Битва в космосе (fb2)


Настройки текста:



Гарри Тертлдав Битва в космосе

ПРОЛОГ

Минерва — четвертая по расстоянию от Солнца планета Солнечной системы, первая за пределами орбиты Земли. В периоды максимальной приближенности к Земле своей яркостью она уступает только Солнцу и Луне. Тогда она видна невооруженным глазом и представляет собой серо-голубую звезду астрономической величины — 5, 9. Иногда, в течение короткого времени, она даже превосходит по яркости Луну и Солнце, что является результатом знаменитой «минервской вспышки», которая имеет место в тех случаях, когда прорывы в облачном покрове над поверхностью Земли позволяют лучам Минервы отражаться непосредственно ото льда или от воды. Имя планете дали задолго до того, как нашли объяснение этому феномену: греки называли ее Афиной в честь богини мудрости, которая, по легендам, славилась своим пылающим взором. Имя же Минерва — лишь буквальный перевод имени греческой богини на латинский.

Со времен изобретения телескопа Минерва пленяет воображение астрономов. За исключением Земли, она — единственная в Солнечной системе планета, где вода способна существовать в виде жидкости, а присутствие в атмосфере кислорода предполагает наличие жизни.

Начиная с 1965 года сведения, полученные с помощью американских и советских исследовательских зондов, значительно обогатили наши знания о Минерве. Несмотря на плотную облачную атмосферу планеты, в настоящее время ученые располагают достоверными картами почти всей ее поверхности. Однако только в 1976 году американскому межпланетному зонду «Викинг-1» удалось осуществить посадку на Минерву. «Викинг-1» проанализировал нижние слои атмосферы Минервы, провел ряд биологических экспериментов и послал на Землю фотографии, подтверждающие факт существования жизни на планете.

Одна из фотографий даже послужила убедительным доказательством того, что человечество не одиноко во вселенной. На снимке был запечатлен минервитянский абориген, держащий в руках нечто вроде шеста или копья. Горячий спор в научных кругах ученых вызвали разногласия по поводу того, являлся ли этот продолговатый предмет оружием или же служил владельцу в качестве посоха. Сенсационная фотография стала последним документом, отправленным «Викингом-1» на Землю. Сразу же после этого трансляция прекратилась…

Таблица физических данных планеты Минерва.

Экваториальный диаметр: 9, 264 мили (14, 909 км).

Масса: 8, 35x1024 (1, 4 земной).

Плотность: 4, 31 г/см3 (около 87% от земной).

Поверхностная сила притяжения: 1. 02 от земной.

Космическая скорость: 7. 60 миль/сек. (12. 22 км/сек).

Наибольшее расстояние от Солнца: 154, 800, 000 миль (249, 120, 000 км).

Наименьшее расстояние от Солнца: 128, 350, 000 миль (206, 560, 000 км. ).

Звездный день: 24 часа 37 мин. 23 сек.

Средний солнечный день: 24 часа 39 мин. 35 сек.

Звездный период: 687 дней.

Синодический период: 779, 5 дней.

Альведо: 45 — 50%

Поверхностное атмосферное давление: около 1, 500 миллибар.

Состав атмосферы: азот — 80%, кислород — 17%, аргон 1. 2%, водяные испарения — 0, 7%, углекислый газ — 0, 6%, прочие газы — 0. 5%.

Количество лун: 3 (София, Партения, Арахна).

(Статья «Минерва» из Американской Энциклопедии.)

ГЛАВА 1

Восседая на велосипеде-тренажере, Ирв Левитт энергично крутил педали. Его кожа лоснилась от пота, темно-каштановые волосы взмокли. Ирв мотнул головой, и капельки пота, оторвавшись от волос и кожи, плавно поплыли в разные стороны. За восемь месяцев, проведенных в космосе, антрополог так и не сумел избавиться от земных привычек.

