этого периода зависимости мы непременно идеали­зируем своих родителей. Мы вынуждены на них рассчи­тывать, ведь жизнь зависит от того, насколько они сильны и надежны. Само допущение, что и они несовер­шенны и имеют собственные уязвимые места, по понят­ным причинам вызвало бы невыносимую тревогу. Поэ­тому мы поневоле видим своих родителей более сильны­ми, более талантливыми, более самоотверженными, чем они есть на самом деле. Их поступки мы воспринимаем через призму собственных потребностей, и таким обра­зом родители становятся продолжением нас.


На протяжении долгого детства мы нередко относим столь же идеализированные и далекие от действительно­сти представления к учителям и друзьям, видя вместо ре­альной картины то, что мы хотим увидеть, в чем нужда­емся. Наше восприятие окружающих окрашивают все­возможные эмоции и чувства — поклонение и восторг, любовь и привязанность, гнев. Затем, становясь подрост­ками, мы неизбежно начинаем замечать куда менее благородную сторону натуры многих людей, включая соб­ственных родителей, и страдаем, пораженные несоответ­ствием между нашими фантазиями и реальностью. В отчаянии мы начинаем преувеличивать их отрицатель­ные качества, точно так же, как раньше преувеличивали достоинства. Если бы в более раннем возрасте мы были вынуждены сами заботиться о выживании, нам некогда было бы витать в облаках. В этом случае, сосредоточен­ные на практических нуждах и заботах, мы, возможно, вырастали бы более трезвыми реалистами и прагматика­ми. Но факт остается фактом, многолетний опыт рас­сматривания людей сквозь призму собственных эмоций становится привычкой, почти не зависящей от нас.

Назовем это «наивным восприятием». Это вполне есте­ственно и объясняется уникальными особенностями на­шего периода детства, однако здесь кроется и серьезная опасность: наивное восприятие обволакивает нас дет­скими иллюзиями в отношении окружающих, давая нам искаженное представление о них. Часто мы переносим такое восприятие и во взрослую жизнь, на этап учениче­ства. А здесь, в рабочей обстановке, ответственность как- то внезапно повышается. Здесь борются не за хорошие отметки и не за признание коллектива, а за выживание. В таких напряженных условиях люди открываются по- новому, обнажаются те черты характеров, которые обыч­но стараются скрыть. Люди хитрят, манипулируют, про­тивоборствуют, думают прежде всего о себе. Нас оше­ломляет подобное поведение, чувства бурлят пуще прежнего, и мы, сами того не подозревая, еще крепче хватаемся за свое наивное восприятие.


Наивное восприятие заставляет нас чувствовать себя уяз­вимыми и беспомощными. Пытаясь понять, что означа­ют слова или действия окружающих, так или иначе за­трагивающие нас, мы постоянно неверно их интерпре­тируем. Мы приписываем людям собственные мысли и чувства, но не представляем, что же они думают на са­мом деле или какие мотивы движут их поступками. Это касается отношений с коллегами — мы не понимаем, чему они завидуют или чего хотят добиться своими интригами. Мы пытаемся повлиять на них, исходя при этом из своих представлений и считая, что им нравится то же, что и нам. Мы переносим на наставников и руководите­лей свои детские фантазии и то беспричинно обожаем их, то замираем от страха, формируя в результате неста­бильные, хрупкие отношения. Нам кажется, что мы по­нимаем людей, а на деле видим деформированную кар­тину, будто через искривленное стекло. В таком состоя­нии врожденная способность к эмпатии бесполезна.


Мы неизбежно ошибаемся, а значит, ввязываемся в кон­фликты и неприятности, отнимающие все силы и отвле­кающие от учения. Мы не можем верно расставить прио­ритеты, а в результате придаем преувеличенное значение вопросам взаимоотношений, ведь как раз в них-то мы хуже всего разбираемся. Если мы не отслеживаем эту си­туацию, мы перетаскиваем ее и в следующую фазу своей жизни, на этапе творческой активности, на котором нам приходится общаться и взаимодействовать с окружа­ющими еще больше. На этом уровне подобная некомпе­тентность может ставить нас в положения неудобные и затруднительные, а подчас и роковые для карьеры. Люди, сохраняющие такое незрелое отношение, едва ли могут удержать успех, достигнутый благодаря их одаренности.



Социальный интеллект — не что иное, как процесс из­бавления от наивного восприятия и выработки другого, более реалистичного.

Он требует от нас сосредоточен­ности особого рода — нужно учиться направлять внима­ние вовне, а не внутрь себя, отрабатывать наблюдатель­ность и навык эмпатии, свойственные нам от природы. Он означает, что пора отказываться от инфантильного и наивного стремления идеализировать одних людей и де­монизировать других, пора начать видеть и принимать их такими, каковы они в действительности. Стоит выра­батывать такой образ мыслей как можно раньше, еще на этапе ученичества. Впрочем, прежде чем мы сумеем вос­принять его, сначала необходимо решительно разобрать­ся с собственно наивным восприятием.


Взгляните на историю Бенджамина Франклина — перед нами образец социального интеллекта и ярчайшее дока­зательство того, сколь важную роль играет он для дости­жения мастерства. Предпоследний ребенок в огромной семье, Бенджамин с детства умел добиваться своего с по­мощью обаяния. Став старше, он, как и множество моло­дых людей, пришел к убеждению, что можно легко пола­дить со всеми, если обращаться с ними приветливо и дружески. Но, столкнувшись с реальностью, юноша уви­дел, что обаяние и способности могут стать причиной проблем. Быть хорошим — эта стратегия, неизменно по­могавшая ему в детстве, отражала его нарциссизм, любо­вание собой, своим незаурядным умом и острым языком. К окружающим и их нуждам она не имела никакого от­ношения, не мешая им нападать на Бенджамина и выка­зывать недоброжелательство. Чтобы стать по-настоящему обаятельным и эффективно взаимодействовать с людьми, необходимо научиться понимать их, а чтобы понять их, вам придется отвлечься от себя и погрузиться в их мир.


Только поняв, насколько наивен и простодушен он был, Бенджамин сумел сделать нужные шаги, дабы это свое простодушие преодолеть. Сосредоточив усилия на выра­ботке у себя социального интеллекта, он подошел к по­воротному пункту своего жизненного пути — превра­тился в тонкого знатока человеческой природы, человека с почти магической способностью видеть людей на­сквозь. Он был также и человеком, чрезвычайно прият­ным в общении: всюду, где бы он ни оказался, как муж­чины, так и женщины подпадали под его обаяние имен­но из-за способности Бенджамина настраиваться на их волну. Такие мирные и плодотворные отношения с людьми позволяли ему уделять большое внимание лите­ратурной деятельности, научным исследованиям и мно­гочисленным изобретениям — достижению мастерства.


Из истории Бенджамина Франклина можно сделать вы­вод, что социальный интеллект требует отстраненного, лишенного эмоций отношения к людям и в результате ведет к скучной, бесцветной жизни, но это в корне не­верно. Сам Франклин по натуре был очень эмоциональ­ным человеком. Однако он не подавлял свой природный темперамент, а лишь направлял эмоции в противопо­ложную сторону. Вместо того чтобы зацикливаться на себе самом и на том, чего недодавали ему окружающие, Франклин глубоко вникал в то, каким они видят мир, что чувствуют и чего им не хватает. Почувствовав эмо­ции других людей, можно пробудить в себе эмпатию и прийти к глубинному пониманию того, что волнует других. Франклину это проникновение дарило радост­ное чувство легкости; жизнь его едва ли можно назвать скучной — она лишь была избавлена от ненужных кон­фликтов и сражений.


Важно понять: на пути к достижению социального ин­теллекта вы будете ошибаться до тех пор, пока не осо­знаете, что руководствуетесь наивным восприятием в своем отношении к людям. Следуя примеру Франклина, вы можете изменить это. Пересмотрите свое прошлое, обращая особое внимание на всевозможные битвы, стыч­ки, ошибки, неловкие ситуации или разочарования в от­ношениях с людьми. Глядя на эти события сквозь призму наивного восприятия, вы, наверное, заметите только, что другие люди сделали вам — их дурное к вам отношение, неуважение или невнимание. Вместо этого переверните все с ног на голову и начните с себя — вспомните, как вы видели в других качества, которыми они на самом деле не обладали, или как вы не заметили очевидных при­знаков их скверной натуры. Проделав это, вы сможете ясно различить несоответствие между вашими иллюзия­ми насчет этих людей и реальным положением дел, пой­мете роль, которую вы же и сыграли, создавая это не­соответствие. Приглядитесь внимательнее, и в своем от­ношении к начальникам или старшим товарищам вы заметите попытку реконструкции семейных отношений вашего детства — привычку идеализировать или видеть в них воплощенное зло.


Обнаружив искажения, возникающие в результате наив­ного восприятия, вы, разумеется, почувствуете себя неу­ютно. Вы поймете, что действуете наугад, не видя и не понимая людских побуждений и намерений, находясь в плену тех же заблуждений и ошибок, что допускали в прошлом. Вы почувствуете, как не хватает вам реальной связи с людьми. Вам непременно захочется изменить это положение дел — начать смотреть вовне, вместо того чтобы фокусироваться на своих чувствах, начать сперва наблюдать и лишь затем действовать.


Этой вновь появившейся ясности восприятия будут со­путствовать изменения в отношении к людям. Преодо­левайте искушение судить о людях цинично — подобная реакция сменяет иной раз былую наивность. Самый эф­фективный, самый действенный вариант — научиться принимать людей. Мир полон людей с разными характе­рами и темпераментами. У каждого из нас есть своя тем­ная сторона, кто-то склонен к манипулированию, другой может быть агрессивным. Опаснее других те, кто пода­вляет свои желания или отрицает их существование, но при этом тайно дает им выход. Есть и такие, у которых темные стороны особенно выражены. Этих людей вам не переделать, нужно лишь стараться не стать их жерт­вой. Вы — зритель человеческой комедии, но, относясь к людям с максимальной терпимостью, вы получите воз­можность неизмеримо больше видеть, не в пример луч­ше понимать их, а в случае необходимости и влиять на их поступки.


Вооружившись таким новым, внимательным отношени­ем, начинайте совершенствоваться в освоении социаль­ного интеллекта. Можно выделить в нем две составные части, в равной степени важные для мастера. Первую можно назвать специфическим знанием человеческой при­роды — речь идет о способности читать людей, умении видеть мир их глазами, воспринимать индивидуальность каждого из них. Вторая составляющая — обобщенное знание человеческой природы — это комплексное пред­ставление о совокупных моделях человеческого поведе­ния, выходящих за рамки отдельных личностей, в том числе о негативных свойствах, которые мы зачастую не­дооцениваем. Поскольку каждый из нас являет собой не­повторимую, уникальную смесь разнообразных черт и качеств, присущих нашему виду, только обладание обеими этими составными частями способно дать полную картину. Овладевайте обеими формами, и вы получите бесценные знания, необходимые на пути к мастерству.


Знание специфическое — разбираться в людях

Невербальная коммуникация — Внимание к деталям — Присматриваем­ся к выражению эмоций — Интуитивное понимание людей — Поиск

закономерностей — Доверять первому впечатлению опасно


Почти у каждого из нас хоть раз в жизни возникало ощу­щение непостижимой близости, взаимопонимания с другим человеком. В такие мгновения мы начинаем по­нимать то, что сложно или даже невозможно описать словами, — нам кажется даже, что мы читаем мысли это­го человека. Подобный контакт чаще возникает с близ­кими друзьями и любимыми, с теми, кому мы верим, с кем настроены на одну волну. Безгранично доверяя этим людям, мы смело открываемся навстречу и видим такую же открытость с их стороны. В обычное время мы часто насторожены, нервны и поглощены собой, наши мысли обращены вовнутрь. Но в минуты «подключения» вну­тренний монолог стихает, благодаря чему мы более чут­ко улавливаем сигналы, идущие от другого человека.


Это означает, что, меняя настройку и направляя при­стальное внимание с себя на другого человека, мы полу­чаем доступ к другим, преимущественно невербальным формам коммуникации, по-своему очень и очень эффек­тивным. Возможно, наши древние предки, еще не знав­шие того непрерывного внутреннего монолога, который появился с развитием речи, были наделены фантастиче­ски мощной, граничащей с телепатией способностью улавливать чувства и настроения других членов группы, это и позволяло им взаимодействовать, общаться и де­лать что-то сообща. Такая способность могла быть срод­ни той, которой обладают другие социальные животные, но в случае с древним человеком усиленная многократно из-за умения наших предков сопереживать, ставя себя на место другого.


То единение, при котором все понятно и без слов и ко­торое мы ощущаем с близкими людьми, явно непригод­но в производственной среде, но и на работе мы можем до определенной степени открываться, направляя внима­ние не внутрь себя, а на окружающих, — это обеспечит хотя бы частичный доступ к способностям наших пред­ков и позволит вам лучше понимать людей.



Для начала потренируйтесь в том, чтобы меньше обра­щать внимания на слова людей и больше — на их интона­ции, выражение глаз, жесты. Часто эти знаки говорят нам о тревоге или возбуждении, не выраженных вербально.

Когда человек взволнован, он перестает сдерживаться и показывает то, что хотел бы скрыть. Прерывая свой внут­ренний монолог и обращая пристальное внимание на окружающих, вы научитесь ловить сигналы и восприни­мать их как чувства или ощущения. Доверяйте этим ощу­щениям — они сообщают вам о том, что часто проходит незамеченным, потому что не может быть выражено сло­вами. Позднее попробуйте упорядочить эти сигналы и попытаться проанализировать, что они значили.


Интересно наблюдать на этом невербальном уровне, как ведут себя люди по отношению к тем, кто наделен вла­стью или авторитетом. Вы заметите, что кое-кто выказы­вает тревогу, неприязнь или неискреннее угождение. Все это много скажет вам о психологическом складе та­ких людей, о каких-то вещах, уходящих корнями в их детские годы, а теперь прорывающихся на уровне инто­наций и взглядов.


Внимательно всматриваясь в окружающих, не забывайте об одном условии: ваши эмоции должны быть обраще­ны вовне — только в этом случае вы сумеете в нужное время абстрагироваться и проанализировать собранные по крупицам впечатления. Не поддавайтесь искушению относить слова или поступки людей на свой счет — это снова развернет ваши мысли внутрь, на себя, и контакт, который, возможно, установится, мгновенно прервется.


В качестве упражнения проделайте следующее: поста­райтесь представить, что смотрите на мир глазами другого человека, поставьте себя мысленно в те обстоятель­ства, которые заставляют его действовать так, а не иначе, почувствуйте, что чувствует он. Ищите любые сходные эмоции и переживания — наверняка вам приходилось сталкиваться с чем-то подобным, — сопереживание по­может начать процесс идентификации. Ваша задача не буквально проникнуть в мысли другого человека — это невозможно, — а начать развивать свою способность к эмпатии, чтобы в результате более достоверно оценить его взгляд на мир. Уметь до какой-то степени ставить себя на место другого — превосходное средство, помо­гающее раскрепостить собственные мысли, снять шоры и взглянуть на происходящее под иным углом.


Ваша способность сопереживать окружающим тесно свя­зана с творческим процессом проникновения в изуча­емый предмет. Этот интуитивный подход позволит вам тем более эффективно и точно понимать людей, чем чаще вы будете к нему прибегать, но самое лучшее — комбинируйте его с другими формами наблюдения, в большей мере управляемыми сознанием. К примеру, об­ращайте особое внимание на поступки и решения людей. Ваша задача — уловить стоящие за ними скрытые моти­вы, нередко имеющие отношение к власти. Люди много чего могут рассказать о своих мотивах и намерениях, но куда больше о том, что происходит в их душе, об их ха­рактере расскажут совершаемые ими поступки. Если кто- то постоянно твердит о своем миролюбии, но при этом часто срывается и ведет себя агрессивно, проявлениям агрессивности стоит верить больше, чем личине невин­ной овечки. Особое внимание обращайте на то, как че­ловек ведет себя в напряженной обстановке: часто маски, которые носятся на людях, слетают при малейших слож­ностях.


Как понять, на какие знаки следует обращать внимание? Прежде всего настораживают хвастливость, или показ­ное дружелюбие, или манера острить по любому поводу. Очень часто бывает, что за маской скрывается нечто про­тивоположное: те, кто хвастает и бахвалится, в глубине души страдают от неуверенности в себе; те, кто демон­стрирует дружелюбие, втайне завистливы и агрессивны; сыплющие шутками и анекдотами за показным остро­умием скрывают заурядный ум.


Вообще же старайтесь примечать и интерпретировать любой знак — им может стать то, как люди одеваются, как организовано их рабочее место и проч. О многом может поведать и выбор друга или супруга, особенно когда этот выбор противоречит впечатлению, которое старается произвести человек на окружающих. В этом выборе могут проявиться неудовлетворенные детские мечты, рвение к власти, низкая самооценка и другие ка­чества, которые человек обычно желает скрыть. То, что кажется нам мелочами — привычка постоянно опазды­вать, невнимание к деталям, нежелание отвечать услугой за услугу, — на самом деле говорит о каких-то глубин­ных чертах характера. На все эти детали следует обра­щать самое пристальное внимание. Любой пустяк стоит того, чтобы его заметили.


Избегайте распространенной ошибки и не выносите суждений о людях по первому впечатлению. Такие впе­чатления действительно могут о чем-то сказать, но чаще всего бывают ошибочными. На то есть множество при­чин. При первом знакомстве мы часто нервничаем, за­жимаемся, нам трудно быть искренними. В силу этого мы едва ли можем внимательно отнестись к тому, с кем знакомимся. Помимо того, у людей часто имеется набор отработанных приемов, позволяющих произвести опре­деленное впечатление. Публике предъявляется не истин­ное лицо, а маска. Например, человек властный и реши­тельный на деле вовсе не так силен, как вам сначала по­казалось. А как часто бывает, что человек тихий и неприметный обнаруживает глубокую натуру и по- настоящему сильный характер.



О характере человека нужно составлять представление исподволь — со временем вы получите возможность оценить его куда точнее, чем после первой встречи.

По­этому отучайтесь от естественного стремления судить поспешно — пусть время приоткрывает завесу и все больше рассказывает вам о том, каковы окружающие вас люди, лишь тогда вы сможете как следует понять их.


Наконец, ваша последняя задача — прозондировать и выявить черты, придающие человеку неповторимость и уникальность, понять, какие ценности и какие качества лежат в основе его характера. Чем больше вы сумеете узнать о его прошлом, об отношении к разным явлени­ям, тем глубже проникнете в его душу. Таким образом вам удастся понять мотивы этого человека, предвосхи­тить его поступки и просчитать, как можно привлечь его на свою сторону. Отныне вам уже не придется действо­вать вслепую.


В жизни вам предстоят встречи с тысячами людей, так что умение разбираться в них может оказаться поистине бесценным. Не забывайте, однако, что всем нам свой­ственно меняться. Составив о человеке представление, вы не должны впоследствии держаться за это представле­ние как за застывшую догму. Не уставайте наблюдать и обновлять свои впечатления.


Знание обобщенное — семь гибельных напастей


Благодаря наличию письменности и истории мы имеем возможность не только наблюдать своих современников, но и выявлять закономерности человеческого поведения, не зависящие ни от эпохи, ни от страны, некие универ­сальные черты, присущие нам как биологическому виду. Некоторые из этих качеств весьма положительные — на­пример, наша способность действовать сообща, коллек­тивизм, — в то время как другие, увы, негативны, а под­час и разрушительны. Большинству из нас эти каче­ства — зависть, конформизм, косность, эгоцентризм, леность, легкомыслие и скрытая агрессия — присущи в умеренных дозах. Но в любом коллективе неизбежно найдутся люди, у которых одно или несколько таких ка­честв выражены достаточно сильно, чтобы оказать раз­рушительное действие. Назовем эти негативные качества семью гибельными напастями.


Трудность заключается в том, что люди не стремятся вы­ставлять эти свои качества напоказ, отлично понимая, как они воспринимаются, а потом наносят удар, которо­го от них не ждут. Ошеломленные, мы поддаемся чув­ствам, но это лишь увеличивает ущерб, результаты кото­рого подчас бывают необратимы. Мы должны разобрать­ся в этих семи напастях, понять их природу, чтобы научиться вовремя замечать их и, что особенно важно, не позволять им срабатывать. Рассмотрим их по отдель­ности — для выработки социального интеллекта это со­вершенно необходимо.


Зависть.

Нам по природе свойственно постоянно срав­нивать себя с окружающими — это может касаться денег, внешнего облика, «крутизны», ума, популярности, да во­обще чего угодно. Если нас огорчает, что кто-то оказал­ся успешнее, мы чувствуем естественный укол зависти. Однако это чувство настолько неприятно, что обычно мы находим способ свести его к минимуму. Да этому парню просто повезло, говорим мы себе, он добился бла­гополучия благодаря связям и долго на вершине не про­держится. Но у некоторых людей, как правило, из-за их комплексов и неуверенности в себе дело заходит намно­го дальше. Зависть пожирает их, и они находят, что единственный способ справиться с этим чувством — на­вредить тому, кто ее вызвал. Разумеется, они ни за что не признаются, что поступают так из зависти, и найдут дру­гие, более приличные объяснения. Часто они не призна­ются в этом даже самим себе.


Распознать завистников бывает чрезвычайно трудно. Есть, однако, несколько признаков, на которые следует обратить внимание. Тот, кто чрезмерно восторгается вами, рассыпается в похвалах или с первых дней знаком­ства демонстрирует преувеличенное дружелюбие, часто на самом деле страдает завистью и близко сходится с вами лишь для того, чтобы нанести удар побольнее. Будьте внимательны, когда видите подобное поведение. Кроме того, имейте в виду, что люди, проявляющие по­вышенную неуверенность в себе, также могут быть под­вержены зависти.