Чертыхнувшись, он собрал летавшие вокруг мутно-прозрачные шарики куском мягкой гигроскопической материи, пользуясь ею как большой пеленкой. Не позаботься он об этом, они бы так и продолжали плавать по салону, чтобы рано или поздно удариться обо что-то… или об кого-то. В жизни шестерых человек, втиснутых внутрь малогабаритного космического корабля «Афина», и без того хватало неприятностей.

Ирв с мрачным усердием продолжал крутить педали, пока звонок таймера не возвестил об окончании сеанса тренировки. Затем он вытерся полотенцем, освободился от прикреплявшего его к седлу ремня и, оттолкнувшись ногами от педалей, покинул крошечную тренажерную кабину.

Продвигаясь по короткому коридору, он на секунду задержался и раздвинул занавес одной из трех спальных кают. Внутри, при тусклом красноватом свете ночника, спала его жена, Сара, надежно привязанная ремнями к поролоновому матрасу. Ирв улыбнулся и направился в рубку.

Патриция и Фрэнк Маркары не отрывали глаз от монитора. Минерва проплывала внизу со скоростью 19, 000 миль в час. Судя по выражению лиц Пэт и Фрэнка, им не терпелось как можно скорее опуститься на планету и приступить к работе. Она занималась биологией, он — геологией.

Экран монитора показывал бескрайний ландшафт, покрытый льдом. Ничего странного — каждая из полярных шапок Минервы по размеру достигала почти половины экватора: северная чуть больше, южная чуть меньше. Планета выглядела настолько холодной и таящей в себе смутную угрозу, что обычно при одном взгляде на нее Ирва пробирала дрожь.

Обычно, но не сейчас. В данный момент «Афина» огибала южную полярную шапку с севера. Сквозь облачный покров Ирв разглядел одно из глубоких и длинных ущелий, по которым с наступлением минервитянской весны должны были устремиться к морям и озерам южных тропиков ледниковые воды.

— Я бы не отказался от душа, — негромко пробормотал Ирв, — даже если он окажется таким же холодным, как эти глыбины.

Пэт Маркар уныло кивнула.

— Мне до смерти надоел этот чертов дезинфектант вместо воды, — призналась она. — Противно, когда от тебя пахнет лазаретом. Я уже не говорю о стрижке…

На Земле Пэт носила длинные волосы, ниспадающие светлым вьющимся водопадом почти до пояса, и чуть ли не ежедневно сокрушалась об их утрате с того момента, как «Афина» покинула американскую космическую станцию.

— Я тоже не прочь встать под душ, — сказал Фрэнк, — а вот от того, что в самом скором времени мы опять испытаем на себе все прелести силы притяжения, никакого удовольствия не испытываю.

Ирв взглянул на него с напускной суровостью.

— У тебя отвратительная привычка напоминать

о том, о чем нам лучше бы не думать. Я так выматываюсь на тренажере, что меня почти пугает мысль о том, что снова буду вынужден ходить, бегать…

Он осекся и с явным отвращением покачал головой.

— А побегать нам, вероятно, придется, — тихо вставила Пэт.

Все трое замолчали и, как по команде, обратили взгляды к последнему фотоснимку с «Викинга-1», прикрепленному «скотчем» над монитором в почетном соседстве с рисунком с Минервы Галилео Галилея, который первым увидел ее в свой телескоп. Иногда Ирв вглядывался в фото так напряженно, что забывал о проплывавшем за бортом планетарном пейзаже. Эта фотография, собственно, и стала причиной отправки новой экспедиции. Именно поэтому в состав экипажа включили маститого антрополога Ирва Левитта. Последняя трансляция с «Викинга-1» предъявила всему человечеству неопровержимое доказательство существования в галактике иной разумной расы.

С момента получения снимка ученые мужи подыскивали подходящее название для обитателей планеты («или, по крайней мере, для данного обитателя», — неизменно добавлял про себя Ирв, поскольку понимал, что никто не мог сказать наверняка, насколько типичным является этот он, она или оно). В конце концов минервитянина, исходя из его внешнего облика, окрестили довольно корявой фразой вроде «слишком толстая вешалка для шляп», и даже в научных статьях в «Science» и «Nature» [1] за неимением лучшего употреблялось это определение.

Туловище существа имело цилиндрическую форму, около шести футов в высоту и полутора футов в толщину. Снизу торчало шесть равноудаленных друг от друга отростков, напоминающих ноги. Такое же количество конечностей располагалось вокруг торса футом ниже верхушки. Вверху туловище венчала сферическая выпуклость, украшенная опять же шестью выростами, смахивающими на черенки или стебли, вооруженные, правда, глазами.

Ничего похожего на рот у существа не обнаружили, но ученые предполагали его наличие либо на противоположной от объектива камеры «Викинга-1» стороне, либо в центре сферической верхушки. Ирв склонялся к последнему: минервитянин выглядел абсолютно симметричным и, видимо, имел совершенно не похожую на двухстороннюю модель землян «сборку».

На каждой из шести ног у минервитянина росло по три внушительных когтя, на каждой руке — по три пальца. В двух руках существо сжимало продолговатый предмет, условно обозначенный исследователями как «Артефакт». Ирв понятия не имел, для чего эта вещица служила владельцу: она могла быть и посохом, и цепом, и ломом. Даже шестом для прыжков в высоту. Чем угодно.

— Малыш не выглядит очень уж резвым, — как бы размышляя, пробормотал он.

— Так же, как и мы по сравнению с другими млекопитающими, — отозвалась Пэт. — Правда, у человека имеются свойства и средства, которые отчасти это компенсируют.

— Вот именно «по сравнению», Пэт, — вставил Фрэнк Маркар. — Ты не случайно оговорилась. Не зная тонкостей и характера местного, если можно так выразиться, «соревновательного уровня», мы не можем судить о скорости, с которой передвигается наш Малыш. Может быть, он плетется как ленивец, а может быть, носится как газель.

— Ты чересчур внимательно прислушиваешься к словам супруги, Фрэнк. Скоро, глядишь, начнешь повторять за ней все слово в слово. Полагаю, сказывается ваше длительное совместное проживание в одной крохотной каюте на двоих, — с сарказмом заметил Ирв, пытаясь припомнить, как давно они начали называть минервитянина Малышом. Похоже, чуть ли не сразу после старта. Впрочем, какая разница? — Что до меня, то мне наплевать, какой спринтер из Малыша по местным стандартам, — продолжал он. — Просто я хочу знать, удастся ли мне убежать от него, когда он вздумает замахнуться в мой адрес этим своим Артефактом.

— Ну и кто здесь говорит то же, что и я? — Пэт ткнула Ирва кулачком под ребра. — Именно ту же мысль, если ты заметил, я и высказала минутой раньше. Тебе следует проводить больше времени рядом с Сарой; тогда и вы начнете вторить друг дружке. Кстати, где она?

— В каюте. Спит без задних ног. Анализ последних образцов крови и передача данных в Хьюстон отняли у нее больше времени, чем она рассчитывала. Бесконечные помехи. Эфир то и дело барахлит.

Биохимик по специальности, Сара имела к тому же ученую степень доктора медицины, а потому выполняла на «Афине» обязанности корабельного врача.

— К настоящему моменту все на этом корабле говорят одно и то же, — заявил Фрэнк.

— Причем одинаковыми голосами. — Эллиот Брэгг вплыл в рубку с грацией акулы, рассекающей спокойные воды тропической лагуны. «Если кто и приспособлен идеально для жизни в условиях невесомости, так это Эллиот», — в сотый раз подумал Ирв. Пилоту было под пятьдесят — на десяток лет больше, чем всем остальным членам маленького экипажа. Единственный профессиональный астронавт на борту, до службы в НАСА Брэгг летал на «фантомах» во Вьетнаме. Однажды, когда севернее Хайфона Эллиота сбили вьетконговцы, он, раненый, три дня провел в джунглях, пока его не подобрал спасательный вертолет.

Фрэнк рассмеялся.