В общем и целом


распознать зависть трудно, так что са­мое мудрое, что мы можем сделать, — постараться не спровоцировать завистников, не давать им повода.

Если вы человек одаренный или в чем-то преуспели, старай­тесь время от времени выказывать неумение в каком-то другом деле, избегая серьезной опасности показаться слишком безупречным, слишком талантливым. Имея дело с людьми, страдающими от неуверенности в себе, проявляйте интерес к их работе, даже обращайтесь к ним за советом. Будьте осторожны, не кичитесь и не похва­ляйтесь своими успехами, а если нужно, даже объясните их случайным везением. Время от времени упоминайте о собственных комплексах, это смягчит ваш образ, при­даст ему человечности в глазах окружающих. Само­ирония, подсмеивание над собой тоже превосходно оправдывают себя. Ни в коем случае нельзя, чтобы люди чувствовали себя глупее вас. Ум, как ничто иное, прово­цирует завистников. В целом, чтобы не заронить искру зависти, не следует слишком выделяться, обращать на себя внимание — лучше всего стараться выглядеть без­обидным и незначительным, не выделяясь из толпы, по крайней мере до тех пор, пока вы не достигнете таких высот, что все это будет уже неважно.

Конформизм.

Когда люди объединяются в какую бы то ни было группу, в ней неизбежно устанавливается некое общественное мнение. Члены группы могут сколько угод­но провозглашать полную толерантность, даже воспевать различия между людьми, на самом же деле те, кто слишком выделяется, заставляют остальных ощущать дискомфорт, ставя под вопрос признанные большинством ценности.


У каждой культуры обязательно есть свои неписаные правила приличий, которые с течением времени посте­пенно меняются. В одних сообществах определяющую роль играет внешний вид, но обычно правила приличия касаются гораздо более глубоких вещей. Нередко, неосо­знанно приспосабливаясь к духу лидера, члены группы начинают разделять те же моральные ценности и поли­тические взгляды. Вы можете определить, каков этот об­щий дух, понаблюдав, многие ли члены группы чувствуют необходимость демонстрировать приверженность определенным взглядам или идеям, которые соответ­ствуют принятым стандартам. Непременно найдется че­ловек (а то и несколько), внимательно следящий за со­блюдением приличий. Остерегайтесь — от таких ревни­телей может исходить серьезная опасность.


Если от природы вы непокорны или вам свойственны какие-то оригинальные черты — а они часто встречают­ся у тех, кто настроен на достижение мастерства, — будь­те осторожнее, не выпячивайте слишком свои отличия, в особенности на этапе ученичества. Пусть ваша индиви­дуальность проявляется тонко, незаметно проступая в вашей работе, а в том, что касается политических, нрав­ственных вопросов и ценностей, сделайте вид, будто разделяете мнение большинства. Представьте, что рабо­чее место — это сцена театра, и на ней вы всегда должны носить маску. (Приберегите наиболее яркие и интерес­ные мысли для своих друзей и людей, которым вы дове­ряете, вне работы.)


Будьте осторожны в высказывани­ях — поверьте, вовсе не обязательно доводить до всеоб­щего сведения свои взгляды по всем вопросам. Если вы восстанете против этой гибельной напасти — конфор­мизма, то приобретете недоброжелателей

, но ни один из них честно не признается, в чем причина их неприязни, потому что они сами побоятся прослыть конформиста­ми; они подыщут другой повод, чтобы подвергнуть вас остракизму или как-нибудь навредить. Не давайте осно­ваний для подобных атак. Со временем, став мастером, вы получите возможность проявлять свою яркую инди­видуальность и открыто демонстрировать пренебреже­ние к серой благопристойности.


Косность.

Наш мир становится все сложнее во многих отношениях, и всякий раз, когда мы сталкиваемся с труд­ной или непонятной ситуацией, естественной реакцией бывает уход в некое искусственное упрощение, установ­ление порядков и привычных процедур, дающих нам ощущение контроля. Мы предпочитаем все хорошо зна­комое: идеи, лица, действия — с ними нам удобнее. То же правило распространяется и на группу в целом. Люди следуют определенным установлениям, не понимая под­час, зачем это делают (просто потому, что раньше эти установления вроде бы хорошо срабатывали), и начина­ют заметно нервничать, если задать им этот вопрос. Под­сев на какую-то идею, как на наркотик, они держатся за нее, даже если то и дело слышат, что идея эта ложная. Обратимся к истории науки: любая новая идея или ми­ровоззрение, впервые появившись, вызывает отторже­ние, какими бы вескими ни были доказательства в ее за­щиту, — консерваторы, приверженцы старых взглядов, готовы костьми лечь, чтобы помешать новому пробить дорогу. Часто человеческие слабости, особенно когда мы становимся старше, мешают нам согласиться с пра­вильностью альтернативных подходов и решений.


Люди не выставляют напоказ свой консерватизм. Вы мо­жете о нем и не догадываться, пока не выступите с каким- то новаторским предложением. У некоторых членов коллектива — преувеличенно консервативных — мысль о любых переменах вызовет раздражение и даже панику. Если вы попытаетесь доказать свою правоту, апеллируя к логике и доводам разума, это только еще больше растре­вожит их, вызовет дальнейшее сопротивление. В челове­ке инициативном и предприимчивом они увидят вы­скочку и ниспровергателя традиций. Если не знать о том, какие опасности таятся в конфликте с подобными врага­ми любых нововведений, вы рискуете заполучить массу тайных врагов, не на жизнь, а на смерть сражающихся за сохранение старого режима. Бороться с человеческой косностью бесполезно, как бесполезно пытаться довода­ми логики опровергнуть их представления, противоре­чащие здравому смыслу.


Лучшая линия поведения — просто принять наличие косности в людях и, по крайней мере внешне, выказать уважение к их приверженности традициям.

От вас не требуется следовать примеру ре­троградов — напротив, вырабатывайте в себе откры­тость, готовность избавляться от дурных привычек и со­знательно культивировать новые идеи.


Эгоцентризм.

В рабочей обстановке мы почти неизбеж­но в первую очередь думаем и заботимся о себе. Мир — жестокое место, здесь все соперничают, борются между собой, и никто, кроме нас самих, не позаботится о защи­те наших интересов. Даже если мы действуем ради выс­шего блага, часто нами неосознанно движет желание по­нравиться окружающим и создать себе облагороженный имидж. Ничего постыдного в том нет. Однако эгоиста трудно воспринимать как благородного человека, поэто­му многие находят способы скрыть, замаскировать свой эгоизм. Часто самые эгоцентричные, зацикленные на себе люди окружают свои действия ореолом морали, изображая борцов за справедливое дело. Подобные приемы могут ввести в заблуждение, и, когда приходит­ся обратиться к такому человеку за помощью, мы апелли­руем к его великодушию, бескорыстию или взываем к дружеским чувствам. Какое же разочарование постигает нас, когда он вежливо отнекивается или, пообещав под­держку, заставляет ждать так долго, что мы, махнув ру­кой, сдаемся. Разумеется, такие люди ни за что не откро­ют истинной причины подобного отношения, а вся правда состоит в том, что они не нашли в вашем деле ни­какой пользы для себя.


Чтобы не попасть в неловкое положение, вы должны по­нять и признать наличие в жизни и этой гибельной напа­сти. Если придется просить кого-то об одолжении или поддержке, первым делом подумайте о том, какие эгои­стические интересы вы можете затронуть в людях. (С та­кой меркой подходить следует ко всем, вне зависимости от уровня их эгоцентризма.) Вы должны посмотреть во­круг их глазами, прочувствовать их нужды и потребно­сти. Вы должны дать им в обмен на помощь что-то зна­чимое — это может быть небольшая ответная услуга, нужное знакомство и т. п. Иногда хватает и того, что, помогая вам или поддерживая дело, человек предстает перед окружающими в выгодном свете, но обычно луч­ше запастись чем-то более весомым — конкретной вы­годой, которую они могут ожидать от вас в будущем. Общаясь с людьми, найдите способ поворачивать разго­вор так, чтобы он вращался вокруг них и их интересов, впоследствии это позволит вам привлечь этих людей на свою сторону.


Леность.

Мы все стараемся выбирать кратчайший и са­мый простой путь к цели, но обычно справляемся с со­бой, понимая, как важно добиться желаемого результата упорным трудом. Некоторые люди, однако, безнадежно увязли в своей лености. Приходя в ужас при мысли, что для достижения цели могут потребоваться месяцы, а то и годы, они постоянно пребывают в поиске легких пу­тей. Лень может принимать разные, подчас весьма ко­варные формы. Например,


если вы неосторожны и слишком много говорите, ленивцы похитят ваши луч­шие идеи и выдадут за свои, не напрягаясь и не делая умственных усилий.

Они способны в разгар работы присоединиться к вашему проекту и «увести» его, безза­стенчиво присвоив чужие заслуги. Они будут привле­кать вас к «сотрудничеству», в котором роль рабочей ло­шадки отведут вам, но лавры в лучшем случае будут по­делены пополам.


Лучшая защита от этого зла — осмотрительность. Дер­жите свои наработки и идеи при себе или, по крайней мере, утаивайте подробности, чтобы уберечь от похити­телей. Если вы выполняете задание кого-то из старших, будьте готовы к тому, что те припишут себе все заслуги, а то и вычеркнут ваше имя из списка исполнителей (это часть любого ученичества, и отнеситесь к этому именно так). Не допускайте, однако, чтобы подобное повтори­лось с равными вам. Позаботьтесь о своем авторстве, оговорив условия перед началом совместной работы. За­подозрив, что люди хотят, чтобы вы сделали некую рабо­ту для них с целью выдать ее за результат «совместных» усилий, обязательно прикиньте, поможет ли вам выпол­нение этого задания повысить свой профессиональный уровень. Кроме того, наведите справки об этих людях и постарайтесь оценить уровень их трудовой этики. В об­щем и целом, остерегайтесь тех, кто упорно навязывает сотрудничество, — возможно, эти люди ищут простаков, которые станут таскать для них каштаны из огня.

Легкомыслие.

Все мы любим делать вид, что принима­ем решения на основании серьезных размышлений и ло­гики, но на самом деле часто руководствуемся эмоциями, которые окрашивают наше мировосприятие. Эмоции по­стоянно управляют не только нами, но и окружающими нас людьми. Потому их мнения меняются ежедневно, если не ежечасно, в зависимости от настроения. Ни в коем случае не следует считать незыблемым то, что окру­жающие говорят или делают в данный момент. Вчера ваша идея приводила их в бурный восторг, а сегодня не вызывает никакого энтузиазма. Подобное сбивает с тол­ку, поэтому следует быть осторожнее и не тратить время и нервы, пытаясь угадать истинные чувства окружающих, уловить их сиюминутный настрой, мимолетно возник­ший интерес.


Самое лучшее — вырабатывать определенную отстранен­ность и независимость от суждений других, чтобы их не­постоянство не выбивало вас из колеи. Придавайте более серьезное значение поступкам людей — как правило, бо­лее логичным, чем высказываниям. Не принимайте все­рьез обещания, а также заявления о готовности помочь. Если все это окажется правдой и человек сдержит слово, тем лучше, но будьте готовы к тому, что он может пере­думать или забыть о своем обещании. Полагайтесь в пер­вую очередь на себя, и у вас не будет поводов для разоча­рования.

Скрытая агрессия.

Основная причина скрытой агрес­сивности — боязнь прямой конфронтации, ответной вспышки и того, что в результате можно утратить кон­троль над ситуацией. Вот из-за этого страха люди неред­ко ищут обходных путей, косвенных способов добиться своего. Они наносят свои удары исподтишка, так тонко, что подчас невозможно понять, что происходит, и при этом остаются хозяевами положения. Мы все грешим этим в большей или меньшей степени. Проволочки с вы­полнением работы, опоздания, грубоватые или обидные реплики — все это распространенные формы скрытой агрессии низкого уровня. Испытывая на себе подобные проявления, можно указать человеку на недостойный поступок, упрекнуть его. Часто это срабатывает. Если агрессия безобидна, лучший выход — не обращать вни­мания. Но встречаются безнадежно закомплексованные, нестабильные люди — и это настоящие воины скрытой агрессии, способные разрушить вашу жизнь.


Лучший способ защиты — научиться распознавать таких типов раньше, чем они втянут вас в войну, и избегать их, как чумы. Выявить их вам поможет послужной список — у таких людей определенная репутация, так что вы навер­няка услышите истории об их прежних стычках и столкно­вениях. Понаблюдайте за теми, кто их окружает, скажем за их помощниками, — не проявляют ли они в их присут­ствии необычной осторожности или нервозности?


Иногда вы ожидаете саботажа или помех со стороны агрессивно настроенных личностей, но внешняя при­ветливость, благожелательность сбивают вас с толку. Сбросьте со счетов внешние проявления, это лишь деко­рации, анализируйте поступки, чтобы получить досто­верную картину. Если кто-то избегает вас и при этом за­тягивает исполнение каких-то насущных дел, очень важ­ных для вас; если своим поведением кто-то заставляет вас испытывать беспричинное и неясное чувство вины; если вам наносят вред, обставляя это как нелепую случай­ность, — судя по всему, вы стали жертвой скрытой агрес­сии. У вас есть только два выхода: либо уйти с пути этих людей и постараться впредь не иметь с ними дела, либо нанести столь же завуалированный ответный удар и тем самым намекнуть, что можете за себя постоять и лучше с вами не связываться. Нередко это останавливает подоб­ных типов, и они переключаются на другую жертву.


Ни в коем случае не поддавайтесь на провокации и не позволяйте эмоционально втянуть себя в чужие битвы и разборки. Агрессивно настроенные типы мастерски кон­тролируют и направляют динамику подобных ситуаций, так что в конце концов вас почти наверняка ждет про­игрыш.



Развитие социального интеллекта не просто помогает нам налаживать отношения с окружающими — это не­вероятно благотворно влияет на весь строй наших мыс­лей и на творческие способности в целом.

Возьмем хотя бы пример Бенджамина Франклина. В том, что касалось взаимоотношений с людьми, он выработал способность замечать в каждом человеке детали, придающие ему не­повторимость, научился понимать его переживания и мотивы. Он научился чувствовать и различать тончай­шие нюансы человеческих характеров, избегая обычной тенденции грести всех под одну гребенку. Франклину удавалось быть необыкновенно терпеливым и открытым, общаясь с представителями самых разных культур и со­циальных слоев. Высочайший социальный интеллект Франклина был, разумеется, тесно связан с интенсивны­ми занятиями умственным трудом — наблюдательность и внимание к мелочам в научной работе, живой и бы­стрый ум, терпение, с которым он бился над решением сложных проблем, а также поразительное умение отож­дествлять себя с мыслями и голосами персонажей своих произведений.


Важно понять: человеческие разумы взаимосвязаны, со­пряжены и, кроме того, неотделимы от наших телесных оболочек. Параллельно с развитием людей как социаль­ных мыслящих существ развивался и мозг. Совершен­ствование зеркальных нейронов в процессе эволюции, способствующее улучшению информационного обмена между людьми, отразилось и на различных формах логи­ческого мышления. Способность мысленно проникать в самую суть предметов и явлений представляет собой важную и неотъемлемую часть научного творчества — от постижения Фарадеем феномена электричества до мысленных экспериментов Эйнштейна.


Как правило, величайшие мастера в истории человече­ства — Леонардо, Моцарт, Дарвин и другие — обладали живой натурой и восприимчивым умом, которые разви­вались вместе с расширением их незаурядного социаль­ного интеллекта. Люди, чей ум и душевные качества не столь гибки, способны достичь многого в своей профес­сии, однако их произведениям зачастую недостает твор­ческого полета, в них нет открытости и чуткости к дета­лям, что порой выявляется и становится более заметным по прошествии времени. В конце концов, способность понять другого человека, увидеть ситуацию его глазами сродни тем интуитивным прозрениям, которых достига­ют мастера, трудясь над своими творениями. Развивая свои интеллектуальные способности в ущерб социаль­ным, вы тем самым замедляете движение к обретению мастерства и непростительно ограничиваете развитие собственных творческих сил.


Стратегии развития социального интеллекта

В общении с людьми вам, вероятно, предстоит столк­нуться с определенными проблемами и сложностями, которые нередко выводят из себя и заставляют волно­ваться, не позволяя подняться выше уровня наивного восприятия. К подобным проблемам можно отнести за­кулисные интриги, неверные оценки вашего характера и суждения, выносимые на основе поверхностных впечат­лений, мелочную критику в отношении вашей работы. Предлагаемые четыре стратегии, разработанные масте­рами прошлого и настоящего, помогут вам справиться с этими неизбежными испытаниями и сохранить ясность мысли, необходимую для развития социального интел­лекта.


1. Рассказывайте о своем деле .

А. Игнац Земмельвайс — Б. Уильям Гарвей


А. В 1846 году двадцативосьмилетний венгерский врач Игнац Земмельвайс приступил к исполнению обязанно­стей ассистента в отделении родовспоможения Венского университета, и с первых же дней его мыслями овладела неразрешимая, казалось, проблема. В те времена настоя­щим бедствием для родильных отделений европейских больниц была послеродовая горячка. Сепсис поражал многих рожениц.


В акушерской клинике, куда поступил на работу моло­дой Земмельвайс, каждая шестая роженица умирала вскоре после родов. Производя вскрытия, прозекторы обнаруживали одно и то же: беловатый гной с отврати­тельным запахом и разлагающиеся некротизированные ткани. Наблюдая подобное практически ежедневно, Зем- мельвайс не мог думать ни о чем другом. Все силы, все время он посвящал попыткам разобраться в причинах этой напасти.



Мы должны, однако... признать, что человек, со всеми его благо­родными каче­ствами — симпа­тией, относящейся даже к низко падшим, милосер­дием, распростра­няющимся не только на других людей, но и на последнее живущее суще­ство, богоподоб­ным умом, постигшим дви­жение и устрой­ство Солнечной системы, — со всеми этими возвышенными способностями человек все еще носит на своей телесной органи­зации неизглади­мую печать низко­го происхож­дения.


Чарлз Дарвин

Тогда распространение болезни принято было объяс­нять тем, что болезнетворные частицы, переносимые по воздуху, попадают в дыхательные пути и вызывают зара­жение. Но Земмельвайсу казалось, что эта гипотеза бес­смысленна. Эпидемия послеродовой горячки очевидно не зависела от воздуха — погодные условия, атмосфер­ные явления никак на нее не влияли. Молодой доктор, как и многие другие, обратил внимание, что случаи го­рячки намного чаще отмечаются среди женщин, рожа­ющих в условиях клиники, чем у тех, кто рожал дома с повитухой. Причины такой разницы казались необъяс­нимыми, впрочем, никто особо и не задумывался о них.


Много размышляя над загадкой и перечитав множество литературы на эту тему, Земмельвайс пришел к шокиру­ющему заключению, что причиной заболевания является непосредственный физический контакт врача с пациент­ками — для тогдашней эпохи это было принципиально новой, революционной идеей. Как раз в это время про­изошло событие, косвенно подтвердившее правильность выводов Игнаца. Профессор его клиники случайно по­ранил скальпелем палец, производя вскрытие трупа жен­щины, погибшей от послеродовой горячки, и скончался спустя несколько дней от заражения. При вскрытии у него обнаружили точно такой же гной и некроз тканей, что и у роженицы.


Внезапно Земмельвайс четко понял, как все происходи­ло, и это казалось неоспоримым: доктора-акушеры сами производили вскрытия в прозекторской, после чего, даже не вымыв рук, осматривали рожениц и принимали роды. Именно тогда и происходило заражение, инфек­ция попадала в кровь женщин через родовые пути и раз­личные повреждения на коже. Акушеры буквально свои­ми руками отравляли пациенток, инфицируя их труп­ным ядом. Но, если дело в этом, проблему нетрудно решить — достаточно мыть и дезинфицировать руки пе­ред осмотром каждого больного (в то время ничего по­добного не делалось). Земмельвайс ввел эту практику в своем отделении, и смертность рожениц мгновенно упа­ла в несколько раз.


Земмельвайс стоял на пороге великого открытия — связи между микроорганизмами и инфекционными за­болеваниями. Казалось, его ждут заслуженное призна­ние и блестящая карьера... если бы не одна загвоздка. Руководитель клиники Иоганн Клейн оказался госпо­дином весьма консервативным и настаивал на том, что­бы подчиненные руководствовались исключительно общепринятыми в медицине, разрабатываемыми века­ми методами. Земмельвайса он считал недостаточно опытным врачом, выскочкой, желавшим устроить шу­миху вокруг сомнительного открытия и таким спосо­бом сделать себе имя.


Земмельвайс продолжал всюду отстаивать свою точку зрения на причины распространения послеродовой го­рячки. Когда наконец ему удалось продвинуть свою тео­рию, Клейн пришел в неистовую ярость. Выходило, что молодой сотрудник обвинял врачей, в том числе самого Клейна, в том, что они собственноручно убивают паци­енток! С таким «доносом» он не мог согласиться. (Сам Клейн объяснял снижение смертности в отделении Зем­мельвайса вентиляцией, установленной в палатах по его распоряжению.) В 1849 году, когда контракт Земмель­вайса подошел к концу, Клейн отказался его продлить, по сути лишив молодого человека работы.


К тому времени у Земмельвайса было уже несколько еди­номышленников в медицинском управлении, особенно среди молодежи. Они уговаривали врача провести ряд экспериментов, чтобы подтвердить гипотезу, а затем на­писать статью в научный журнал, чтобы об открытии узнали в Европе. Однако Земмельвайс не мог переклю­читься, конфликт с Клейном всецело занимал его внимание. С каждым днем его возмущение росло. Упорство, с которым Клейн цеплялся за смехотворную, уже опро­вергнутую теорию, становилось преступным. При мыс­ли о том, скольких жизней стоит подобная слепота, у Земмельвайса вскипала в жилах кровь. Разве нормально, что один человек диктует и своей волей определяет, что должно происходить? Почему он, Земмельвайс, должен тратить драгоценное время на доказательства, экспери­менты, написание статьей, когда истина и так уже оче­видна? Он согласился прочитать несколько лекций на эту тему, в которых с горечью высказывался по поводу узколобости и консерватизма многих представителей медицины.