— Можешь быть спокоен на свой счет, Эллиот. Уж твой-то рык никому не удастся сымитировать. Я удивляюсь, как русские умудряются понимать то, что ты говоришь. Что они думают насчет твоего произношения?

Не делая ни одного лишнего движения, пилот уверенно добрался до командирского кресла и, по-хозяйски разместившись в нем, тотчас пристегнул ремень безопасности.

— Один из них однажды сказал мне, что я разговариваю, как уроженец Джорджии. «Э-э, нет, парень, — ответил я ему, — я родом из Алабамы».

Фрэнк фыркнул, а Пэт хихикнула.

— Он имел в виду родину Сталина, Эллиот, а не штат, столица которого — Атланта, [2] — сказал Ирв.

— Не волнуйся, я в курсе, — осклабился Брэгг. — Красные, может быть, и неплохие ребята, но ведь нет ничего плохого в том, чтобы они держали меня за стопроцентного янки-болвана, верно? У старины Брэгга свои маленькие хитрости. — Он включил экран радара, на котором тут же появилось изображение «Циолковского», поднимающегося над минервитянским горизонтом.

— Как раз вовремя, — буркнул Ирв.

Брэгг кивнул.

— Пора пообщаться с нашими советскими друзьями.

Он носил короткую стрижку, когда она была в моде, не отказался от нее, когда все поголовно отращивали челки и «баки», и имел такую же сейчас, когда короткие волосы снова приобрели популярность. С одним только отличием — теперь в его «ежике» серебрилась седина. Брэгг взял микрофон.

— Здрасьте, «Циолковский», — заговорил он по-русски с сильным акцентом, но довольно бегло. — Как дела на борту?

— Все нормально, полковник Брэгг, благодарю вас. — Полковник Сергей Толмасов изъяснялся на английском, как преподаватель Оксфорда. Связываясь с советским кораблем, американцы пользовались исключительно русским языком, а экипаж «Циолковского», в свою очередь, неизменно отвечал по-английски. Холодный рассудок Толмасова вполне гармонировал с несколько вычурной аккуратностью, которую он привносил в свою английскую речь. — Рады обнаружить вас в надлежащем месте, старина.

— Взаимно, товарищ полковник, — ответствовал Брэгг.

За ту неделю, что «Афина» и «Циолковский» кружили вокруг Минервы, последний успел изменить свою орбиту несколько раз. Русские объясняли подобные маневры поиском оптимальной точки для наблюдения за Минервой. Но, судя по тому, что орбита «Циолковского» менялась только тогда, когда он находился за пределами видимости «Афины», Ирв подозревал, что «товарищи» темнят и наверняка что-то задумали. Поэтому он не стал возражать, когда Брэгг тоже начал прибегать к уверткам. «Русским коллегам тоже не грех иногда поволноваться на наш счет», — заметил тогда пилот.

— Я с нетерпением ожидаю момента высадки и окончания нашего бессмысленного патрулирования, — сказал Толмасов.

— Согласен, — немедленно отозвался Брэгг. — По крайней мере, тогда мы начнем играть в детские игры типа «пряток» и «а ну-ка догони» с аборигенами, а не друг с другом.

— … Э-э, разумеется, — ответил Толмасов после минутной паузы. — Должен вам признаться, полковник, что меня иногда сбивает с толку ваше своеобразное чувство юмора. Конец связи.

— Я и сам порой дивлюсь себе, Сергей Константинович, — с коротким смешком бросил Брэгг. — Конец связи.

Он отключил микрофон и повернулся к Ирву.

— Все эти военно-дипломатические хитрости рано или поздно сделают из меня законченного лицемера.

* * *

— … Детские игры типа «пряток» с аборигенами, а не друг с другом… — эхом повторил Толмасов слова Брэгга. — Мне это не нравится.

— Нам следует послать запись этой фразы на Байконур, — сказал Олег Лопатин. — Она весьма явно говорит о том, что американцы разрабатывают активные планы относительно населения Минервы. Полагаю, речь идет о его подчинении и дальнейшей эксплуатации…

— Не берите в голову, Олег Борисович. Полковник Брэгг просто пошутил в типичной для него алабамской манере. — усмехнулся Толмасов. На родном языке он изъяснялся без той сухощавой правильности, которая была свойственна его английскому.

Лопатин нахмурил густые брови.

— Вы не выглядели таким уверенным в отношении его юмора во время сеанса связи.

— Никогда не показывай всего, что есть при тебе, — пожал плечами Толмасов, снова напоминая самому себе, что данное правило нелишне и в его собственных отношениях с Лопатиным, сотрудником КГБ. Он вздохнул. Лопатин был асом в электронике и, по русским стандартам, неплохим компьютерщиком, а потому, находясь на борту «Циолковского», приносил известную «помощь» не только Лубянке, но и экспедиции. «Дела обстоят таким вот образом, и ничего тут не поделаешь», — мысленно успокоил себя полковник.

Толмасов оглядел отсек управления и снова вздохнул. Он понимал, что рубка «Циолковского» с ее циферблатами и круговыми шкалами вместо современных цифровых табло показалась бы Брэггу, мягко говоря, несколько старомодной. В то время как ему самому казались роскошью виденные им на фотографиях и в видеозаписях сияющие рядами зеленых цифр приборные панели «Афины». Полковник завидовал компьютерной мощи, скрытой под их сверхтвердым белым пластиком. Каждое дополнительное подключение ракетных двигателей, необходимое «Циолковскому» для смены орбиты, было вычислено еще на Земле. Экипаж «Афины» — Толмасов не сомневался в этом ни на секунду — действовал в таких случаях самостоятельно, сообразно обстоятельствам. Сказывалась и разница в подходе к работе: с первых дней освоения космического пространства советская сторона полагалась на наземный контроль куда больше, нежели американцы.

Конечно, и русские космические технологии имели некоторое преимущество перед западными. Мощные ракетоносители «Циолковского» позволили ему доставить к «Минерве» значительно больше груза, чем кораблю типа «Афина», да и система жизнеобеспечения отличалась высокой надежностью. Но, к примеру, отечественные средства обработки данных не шли ни в какое сравнение с американской аппаратурой, и это внушало Толмасову некоторое беспокойство.

Волновало его также и несомненное превосходство перед ним Брэгга как космолетчика. До зачисления в отряд космонавтов Сергей Толмасов служил в ударной авиации, где имел неплохую летную практику на «МИГ-27-х» и других штурмовых самолетах. Полковник был хорошим летчиком и сам знал это, но, в отличие от Брэгга, ему не довелось поучаствовать в боевых действиях — он оставил свою эскадрилью за шесть месяцев до того, как ее перебросили на Ближний Восток для «урегулирования» Третьего Бейрутского Кризиса, где она имела дело с «толкэтами» Шестого Флота США. И теперь он невольно прикидывал, насколько сильно скажется разница в уровне подготовки его и Брэгга, если, не дай Бог, дело дойдет до конфликта.

«Впрочем, разница не так уж и велика, — сказал себе Толмасов насколько мог уверенно. — Я смогу сделать все как надо, у меня неплохой летный опыт, у меня масса знаний по стратегическому маневрированию и ведению боя. Хотя я и не воевал». Так или иначе, этот последний пунктик сбивал полковника с толку. Как в английском, так и в русском языке есть словцо, обозначающее мужчину, который сделал все — проштудировал массу учебников по технике секса, просмотрел десятки видеопособий, — но… так и не переспал с женщиной. Девственник.

Это неожиданное и весьма нелестное сравнение повернуло мысли Толмасова в другом направлении. Он пригладил свои короткие волосы, которые, естественно, уже не смотрелись столь же аккуратно подстриженными, как в день старта «Циолковского» с Байконура. В течение восьми месяцев члены экипажа по-любительски стригли друг друга, но все равно выглядели достаточно запущенно. Впрочем, положа руку на сердце, за свою внешность Толмасов был спокоен. Он имел весьма привлекательное лицо довольно распространенного среди русских типа — живое и приветливое, из тех, в которых лет эдак до пятидесяти, а то и дольше, сохраняется нечто мальчишеское. Толмасову до пятидесяти было еще далеко.