На лекции Земмельвайса съезжались врачи со всей Ев­ропы. Некоторые относились к его гипотезе скептиче­ски, однако очень многих удалось переубедить и при­влечь на свою сторону. Единомышленники в универси­тете настаивали на том, чтобы талантливый врач продолжал исследования и написал книгу о своей тео­рии. Но, почитав лекции на протяжении нескольких ме­сяцев, Земмельвайс вдруг по непонятным причинам оставил Вену и вернулся в родной Будапешт. Здесь он нашел место в университете и должность врача-акушера, которой его лишили в Вене. Видимо, он ни минуты не мог больше оставаться в одном городе с Клейном и нуж­дался в свободе действий, даже несмотря на то, что по тем временам Будапешт в медицинском отношении сильно отставал. Друзьям и единомышленникам каза­лось, что их предали. Рискуя репутацией, они поддер­живали Земмельвайса, а он их бросил.


В будапештской клинике, где теперь трудился Земмель­вайс, он усердно внедрял свою систему дезинфекции. Делал он это с таким усердием, что сумел значительно сократить смертность, но... ценой стала отчужденность почти всех врачей и сестер, работавших под его началом. Он наживал все больше врагов и недоброжелателей. Земмельвайс категорично настаивал на применении сво­их новаторских методов, но поскольку не мог подкре­пить их книгами и достоверными результатами научных исследований, то казался окружающим не то фанатиком, навязывающим свои причуды, не то желающим просла­виться гордецом. Пыл, с которым он отстаивал свою правоту, лишь привлекал еще больше внимания к отсут­ствию серьезных научных доказательств. Медики теря­лись в догадках, пытаясь докопаться до истинной причи­ны снижения смертности от послеродовой горячки в клинике Земмельвайса.


Наконец, в 1860 году, под давлением коллег Земмельвайс все же решил написать книгу с полным объяснением своей теории. Когда работа была завершена, оказалось, что труд, изначально задуманный как небольшая брошю­ра, разросся до 600 страниц довольно бессвязного, изо­биловавшего повторами текста, прочитать который было, увы, мало кому под силу. Аргументы Земмельвай­са превращались в гневные, почти апокалиптические об­винения, когда он называл своих оппонентов убийцами за то, что те отказывались признать его правоту.


После публикации книги недоброжелатели и противни­ки полезли из всех щелей. Взявшись за ее написание, Земмельвайс сделал свою работу так скверно, что доводы его выглядели бездоказательными, и недруги получили возможность разбить его в пух и прах, да еще и справед­ливо обвинить в грубости и некорректности высказыва­ний. Бывшие союзники не встали на защиту Земмельвай­са — они уже и сами с трудом его терпели. Он вел себя все более нелепо и претенциозно и спустя некоторое время был уволен с должности в клинике. Затравленный, никем не понятый, оставшись без гроша, он заболел и скончался в 1865 году в возрасте сорока семи лет.


Б. Изучая медицину в Падуанском университете в 1602 году, англичанин Уильям Гарвей (1578-1657) по­нял, что представления современной науки о сердце и функционировании этого органа вызывают у него се­рьезные сомнения. То, чему их учили, основывалось на теории греческого врача Галена, жившего во II веке. Га­лен полагал, что кровь образуется частично в печени, а частично в сердце, бежит по сосудам и всасывается в тка­ни тела, снабжая их питательными веществами. Гарвея волновал вопрос, сколько же крови содержится в теле. Возможно ли постоянно производить такие огромные объемы жидкости?


Шло время, Гарвей успешно занимался наукой и меди­циной и наконец был избран действительным членом Королевской коллегии врачей в Англии. На протяжении этих лет он продолжал интересоваться вопросами кро­вообращения и роли, которую играет в нем сердце. И вот наконец в 1618 году им была сформулирована ги­потеза: кровь течет не медленно, как предполагал Гален, а очень быстро, сердце же выполняет функцию насоса. И главное — кровь не всасывается органами, а циркули­рует по сосудам.


Проблема заключалась в том, что до поры до времени доказать эту смелую гипотезу никак не удавалось. Тогда вскрыть сердце живого человека было невозможно — это означало мгновенно умертвить несчастного. Един­ственными средствами, доступными для проведения научного исследования, были опыты на животных, или вивисекция, да препарирование человеческих трупов. Однако у животных открытое сердце начинало беспоря­дочно сокращаться и билось намного быстрее, чем обыч­но. Механизмы работы сердца весьма сложны, а Гарвей мог делать выводы лишь на основании контролируемых экспериментов — таких, например, как наложение все­возможных жгутов на кровеносные сосуды.


Проведя множество подобных экспериментов, Гарвей чувствовал, что стоит на правильном пути, но в то же время сознавал, что следующий шаг необходимо тща­тельнейшим образом обдумать. Его гипотеза была ради­кальна. Она рушила представления об анатомии челове­ка, безоговорочно принимавшиеся как научная истина на протяжении столетий. Для Гарвея было ясно, что пу­бликация результатов его исследования вызовет недо­вольство и возмущение, а сам он обретет немало врагов. Размышляя о свойстве человека противиться всему ново­му, Гарвей принял решение отложить публикацию своих результатов, пока теория не приобретет более ясные очертания и не будет подкреплена большим количеством доказательств.


Тем временем исследователь приглашал все новых кол­лег на вскрытия и опыты, всякий раз интересуясь их мне­нием. Большинство под впечатлением от увиденного становились сторонниками его гипотезы. Мало-помалу Гарвей сумел обрести множество единомышленников, а в 1627 году занял высший пост в Коллегии врачей, тем самым практически обеспечив себе должность до конца жизни. Теперь он мог не волноваться, что его гипотезы и теории подвергнутся нападкам.


Будучи придворным медиком сначала при Якове I, а за­тем при Карле I, который взошел на престол в 1625 году, Гарвей старательно трудился, стараясь снискать монар­шую милость: вел себя как хороший дипломат, избегая трений с кем бы то ни было и не позволяя втянуть себя в дворцовые интриги. Держался он скромно, даже сми­ренно. О своих открытиях ученый докладывал королю почти сразу, дабы заручиться его поддержкой. Однажды в больнице лежал юноша с раздробленными ребрами на левой стороне. Рана была так велика, что в образовавшее­ся отверстие можно было видеть бьющееся сердце и даже коснуться его. Гарвей доставил больного ко двору, что­бы продемонстрировать Карлу, как сокращается и рас­слабляется сердечная мышца, как сердце выполняет роль насоса.


Наконец, в 1628 году, ученый опубликовал результаты своих исследований, поместив в начале посвящение Кар­лу I: «Ваше Величество! Сердце животных — основа жизни, начало всего, солнце микрокосма; от него исхо­дит всякая сила. Так и король — основа своего королев­ства, солнце своего микрокосма, сердце государства; от него исходит всякая власть и милость».


Трактат, естественно, наделал шуму, особенно в конти­нентальной Европе, где Гарвей был менее известен. Воз­мущались главным образом старые врачи, которые не могли принять теорию, опрокидывавшую все их представления об анатомии и физиологии. Последовали многочисленные письменные опровержения, попытки дискредитировать открытия Гарвея, но он предпочитал отмалчиваться. Время от времени на гневные нападки выдающихся медицинских светил он, не отвечая публич­но, писал в ответ письма, в которых чрезвычайно любез­но, но в то же время твердо отстаивал свои идеи.


Как и рассчитывал Гарвей, благодаря устойчивому поло­жению при дворе и в медицинской коллегии, огромно­му числу доказательств, собранных за долгие годы и под­робно описанных им в научном труде, его теория посте­пенно пробивала себе дорогу и была наконец признана еще при его жизни. К 1657 году, когда Гарвей покинул этот мир, теория кровообращения стала общепринятой, войдя в медицинскую теорию и практику. Как писал его друг Томас Гоббс: «Гарвей был единственным человеком из тех, кого я знаю, кому, несмотря на зависть и вражду, довелось при жизни установить новую доктрину и уви­деть торжество своих воззрений».


Исторические свидетельства, доносящие до нас истории Земмельвайса и Гарвея, убеждают нас в том, что людям всегда было свойственно недооценивать важнейшую роль социального интеллекта в любых областях, и в част­ности в науке. Например, в большинстве версий жизне­описания Земмельвайса основной акцент делается на трагическую близорукость людей, подобных Клейну, ко­торые и довели молодого венгерского доктора до край­ности. Что касается Гарвея, в исторических источниках дарование ученого и блеск его теории преподносятся как единственная причина успеха. Однако в обоих этих слу­чаях именно социальный интеллект сыграл ключевую роль. Земмельвайс полностью игнорировал его значение; такие аспекты жизни скорее раздражали врача, а значение для него имела исключительно научная истина. Но в сво­ем фанатичном рвении он совершенно напрасно восста­новил против себя Клейна, которому, вероятно, и прежде случалось не сходиться во мнениях со своими ученика­ми, но никогда это не заходило так далеко. Земмельвайс постоянно противоречил своему руководителю и довел отношения до такого состояния, что Клейн его уволил. В результате поборник правды лишился штатной долж­ности в университете, а с ней и возможности распростра­нять свои идеи. Поглощенный всецело войной с Клей­ном, он не уделял достаточного внимания тому, чтобы четко, ясно и доказательно изложить гипотезу, демон­стрируя равнодушие и пренебрежение к мнению окру­жающих, не понимая, как важно убедить их в своей пра­воте. Между тем, потрать Земмельвайс немного времени на то, чтобы как следует описать свои догадки и результа­ты работы, ему удалось бы сберечь намного больше жиз­ней.


Гарвей, с другой стороны, во многом обязан успеху сво­ей гибкости и умению ладить с людьми. Для него было очевидно, что ученый должен уметь многое, в том числе и играть роль придворного. Гарвей привлекал людей к своим исследованиям, добиваясь, чтобы они прониклись сочувствием к его мыслям. Он написал и опубликовал содержательную, аргументированную книгу, в которой доступным языком изложил результаты своей работы. Затем ученый спокойно ждал результатов, позволив кни­ге говорить самой за себя и понимая, что любые громкие выступления будут привлекать внимание к его персоне, но никак не к научному труду. Гарвей не потворствовал глупости некоторых окружающих, позволяя втянуть себя в мелочные конфликты, и мало-помалу все протесты и несогласия сошли на нет.


Важно, чтобы вы понимали: работа — основное, а под­час единственное находящееся в вашем распоряжении средство для выражения вашего социального интеллекта.


Добиваясь хороших результатов, делая свое дело внима­тельно и добросовестно, не упуская мелочей, вы демон­стрируете и свое внимание к коллективу, и желание уча­ствовать в выполнении стоящих перед ним задач.

Описав или представив свою работу в простой и доступной для понимания форме, вы выказываете уважение к аудито­рии или публике в целом. Знакомя других людей со сво­ими проектами и охотно выслушивая их мнение, вы дае­те понять, что нормально воспринимаете работу в ко­манде. Работа, выполняемая качественно, защитит вас и от расчетливых и вероломных недоброжелателей — им будет трудно придраться и противопоставить что-то ва­шим отличным результатам. Если вы чувствуете, что ста­ли объектом давления или интриг членов коллектива, не теряйте голову и не позволяйте этим мелким пакостям пожрать себя. Сохраняя собранность, открыто и друже­ски рассказывая людям о своей работе, вы, во-первых, будете и дальше возрастать в профессии, а во-вторых, выгодно отличаться от тех, кто много шумит, но ничего не производит.


2. Поработайте над подходящим имиджем.

Тересита Фернандес


С ранних лет Тересита Фернандес (род. 1968) жила с ощущением, что смотрит на окружающий мир со сторо­ны, словно наблюдатель. Девочка росла в Майами, штат Флорида, она внимательно изучала взрослых: пригляды­валась, подслушивала их разговоры, пыталась разгадать тайны их непонятного мира. Став постарше, она так же внимательно наблюдала за одноклассниками. Всем стар­шеклассникам полагалось примкнуть к одной из много­численных компаний. Тересита отлично видела, какие порядки царят в каждой из группок, каким правилам там подчиняются, какие поступки ценятся. Сама она, впро­чем, держалась особняком, так как ее не тянуло ни в одну из них.


И к самому Майами Тересита испытывала похожие чув­ства. Девушка тяготела к кубинской культуре, в которой выросла, будучи американкой в первом поколении, — беспечный курортный образ жизни, который здесь ца­рил, не был ей близок. В ее характере присутствовала какая-то мрачность, нервность. Из-за всего этого еще острее становилось чувство, что она изгой, случайная го­стья, везде чужая. В школе были и другие изгои, которые по большей части прибивались к школьному театру или художественной студии, — в местах, где занимаются творчеством, проще быть не таким, как все. Тересите всегда нравилось мастерить, делать что-то своими рука­ми, и она стала посещать уроки изобразительного искус­ства. Однако то, чем занимались на этих уроках, не соот­ветствовало мрачной стороне ее души. Слишком уж легко ей все давалось, работы получались слишком поверхност­ными и приглаженными, им явно недоставало глубины и силы.


В 1986 году, пытаясь как-то определиться в жизни, Тере- сита поступила в университет. Там она стала заниматься скульптурой, продолжив начатое в старших классах. Но глина, материал мягкий и простой в работе, вызывала у нее досаду, как в школе, когда она билась над своими ученическими работами и все никак не могла довести их до сколько-нибудь приемлемого уровня.


Однажды, проходя по мастерской, студентка обратила внимание на скульпторов, которые работали над мону­ментальной конструкцией из металла. Изогнутые сталь­ные листы казались грубыми, какими-то беспощадными, не были похожи ни на что прежде виденное, и Тересите вдруг подумалось: вот этот материал будет, пожалуй, в самый раз для нее. Серебристый, тяжелый, неподда­ющийся металл — на то, чтобы изваять из него задуман­ное, потребуется приложить немало сил. Свойства ме­талла были созвучны ее собственной непокорности, той силе, которую она, несмотря на хрупкость и маленький рост, всегда в себе чувствовала и всегда стремилась вы­разить.


Тересита принялась лихорадочно трудиться. Литье и формовка металла означали работу с высокими темпера­турами, использование ацетиленовой горелки. В тропи­ческом зное Майами труд в таких условиях особенно тя­жел, тем более в дневные часы, поэтому Тересита реши­ла, что будет работать исключительно по ночам. Теперь она жила по странному расписанию: подъем в девять, ра­бота до двух-трех часов утра, а потом сон до вечера. Кро­ме прохлады работа по ночам имела и другие преимуще­ства — вокруг почти никого не было, в ателье царила тишина, ничто не отвлекало, не мешало сосредоточить­ся. Тересита могла сколько угодно экспериментировать над кусками металла, могла делать ошибки, которых ни­кто, кроме нее, не видел. Она могла быть бесстрашной и рисковать.


Не сразу, постепенно Тересита начала обретать власть над материалом и, работая над своими композициями, чувствовала, как меняет и преображает себя. Ей интерес­но было придавать форму грубым, огромным кускам стали, но для этого пришлось изобрести собственный метод. Она сначала делала наброски на бумаге, изобра­жая композицию в целом, затем делила ее на небольшие фрагменты, с которыми ей было под силу справиться. А потом в тишине ночного ателье обрабатывала фраг­менты по отдельности и собирала скульптуры. В скором времени ее работы были выставлены на факультете и в кампусе университета.


На большинство первых зрителей скульптуры Тереситы Фернандес произвели впечатление. В ослепительных лу­чах солнца Майами громадные стальные фигуры излуча­ли ту силу, которую девушка всегда ощущала в себе. Од­нако была и другая реакция, которая поразила ее. Из-за того, что мало кто видел ее за работой, казалось, что скульптуры появились на свет как бы сами собой, словно истекая без усилий из ее рук благодаря удивительному дару. Это привлекло внимание публики к личности мо­лодой художницы. Скульптура не просто была по пре­имуществу прерогативой мужчин — ею занимались са­мые сильные и мужественные представители профессии. В результате о Тересите, чуть ли не единственной жен­щине, работавшей с металлом, поползли слухи, ее имя было окружено всевозможными предрассудками и ми­фами. Несоответствие изящной, женственной внешно­сти тяжелым, монументальным творениям поражало, люди пытались фантазировать, задаваясь вопросами, как удается ей выполнять такую работу и кто она вообще та­кая. Людям, заинтригованным ее характером и прекрас­ными скульптурами, появляющимися словно ниоткуда, Тересита представлялась таинственным, непостижимым существом, смешением мягкости и твердости, анома­лией, колдуньей, наделенной магической властью над металлом.


Став объектом пристального изучения и обсуждения, Тересита неожиданно для себя почувствовала, что пере­стала быть наблюдателем, поглядывающим на людей со стороны, и сама переместилась в центр внимания. Мир искусства пришелся по ней. Впервые в жизни она испы­тывала ощущение удобства, комфорта и желание подоль­ше сохранить эту интригу, поддержать интерес окружа­ющих к ее работе.


Вращаясь среди людей, было, казалось бы, так естествен­но говорить о себе и своих переживаниях, и все же Тере­сита интуитивно поняла, что ослабит ошеломляющее впечатление от своих скульптур, если станет откровен­ничать о том, сколько времени и сил отдает каждому своему детищу, о том, что ее произведения — плод тяже­лого труда и суровой самодисциплины. Иной раз — она осознала это с полной ясностью — скрытое от глаз ока­зывается более красноречивым и мощным. Тересита ре­шила не разрушать этого имиджа. Она продолжала окру­жать себя и свои скульптуры ореолом таинственности, никому не рассказывала, как работает, держала в секрете обстоятельства своей личной жизни и позволяла людско­му воображению дорабатывать ее портрет.


Продолжая развиваться и расти, девушка, однако, стала замечать, что имидж, созданный в университетские годы, уже не в полной мере соответствует ее личности. Кое-что, поняла она, теперь начинает играть против нее, и, если упустить это обстоятельство, не отнестись к нему с должным вниманием, о ней будут судить «по одежке», видя просто привлекательную девушку, а серьезного мастера за этим фасадом так и не заметят. Уклончивость и нежелание говорить о себе можно счесть попыткой скрыть за немногословием отсутствие ума — возможно, ее воспринимают как неотесанную ду­рочку, которая творит по наитию, в силу природной одаренности, но не может тягаться с настоящими интеллектуалами среди художников. С подобными пред­убеждениями приходилось сталкиваться не только ей, но и многим художникам-женщинам. Любая расплыв­чатость или нерешительность в высказываниях о своих работах грозила создать ошибочное впечатление, что она легковесна и мало что понимает в искусстве. Осо­знав это, Тересита стала работать над более соответству­ющим ей стилем — теперь она охотно обсуждала свои произведения, уверенно и авторитетно рассказывая о том, какое содержание вкладывает в них, и в то же время не спешила приоткрывать завесу тайны над процессом создания скульптур. Тересита давала понять — она не легкомысленная простушка и отлично разбирается в своем предмете. Если художники мужского пола стре­мятся выглядеть глубокомысленными и все понима­ющими, ей как женщине это тем более необходимо. До­стоинство, с которым она держалась, смягчало резкость и решительность высказываний, но не мешало заметить, что она отнюдь не пустышка.


Шли годы, Тересита Фернандес теперь работала с самы­ми разными материалами и получила мировое призна­ние как талантливый скульптор-концептуалист. Однако и теперь она не переставала трудиться над своим имид­жем, корректируя его в зависимости от меняющихся об­стоятельств жизни. Существует предвзятое мнение о ху­дожниках как людях поверхностных и ограниченных и не интересующихся ничем, кроме событий в мире ис­кусства. Тересита вознамерилась опровергнуть и этот стереотип. Она стала выступать перед публикой, расска­зывая о своих произведениях и идеях, и демонстрирова­ла при этом широту мысли и недюжинную эрудицию. Восхищенные слушатели поражались вызывающим не­соответствием между кажущейся простотой этой ми­ловидной женщины и сложностью и глубиной ее выска­зываний. Оказывается, Тересита Фернандес отличалась познаниями в самых разных областях помимо изобрази­тельного искусства, разносторонность интересов отра­жалась и в ее работах, благодаря чему она стала известна самому широкому кругу людей за пределами художественного мирка. Она научилась общаться и держалась одинаково непринужденно и с шахтерами, добывающи­ми графит для ее работ, и с высоколобыми искусствове­дами. Такая пластичность, в чем-то родственная изво­ротливости придворных, изменила жизнь художницы к лучшему, а главное, сделала невозможным применение к ней каких бы то ни было шаблонов и штампов. Можно сказать, что собственный публичный образ стал для Те- реситы новой формой творчества — особого рода мате­риалом, который она изменяла и обрабатывала, прислу­шиваясь к своей интуиции.


Этот факт не всеми признается, и об этом не очень при­нято говорить, и все же то, какими мы являем себя миру, играет существенную роль в нашей успешности вообще и в нашем продвижении на пути к мастерству. Обратим­ся к примеру Тереситы Фернандес. Если бы она полно­стью сосредоточилась лишь на своем творчестве, остава­ясь такой, какой была изначально, предвзятое отношение окружающих могло воспрепятствовать ее успеху. Начни она после первой удачи трезвонить на каждом углу о ме­тодах работы по металлу, в ней увидели бы трудоголика, рабочую лошадку, ремесленника — и не более того. Еще и обвинили бы в том, что она обычная выскочка, решив­шая обратиться к «мужскому» материалу как к рекламно­му трюку, чтобы выделиться, привлечь к своей особе внимание. Недоброжелатели, выискивая ее слабые места, непременно нашли бы за что зацепиться.