— Я ненадолго прилягу, — сказал он Лопатину. — Немедленно вызывайте меня, если случится что-то экстраординарное. Или если придет незапланированный вызов с Земли.

— Непременно, — откликнулся Лопатин. — Отдыхайте спокойно.

В его голосе не слышалось иронии. «Циолковский», хотя и превосходящий размерами «Афину», был все же не настолько вместителен, чтобы предоставить каждому члену экипажа просторную каюту и уединение в полном смысле этого слова. Толмасова мало смущала подобная теснота. Он, сын довольно состоятельного по русским меркам человека, вырос в небольшой двухкомнатной квартирке в Смоленске вместе с братом и тремя сестрами. «Неплохая практика для будущего космонавта», — криво усмехнулся он, перебираясь от поручня к поручню по коридору «Циолковского».

Услышав шум центрифуги, полковник заглянул в один из дверных проемов и, раздвинув шторки, проскользнул в маленькую лабораторию.

— Ну что, доктор? Мы здоровы?

Вопрос, заданный самым обыденным тоном и в повседневной жизни служащий для элементарной завязки разговора, в условиях космической экспедиции имел самую серьезную подоплеку: как командир корабля, Толмасов обязан был узнавать о любых неполадках сразу.

Прищурившись, Катя Захарова сверилась с показаниями прибора и утвердительно кивнула.

— Достаточно здоровы, насколько это возможно после столь длительного пребывания в невесомости. Последняя добавка кальция в пищу подействовала лучше, чем предыдущая.

— Прекрасно. Рад это слышать. — И снова Толмасов почувствовал, что в сказанных им словах прозвучало два значения. Он без энтузиазма ожидал момента, когда вновь придется ощутить на себе силу притяжения большой планеты, хотя знал, что продолжительная невесомость отрицательно отражалась на здоровье. Кроме того… — Надеюсь, рабочий график исследований позволяет вам сделать небольшой перерыв? Я забочусь о том, чтобы мои подчиненные не перегружали себя работой сверх меры.

Катя приподняла бровь и чуть заметно улыбнулась.

— Думаю, что график позволит. Только ненадолго.

Разглядывая эту маленькую темноволосую женщину с потрясающими голубыми глазами, Толмасов уже не в первый раз задавался вопросом, действительно ли она красива. Спустя восемь месяцев полета, Катя, единственная женщина на «Циолковском», казалась ему если и не писаной красавицей, то особой весьма и весьма привлекательной… Как и остальным четырем мужчинам на борту.

Они воспользовались «позволенным графиком» перерывом в каюте Толмасова, и, по окончании любовных утех, зависли в воздухе в метре от пола — Катя не спешила разнимать ноги, которыми она в порыве страсти обхватила спину мужчины. Ее партнер крепко держался за поручень, так, чтобы они вдвоем не «выплыли» через занавеску в коридор.

— Самый приятный способ проводить время, верно? — еле слышно прошептал он.

— Я рада, что тебе понравилось, — усмехнулась Катя.

«Смахивает на супружеские отношения, — подумал Толмасов. — С той лишь разницей, что жена одна, а мужей — пятеро». Подобные мысли, как правило возникавшие после каждого «космического» соития, всегда заставляли его вспомнить об «Афине». Американцы решили проблему сексуальной разрядки во время длительных космических экспедиций, поместив на борт корабля три супружеские пары и тут же широко возвестив о новом триумфе в борьбе за равенство между полами. Толмасов отнесся к этому скептически. На Минерву должны были лететь лучшие специалисты, физически подготовленные и отвечающие самым повышенным требованиям люди, и он сомневался, что американцам удалось сформировать комбинации супружеских пар исключительно из такого материала.

В советской отборочной комиссии, похоже, думали точно так же и, со своей стороны, абсолютно не принимали в расчет неизбежных сложностей личного характера во взаимоотношениях между членами экипажа. К счастью, Екатерина Захарова оказалась прекрасным человеком — и как женщина, и как специалист. Будь она столь же раздражительной и суровой, как, например, Лопатин, жизнь на «Циолковском» оказалась бы невыносимой, если не опасной. Толмасов ласково погладил Катю по гладкой спине и благодарно улыбнулся. Женщина повела плечами и мягко отстранилась.

— Довольно, Сергей Константинович. Мне пора возвращаться к работе.

Она потянулась к небольшой сумочке, куда полчаса назад сложила одежду, и извлекла оттуда сначала трусики, потом легкий комбинезон. Между тем Толмасов куском гигроскопической ткани собрал плавающие в воздухе капельки спермы.

— Издержки невесомости, — засмеялась Катя и, быстро одевшись, выскользнула прочь.

Он одевался довольно медленно. Дело было не в естественной животной усталости: полковник был достаточно хорошо натренирован, чтобы не позволить такого рода «упражнениям» утомить его. Он просто размышлял. Вне всякого сомнения, среди членов экипажа Олег Лопатин мог оказаться не единственным, кто работает на КГБ. Существовал как минимум еще один агент — к этому обязывала сама важность экспедиции. Но кто? Катя Захарова? А почему бы и нет? Уж она-то, как никто другой, была в курсе всего, что происходило на корабле.

Толмасов усмехнулся, дивясь дикости и в то же время нормальной реальности своих размышлений. Если Катя не та, за кого он ее принимает, и его опасения ошибочны, то, кто знает, вполне возможно, она в свою очередь подозревает в сотрудничестве с КГБ его, Толмасова. В принципе, он не видел в этом ничего странного. Все было нормально.

* * *

Капля воды упала с потолка замка, Реатуру на голову. Он воздел один из глазных стеблей вверх и злобно посмотрел на ледяные отросты. Неужели уже начинается капель? Да, так оно и есть. Скоро лето.

Реатур ненавидел жару, которая непременно сопровождала лето. Ко времени его наступления ледяные инструменты таяли, и тогда приходилось доставать из хранилища каменные, как он делал в конце каждой весны.

А каменные инструменты Реатур не любил. Изготавливать их трудно, а покупать — дорого. Они не нравились и его крестьянам. Каменные орудия тяжелее ледяных, и возделывать ими поля утомительно. Реатур всегда мечтал жить в стране похолоднее, где лед остается льдом круглый год.

Даже толстые стены замка будут постепенно таять и сочиться водой на протяжении всего лета. Реатур вспомнил об одном из них, особенно знойном. Сколько лет прошло? Шесть? Нет, семь. В тот год большие куски крыши подтаяли и провалились. Были жертвы. К счастью, погибли только самки.

Ход мыслей Реатура нарушило появление в большом зале его старшего сына, Терната. Входя, тот утолщил свое тело таким образом, чтобы верхушка его головы оказалась ниже верхушки головы отца.

— Ты почтителен, — одобрительно произнес Реатур, — но я знаю, что ты выше меня.

— Да, отец клана, — Тернат придал своему телу его обычную высоту. — Снаружи ожидает самец из великого клана Скармер. Он хотел бы поговорить с тобой.

— Скармер? — Воздух с шипением вырвался из дыхательных пор под глазными стеблями Реатура. — Интересно, что ему от нас понадобилось? — Самцы из племени, проживающего на западе от Ущелья Эр-вис, появлялись в замке не часто: перебраться через каньон было нелегко. — Введи его.

— Да, отец клана.

Тернат поспешил наружу. Будучи вполне зрелым самцом, он тем не менее всегда опасался сам принимать любые, даже пустяковые решения и предпочитал обращаться за советом к отцу. Это правильно. Когда-нибудь, если он переживет Реатура, он сам станет отцом клана, но до тех пор ему во всем надлежит подчиняться старшему, как, к примеру, любой самке, только что вступившей в период почкования.