Известность, и не только в среде искусства, часто влечет за собой такое безжалостное отношение. Сумев посмо­треть достаточно отстраненно и на себя со стороны, и на мир искусства, Тересита Фернандес интуитивно почув­ствовала, что может обрести настоящую власть, созна­тельно относясь к формированию своей личности и впе­чатления, производимого на окружающих.


Важно понять: люди склонны судить о вас по внешнему впечатлению. Если вы не отнесетесь к этому с полным вниманием и всерьез сочтете, что достаточно оставаться самим собой, вам начнут приписывать всевозможные ка­чества, совсем не ваши, зато подходящие под то, что люди захотят в вас увидеть. Все это может сбить вас с толку, смутить, вызвать неуверенность в себе, а в резуль­тате поглотит ваше внимание, отрывая его от более важ­ных вещей. Размышляя о чужих суждениях, о том, кто и что может о вас подумать, вы вскоре почувствуете, что не в силах сосредоточиться на работе. Единственная за­щита — повернуть этот процесс вспять, сознательно управляя внешними впечатлениями.


Создавайте тот имидж, который вам в настоящий момент удобен, и управляйте суждениями о вас.

Временами вам будет ка­заться, что лучше отойти в сторону, чтобы окутать себя некой таинственностью и тем самым придать себе значи­тельность. В другой период жизни вам, возможно, захо­чется больше открытости и прямоты — и вы станете ме­нять имидж в этом направлении. Главное — не застывать в одном качестве, иначе вас могут раскусить, «вычис­лить». Старайтесь всегда быть на шаг впереди обще­ственного мнения о себе.


Работу по формированию имиджа следует рассматри­вать исключительно как важный элемент социального интеллекта, в ней нет решительно никакого зла или ко­варства. Все мы и так носим маски на публике и, оказы­ваясь в разных обстоятельствах, играем различные, соот­ветствующие этим маскам роли. Думайте об этом как о театре. Создавая образ — таинственный и интригу­ющий, — вы, словно актер, играете перед зрителями и доставляете им удовольствие своим мастерством. Вы пробуждаете воображение зрителей, позволяя им прое­цировать на себя свои фантазии, или направляете их внимание на какие-то свойства, вами искусно сыгран­ные. Однако в частной жизни можно позволить себе сбросить маски и остаться собой. В нашем многообраз­ном, многокультурном мире очень важно уметь свобод­но и естественно держаться в любой среде и нигде не вы­глядеть белой вороной. Научитесь получать удоволь­ствие от собственной гибкости и умения создавать образы — и станете непревзойденным актером на этой сцене.


3. Смотрите на себя глазами окружающих.

Темпл Грандин


Страдая в детстве от аутизма, Темпл Грандин (подроб­ный рассказ о ее детстве и юности вы найдете в первой главе) должна была преодолеть много препятствий, но к концу школы ей удалось — благодаря страстному жела­нию и ценой огромных усилий — преобразиться в та­лантливую ученицу с большими задатками. Девушка по­нимала, что самое трудное для нее — общение. С живот­ными Темпл без малейших усилий устанавливала почти телепатическую связь, позволявшую понимать их настро­ения и желания, а вот с человеческими существами дело обстояло иначе. Люди были для нее слишком сложны, часто казалось, что они общаются с помощью не слов, а каких-то едва уловимых, почти незаметных знаков — на­пример, когда вся компания вдруг разражалась дружным смехом, словно повинуясь некому общему ритму, кото­рый она, Темпл, не могла постичь. Она чувствовала себя настоящей инопланетянкой, наблюдая за тем, как взаи­модействуют эти непостижимые для нее создания.


Казалось, преодолеть неловкость в общении с людьми ей не удастся никогда. Но было кое-что и в ее власти — собственная работа. Темпл решила: в любом деле она до­бьется такого успеха, что несостоятельность в общении с людьми не будет иметь значения. Однако, окончив колледж с дипломом специалиста по поведению живот­ных и приступив к работе консультанта по проектирова­нию расколов и загонов для крупного рогатого скота, Темпл, наделав ошибок и набив шишек, поняла, что ее план совершенно неосуществим.


Как-то однажды Грандин наняли на животноводческий комбинат для того, чтобы усовершенствовать его плани­ровку в целом. Она отлично справилась со своей задачей, но вскоре начала замечать, что оборудование то и дело ломается. Создавалось впечатление, что все дело в каких- то ее ошибках. Девушка точно знала, что это не так, что причиной поломок не могут быть ее недочеты. Проведя небольшое расследование, она выяснила, что проблемы возникают только в дежурство одного из инженеров. Напрашивался единственно возможный вывод: этот че­ловек нарочно портит оборудование, чтобы бросить тень на Темпл и ее работу. Подобное казалось бессмыс­ленным — зачем кому-то нарочно портить машины, вре­дить нанявшей его компании? Это вам не проект коров­ника, справиться с такой задачкой ее ум не мог. Темпл вынуждена была сдаться и уйти с работы.


В другой раз инженер нанял Темпл для решения опреде­ленной проблемы, но через несколько недель она заме­тила, что и другие конструкции на ферме в безобразном состоянии и пользоваться ими опасно. Она написала президенту компании письмо, в котором указала на это обстоятельство. Тон письма был слегка резковат, но Темпл устала от людей, закрывавших глаза на очевидное. Вскоре ее уволили без объяснений, но по всему было ясно, что причина увольнения — то самое письмо.


Обдумывая эти и другие случаи, мешавшие ей успешно работать, Темпл поняла, что проблема в ней самой. Де­вушка и раньше знала, что нередко своими словами или поступками раздражает окружающих и поэтому многие избегают ее. В прошлом она пыталась жить, закрывая глаза на эти неприятные обстоятельства, теперь же не­умение общаться с людьми стало серьезным препятстви­ем, которое мешало ей зарабатывать на жизнь.


С самого детства Темпл Грандин обладала одной особен­ностью — она умела взглянуть на себя со стороны, слов­но на другого человека. Поначалу это было мимолетное ощущение, которое появлялось и уходило, но, став взрос­лой, Темпл поняла: этим даром можно воспользовать­ся — почему бы ей не проанализировать свои прошлые ошибки так, будто изучаешь действия другого человека?


Например, в случае с инженером, который портил обо­рудование, девушка ясно вспомнила, что почти не обща­лась ни с ним, ни с его коллегами, заявив, что со всем справится сама. Она припомнила также, как с неукосни­тельной логикой представляла свои идеи по проекту, но отмела все попытки обсудить его. В случае с письмом президенту компании Темпл резко критиковала и осуж­дала людей в присутствии коллег, а когда начальник объ­явил ей об увольнении, даже не попыталась поговорить с ним. Эти и похожие эпизоды вставали перед глазами так ярко, что в конце концов Темпл поняла свою пробле­му — она унижала этих людей, заставляла почувствовать себя ненужными. Она, девчонка, задела мужское само­любие многих, за что и поплатилась.


В случае с Темпл понимание своих ошибок не могло прийти благодаря сопереживанию, эмпатии — это было интеллектуальное упражнение, похожее на разгадывание кроссворда или головоломки. Но именно из-за того, что эмоционально эти ситуации не затрагивали ее слишком глубоко, ей удалось без особого труда докопаться до причин и внести необходимые поправки в свое поведе­ние. В дальнейшем она обсуждала свои предложения с инженерами, старалась как можно больше вовлекать их в работу и ни при каких обстоятельствах не подвергала унизительной прилюдной критике. Так Темпл вела себя на всех последующих местах работы, пока это не вошло в привычку и не стало ее второй натурой.


Постепенно, по-своему развивая социальный интеллект, Темпл стала справляться и с собственной неуверенно­стью — и добилась успехов в профессии. В 1990-х годах, когда ее известность росла, ее не раз приглашали высту­пить — сначала с рассказом о том, как она смогла пре­одолеть аутизм и стать профессионалом высокого класса, а позднее как эксперта в области поведения животных.


Поначалу Грандин была уверена, что выступления пре­красно ей удаются. Лекции были насыщены полезной информацией, каждая мысль проиллюстрирована слай­дами. Но спустя некоторое время ей в руки попали ре­зультаты опроса, в котором слушатели оценивали высту­пление, и Темпл была шокирована тем, что узнала. Люди жаловались, что она не поднимает на них глаз, механи­чески читает текст по конспекту и избегает контакта с аудиторией, производя впечатление неприветливой и даже грубой. У слушателей создавалось впечатление, что она раз за разом барабанит один и тот же текст, с теми же слайдами, будто робот.


Странно, но это не огорчило Темпл. Наоборот, возмож­ность обратной связи ее воодушевила. Анкеты слушателей давали ясную и реалистичную картину того, как ее видят со стороны, а именно это и было ей нужно для исправле­ния ошибок. Она с энтузиазмом взялась за дело, испол­ненная решимости исправиться и стать квалифицирован­ным лектором. Собрав достаточное количество анкет с оценками, Темпл рассортировала их, выбирая те критиче­ские замечания, которые казались наиболее осмысленны­ми. Отталкиваясь от этих мнений, она стала менять стиль чтения лекций: вкрапляла в текст выступления истории и даже шутки, уменьшила количество слайдов, а логические схемы разбавляла забавными картинками. Сами выступле­ния Темпл стала делать короче, научилась говорить, не за­глядывая в свои заметки, и старалась в конце ответить на все вопросы слушателей, сколько бы их ни задали.


Те, кто присутствовал на первых лекциях Грандин, а по­том слышал ее выступления через несколько лет, не мог­ли поверить, что перед ними один и тот же человек: она стала вдохновенным рассказчиком, способным без труда удерживать внимание аудитории. Эти люди не могли даже представить, почему в ней произошли такие изме­нения к лучшему, и оттого преображение казалось еще более удивительным.


У каждого или почти каждого из нас имеются свои про­блемы в сфере общения, от безобидных и мелких до се­рьезных, реально осложняющих жизнь. Возможно, мы бываем чересчур многословны или не до конца честны в критике окружающих, а может быть, слишком легко оби­жаемся, если люди не восторгаются нашими идеями. Если такие проявления не единичны, а повторяются до­статочно часто, мы задеваем и обижаем людей, причем сами порой не понимаем, как и почему это получается. А причина этого двояка: во-первых, мы отлично видим ошибки и промахи других, а вот объективно оценить са­мих себя подчас не можем, ослепленные эмоциями и различными комплексами. Кроме того, люди не всегда правдиво говорят нам о наших ошибках. Они боятся, что замечания приведут к конфликту, или не хотят вы­глядеть мелочными придирами. Поэтому бывает доволь­но трудно отследить свои промахи, не говоря уж о том, чтобы их исправить.


Иногда и с нами такое бывает: выполняем какую-то ра­боту, казалось бы, блестяще, а потом с удивлением узна­ем, что другим все видится вовсе не в столь радужном свете. В такие минуты мы осознаем несоответствие меж­ду собственным эмоциональным восприятием нашей работы и объективной реальностью и радуемся тому, что отзывы окружающих помогают выявить недочеты, которых мы сами, возможно, никогда бы не отследили. Точно такое же несоответствие, однако, существует и на уровне общения. Люди видят наше поведение со сто­роны, и то, как нас воспринимают, почти никогда не со­впадает с тем, какими мы сами себя представляем.


Спо­собность посмотреть на себя глазами других — это настоящая сила и немалое преимущество для нашего со­циального интеллекта.

Мы получаем возможность ис­править свои недостатки, обижающие людей, увидеть свою роль в создании конфликтных и других негатив­ных ситуаций, более реалистично оценить себя.


Чтобы взглянуть на себя объективно, мы должны после­довать примеру Темпл Грандин. Начать этот процесс можно с анализа каких-то прошлых неприятных проис­шествий — предположим, кто-то саботировал вашу ра­боту, начальник уволил без видимых причин, с вами по­скандалил коллега. Лучше начать с событий, случивших­ся не вчера, а хотя бы несколько месяцев назад и уже «отболевших». Препарируя их, мы должны сосредото­читься именно на своей роли в возникновении или усу­гублении негативной ситуации. Проанализировав не­сколько таких инцидентов, мы наверняка уловим некую закономерность, выявляющую наш промах или черту ха­рактера, нуждающуюся в исправлении. Взглянув на эти события с точки зрения других участников, мы получаем возможность ослабить эмоциональные тиски, влияющие на нашу самооценку. Это помогает нам понять, какие ошибки мы делаем, почему делаем и как можем их ис­править. Можно также обратиться к мнению людей, ко­торым мы доверяем, и попросить их дать оценку нашим поступкам, убедив их предварительно в том, что дей­ствительно хотим и готовы услышать критику в свой адрес. Так, медленно и постепенно, мы будем учиться са­моотстраненности, которая позволит овладеть второй важной частью социального интеллекта — способностью видеть себя в истинном свете.


4. Проявляйте снисхождение к людской глупости

Иоганн Вольфганг Гёте — Йозеф Штернберг — Дэниел Эверетт


В 1775 году двадцатишестилетний немецкий поэт и ро­манист Иоганн Вольфганг Гёте (впоследствии фон Гёте) был приглашен в Веймар восемнадцатилетним герцогом Карлом Августом. Семья герцога прилагала старания, чтобы превратить тихий провинциальный Веймар в центр литературы и искусств, так что пребывание Гёте при дворе было весьма желательно для достижения этой амбициозной цели. Вскоре после прибытия литератора герцог предложил ему занять высокий пост в кабинете министров и роль личного советника, которые Гёте со­гласился принять, решив остаться в Веймаре. Поэт не только усматривал в таком назначении возможность но­вых впечатлений, но и надеялся, что его возвышенные идеи покажутся полезными правителю Веймара.


Сам Гёте происходил из зажиточной бюргерской семьи и не имел достаточного опыта общения с дворянами. Те­перь же, заняв почетное место при герцогском дворе, он быстро сблизился с аристократическим обществом. Од­нако не прошло и нескольких месяцев, как жизнь в Вей­маре стала казаться Гёте невыносимой. День за днем про­ходил у придворных в круговерти увеселений — карточ­ную игру сменяла охота, но главное, бесконечные пересуды, обмен слухами и сплетнями. Мимолетное за­мечание господина X или отсутствие госпожи У на ве­чернем приеме раздувались до событий великой важно­сти, и придворные не жалели сил, обсуждая, что бы все это значило. После посещения театра все судачили толь­ко о том, кто в чьем обществе появился, или досконально разбирали, как смотрелась на сцене новая актриса, но ни­когда обсуждение не касалось самого спектакля.


Если в разговоре Гёте позволял себе упомянуть о работе над какой-либо реформой, кто-нибудь из придворных вдруг начинал возмущаться, прикидывая, что грядущие изменения будут означать для того или иного министра, как пошатнется при этом его собственное положение при дворе, и идеи Гёте терялись в ходе пылкой и острой дискуссии. Да, он был знаменитым писателем, но это ничего не меняло, придворных не интересовало мнение прославленного автора известнейших в то время «Стра­даний юного Вертера». Куда забавнее было рассказывать прославленному романисту о своем и наблюдать за его реакцией. А их интересы, что ни говори, были ограни­чены тесным двором и интригами.


Гёте чувствовал себя пойманным в капкан — он дал со­гласие герцогу и серьезнейшим образом относился к своим обязанностям, но мысль об общении с придвор­ными, на которое он был отныне обречен, казалась не­стерпимой. Будучи, однако, реалистом, писатель решил, что бессмысленно сетовать на то, что изменить не в си­лах. Итак, смирившись с мыслью, что в ближайшие не­сколько лет единственным его обществом будут те самые придворные, Гёте разработал стратегию, позволяющую возвести необходимость в добродетель: он стал крайне немногословен и высказывал свое мнение по любым во­просам лишь в редчайших случаях. Он не прерывал сво­их собеседников, предоставляя им беспрепятственно разглагольствовать на ту или иную тему. Слушая, он на­девал маску вежливого интереса, а сам в это время вни­мательно наблюдал, как если бы перед ним действовали театральные персонажи на сцене. Придворные открыва­ли ему свои тайны, делились кукольными драмами и пу­стыми мыслишками, а Гёте улыбался и всякий раз при­нимал их сторону.


Придворные не догадывались, что служат ему богатей­шим материалом, — их характеры, обрывки диалогов, истории, прихоти и капризы найдут место в произведе­ниях, которые Гёте напишет в будущем. Так писатель из­бавился от разочарования, превратив его в плодотвор­ную и приятную игру.


Великий американский кинорежиссер австрийского происхождения, Джозеф фон Штернберг (1894-1969) прошел путь от посыльного на студии до одного из са­мых успешных кинематографистов Голливуда 1920­1930-х годов. На протяжении всей карьеры, которая за­кончилась в пятидесятые годы, ему помогал особый взгляд на мир, философия, которую выработал для себя Штернберг-режиссер: важен только финальный про­дукт, то, что получаешь на выходе. Его задачей было до­стигать всеобщего согласия в команде, чтобы вести про­изводство фильма в задуманном направлении, добиваясь результата любыми средствами. Главной помехой, не по­зволявшей ему осуществлять свои замыслы, неизбежно становились актеры. Мысли большинства из них посто­янно были заняты исключительно собой и своим успе­хом. Фильм как целостное произведение значил для них куда меньше, чем интерес, вызванный ролью. Во время съемок каждый тянул одеяло на себя, норовя оказаться в центре внимания, отчего подчас страдало качество филь­ма. Чтобы работать с такими актерами, фон Штернбергу приходилось идти на хитрости, прибегать к различным уловкам, чтобы заставить выполнить требуемое.


В 1930 году фон Штернберга пригласили в Берлин для съемок самой известной его картины «Голубой ангел». Главную мужскую роль в ней должен был играть Эмиль Яннингс, актер с мировым именем. Проводя кастинг на главную женскую роль, фон Штернберг открыл малоиз­вестную немецкую актрису по имени Марлен Дитрих, которую впоследствии снял в семи своих лентах, сотво­рив из нее настоящую звезду.


С Яннингсом фон Штернбергу уже приходилось рабо­тать вместе, и он знал, что артист непроходимо глуп и капризен. Казалось, Яннингс специально делает все, что может, дабы помешать съемочному процессу. Любые за­мечания режиссера он воспринимал как личное оскор­бление. Излюбленным приемом было втягивать режис­сера в бессмысленные скандалы и мотать ему нервы до тех пор, пока тот не выдохнется и не позволит Яннингсу поступать так, как он захочет.


Фон Штернберг уже знал, что его ожидает, и подгото­вился к инфантильным играм Яннингса. Для начала актер потребовал, чтобы режиссер каждое утро являлся к нему в грим-уборную и уверял в своей любви и восхище­нии, — фон Штернберг выполнил это без возражений. Яннингс захотел, чтобы режиссер ежедневно приглашал его на ланч и выслушивал соображения о фильме, — фон Штернберг пошел и на это, терпеливо выслушивая чудовищные бредни актера. Стоило фон Штернбергу выказать внимание к любому другому артисту, как Ян­нингс устраивал дикие сцены ревности, так что режиссе­ру приходилось изображать кающегося грешника.


Выполняя все безумные требования Яннингса, режиссер выбивал оружие у него из рук, лишая главного удоволь­ствия — за время съемок он не позволил втянуть себя ни в один скандал. Но время шло, и фон Штернбергу при­ходилось лукавить, чтобы перехитрить актера и заставить выполнять свои требования.


Во время съемок одного из эпизодов Яннингс по какой- то необъяснимой причине отказался войти в дверь и устроил по этому поводу сцену. В ответ режиссер ти­хонько велел установить самый жаркий софит таким об­разом, чтобы он буквально обжигал Яннингсу шею, не давая задерживаться на месте и вынуждая скорее пройти в дверь. Свою первую сцену (а «Голубой ангел» был в числе первых звуковых фильмов) Яннингс провел почти пародийно, с неестественными, преувеличенно напы­щенными интонациями. Фон Штернберг невозмутимо и любезно поздравил его, заметив вскользь, что в подоб­ной манере в фильме будет говорить только Яннингс, — разумеется, на фоне остальных актеров это будет смотреться невыгодно и вызывать смех в зале, но так уж тому и быть. Яннингс поспешно отказался от нелепого акцен­та. Стоило актеру закапризничать и оскорбленно уда­литься к себе в грим-уборную, фон Штернберг тут же подсылал к нему кого-нибудь с известием, что режиссер воркует с Марлен Дитрих, окружая ее заботой. Ревни­вый артист немедленно кидался на съемочную площадку, чтобы посостязаться за внимание режиссера. От эпизода к эпизоду фон Штернберг ловко маневрировал, направ­ляя актера в нужном ему направлении, и буквально вы­нудил Яннингса сыграть, возможно, самую блистатель­ную роль за всю его карьеру.


Как уже рассказывалось во второй главе, Дэниел Эверетт со своей семьей в 1977 году отправился в дебри Амазон­ки, чтобы жить там среди людей племени пираха. Супру­ги Эверетт были лингвистами и антропологами, и перед ними стояла задача изучить язык пираха — его в то вре­мя считали самым трудным, не поддающимся расшиф­ровке, — чтобы перевести на этот самобытный язык Би­блию. Медленно, но работа все же продвигалась, Эверетт двигался вперед, используя приемы лингвистического исследования, которым его обучали в университете.


Дэниел был хорошо знаком с трудами Ноама Хомского, крупнейшего лингвиста, профессора Массачусетского технологического института, выдвинувшего смелую ги­потезу, что все языки мира связаны между собой, а сама грамматика строго задана структурой человеческого моз­га, являясь частью нашего генетического кода. Это озна­чает, что по природе своей все языки наделены общими чертами. Уверенный в правоте Хомского, Эверетт изо всех сил бился, стараясь найти эти универсальные черты в языке пираха. Однако со временем, посвятив годы свое­му занятию, Дэниел обнаружил в теории Хомского мно­жество пробелов и усомнился в ее правильности.


В результате серьезного изучения и глубоких раздумий Эверетт пришел к выводу, что в языке пираха отражены многие особенности их жизни в джунглях. Он опреде­лил, к примеру, что в культуре пираха особое внимание придается «непосредственному переживанию»: того, что они не видели собственными глазами, для пираха не су­ществовало, а следовательно, в их языке почти не было слов для описания предметов и явлений, выходящих за рамки непосредственного переживания. Работая над этой своей концепцией, Эверетт предположил, что, даже если базовые свойства всех языков действительно уни­версальны и запрограммированы генетически, каждый язык при этом содержит элементы, отражающие уни­кальность породившей его культуры. В том, как мы гово­рим и думаем, культура играет более важную роль, чем мы могли бы предположить.


В 2005 году Эверетт наконец счел возможным опубли­ковать свои революционные гипотезы в антропологиче­ском научном журнале. Он догадывался, что, обнародо­вав результаты своей работы, вызовет оживленную дис­куссию, но абсолютно не был готов к тому, что последовало за выходом статьи в свет.


Студенты и аспиранты Массачусетского технологиче­ского института во главе с Хомским начали настоящую травлю Эверетта. Когда он выступал с докладом на круп­ном симпозиуме в Кембриджском университете, неко­торые из этих лингвистов специально отправились туда. Эверетта засыпали каверзными и провокационными во­просами, целью которых было нащупать бреши в его теории и поставить в неловкое положение. Эверетт, для которого все это явилось полной неожиданностью, рас­терялся и оказался не на высоте. То же самое продолжа­лось и на последующих его выступлениях. Недоброже­латели цеплялись к малейшей оговорке или неточности в речи или сочинениях и использовали эти неточности, чтобы дискредитировать гипотезу в целом. Нападающие даже переходили на личности — публично называли Эверетта шарлатаном и высмеивали мотивы его поездки к пираха. Даже сам Хомский намекал на то, что Эверетт отправился в эту экспедицию ради денег и славы.


Когда Эверетт опубликовал первую свою книгу «Не спать — змеи!», некоторые из соратников Хомского пи­сали письма критикам и литературным обозревателям, пытаясь опорочить автора, и уговаривали вообще не об­суждать книгу в прессе — она ненаучна и написана на непозволительно низком уровне, заявляли они. Дело до­шло до того, что ненавистники использовали связи, что­бы оказать давление на Национальное государственное радио, где готовился большой сюжет, посвященный Эве­ретту. Передачу отменили.


Поначалу Эверетту приходилось трудно, он выходил из себя, не в силах сдержать эмоции. Аргументы его хулите­лей не дискредитировали теорию, а лишь указывали на отдельные недочеты. Очевидно, истина их не интересо­вала, куда важнее была задача выставить его в черном све­те. Достаточно скоро Эверетту удалось справиться с нер­вами, и тогда он начал использовать злобные нападки в своих целях. Из-за них он поневоле снова и снова обду­мывал и усиливал свои аргументы; недруги заставляли его ответственнее относиться к своим высказываниям, не до­пускать промахов. Эверетт мысленно возвращался к при­диркам своих критиков и в своих последующих статьях опровергал их одну за другой. Благодаря этому он отто­чил перо, стал яснее мыслить, а поднятая против него кампания лишь увеличила продажи книги «Не спать — змеи!», заставившей многих изменить взгляды и перейти в лагерь его сторонников. В конце концов, Эверетту оста­валось лишь благодарить врагов за то, что они помогли ему отшлифовать работу и закалили его характер.


В жизни вам постоянно и на каждом шагу будут встре­чаться глупцы. Их просто слишком много, поэтому избе­жать встречи нет шансов. Понять, что перед вами недале­кий человек, можно по следующим приметам. В реальной жизни по-настоящему важна перспектива, отдаленные ре­зультаты, и важно по возможности эффективно и творче­ски выполнять свое дело. Собственно, это и должно быть главной целью, которой люди руководствуются в своих действиях. У глупцов же шкала ценностей другая. Они придают преувеличенное значение вещам кратковремен­ным, сиюминутным: их заботит, как бы урвать денежный куш, «засветиться» в прессе или иным образом привлечь к себе внимание, предстать в выгодном свете. Ими управ­ляет не разум, а эгоизм и собственные комплексы. Им свойственно наслаждаться интригами и заговорами и устраивать скандалы просто ради того, чтобы пощекотать нервы. Если они критикуют, то обращают внимание на вещи второстепенные и неважные для общей картины. Собственный успех, карьерный рост, теплое местечко для них важнее истины. Им недостает обычного здравого смысла, они не жалеют сил, трудясь над вещами, не име­ющими никакой ценности, и при том не замечают про­блем, грозящих гибелью в перспективе.


Имея дело с глупцами, мы нередко опускаемся до их уровня, и такая тенденция вполне понятна. Они допека­ют нас, раздражают, втягивают в свары, так что в резуль­тате мы чувствуем себя ничтожными, измотанными и вконец сбитыми с толку. Мы теряем представление о том, что действительно важно. Одержать верх в споре с глуп­цами невозможно, как невозможно сделать их своими союзниками или убедить в чем-то, потому что ни о дово­дах разума, ни о последствиях своих поступков глупцы не помышляют, им это неважно. Вы только потратите впустую драгоценное время и эмоциональную энергию.



Для того чтобы выдерживать общение с глупцами без урона для себя, вы должны принять следующее к ним от­ношение: они — просто часть нашей жизни, как камни или мебель.

Свои слабые стороны есть у каждого из нас, всякий в чем-то неумен, в чем-то может сглупить, у всех нас порой бывают моменты, когда мы теряем голову, проявляем недальновидность или тешим свое самолю­бие, — такова человеческая природа. Увидев проявления глупости в себе, вы легче сможете принять это и в про­чих людях. Такой подход позволит вам снисходительно улыбаться их странностям, терпеливо отнестись к ним, как к неразумным детям, а главное — не делать безумных попыток изменить их. Все это — часть человеческой ко­медии, и вам решительно не из-за чего огорчаться и му­читься бессонницей. Такое отношение — снисхождение к людской глупости — должно стать важной темой на этапе ученичества, во время которого вас почти наверня­ка ожидает встреча с подобными типами. Если они причиняют вам серьезные неприятности, вы должны нейтрализовать наносимый ими вред, полностью сосре­доточившись на достижении своих целей и прочих дей­ствительно важных вещах и по возможности игнорируя происки глупцов. Вершиной мудрости, однако, было бы пойти еще дальше и фактически воспользоваться глупо­стью других как материалом для своей работы, примера­ми того, как не нужно поступать и чего следует избегать, или для поиска способов обратить их действия себе на пользу. В таком случае чужая глупость сыграет вам на руку, помогая добиться полезных результатов, к кото­рым, впрочем, глупец отнесся бы с презрением.


Оборотная сторона. Пол Грэм

Работая над диссертацией в области вычислительной техники и информатики в Гарвардском университете, Пол Грэм понял, что интриги и политиканство претят ему в любых проявлениях. (Более подробно о Поле Грэ­ме можно прочитать во второй главе.) Сам он был не си­лен в подобных делах, и его бесконечно раздражало, ког­да другие люди хитрили и ловчили, а он периодически оказывался втянутым в подобные ситуации. Первое же поверхностное знакомство с полной интриг жизнью ка­федры убедило Грэма, что он не создан для подобной среды. Это впечатление усилилось спустя несколько лет, когда он устроился работать в компанию, занимающую­ся программным обеспечением. Практически все, что в ней происходило, казалось Полу иррациональным бре­дом — крепких профессионалов поувольняли, главой компании был назначен торговый агент, и в результате новые продукты выпускались с неоправданно долгими перерывами. Все эти необдуманные, неверные решения объяснялись тем, что решающими аргументами при их принятии слишком часто были подковерные игры в ко­манде и борьба самомнений.


Чувствуя, что для него это положение невыносимо, Пол принял свое решение: по возможности избегать всего этого и не мараться. Избегать — значит работать в со­всем крошечных, никому не известных компаниях, но трудности закалили Грэма, научили собранно и творче­ски выполнять любые задания. Впоследствии, создав «Y-Комбинатор», своего рода тренажер, обучающий мо­лодых предпринимателей запускать инновационные проекты, Грэм не мог предотвратить роста компании, настолько успешной она была. Он принял два важных решения: во-первых, поручил своей жене и деловому партнеру, Джессике Ливингстон, как человеку, наделен­ному высоким социальным интеллектом, разбираться со всеми сложными ситуациями, касавшимися людей. Во- вторых, следил за тем, чтобы в компании поддерживалась свободная, небюрократическая структура.


Если у вас, как у Пола Грэма, не хватает терпения на то, чтобы учиться управлять тончайшими и хитроумными сто­ронами человеческой натуры, лучше всего просто держать­ся подальше от подобных ситуаций, стараясь в них не по­падать. Правда, тогда вам едва ли доведется трудиться в многолюдных коллективах — если людей не горстка, а хотя бы чуть больше, политические соображения непременно всплывут на поверхность. Это означает, что вам лучше ра­ботать на себя или в очень маленьких коллективах.



Требовать, чтобы люди с тобой гармонировали, — непростительная глупость.


Я ее никогда не совершал


Иоганн Вольфганг Гёте


Но даже в таком случае начатки социального интеллекта у себя лучше воспитать — это поможет вовремя распо­знать хищников и угадать их намерения, а также обаять и обезоружить трудных в общении людей. Дело в том, что, как бы вы ни старались избегать неприятных ситуаций, в которых подобные знания требуются, мир вокруг нас есть не что иное, как огромный королевский двор, пол­ный интриг и интриганов, и рано или поздно вы неиз­бежно окажетесь втянутым в одну из них. Пытаясь со­знательно отгородиться от этой системы, вы лишь затя­нете свое ученичество, затормозив на этапе освоения социального интеллекта, а в результате рискуете приоб­рести самую скверную форму наивного простодушия, со всеми вытекающими из этого бедствиями.


Глава V. Пробудить многогранный разум: творческая активность


Все глубже знакомясь с делом, овладевая новы­ми навыками и осваивая законы, определяющие деятельность в вашей сфере, вы постепенно будете мыслить все более активно. Разум начнет искать способы применить полученные знания в наиболее полном соответствии с вашими на­клонностями. Помешать расцвету этих естествен­ных творческих процессов может отнюдь не от­сутствие таланта, а только ваше собственное нежелание трудиться. Страдая от неуверенности и комплексов, вы поневоле будете обуздывать себя, не давать ходу своим знаниям, как насто­ящий консерватор. Вы станете подстраиваться под мнение коллектива и строго держаться того, чему вас учили. Откажитесь от этого, заставьте себя двигаться совсем в другую сторону! Закан­чивая ученичество, вы должны становиться все увереннее. Не расслабляйтесь, считая, что знае­те уже достаточно, расширяйте познания в смеж­ных областях, давайте пищу уму, нащупывайте новые связи между разными концепциями. Экс­периментируйте, рассматривайте проблемы под всеми возможными углами. Вы станете мыслить все более гибко и живо, а разум будет становить­ся все более многогранным, видеть все новые аспекты действительности. В результате вы су­меете опровергнуть те самые правила, которым вас учили, меняя и приспосабливая их под свою индивидуальность. Такая свежесть и самобыт­ность вознесет вас к вершинам власти.


Второе превращение. Вольфганг Амадей Моцарт

С самого рождения Вольфганг Амадей Моцарт (1756­1791) был окружен музыкой. Отец его, Леопольд, не только был придворным скрипачом и композитором в австрийском городе Зальцбурге, но и давал на дому уроки музыки. Маленький Вольфганг целыми днями слушал, как Леопольд занимается со своими учениками. В 1759 году его семилетняя сестра Мария-Анна тоже ста­ла брать уроки у отца. Девочка подавала большие надеж­ды и занималась часы напролет. Простенькие пьески, которые она играла, восхищали Вольфганга, ребенок постоянно что-то напевал. Иногда он подсаживался к клавикордам и пытался на слух воспроизвести мелодии, которые играла сестра. Леопольд сразу отметил необыч­ные способности сына. Тот обладал удивительной для трехлетнего малыша музыкальной памятью и поразитель­ным чувством ритма, а ведь с ним еще и не начинали за­ниматься.


Хотя прежде ему не приходилось работать с такими юными учениками, Леопольд решил приступить к уро­кам немедля. Он начал учить сына игре на клавесине, когда тому исполнилось четыре года, и почти сразу об­наружил, что у мальчика имеются и другие удивитель­ные таланты. Вольфганг слушал музыку внимательнее, чем другие ученики, он словно впитывал ее звуки, отда­ваясь ей душой и телом. Такая поглощенность позволяла ему учиться быстрее других детей.


Однажды — тогда ему было только пять — Вольфганг стащил у сестры ноты довольно сложного упражнения и через каких-то полчаса уже непринужденно играл. Он слышал, как эту пьесу разучивала Мария-Анна, запомнил мелодию, а увидев ноты на бумаге, сумел легко воспро­извести ее.


Столь поразительная собранность коренилась в качестве, которое Леопольд увидел в сыне почти сразу, — мальчик страстно любил музыку. Его глаза загорались восторгом, когда Леопольд показывал ему какую-нибудь трудней­шую пьесу, которую предстояло разобрать. Если пьеса оказывалась новой для него и в самом деле сложной, Вольфганг приступал к работе с таким пылом и рвением, что вскоре пьеса становилась частью его репертуара. По вечерам родителям приходилось силой отрывать сына от инструмента и укладывать в постель. С годами эта лю­бовь к занятиям и репетициям, казалось, только усилива­лась. Даже играя с другими детьми, Вольфганг непре­менно находил способ превратить простую забаву во что-то, связанное с музыкой. Его любимой игрой было, взяв за основу одну из пьес, импровизировать вариации, придавая сочинению особый шарм и неповторимость.


С ранних лет Вольфганг отличался впечатлительностью и эмоциональностью. Он был непоседлив и подвержен резким перепадам настроения — мог раздражаться и дер­зить, но уже в следующий миг представал любящим и нежным. Подвижное его лицо часто казалось напряжен­ным, обеспокоенным; оно разглаживалось и успокаива­лось, лишь когда Вольфганг садился к инструменту — только здесь мальчик был в своей стихии, которая при­нимала и всецело поглощала его.


Однажды в 1762 году, когда Леопольд Моцарт слушал, как оба его ребенка музицируют на двух клавесинах, ему в голову пришла идея. Дочь его, Мария-Анна, была та­лантливой исполнительницей, что же до Вольфганга, то его можно было назвать настоящим чудо-ребенком. Вдвоем они составляли удивительный ансамбль, напо­минали драгоценных оживших кукол. Наделенные при­родным обаянием, они могли бы поразить публику, тем более что у маленького Вольфганга был еще и актерский талант. Семейство Леопольда жило небогато, так как при дворе музыканту платили не щедро, и вот теперь ему представлялась блестящая возможность поправить дела за счет детей.


Как следует все продумав, он решил отправиться с ними в турне по европейским столицам. Леопольд намеревал­ся показывать детей при королевских дворах и устраи­вать общедоступные концерты для широкой публики.


Он надеялся, что затея окупится и сборы от продажи би­летов принесут большой доход. Чтобы усилить эффект, он богато нарядил детей: Мария-Анна выглядела как на­стоящая принцесса, а Вольфганг был похож на придвор­ного министра в завитом пудреном парике и расшитом камзоле, с маленькой шпагой на боку.


Они начали с Вены, где талантливые дети покорили им­ператора и императрицу Австрии. После этого несколь­ко месяцев они провели в Париже, где также играли при дворе, и Вольфганг даже сидел на коленях у растроган­ного короля Людовика XV. Турне продолжилось в Лон­доне. Здесь Моцарты задержались на целый год, высту­пая в больших залах перед самой разной аудиторией. При виде прелестных юных музыкантов в нарядном пла­тье публика уже начинала восхищаться, однако по- настоящему слушателей пленяла виртуозная игра Вольф­ганга. Отец научил мальчика разного рода эффектным трюкам. Так, например, юный Моцарт играл менуэт, не видя клавиш (клавиатуру накрывали платком), мог, впер­вые увидев ноты, с легкостью воспроизвести с листа по­следнее сочинение знаменитого композитора. Исполнял Вольфганг и собственные сочинения — услышать сона­ту, написанную семилетним композитором, было уди­вительно, какой бы непритязательной ни была музыка. Но больше всего восхищало слушателей то, что Вольф­ганг мог играть поразительно бегло — его миниатюрные пальчики летали над клавишами.


Турне продолжалось, слава вундеркиндов росла. Семей­ство в качестве «достопримечательности» приглашали на балы, приемы и праздники, однако Вольфганг под раз­ными предлогами — ссылаясь на притворную болезнь или усталость — старался остаться дома и посвятить вре­мя музыке. Любимой его уловкой в этом смысле было заводить дружбу с самыми модными и известными ком­позиторами при тех дворах, которые посещали Моцар­ты. В Лондоне, например, мальчик очаровал знаменито­го композитора Иоганна Христиана Баха, сына Иоганна Себастьяна Баха. Если семью приглашали на увесели­тельную прогулку, Вольфганг всякий раз отклонял при­глашения под весьма благовидным предлогом — он уже условился с Бахом, обещавшим позаниматься с ним ком­позицией.


Таким образом мальчик, занимавшийся с самыми видны­ми композиторами и музыкантами эпохи, получил бле­стящее образование, о котором никакой другой ребенок не мог даже мечтать. Правда, кое-кто говорил о потерян­ном детстве, о том, что такой маленький ребенок не дол­жен быть настолько поглощен одним делом. Но Вольф­ганг так пылко любил музыку, ему так нравилось пре­одолевать всё новые трудности и преграды, что все, связанное с этой страстью, радовало его куда больше, чем любые игры и забавы.


Турне оказалось очень успешным в смысле заработ­ков, но едва не окончилось трагедией. В Голландии в 1766 году, когда семья уже готовилась пуститься в об­ратный путь, Вольфганг слег с сильным жаром. Он стре­мительно худел, то и дело терял сознание, бредил. Одно время казалось, что ребенок умирает. Однако болезнь, к счастью, отступила. Чтобы окончательно оправиться, мальчику потребовался не один месяц. Пережитое стра­дание заметно изменило Вольфганга. Он часто хандрил, его не оставляло уныние и посещали странные мысли о том, что он умрет молодым.


Семейство Моцартов долго жило на деньги, заработан­ные детьми во время турне, но шло время, средства за­канчивались, а интерес к творчеству маленьких музыкан­тов меж тем заметно остыл. Прелести новизны в их вы­ступлениях уже не было, да и сами дети подросли, так что их вид больше не умилял публику. Чувствуя, что не­обходим другой источник заработка, Леопольд разрабо­тал новый план. Его сын становился серьезным компози­тором, способным работать в самых разных музыкальных жанрах. Нужно было подыскать ему постоянную долж­ность композитора при одном из европейских дворов — и стричь с этого купоны.


В 1770 году отец и сын отправились в путешествие по Италии, тогдашнему центру европейской музыкальной культуры. Поездка проходила замечательно. Блестящая игра Вольфганга имела оглушительный успех при всех пяти крупнейших дворах Италии. Особое признание получили его собственные сочинения, симфонии и кон­цертные пьесы — талантливые и удивительно зрелые для четырнадцатилетнего музыканта. Мальчик снова встре­чался с прославленными композиторами своего време­ни, углубляя, благодаря им, познания в музыке и компо­зиции, приобретенные в предыдущих турне. Вдобавок именно здесь в нем вспыхнула новая страсть — опера. С детства он представлял, что его удел — стать автором великих опер. В Италии же он увидел великолепные спектакли и понял, в чем причина этой его тяги к опе­ре — здесь были и драма, переведенная на язык чистой музыки, и почти безграничные возможности человече­ского голоса, и выразительные декорации и костюмы. Вольфганга отличала чуть ли не врожденная страсть ко всякого рода театральным действам.


Что касается деловой цели поездки, то, несмотря на пре­красный прием и успех, за без малого три года, прове­денные в Италии, Моцарту, увы, так и не предложили должности при дворе. В 1773 году отец и сын возврати­лись в Зальцбург, не получив вознаграждения, приличе­ствующего талантам юного музыканта.


В результате долгих переговоров Леопольд сумел нако­нец пристроить сына — благодаря протекции архиепи­скопа Зальцбурга юношу приняли на доходную долж­ность придворного музыканта и композитора. Казалось, о лучшем нельзя и мечтать: теперь Вольфганг мог не за­ботиться о том, как заработать и прокормить семью, а в свое удовольствие заниматься сочинительством. Одна­ко с самого начала юный Моцарт тяготился этим по­стом и тосковал. Почти половину жизни он провел, пу­тешествуя по Европе, общаясь с великими композито­рами, слушая лучшие оркестры, теперь же был вынужден влачить унылую жизнь в провинциальном Зальцбурге, удаленном от европейской музыкальной культуры го­родишке, не имевшем ни театральной, ни оперной тра­диции.


Однако в еще большее отчаяние Вольфганга повергало разочарование к себе как в сочинителе. Сколько он себя помнил, в голове всегда звучала музыка, но, как правило, это была музыка других композиторов. Он отдавал себе отчет, что его собственные сочинения, всё написанное им до сих пор было не что иное, как умелые интерпрета­ции, переложение чужих композиций. Он был подобен молодому растеньицу, пассивно всасывающему пита­тельные вещества в форме разных музыкальных стилей, которые он слышал, осваивал, которым подражал. Но юноша чувствовал: где-то в глубине его души зреет желание выражать собственные мысли, сочинять соб­ственную музыку и прекратить заниматься имитациями. Почва была уже достаточно удобрена. Подростком Вольфганг переживал всевозможные бурные и противо­речивые чувства и страсти — восторги, отчаяние, эроти­ческие желания. Он стремился выразить свои пережива­ния в музыкальных сочинениях.


Возможно, не до конца отдавая себе отчет в том, что и зачем он это делает, Моцарт стал экспериментировать. Он написал несколько струнных квартетов с продолжи­тельными медленными частями, проникнутыми свое­образным смешением настроений и исполненными тре­вогой, переданной мощными крещендо. Леопольд, когда сын показал ему эти свои сочинения, пришел от них в ужас. Сейчас доход всей семьи зависел от Вольфганга, которому предписывалось услаждать слух придворных легкими, приятными мелодиями, заставляющими людей радоваться и улыбаться. Если только они или архиепи­скоп услышат эти новые сочинения, они тут же решат, что Вольфганг выжил из ума. Кроме того, квартеты были слишком сложны технически для исполнения дворцовы­ми музыкантами в Зальцбурге. Леопольд умолял сына отказаться от странного нового увлечения или, по край­ней мере, не обнародовать их, а подождать, пока не устроится на какое-то другое место.


Вольфганг с неохотой уступил, но его с новой силой одолевало уныние. Музыка, которой от него ждали здесь, казалась безнадежно мертвой, шаблонной. Он все мень­ше писал, реже концертировал. Впервые в жизни он по­чувствовал, что теряет интерес к музыке как таковой. Он становился все более раздражительным и желчным, ощу­щая себя пленником. Слыша, как певец исполняет опер­ную арию, он размышлял с тоской о такой музыке, кото­рую мог бы писать, и хандра наваливалась с новой силой. Начались бесконечные ссоры с отцом, во время которых Вольфганг то разражался обвинениями, то умолял про­стить его за непокорность. Исподволь он смирялся со своим уделом: он умрет молодым здесь, в Зальцбурге, а мир так никогда и не узнает о той музыке, что живет и клокочет в его душе.


В 1781 году Вольфганга пригласили сопровождать архи­епископа в поездке из Зальцбурга в Вену, где тот был намерен продемонстрировать таланты нескольких при­дворных музыкантов. Здесь, в Вене, молодому человеку с особой ясностью открылась суть положения придворно­го музыканта. Архиепископ распоряжался им, как одним из своих слуг, для него он ничем не отличался от лакея. Все недовольство, которое Вольфганг копил семь долгих лет, выплеснулось наружу. Ему двадцать пять, а он теря­ет драгоценное время. Отец и архиепископ сдерживают его, не давая двигаться вперед. Он любит отца и нужда­ется в любви и поддержке родных, но решительно не мо­жет больше выносить своего положения. Когда пришло время ехать назад в Зальцбург, Вольфганг совершил не­мыслимое — он отказался возвращаться, заявив, что про­сит его уволить. Архиепископ говорил с ним с крайним неодобрением, презрительно, но в конце концов сменил гнев на милость. Отец, принявший сторону архиеписко­па, требовал возвращения сына, обещая все ему простить. Но Вольфганг был непреклонен в своем решении: он не вернулся, оставшись в Вене, как оказалось впоследствии, до конца своих дней.


Отношения с отцом испортились всерьез, и это больно ранило Вольфганга. Но, чувствуя, что в его распоряже­нии остается все меньше времени, а ему очень многое нужно выразить, он обратился к музыке со страстью даже более пылкой, чем в детстве. Возможно, из-за того, что слишком долго приходилось держать свои переживания и мысли под спудом, Моцарт буквально вспыхнул, как факел, в неистовом творческом порыве, беспрецедент­ном в истории музыки.


Ученичество, которое он проходил в течение двадцати лет, превосходно подготовило его к этому моменту. У Моцарта развилась феноменальная память, сохраняв­шая все мелодии и созвучия, впитанные за прошедшие годы. Вольфганг мыслил не отдельными нотами или ак­кордами, он воспринимал музыку цельными блоками, которые стремительно переносил на бумагу сразу же, как только они возникали в его голове. Скорость, с кото­рой он сочинял, ошеломляла всех, кто становился тому свидетелем. Например, вечером накануне премьеры его оперы «Дон Жуан» в Праге Моцарт отправился в каба­чок с приятелями. Когда друзья напомнили, что у него еще не готова увертюра, Вольфганг поспешил домой. Там, попросив жену петь, чтобы помешать ему заснуть, он и сочинил эту блестящую, ставшую знаменитой увер­тюру, для создания которой ему в результате оказалось довольно нескольких часов.


Важнее то обстоятельство, что, посвятив годы изучению композиции и сочинению музыки в разных жанрах, Мо­царт мог теперь использовать эти жанры, чтобы сказать в них что-то новое, раздвигая границы и непрерывно пре­ображая их своей неуемной творческой силой. Ощущая внутреннюю смуту и сильное волнение, он искал воз­можности превратить музыку из декоративного, развле­кательного элемента в мощное средство выражения чувств.


Современники Моцарта считали фортепианные концер­ты, да и симфонии произведениями легкого жанра — ча­сти концертов были коротенькими и незамысловатыми, основной акцент делался на красоты и витиеватость ме­лодий. Исполняли их небольшие по составу оркестры. Моцарт полностью переработал эти формы, словно взор­вав их изнутри. Он писал для больших оркестров с рас­ширенной секцией струнных инструментов, особенно скрипок. Такой состав позволял достичь куда более силь­ного и богатого звучания, чем те, что были известны прежде. Нарушая все существовавшие до него классиче­ские правила, Моцарт увеличил продолжительность от­дельных частей своих симфоний. В первых частях его симфоний чувствуется напряжение, диссонанс, эти темы развиваются во второй, медленной части и получают грандиозное, величественное разрешение в финале. В его сочинениях музыка обрела способность передавать ужас и тихую грусть, тяжкие предчувствия, гнев, радость и экстаз. Новое, масштабное звучание завораживало и пленяло слушателей, музыка, казалось, стала объемной. После таких нововведений композиторам уже немысли­мо было вновь обращаться к легковесной и поверхност­ной музыке, этим придворным пустячкам, которые они в изобилии создавали прежде. Европейская музыка изме­нилась бесповоротно и навсегда.


Подобные инновации родились вовсе не потому, что Моцарт был каким-то бунтарем или намеренно шел на провокацию. Его мятежный дух, вырвавшийся из-под спуда, был словно неподвластен ему, выражая себя абсо­лютно естественно, будто пчела, вырабатывающая воск. Учитывая к тому же его невероятное музыкальное чутье и тончайшее понимание музыки, Моцарт попросту не мог не оставить печати своей яркой индивидуальности в любом жанре, в котором творил.


В 1786 году Вольфганг познакомился с одной из версий сюжета о Дон Жуане — легенда вдохновила и взволно­вала его. Он сразу же отождествил себя с этим великим соблазнителем. Моцарта, как и Дон Жуана, влекло к жен­щинам, он испытывал то же презрение к сильным мира сего. Существеннее, однако, было другое: Моцарту от­крылось, что он наделен великой властью обольщать сво­их слушателей, ибо могущественным средством оболь­щения является сама музыка с ее неотразимой и удиви­тельной способностью пробуждать в людях чувства. Превратив историю Дон Жуана в оперу, Моцарт полу­чал возможность передать все эти мысли. Итак, на сле­дующий год он приступил к работе над оперой. Застав­ляя эту историю ожить на подмостках такой, как он ее себе представлял, Моцарт в очередной раз обратился к своим бьющим ключом творческим силам — на сей раз в применении к опере.


Современные оперы были довольно статичными и стан­дартными. Они состояли из непременных речитативов (мелодекламации под аккомпанемент клавесина, с помо­щью которых раскрывался сюжет и объяснялось дей­ствие), арий (сольные партии, в которых певец реагиро­вал на сообщенное в речитативе) и хоровых песен, кото­рые исполнялись большими певческими коллективами. В операх Моцарта все было совершенно по-другому, воспринимались они не как череда отдельных номеров, а как единое целое, где одна тема плавно перетекала в дру­гую. Характер Дон Жуана раскрывался не только в сло­вах арий, но в первую очередь в музыке: каждое появле­ние обольстителя на сцене сопровождалось тревожным тремоло скрипок, точно характеризующим чувственную, страстную натуру. Такого бешеного, почти немыслимо­го темпа, как в операх Моцарта, никогда еще не было в театре. Но и этого было мало — чтобы повысить выра­зительность музыки еще сильнее, Моцарт ввел яркие и мелодичные ансамбли, в которых разные персонажи поют, то будто соперничая друг с другом, то сливаясь, — изысканный, сложный контрапункт придавал опере ска­зочную красоту и драматизм.


Вся опера, от начала до финальных аккордов, проникну­та демоническим обаянием великого обольстителя. Не­смотря на то что остальные персонажи обличают и про­клинают его, героем невозможно не восторгаться, пусть даже он до конца упорствует в своем грехе, насмехается над адом, бросая ему вызов, и отказывается раболепство­вать перед власть имущими. «Дон Жуан» не был похож ни на одну написанную до него оперу — ни своим ли­бретто, ни музыкой — и, возможно, слишком намного опередил свое время. Публика приняла спектакль холод­но, многие говорили, что он ужасен, музыка неприятна для слуха, раздражал безумный, неистовый темп, смуща­ла и нравственная неоднозначность, за которую оперу называли аморальной.


Продолжая трудиться в лихорадочном темпе и не давая себе отдыха, Моцарт буквально сгорел. Он скончался в 1791 году в возрасте тридцати пяти лет, через два меся­ца после премьеры «Волшебной флейты», последней сво­ей оперы. Лишь много лет спустя слушатели научились по-настоящему слышать и понимать поразительную му­зыку таких его шедевров, как «Дон Жуан», который во­шел в пятерку самых популярных и наиболее часто ис­полняемых опер в истории.


Ключи к мастерству

Непосредственный разум — Заурядный разум — Многогранный разум — Толкование истории Моцарта — Три обязательных этапа


Бывает, мы так глубоко погружаемся в воспоминания о своем детстве, что не просто вспоминаем события, но будто ощущаем, каким все было тогда. В такие минуты мы осознаем, насколько отличалось наше тогдашнее вос­приятие мира от нынешнего. Мы были непредвзятыми и простодушными, а в голове роились свежие, оригиналь­ные идеи. То, что сегодня кажется нам простым и само собой разумеющимся — привычные вещи вроде ночно­го неба или отражения в зеркале, — вызывали наши вос­торги и удивление. У нас постоянно возникали вопросы решительно обо всем, что нас окружало. Еще даже не научившись говорить как следует, не умея выразить мысль словами, мы уже думали, выражая мысль в образах и ощущениях. Оказавшись в цирке, на стадионе или в кино, мы буквально впитывали впечатления, глядя во все глаза и слушая во все уши. Краски тогда казались более яркими и сочными. Нам отчаянно хотелось превратить все вокруг в игру, играть с самими обстоятельствами жизни.



...Кое-что у меня в голове проясни­лось — и вдруг меня осенило, какая черта прежде всего отличает подлинного мас­тера, особенно в области литера­туры (ею в высшей мере обладал Шекспир). Я имею в виду Негативную Способность, а именно то состояние, когда человек предается сомнениям, неуверенности, догадкам, не гоняясь нудным образом за факта­ми и не придержи­ваясь трезвой рас­судительности...


Джон Китс


Назовем это качество непосредственным разумом. Такой разум воспринимал жизнь напрямую — не через слова или чужие мысли. Он был гибким и чрезвычайно вос­приимчивым к новой информации. Возрождая память об этом своем непосредственном разуме, мы невольно ощущаем ностальгию по временам, когда мы так активно и напряженно исследовали мир. Но годы идут, и напря­жение неизбежно ослабевает. Мы уже видим мир через ширму слов и мнений; то, что мы видим, окрашивается прежним опытом, который наслаивается на настоящее. Мы больше уже не воспринимаем вещи такими, как есть, не замечаем деталей, не задаемся вопросом, почему эти вещи вообще существуют. Наш разум постепенно косне­ет. Мы настороженно относимся к миру, который боль­ше не кажется удивительным и прекрасным, цепляемся за свои представления и убеждения и огорчаемся, если они подвергаются нападкам.


Назовем такой образ мышления заурядным разумом. Под давлением обстоятельств, когда надо как-то зарабатывать на жизнь и сообразовываться с обществом, мы поневоле обуздываем свой ум, загоняя его во все более и более жесткие рамки. Мы бережно храним память о вольном духе детства, иногда позволяя ему прорываться в игре или участвуя в каких-нибудь развлечениях, которые освобождают нас, позволяя выйти за рамки заурядного разума. Иной раз, оказавшись за границей, где обстанов­ка не так привычна и знакома, как дома, мы снова ощу­щаем себя немного детьми, готовыми удивляться новиз­не и свежести всего, что они видят. Но из-за того, что наш разум не полностью и не до конца отдается этим ощущениям, из-за своей мимолетности они не проника­ют глубоко. Это недостаточно вдохновляющие, не твор­ческие ощущения.



Мастера и те, кто обладает высоким уровнем творческой энергии, — это просто люди, сумевшие удержать в себе существенную порцию духа детства, невзирая на давле­ние и претензии взрослого возраста.

Этот дух проявля­ется в их произведениях и в образе мышления. Дети на­делены естественной способностью к творчеству. Актив­но преображая все вокруг себя, они играют с идеями и обстоятельствами, удивляя нас неожиданными высказы­ваниями и поступками. Но творческие способности де­тей ограничены — они не увенчиваются открытиями, изобретениями или по-настоящему значимыми произ­ведениями искусства.


Мастера не просто сохраняют свежесть непосредственно­го разума, но дополняют его годами ученичества и спо­собностью глубоко концентрироваться на задаче или идее. Именно это поднимает их творческий потенциал на новые высоты. Хотя эти люди обладают глубочайши­ми познаниями в своей области, ум их остается по-детски открытым для того, чтобы рассматривать проблемы под непривычным углом зрения и предлагать неожиданные решения. Они сохранили способность задавать простые вопросы, мимо которых обычные люди проходят, не об­ращая внимания, но в то же время они дисциплинирова­ны и умеют трудиться, и это помогает им доводить нача­тое дело до конца. То, что они не утратили способности восхищаться и радоваться, помогает воспринимать тяже­лую кропотливую работу как удовольствие. Подобно де­тям, эти люди могут мыслить не только словами — их мышление образно, пространственно, интуитивно, — а значит, для них открыт широкий доступ к доречевым и подсознательным формам ментальной активности. Воз­можно, именно этим объясняются их удивительные про­зрения, самобытные произведения и идеи.


Некоторым людям удается сохранить детскую непосред­ственность и открытость, но их творческая энергия рас­пыляется, направленная на тысячу разных дел. Им вечно не хватает терпения и дисциплины для того, чтобы прой­ти серьезное ученичество. Другим дисциплины не зани­мать, они овладевают знаниями и становятся экспертами в своей области, но, лишенные гибкости разума, они не способны выйти за пределы заурядности, не способны на настоящее творчество. Мастера умудряются сочетать в себе то и другое — дисциплину и душу ребенка, кото­рые, сливаясь, дают то, что мы назовем многогранным разумом. Такой разум ничем не связан, его не ограничи­вают ни рамки общепринятых представлений, ни недо­статок опыта. Он свободно движется в любом направле­нии и тесно соприкасается с действительностью. Он способен обнаруживать и исследовать самые разные гра­ни мира. Заурядный разум пассивен — он потребляет информацию, отдавая ее во все тех же привычных фор­мах. Многогранный разум активен, преобразуя все, что получает извне, в нечто новое и оригинальное, занима­ясь творческим созиданием вместо потребления.


Трудно точно сказать, почему мастерам удается сохра­нить непосредственную детскую душу, почему это не мешает им приобретать глубокие знания, в то время как для большинства такое оказывается трудным, если не не­возможным. Возможно, им просто труднее выйти из детства, а может, благодаря озарению они понимают, ка­кую силу могут обрести, сохраняя детские черты и ис­пользуя их в творчестве. В любом случае, достичь много­гранности разума отнюдь не так просто. Нередко дет­скость дремлет в мастерах, никак не проявляясь на этапе ученичества, пока они упорно и терпеливо познают все тонкости своего дела. А потом этот дух внезапно возвра­щается, и они обретают свободу и возможность активно применять знания и умения, которыми овладели за это время. Часто это приобретает черты настоящей борьбы, и


мастеров ждут нелегкие испытания, когда окружающие требуют, чтобы они не оригинальничали и вели себя как все. Подчас, уступая этому нажиму, они подавляют в себе творческое начало, и все же оно берет свое, вспы­хивая с удвоенной силой.


Следует понимать: мы все обладаем врожденной творче­ской силой, которая пробивается наружу, стремясь дей­ствовать. Нам дан непосредственный разум, в котором и заложен этот потенциал. Человеческий ум предрасполо­жен к творчеству по своей природе, он так устроен, что постоянно ищет взаимосвязи между предметами и явле­ниями. Он стремится исследовать, открывать в мире все новые стороны, изобретать. Мы все горячо хотим реали­зовать эту творческую силу и страдаем, когда это нам не удается. Убивает же эту творческую силу не возраст и не отсутствие таланта, а наш собственный настрой, наше собственное отношение. Нам становится слишком удоб­но и комфортно на уровне, достигнутом за время учени­чества. Нам довольно полученных знаний, мы страшим­ся изменений, нам не хочется развивать новые идеи, лень прикладывать для этого усилия. Смелость мысли чревата риском — мы можем провалиться, опозориться и стать посмешищем. Мы выбираем возможность жить в уют­ном мирке знакомых идей и привычных подходов, но платим за это дорогую цену: без новизны, без движения вперед ум наш мертвеет. Мы достигаем потолка, а даль­ше от нас уже ничего не зависит, ведь, утратив самобыт­ность, мы становимся заурядными и легкозаменяемыми.


С другой стороны, однако, это означает, что мы всегда можем возродить в себе эту врожденную творческую силу, и неважно, сколько нам лет. Пережить возвраще­ние этой творческой силы невероятно полезно — такое возрождение оказывает на нас поистине целительное воздействие и благотворно сказывается на всех сторонах нашей жизни. Поняв, как действует многогранный разум и что способствует его процветанию, мы получаем шанс восстановить гибкость ума и повернуть процессы его за­тухания вспять. Могущество, которое способен прине­сти многогранный разум, практически безгранично, а до­стичь этого способен почти каждый человек.


Обратимся к примеру Вольфганга Амадея Моцарта. Не­редко его преподносят как ярчайший пример детской ге­ниальности, этакого чудо-ребенка, непостижимую игру природы. Как еще можем мы объяснить его невероятные способности, проявленные в столь раннем возрасте, и бурный творческий взрыв в последнее десятилетие его жизни, плодом которого стало невероятное число нова­торских, оригинальных и всеми любимых произведе­ний? В действительности гений и творческие силы Мо­царта вполне объяснимы, что отнюдь не принижает за­слуг этого великого музыканта и композитора.


Погруженный в стихию музыки с первых дней жизни и навсегда зачарованный ею, Моцарт с самого начала от­носился к учебе и занятиям с поразительной собранно­стью и прилежанием. В четыре года ум ребенка более восприимчив и пластичен, чем даже у ребенка, который старше всего на несколько лет. Главной причиной тако­го внимания и старательности была глубокая, страстная любовь к музыке. И играл мальчик по собственному же­ланию, а не по обязанности или принуждению, так что эти занятия были для него возможностью расширить кругозор, научиться большему, исследовать все новые музыкальные возможности. К шести годам он уже про­вел за инструментом вдвое больше времени, чем любой самый прилежный ученик того же возраста. Турне по Европе позволило ему ознакомиться со всеми существо­вавшими на то время музыкальными достижениями и веяниями. Детский ум впитывал все, как губка, глубоко усваивая весь спектр музыкальных форм и стилей.


Повзрослев, Моцарт испытал типичный творческий кри­зис, подобный тем, которые нередко разрушают, уничто­жают менее стойких. Без малого восемь лет, находясь под давлением отца, архиепископа и зальцбургского двора, обремененный заботами о содержании семьи, он вынуж­ден был подавлять в себе творческие устремления, не да­вая им воли. В такой сложной ситуации он мог сдаться, погаснуть и до конца дней пробавляться сочинением ми­лых, но легковесных придворных пустячков, пополнив когорту малоизвестных композиторов XVIII века. Вме­сто этого Моцарт восстал и, стряхнув оцепенение, сумел вновь пробудить яркость восприятия мира, свою детскую душу — то самое стремление сделать музыку своим голо­сом, выразить себя через нее, перевести волнующие его чувства и переживания на язык оперы. Сдерживаемая столько лет энергия, долгое ученичество, глубочайшее знание и понимание своего предмета — все это соедини­лось самым естественным образом и привело к тому, что сразу же после своего разрыва с семьей Моцарт букваль­но взорвался творчеством. Стремительность, с которой он мог сочинять свои шедевры, говорила не о таинствен­ном даре небес, а скорее о том, насколько органично было для него мыслить музыкальными образами, кото­рые он легко переносил на бумагу. Моцарт был совсем не капризом природы, а ярчайшим образцом полного ис­пользования того творческого потенциала, что изначаль­но заложен в каждого из нас.


Для раскрытия многогранного разума существуют два важ­нейших условия. Первое — высокий уровень знаний о своем предмете или области, второе — открытость и гиб­кость, необходимые, чтобы применять эти знания новыми и оригинальными путями. Знаниями, которые готовят почву для творческой активности, мы в основном воору­жаемся на этапе серьезного ученичества, в ходе которого овладеваем всеми основами. Освободившись от необхо­димости учиться этим основам, разум может уже сосредо­точиться на более высоких, творческих задачах. Опасность для всех нас заключается в том, что те познания, которые мы приобретаем во время ученичества, включая много­численные правила и методики, могут превратиться в плен. Мы оказываемся заложниками определенных подхо­дов и методов мышления, часто однобоких и схематич­ных. Чтобы избежать этого, необходимо освободить свой ум от консервативных наклонностей, стремиться сделать его активным, пытливым и готовым к поиску нового.


Для того чтобы пробудить многогранный разум и начать движение по пути творчества, необходимо пройти три обязательных этапа: первый — выбор творческой задачи, некой деятельности, в которой максимально раскрылись бы наши умения и знания; второй — раскрепощение ума через определенные творческие стратегии; третий — создание оптимальных ментальных условий для озарения или интуиции. И еще, проходя через все эти этапы, мы должны быть начеку и не забывать про эмоциональные ловушки — беспечность, скуку, претенциозность и им подобные, — которые постоянно подстерегают нас, угрожая встать на пути нашего прогресса. Если мы суме­ем пройти через все эти этапы и избежать ловушек, то просто не можем не высвободить мощные творческие силы, дремлющие в нас.


Этап первый: творческая задача


Изменение вашего представления о творчестве — Погоня за Великим Белым Китом — Томас Эдисон, Рембрандт, Марсель Пруст — Основной закон движущих сил творчества — Пробудить в себе бунтарский дух — Сохранять реалистичный взгляд на вещи — Забыть о стабильности и защищенности


Вы должны начать с изменения самого представления о творчестве и попытки увидеть его под новым, непривыч­ным углом. Чаще всего творчество ассоциируется у лю­дей с чем-то интеллектуальным, представляется им осо­бым образом мышления. На самом же деле творческая активность затрагивает всю личность целиком — наши чувства, энергию, характер, а также интеллект. На то, чтобы сделать открытие, изобрести нечто, вызывающее отклик у окружающих, создать незаурядное произведе­ние искусства, необходимы усилия и время. Часто при­ходится экспериментировать годами, терпя неудачи и провалы, но не опуская рук и не отступая. Вам потребу­ются терпение и вера в то, что вы делаете нечто в самом деле важное. Вы можете обладать великолепным умом, блистать глубокими познаниями и искриться идеями, но, выбрав неверный объект или проблему, рискуете вы­дохнуться или потерять интерес. В этом случае весь ин­теллектуальный блеск ни к чему не приведет.



Задача, которую вы выбираете, должна обладать для вас притяга­тельностью на грани навязчивой идеи.

Подобно делу жизни она должна затрагивать какие-то струны в глубине вашей души. (Для Моцарта это, например, была не вся музыка, а опера — именно она захватывала его полностью, без остатка.)


Постарайтесь уподобиться капитану Ахаву из «Моби Дика» Германа Мелвилла — моряку, одержимому идеей выследить Великого Белого Кита и сразиться с ним. Лишь подобная глубинная заинтересованность, захва- ченность предметом позволит вам одолеть все препоны, выстоять в дни неудач и сомнений, справиться с тяжким трудом, без которого немыслимо никакое творчество. Так вы сумеете противостоять скептикам и критикам. Вы ощутите личную заинтересованность в решении постав­ленной задачи и не успокоитесь, пока не решите ее.



Вы должны понимать: мастер делает именно то, на что предпочитает направить свою творческую энергию.

То­мас Эдисон, впервые увидев демонстрацию сверкающей вольтовой дуги, в то же мгновение понял с ясностью озарения, какую задачу хочет и будет решать, обрел ту цель, на которую в результате и направил всю энергию своего творчества. Чтобы придумать, как получить элек­трический свет — не просто в качестве эффектного фо­куса, а для практического использования и замены газо­вых светильников на электролампы, — потребовался не один год интенсивного труда, но это изобретение изме­нило мир, как ни одно другое. Эта невероятная загадка идеально подходила Эдисону в творческом смысле, толь­ко ему она была по силам. Живописцу Рембрандту по­требовалось время, чтобы найти определенные темы, вдохновившие его, — полные драматизма эпизоды из Библии, мифологии и другие сцены, демонстрирующие темные и трагичные стороны жизни, — благодаря кото­рым он достиг высот и изобрел совершенно новые прие­мы в живописи и в передаче света. Писатель Марсель Пруст мучился не один год, не в силах найти подходя­щую тему для романа. Наконец он осознал, что его соб­ственная жизнь и неудачные попытки написать великое произведение и есть тема, которую он искал столько вре­мени, — и тогда вдохновение нахлынуло на него, вы­плеснувшись на страницы величайшего романа «В поис­ках утраченного времени».

Постарайтесь глубоко усвоить Основной закон движу­щих сил творчества и никогда не забывать его: степень вашей эмоциональной вовлеченности в дело не может не отразиться на всем, что вы делаете. Если вы трудитесь неохотно, без огонька, то с трудом доведете дело до кон­ца, а результаты едва ли окажутся блестящими. Когда де­лаешь что-то исключительно ради денег, не вкладывая в это себя, то и на выходе получается нечто обезличенное и лишенное души. Сами вы можете этого даже не почув­ствовать, но должны понимать, что окружающие это за­метят обязательно и примут вашу работу с такой же про­хладцей, с какой относились к ней вы.


Если же вы ис­кренне увлечены своим делом, горите вдохновением, это проявится даже в мелочах. Все, что исходит из недр души, несет на себе отпечаток вашей личности.

Это в равной мере касается и науки, и бизнеса, и искусства. От вас, скорее всего, не потребуется такого, близкого к ма­ниакальному, уровня одержимости своей творческой за­дачей, как у Эдисона, но хоть какая-то увлеченность присутствовать должна, иначе вся затея обречена на про­вал. Ни в коем случае не следует просто приступать к ка­кой бы то ни было творческой работе, слепо полагаясь только на опыт или способности, даже самые блестящие. Необходимо правильно, безошибочно выбрать цель, на­щупать точку приложения творческой энергии и своих наклонностей.


Чтобы добиться в этом успеха, иногда бывает целесо­образно поискать какое-нибудь нестандартное и ориги­нальное дело, способное пробудить дремлющий в душе бунтарский дух. Возможно, вам захочется потрудиться над раскрытием такой темы или исследованием предме­та, который люди обычно игнорируют или даже высмеи­вают. Тогда надо помнить, что работа, которую вы рису­ете себе в воображении, кому-то придется не по вкусу, вызовет определенное непонимание, противодействие. Если ваш выбор падет на что-то, к чему вы чувствуете глубокое личное расположение, можете не сомневаться, работа начнет продвигаться активно, причем направле­ние этого движения вряд ли окажется стандартным и ба­нальным. Постарайтесь увязать это с желанием идти против течения, ниспровергая привычные представле­ния. Наличие врагов или сомневающихся способно по­служить мощнейшим стимулом, наполнит вас творче­ской энергией, поможет собраться.


Необходимо помнить о двух важных обстоятельствах. Во-первых, выбранное дело должно быть реальным и осуществимым. Для его выполнения должны подходить знания и умения, приобретенные вами за время учени­чества. Разумеется, чтобы достичь поставленной цели, придется подучиться кое-чему новому, но вы должны уже достаточно твердо владеть основами и неплохо ори­ентироваться в избранной области, чтобы иметь возмож­ность сконцентрироваться на более серьезных пробле­мах. С другой стороны, всегда лучше выбирать задание немного выше своего уровня, пусть даже из-за такого выбора вы покажетесь кому-то выскочкой. Так действует Закон творческой динамики — чем выше цель, тем боль­ше энергии вы сумеете извлечь из глубин своей натуры.


Вынужденно карабкаясь вверх, потому что иначе не смо­жете достичь цели, вы будете открывать в себе скрытые ранее творческие возможности, о которых и не догады­вались.


Во-вторых, о привычке к стабильности и защищенно­сти придется забыть. Творческая деятельность по опре­делению не обеспечивает надежности. Даже ясно пред­ставляя, что именно собираетесь делать, вы не можете знать, куда приведут ваши усилия. У человека, которому важно, чтобы все в жизни было размеренно и безопас­но, такая неопределенность способна вызвать серьезную тревогу. Тому, кого волнует, что подумают и скажут окружающие или как может пошатнуться его положе­ние в группе, никогда не создать ничего творческого. Не отдавая себе в этом отчета, вы будете чувствовать скованность, ограничивать себя какими-то условностя­ми, начнете топтаться на месте, рождая плоские, выму­ченные идеи. Боясь возможных неудач или перспективы пройти через период нервной или финансовой неста­бильности, вы нарушаете Основной закон движущих сил творчества, и ваши страхи пагубно отразятся на ре­зультатах.


Думайте о себе как о первооткрывателе. Вы не откроете ничего нового, если так и будете робко топтаться на берегу.


Этап второй: стратегии творчества

Вообразите, что разум — это мышца, которая со време­нем утрачивает гибкость, если не разминать и не трени­ровать ее постоянно. Причины этого одеревенения дво­яки. Прежде всего, мы обычно предпочитаем возвра­щаться к одним и тем же уютным мыслям, используем привычные, проторенные пути рассуждений, так как это дает ощущение устойчивости и осведомленности. Ис­пользование одних и тех же методов подчас позволяет сэкономить массу сил. Мы — дети привычки. Во-вторых, когда мы бьемся над решением задачи или проблемы, то, разумеется, концентрируемся только на ней, так что круг мыслей и представлений неизбежно сужается. Это озна­чает, что чем дальше мы продвигаемся в работе над реше­нием творческой задачи, тем меньше альтернативных ва­риантов или точек зрения принимаем в расчет.


Этот процесс утраты гибкости постепенно охватывает все наше существо, так что лучше вовремя заметить и признать в себе этот порок. Единственное противо­ядие — вовремя взяться за исполнение стратегий, спо­собных раскрепостить разум и открыть глаза на возмож­ность альтернативных точек зрения. Это не только важно для творчества, но и оказывает целительное воздействие на душу. Изложенные ниже пять стратегий, позволяю­щих добиться такого раскрепощения, извлечены из жиз­неописаний мастеров прошлого и настоящего, людей в высшей степени творческих. Было бы весьма благоразу­мно постараться применить к себе все пять, дабы размять и раскрепостить разум во всех направлениях.


А. Культивируйте негативную способность

Китс о творчестве — Определение негативной способности — Моцарт и Бах — Эйнштейн и негативная способность — Шекспир как иде­ал — Фарадей о смирении — Негативная способность как средство раскрепощения мозга


В 1817 году двадцатидвухлетний поэт Джон Китс напи­сал письмо брату, в котором делился с ним своими не­давними размышлениями о творчестве. Мир вокруг нас, писал он, намного сложнее, чем мы можем себе предста­вить. Наши несовершенные чувства и сознание лишь скользят по поверхности, давая представление о жалких крупицах реальности. Все во Вселенной находится в со­стоянии постоянного движения. Обычным мыслям и словам не под силу уловить всю ее сложность и подвиж­ность. Единственное решение для человека просвещен­ного — позволить разуму погрузиться в ощущения, от­казавшись от любых трезвых суждений о том, что все это значит. Следует позволить разуму как можно дольше предаваться сомнениям и неуверенности. Оставаясь в та­ком состоянии и глубоко вникая в тайны Вселенной, он будет порождать более объемные, многогранные и ре­альные мысли, чем если мы торопимся с выводами и слишком рано выносим суждения. Чтобы добиться этого, писал Китс, мы должны научиться отрицать соб­ственное эго. Все мы по натуре существа неуверенные и боязливые, опасаемся всего непривычного или неизвест­ного. Пытаясь уравновесить этот недостаток, мы само­утверждаемся, высказывая разумные мнения и выдвигая идеи, помогающие нам почувствовать себя сильнее и увереннее. Большая часть этих мнений вовсе не является результатом собственных глубоких и зрелых размышле­ний, а, совсем наоборот, опирается на то, что говорят другие люди. Мало того, если уж мы высказали эти мыс­ли, эго и тщеславие потом мешают нам признать их оши­бочность.


По-настоящему творческие люди, независимо от того, чем именно они занимаются, могут временно спрятать самомнение в карман и просто воспринимать то, что видят, не пытаясь немедленно интерпретировать увиденное, воздерживаясь от этого как можно дольше.

Они готовы отказаться даже от самых своих заветных суждений, если те противоречат реальности. Такую спо­собность принимать неизвестность и неопределенность и даже приветствовать их Китс назвал негативной спо­собностью.


Все истинные мастера наделены негативной способно­стью, она и является для них источником вдохновения и творческой энергии. Это свойство позволяет им прини­мать в расчет куда более широкий спектр идей и пред­ставлений, а это, в свою очередь, делает их произведения богатыми, разнообразными и изобретательными. Мо­царт на всем протяжении своей творческой деятельности не высказывал каких-то определенных суждений о музы­ке. Напротив, он охотно впитывал стили и течения, ко­торые слышал вокруг себя, и применял, окрашивая своей индивидуальностью. Уже будучи зрелым музыкантом, он впервые познакомился с произведениями Иоганна Себастьяна Баха — музыкой, очень отличной от его соб­ственной и в чем-то намного более сложной. Многие художники в такой ситуации начинают доказывать свое преимущество и с презрением критикуют соперников, посягнувших на их авторитет. Моцарт, наоборот, отнес­ся к новым возможностям без предубеждения, около года он изучал применение контрапункта у Баха и искал пути включения его в собственный творческий арсенал. Это придало его музыке свежесть и новизну.


Альберта Эйнштейна, совсем еще юного, поразил явный парадокс, возникающий при изучении потока света дву­мя наблюдателями, один из которых движется вместе с лучом со скоростью света, а другой наблюдает с непод­вижной точки, находясь на Земле, — удивительно, что с точки зрения обоих происходящее выглядит совершен­но одинаково. Вместо того чтобы попытаться опроверг­нуть или объяснить это с помощью уже существующих физических теорий, Эйнштейн долгие десять лет иссле­довал парадокс, пребывая в состоянии негативной спо­собности. Действуя таким образом, он перебрал практи­чески все возможные варианты решений, пока наконец один из них не помог сформулировать теорию относи­тельности. (Более подробно об этом — в шестой главе.)


Концепция Китса может показаться причудливым поэ­тическим образом, но в действительности это не так, а выработка у себя негативной способности — едва ли не самое важное условие, залог вашего успеха как творче­ски мыслящего человека. В науке у вас может возникнуть искушение отдавать предпочтение идеям (независи­мо от их истинности), в которые вам хочется верить и которые соответствуют вашим убеждениям или пред­ставлениям. Ища способы подтверждения правильности этих идей, вы и сами не заметите, как эта необъектив­ность повлияет на решение — такое явление известно, как предвзятость подтверждения. С подобным отноше­нием вы начнете ставить только такие эксперименты и отбирать такие данные, которые подтверждают ваши умозаключения. (Для многих ученых невыносима не­определенность, при которой исход эксперимента зара­нее неизвестен.) В искусстве и литературе на ваши мыс­ли могут оказать влияние политические догмы, предвзя­тые мнения, а заканчивается все это зачастую тем, что вы выражаете суждение, вместо того чтобы правдиво наблю­дать и изображать реальность. Для Китса идеалом был Уильям Шекспир, потому что он не судил своих персо­нажей, а открывался навстречу их мирам и честно изо­бражал даже тех, которые считались отрицательными. Тяга к бесспорности и безусловности — одна из самых серьезных опасностей, угрожающих разуму..


Для того чтобы на практике применять негативную спо­собность, вам необходимо развить сдержанность, дабы не спешить выносить авторитетные суждения обо всем, что встретится на пути.


Научитесь оценивать и даже мгновенно принимать мнения, не совпадающие с вашим или противоположные ему.

Примерьте их на себя, при­киньте, каковы они. Подолгу наблюдайте за людьми и событиями, намеренно воздерживаясь от оценок и ста­раясь не формировать мнения. Ищите того, с чем мало знакомы, к примеру читайте книги незнакомых вам ав­торов, на непривычные темы или относящиеся к другим научным школам. Прилагайте все усилия, чтобы изме­нить привычный строй рассуждений, откажитесь от мысли, будто истина вам уже известна.


Чтобы нейтрализовать или подавить собственное само­мнение, вам придется научиться смиренному отноше­нию к знаниям. Великий физик Майкл Фарадей сказал об этом так: «Научное знание не стоит на месте, оно постоянно развивается». Величайшие теории современ­ности в будущем могут оказаться ошибочными и будут ниспровергнуты или подвергнутся корректировке. Че­ловеческий разум слишком слаб, так что мы не способ­ны полно и объективно воспринимать реальность. Идея или теория, которые вы формулируете в данный мо­мент, которая кажется вам такой оригинальной, свежей, такой верной, почти наверняка будет осмеяна или упразднена через несколько десятилетий или столетий. (


Мы нередко посмеиваемся над людьми из прошлого, которые не верили в теорию эволюции, считая, что мир был создан шесть тысяч лет назад. Но кто знает, не бу­дут ли так же веселиться потомки по поводу наивных верований людей XXI века!

) Именно поэтому лучше об этом не забывать — не стоит влюбляться в собственные гипотезы и идеи, не стоит безгранично верить в их ис­тинность.


Негативная способность ни в коем случае не должна стать вашим постоянным состоянием. Чтобы выполнить любую работу, необходимо определять границы для предмета, рассмотрением которого вы занимаетесь. Мы должны организовать свои мысли в достаточно целост­ные блоки и в результате сделать какие-то выводы. В ко­нечном счете мы просто обязаны прийти к определен­ным умозаключениям и суждениям. Негативная способ­ность — инструмент, который мы применяем временно, чтобы раскрепостить свой ум и открыться новым воз­можностям. После того как с помощью этого приема нам удастся направить мысли в творческое русло, мы мо­жем придать им более ясные очертания и постепенно на­чать развивать, возвращаясь к раскрепощающему отно­шению всякий раз, как почувствуем, что буксуем или зашли в тупик.


Б. Допускайте возможность счастливых прозрений

Мозг — двухпроцессорная система обработки данных — определение серендипности — Уильям Джеймс и ментальный импульс — Сохра­нять свежесть восприятия — Луи Пастер и серендипность — Томас Эдисон, серендипность и звукозапись — Живой ум — Стратегии Энтони Бёрджесса и Макса Эрнста — Культивирование серендип­ности — Ассоциативный образ мыслей и Галилей


Мозг — инструмент, будто специально созданный для того, чтобы сопоставлять и устанавливать связи между предметами. Он действует как двухпроцессорная систе­ма обработки данных, в которой каждая крупица посту­пающей информации сравнивается с другими. Мозг не­прерывно исследует сходство, различие и взаимоотно­шения между обрабатываемыми данными. Ваша задача развивать эту естественную предрасположенность, обе­спечивать для нее оптимальные условия, чтобы возника­ли новые и оригинальные ассоциации между идеями и опытом. И один из лучших способов этого добиться — ослабить контроль сознания и допустить участие в про­цессе случайности.


Зачем это нужно? Причина проста. Когда мы поглоще­ны каким-то проектом, наше внимание суживается, так как мы полностью сосредоточены на деле. Напряжение растет. В таком состоянии наш ум реагирует особым об­разом, стремясь ограничить количество внешних раздра­жителей.


Мы буквально отгораживаемся от мира для того, чтобы сконцентрироваться на самом важном.

Это может привести к нежелательным последствиям: в таком состоянии труднее замечать новые возможности, сохра­нять свежесть и непредвзятость восприятия, творчески подходить к своим задачам. Когда мы не так сфокусиро­ваны на чем-то и больше расслаблены, наше внимание естественным образом расширяется, и мы можем вос­принять больше раздражителей.


Немало открытий из числа наиболее удивительных, ин­тересных и глубоких были сделаны, когда ученый не ду­мал сосредоточенно о своей проблеме, а, скажем, отхо­дил ко сну, ехал в автобусе или слушал анекдот, — в мгновения, когда внимание рассеяно, когда что-то неожиданное вторгается в сферу умственной деятельно­сти, давая толчок совершенно новым, плодотворным ас­социациям. Для обозначения таких случайных связей и ассоциаций даже имеется особый термин серендип- ностъ — внезапное появление каких-то неожиданных факторов, приводящее к интуитивным озарениям и от­крытиям. Хотя, разумеется, сама природа этих озарений такова, что мы не можем заставить их появляться плано­мерно и по нашему желанию, однако попытаться подма­нить их к себе мы можем. Для этого нужно совершить два несложных шага.


Первый шаг — использовать для своего исследования максимально широкий охват. На исследовательской ста­дии своего проекта обращайтесь к большему количеству разных источников, чем это обычно принято. Интере­суйтесь тем, что происходит в смежных областях, впиты­вайте любую информацию, хоть отдаленно связанную с вашим предметом. Если у вас имеется своя гипотеза или теория относительно данного явления, старайтесь поды­скать столько разных примеров, подтверждающих и, воз­можно, опровергающих ее, сколько позволят вам силы. Эта работа может показаться утомительной и неэффективной, но вы должны отнестись к ней с доверием. Оби­лие и многообразие информации заставляет мозг рабо­тать с нарастающей интенсивностью. По выражению Уильяма Джеймса*, мозг «переключается, перескакивает с одной мысли на другую, порождая неслыханные ком­бинации элементов и тончайшие ассоциации; перед нами словно предстает кипящий котел идей, которые бурлят и клокочут в нем с ошеломляющей энергией». Возникает своего рода ментальный импульс, при кото­ром самая незначительная случайность может вспыхнуть яркой искрой, породив плодотворную идею.


* Джеймс, Уильям (1842-1910) - из­вестный амери­канский философ и психолог.


Второй шаг — сохранять и поддерживать открытость и раскованность восприятия.


В периоды сильного напряже­ния и сосредоточенности непременно позволяйте себе хотя бы ненадолго расслабиться.

Гуляйте, занимайтесь своим хобби (Эйнштейн, например, играл на скрипке) или просто думайте о чем-то другом, пусть даже это бу­дут размышления на самые будничные и тривиальные темы. Если в эти мгновения вас посетит свежая и неожи­данная мысль, не отбрасывайте ее, пусть даже она пока­жется нелогичной или не будет вписываться в рамки вашей работы. Напротив, вы должны уделить ей самое серьезное внимание и разобраться, куда она может вас привести.


Пожалуй, наиболее яркой иллюстрацией этого можно считать сделанное основоположником иммунологии Луи Пастером открытие возможности предотвращения инфекционных заболеваний с помощью прививок. Па­стер в течение многих лет занимался доказательством того, что возбудителями многих заболеваний являются микробы и бациллы, — идея для того времени новая и непривычная. Разрабатывая эту свою теорию, француз­ский микробиолог расширял познания в разных обла­стях медицины и химии. В 1879 году Пастер занимался исследованием куриной холеры. Он готовил культуру возбудителей этого заболевания, но вынужден был пере­ключиться на другие проекты, так что возбудители про­стояли в лаборатории несколько месяцев. Вернувшись к работе, Пастер все же сделал цыплятам инъекции и был поражен тем, что все они перенесли болезнь необычно легко. Поняв, что культуры утратили вирулентные свой­ства из-за того, что долго хранились в ненадлежащих условиях, ученый заказал новые образцы, которые сразу же ввел и тем же цыплятам, и нескольким новым. Все птицы, получившие инъекцию возбудителя повторно, выжили, зато новые погибли.


В прошлом нечто подобное не раз наблюдали и другие врачи, но не обращали на это внимания, сочтя случайно­стью, либо при всем желании были неспособны сделать правильные выводы о причинах такого явления. Пастер же, с его обширными и глубокими познаниями в меди­цине и биологии, не мог пройти мимо такого феномена. Анализируя и обдумывая причины, по которым выжили цыплята, ученый понял, что стоит на пороге открытия нового витка в медицине — лечения ряда заболеваний путем введения в организм небольших доз возбудителя. Эрудиция, широта познаний и непредвзятость сужде­ний позволили ученому сопоставить факты, сделать вы­воды и прийти к «случайному» открытию. Как говаривал сам Пастер: «Случай благоприятствует только хорошо подготовленному уму».



Случай благопри­ятствует только хорошо подготов­ленному уму.


Луи Пастер


Подобные счастливые случайности в науке и технике не редкость. В список, помимо сотен других, необходимо включить открытие икс-излучения Вильгельмом Рентге­ном и пенициллина Александром Флемингом, а также изобретение Иоганном Гутенбергом печатного пресса.


Пожалуй, один из самых ярких случаев произошел с ве­ликим изобретателем Томасом Эдисоном. Эдисон долго и упорно бился, пытаясь усовершенствовать механизм протягивания бумаги, на которой пропечатывались точ­ки и тире в телеграфном аппарате. Работа буксовала, но особенно изобретателя раздражал звук, издаваемый ма­шиной при прохождении бумаги, — «тихий, музыкаль­ный, ритмичный звук, напоминавший неотчетливую че­ловеческую речь».


Эдисон хотел каким-то образом избавиться от этого зву­ка, но уже прекратил работу над телеграфом. Однажды изобретатель снова вспомнил о звуке, и тут его поразила мысль: а что, если он случайно набрел на способ записы­вать звук и человеческий голос? На несколько месяцев Эдисон погрузился в изучение науки о звуке, что при­вело его к первым опытам и дальнейшему созданию фо­нографа, записывавшего человеческий голос, — при этом он использовал устройство, очень напоминавшее тот самый телеграф.


Изобретение Эдисона открывает для нас самую суть твор­ческого ума. В таком уме любой раздражитель, воздей­ствующий на мозг, подвергается обработке, анализу и пе­реоценке. Ничто не принимается без доказательства. Стрекочущий звук — это не что-то нейтральное, не про­сто звук, а некий материал для интерпретации, потенци­альная возможность, знак. Десятки подобных потенциаль­ных возможностей приведут в никуда, но для открытого и живого ума их не только стоит просчитать и оценить — исследования подобного рода доставляют огромное удо­вольствие. Сам процесс обдумывания является приятной и радостной интеллектуальной разминкой.


Одна из причин того, почему счастливые прозрения игра­ют настолько важную роль в изобретениях и открытиях, состоит в том, что у нашего ума имеются определенные ограничения. Мы не в состоянии исследовать все варианты и вообразить все возможности. По идее, во времена Эди­сона невозможно было додуматься до конструкции фоно­графа — кому бы в трезвом уме пришло в голову предста­вить, что звук можно записать на рулонную бумагу? Слу­чайные внешние сигналы вызывают у нас ассоциации, которые не могли бы возникнуть просто в результате раз­мышлений. Им, как спорам, плавающим в пространстве, необходима почва в виде прекрасно подготовленного и не­предубежденного ума — здесь они могут пустить корни и дать росток в виде яркой идеи.


Стратегии озарений играют значительную роль не толь­ко в научном исследовании, но и в литературе и искус­стве. Например, писатель Энтони Бёрджесс, пытаясь освободить свой ум от груза старых идей и представле­ний, не раз решал использовать для разработки сюжета романа слова, случайно выбранные из справочника, — они вызывали ассоциации и порождали образы. Оттол­кнувшись от таких, набранных почти наудачу, отправ­ных позиций, воображение Бёрджесса начинало рабо­тать и перерабатывало их в прекрасные, невероятно тонкие произведения с поразительной композицией.


Художник-сюрреалист Макс Эрнст проделал что-то по­хожее, создавая ряд картин, навеянных глубокими канав­ками в старых деревянных половицах. Он прижимал к половицам листы намазанной графитом бумаги, после чего делал с них оттиски. Дорабатывая оттиски, Эрнст создал серию сюрреалистичных рисунков, напомина­ющих галлюцинации.


Эти примеры показывают, как шальная, выбранная на­угад идея может подстегнуть воображение, заставляя его создавать новые ассоциации и высвобождая творческие силы. Такая смесь абсолютной случайности с осознан­ной и тщательной проработкой нередко порождает ин­тересные, неожиданные и невиданные доселе эффекты.


Чтобы культивировать в себе эту способность, всегда дер­жите при себе тетрадку. Как только в голову придет инте­ресная мысль или наблюдение, записывайте их. Ложась спать, кладите тетрадь у изголовья, чтобы быть наготове и успеть записать мысли, посещающие вас на зыбкой гра­нице сна и бодрствования — когда только начинаете за­сыпать или перед самым пробуждением. В заветную эту тетрадочку заносите любой обрывок пришедшей в голову мысли, а также рисунки, цитаты из книг — все, что сочте­те нужным. Это даст вам определенную свободу и позво­лит апробировать любые, самые абсурдные идеи. Сопо­ставление множества случайных фрагментов может вы­звать к жизни разнообразные ассоциации.



В общем, вам нужно усвоить более ассоциативный, осно­ванный на сопоставлениях образ мыслей, чтобы макси­мально использовать соответствующие силы разума.

Мышление в категориях аналогий и метафор может ока­заться чрезвычайно полезным для процесса творчества. Например, в XVI и XVII веках в доказательство того, что Земля не вращается, приводили в качестве довода камень, который, падая с вершины башни, приземляется у ее основания. Если бы Земля вращалась, говорили тогдаш­ние ученые, он упал бы на расстоянии. Галилей, отличав­шийся образным, ассоциативным мышлением, предста­вил себе Землю в образе корабля, несущегося в простран­стве. Сомневающимся он разъяснял, что камень, упавший с мачты плывущего корабля, все равно упадет на палубу у ее основания.


Подобные аналогии могут быть строгими и логичными, как пришедшее Ньютону сравнение яблока, упавшего с яблони в его саду, с Луной, падающей в космическом пространстве. Они могут быть свободными и порой ир­рациональными, как у джазового музыканта Джона Кол- трейна, сравнивавшего свои композиции с соборами звука. В любом случае вам необходимо выработать у себя навык постоянного поиска аналогий, который поможет вам формулировать и развивать свои мысли.


В. Перенаправляйте мыслительные процессы по принципу переменного тока

Чарлз Дарвин — Принцип переменного тока — Определение «пере­менного тока» мысли — Наши древние предки — Короткое замыка­ние — Артефакты Бакминстера Фуллера — Почему важно создавать

осязаемые объекты — Обратная связь


В 1832 году, путешествуя вдоль побережья Южной Аме­рики и совершая вылазки внутрь материка, Чарлз Дарвин начал вести дневниковые записи, в которых описывал многочисленные необъяснимые находки: кости давно вы­мерших животных, следы морских существ на вершинах гор в Перу, животных на островах, похожих на сородичей с материка, но в то же время заметно отличающихся от них. В своих дневниках Дарвин начал строить предполо­жения насчет того, что все это могло означать. По всему выходило, что Земля явно намного старше, чем говорится в Библии, и ему становилось все труднее поверить, что весь этот мир был создан единократным действием.


Опираясь на свои наблюдения и рассуждения, Дарвин стал внимательнее присматриваться и к современным растениям и животным вокруг себя. Теперь он замечал в природе еще больше странностей и аномалий и пытался обнаружить в этом какие-то закономерности. Когда, ближе к концу путешествия, корабль причалил к Галапа­госским островам, Дарвин обнаружил такое обилие раз­нообразных форм жизни на небольшом пространстве, что закономерность наконец открылась ему — он при­шел к идее эволюции.


В течение последующих двадцати лет Дарвин продолжал двигаться в том же направлении, разрабатывая выдвину­тую в юности гипотезу и ища новые доказательства. Раз­мышляя о том, как могло происходить видообразование, он, дабы проверить свои идеи на практике, занялся раз­ведением разных пород голубей. Теория эволюции, над доказательством которой он трудился, казалась ему на­прямую связанной с распространением растений и жи­вотных на необъятных просторах земного шара. Проще было представить этот процесс в отношении животных, чем растений, — как, например, могла появиться такая пышная растительность на относительно молодых остро­вах вулканического происхождения? В те времена счита­лось, что это произошло в результате Божественного акта творения и с тех пор оставалось неизменным. Пыта­ясь доказать обратное, Дарвин приступил к серии экспе­риментов. Он замачивал семена в соленой морской воде, чтобы проверить, сколько времени они могут находить­ся в этой среде, не теряя всхожести. Результаты удивили ученого: жизнестойкость семян оказалась намного выше, чем он предполагал. Изучив океанические течения, Дар­вин высчитал, что семена многих видов способны нахо­диться в воде более сорока дней, могли за это время про­плыть более тысячи миль и все равно дать всходы.


Гипотеза Дарвина принимала более четкие очертания, и, желая окончательно подтвердить или опровергнуть свои предположения, ученый занялся изучением одной из групп ракообразных — усоногих рачков, — посвятив работе с этим объектом следующие восемь лет жизни. Исследование помогло ему обосновать и подкрепить свои идеи и добавить новые убедительные доказательства.

Убежденный, что стоит на пороге действительно серьез­ного и значимого открытия, Дарвин, наконец, опублико­вал результаты своего труда, посвященного эволюционно­му процессу, который он назвал естественным отбором.


Теория эволюции, сформулированная Чарлзом Дарви­ном, представляет собой одно из самых поразительных достижений человеческого творческого мышления, яв­ляясь ярчайшим свидетельством могущества разума. Эволюцию невозможно увидеть или пронаблюдать на­глядно. На это способно лишь человеческое воображе­ние — только благодаря творческой фантазии можно представить, что происходило на Земле на протяжении миллионов лет, в немыслимо долгий период времени, долгий настолько, что наше сознание не в силах этого вместить. Только благодаря полету фантазии можно было представить и допустить, что этот процесс проте­кает самопроизвольно, без руководства высшей духов­ной силы. Дарвин мог вывести свою теорию только ло­гически, прослеживая последовательность событий, изу­чая доказательства, мысленно проводя аналогии, увязывая факты между собой и приходя к выводам и заключениям. Его теория эволюции прошла испытание временем, став основой современных концепций во многих отраслях знания. Благодаря мыслительному процессу, который можно фигурально уподобить переменному току, Чарлз Дарвин сумел сделать видимым для нас то, что прежде было полностью скрыто от глаз человека.


Преимущество такого типа интеллектуальной деятель­ности, который мы можем уподобить переменному току, состоит в том, что мысли постоянно меняют направле­ние движения, благодаря чему и набирают силу. Мы на­блюдаем какое-то явление, которое привлекает наше внимание и заставляет задуматься, что оно может озна­чать. Размышляя об этом, мы выдвигаем различные вер­сии, его объясняющие. Вновь наблюдая тот же феномен, мы воспринимаем его уже в несколько иной плоскости, так как применяем к нему гипотезы, до которых додума­лись. Тогда мы проводим эксперименты, желая подтвер­дить или опровергнуть свои предположения. После этого, вновь обратившись к тому же явлению спустя недели или месяцы, мы начинаем замечать его новые, ранее скрытые от нас аспекты, а это заставляет нас менять и уточнять направление движения.


Если не размышлять о возможном значении увиденного, наши наблюдения останутся просто наблюдениями и ни­куда нас не приведут. Если размышлять и выдвигать гипо­тезы, но не проверять их и не продолжать наблюдений, эти гипотезы останутся просто набором домыслов. Но


если постоянно переходить от наблюдений и экспери­ментов к доказательствам и обратно, мы получим возмож­ность все глубже и глубже вгрызаться в познание истины

подобно сверлу, которое, непрерывно двигаясь, проника­ет в глубь куска древесины. Переменный ток представляет собой непрерывный диалог между нашими мыслями и окружающим нас реальным миром. Если удается доста­точно глубоко войти в этот процесс, мы получаем шанс соприкоснуться со знанием, выходящим далеко за преде­лы ограниченных возможностей наших органов чувств.


Переменный ток мысли — это интенсификация мощных основных сил человеческого сознания. Наши древние примитивные предки сразу замечали все необычное или неуместное — сломанную ветку, пережеванные листья, отпечаток копыта или лапы. Благодаря развитому вооб­ражению они догадывались, что это означало: мимо про­шел зверь. Можно было проверить предположение, пройдя по следам. Таким образом, нечто невидимое гла­зу (пробежавшее животное) становилось видимым. В дальнейшем это умение совершенствовалось и оттачи­валось, развивалась способность к абстрагированию, пока не достигла уровня, при котором стало возможным по­нимание скрытых законов природы, таких как законы эволюции и относительности.


У многих людей можно наблюдать короткое замыкание этого переменного тока. Наблюдая некое явление в куль­туре или природе, они приходят в волнение и начинают высказывать взятые с потолка предположения, но практи­чески никогда не дают себе труда выдвинуть возможные объяснения, достоверность которых можно было бы подтвердить дальнейшими исследованиями. Такие люди теряют связь с реальностью и потому позволяют себе фантазировать, как им угодно. С другой стороны, неред­ко — особенно в среде научных и технических работ­ников — мы видим тех, кто копит груды информации, данных исследований и статистики, но не отваживается подумать о более широком применении этих сведений или о том, чтобы осмыслить их или даже увязать в общую теорию. Такие исследователи не выдвигают догадок, опа­саясь обвинения в субъективном или ненаучном подхо­де. Они даже не понимают, что гипотезы и догадки — это основа основ, то, на чем зиждется человеческий раз­ум, наш способ связи с реальностью, наше умение видеть невидимое. По их мнению, нужно держаться фактов, не расширяя свой микроскопический кругозор. Такая стра­тегия видится им более безопасной, чем риск опозорить себя, выдвинув догадку, которая может оказаться лож­ной.


Иногда этот страх маскируется под научный скепти­цизм. Это мы можем заметить в людях, которые в заро­дыше разбивают в пух и прах любую теорию или интер­претацию, не давая им ни малейшего шанса. Они пыта­ются выдать свой скептицизм за признак высокого интеллекта, но на самом-то деле они идут легкой дорож­кой —


Ничего нет проще, чем критиковать чужие результаты с позиции сторон­него наблюдателя. Вы, наоборот, должны следовать путем всех творче­ски мыслящих людей, то есть двигаться в проти­воположном направлении.


Мало просто размышлять — необходимо смело и дерзко высказывать предположения, всерьез тру­диться над доказательством или опровержением своих гипотез, вгрызаясь в познание реальности. Как сказал ве­ликий физик Макс Планк, ученый «должен обладать жи­вым воображением и интуицией, ибо новые идеи нахо­дят не с помощью дедукции, а лишь художественным творческим воображением».


Переменный ток имеет применение, далеко выходящее за рамки науки. Великому изобретателю Бакминстеру Фуллеру постоянно приходили в голову идеи новых изобретений и технологических усовершенствований. Еще в начале своей деятельности Фуллер заметил, что великолепные идеи рождаются у многих людей, просто большинство боится внедрять и вообще как-либо про­двигать их. Они предпочитают участвовать в дискуссиях, критиковать других или писать о своих фантазиях, но так и не доводят их до реализации. Не желая стать одним из таких бесплодных мечтателей, Фуллер разработал стратегию штамповки своих изобретений, или, как он предпочитал их называть, «артефактов». Обдумывая свои идеи, которые иногда казались довольно странными, чтобы не сказать безумными, он создавал модели тех ве­щей, которые представлял. Если модель казалась хоть сколько-нибудь целесообразной и приемлемой, Фуллер продолжал работу над изобретением, используя натур­ную модель как прототип. Преобразуя свои выдумки в осязаемые объекты, он мог таким образом понять, что у него получилось, — нечто, потенциально представляю­щее интерес, или просто бессмыслица. В наши дни мно­гие его выдумки уже не кажутся бредовыми, они давно стали реальностью. Фуллер поднимал прототипы на но­вый уровень, конструируя артефакты для демонстрации публике, чтобы видеть реакцию.


Один из таких артефактов назывался «автомобиль Ди- максион» и был представлен публике в 1933 году. Было заявлено, что по КПД, маневренности и аэродинамиче­ским свойствам он намного превосходит любой совре­менный автомобиль. «Димаксион» представлял собой трехколесную машину необычной каплевидной формы, и его дополнительным достоинством была необыкно­венная простота сборки. Готовя модель для демонстра­ции, Фуллер выявил серьезные недочеты в проекте и пе­реконструировал ее. Эта модель так и не была внедрена в массовое производство, в частности из-за яростного со­противления тогдашних лидеров автомобилестроения. Однако впоследствии «Димаксион» оказал большое вли­яние на конструкторов автомобилей, заставив подверг­нуть серьезному сомнению и изменить тогдашние взгляды, царившие в этой отрасли. Подобную стратегию Фуллер распространял на все свои идеи, включая самую, пожалуй, знаменитую — геодезический купол.


Артефакты Фуллера — превосходная модель не только для любого нового изобретения, но и для новых идей в бизнесе и коммерции. Предположим, вы придумали но­вый продукт. Вы можете собственноручно разработать его, довести до ума, после чего приступить к реализации. Однако нередко при этом вы замечаете разрыв, несоот­ветствие между вашим собственным уровнем восхище­ния продуктом и довольно холодным, безразличным приемом со стороны публики. Вы не вступили в диалог с реальностью, а ведь это — необходимое условие страте­гии переменного тока. Лучше, если вместо этого вы соз­дадите прототип — в каком-то смысле аналог гипоте­зы — и посмотрите, как окружающие станут на него реа­гировать. Опираясь на полученные оценки, вы сможете исправить ошибки, переделать работу и запустить ее сно­ва, повторяя этот цикл много раз, пока не достигнете со­вершенства. Реакция окружающих вынудит вас серьезнее и глубже продумать то, что вы собираетесь производить.


Подобная обратная связь поможет вам увидеть то, что обычно остается незамеченным: объективную, реальную значимость вашей работы, ее достоинства и недостат­ки — как если бы посмотрели на нее глазами многих лю­дей. Переход от идей к артефактам и обратно поможет вам создать нечто действительно новое, нужное и эф­фективное.


Г. Меняйте угол зрения. Типичные шаблоны, которые следует изменить


Представим себе мышление как развитую и расширен­ную форму зрения, позволяющую нам больше видеть, а творчество — как способность проникать этим сверхзре­нием за пределы обычного.


Когда мы воспринимаем объект, глаза видят его лишь схематично, в общих чертах и сообщают об этом мозгу, который дополняет картину, быстро выдавая нам отно­сительно точную оценку увиденного. Глаза не уделяют пристального внимания каждой детали, но выделяют основные закономерности.


В наших мыслительных процессах используются такие же сокращения, как и в зрительном восприятии. Когда происходит какое-то событие или мы знакомимся с но­вым человеком, мы не задерживаемся ради детальной оценки всех аспектов и деталей, а обращаем внимание на общие схемы или шаблоны, которые вписываются в наши представления и ожидания. Мы относим человека или событие к определенной категории. Как и в случае со зрением, необходимость углубленно размышлять о каждом новом событии или объекте очень скоро исто­щила бы мозг. К сожалению, мы склонны применять подобную схематизацию почти ко всему. Такая склон­ность — типичное свойство заурядного разума. Мы можем убеждать себя, что поведем себя иначе, решая дей­ствительно серьезную проблему или обдумывая разум­ную и ценную идею, но, к сожалению, мы сами не заме­чаем, как соскальзываем на ту же колею схематичного, шаблонного мышления.


Люди творческие умеют не поддаваться этому искуше­нию. Они способны рассматривать явление с разных то­чек зрения, замечая в нем то, чего не видим мы, потому что воспринимаем явление прямолинейно.


Как часто, когда какое-либо открытие или изобретение становится общим достоянием, мы удивляемся тому, насколько все это очевидно — буквально лежит на поверхности, — нас поражает, что до сих пор никто до этого не додумался.

А объясняется это тем, что творческие люди смотрят на то, что скрыто от прямолинейного взгляда, и не торопят­ся обобщать и навешивать ярлыки. Наделены они этой способностью от природы или научились ей, значения не имеет: можно выучиться раскрепощать свой ум и не по­зволять ему соскальзывать на колею рутины. Вы просто должны помн