Тернат ввел скармера в зал. Западник вежливо расширился перед Реатуром, хотя, как и большинство его соплеменников, был и короче, и толще последнего. Своеобразное сочетание пухлого туловища и длинных глазных стеблей всегда внушало Реатуру мысль о трусоватой подлости самцов с западной стороны ущелья.

Все еще не придавая телу естественного положения, скармер почтительно-деловым тоном обратился к Реатуру:

— Я принес тебе, хозяин владения, приветствие от отца моего клана, Хогрэма. Мое имя — Фральк, я старший из старших в его клане.

Реатур чуть было не зашипел снова, но вовремя одумался и решил не показывать гостю своего удивления. Стоявший перед ним западник не только обладал значительной властью и являлся полномочным представителем своего племени, но и имел все шансы в будущем стать отцом клана.

— Я счастлив принять столь знатного гостя, — сказал Реатур с нужной долей вежливости в голосе. — Чем я обязан такой чести?

— Минуточку… Если позволишь, то, прежде чем перейти к сути дела… — Все шесть глаз гостя выражали некоторое смущение, за которым, впрочем, проглядывала уверенность. — Я слышал от торговцев и путешественников о странном… о Странной Вещи, которую ты держишь у себя. Могу я взглянуть на нее? Зачастую рассказы путешественников грешат чересчур буйной фантазией, но история о найденном тобой предмете меня заинтересовала, должен признать.

— Какое совпадение! Когда Тернат объявил о твоем прибытии, я как раз вспоминал то лето, когда нашел его, — сказал Реатур. — Пройди вот сюда. В знак уважения к твоему клану я даже не возьму с тебя никакой платы за осмотр.

— Как ты великодушен! — Расширившись еще больше, Фральк двинулся вслед за Реатуром и Тернатом к боковой комнате, где хозяин хранил свою странную находку.

Гость медленно обошел вокруг загадочного предмета, глядя на него четырьмя глазами; остальными двумя он, соблюдая законы вежливости, благодарно смотрел на хозяев. Реатур прекрасно его понимал. Сам он, когда нашел Странную Вещь, долго смотрел на нее всеми шестью глазами сразу, вытянув повыше самый дальний стебель. Реатур вспомнил неприятное ощущение, испытанное им тогда, — привыкший постоянно видеть все вокруг себя, он на какое-то мгновение потерял ориентацию, непроизвольно ограничив поле своего зрения одним направлением. Тем направлением, в каком воззрились все его глаза и куда ему вдруг захотелось наклониться.

Наклониться точно так же, как это сделал сейчас Фральк. Скармер заметил свою оплошность и тотчас же принял строго вертикальное положение. А потом, помедлив секунду, заявил:

— Никогда не видел ничего подобного.

— Я тоже — ни до того, как наткнулся на эту штуковину, ни после, — сказал Реатур. Почти каждый день осматривал он Странную Вещь, но никак не мог взять в толк, для чего она, собственно, предназначена. С такими острыми углами и причудливой формой, она, казалось, просто не имела права на существование. И все же существовала.

— Как ты нашел ее?

Хозяин владения рассказывал эту историю множество раз, и она ему порядком поднадоела, но, принимая во внимание положение и хорошие манеры гостя, он решил оказать ему любезность.

— Случайно. Во время охоты на носвера.

— Я слыхал о таких животных, — ответил Фральк, — но во владениях скармеров их нет.

— Вам повезло. Это отвратительные твари. Из следов я понял, что самец с целой оравой самок спустился вниз, намереваясь совершить набег на наши поля. Следы вели к холмам к востоку от замка. В то лето стояла такая жара, что я не смог найти ни одного кусочка льда или немного снега, дабы освежить рот. Пришлось лечь на землю и погрузить голову в лужу.

— Да, неприятно, — посочувствовал Фральк. — Я представляю это настолько хорошо, что у меня даже сводит желудок.

— У меня тоже. До чего же эта вода гадка на вкус! Так вот, они убежали вниз по ручью, и я не смог обнаружить их по запаху. Можешь вообразить, какие чувства я испытал? Охотник, потерявший след…

— Понимаю, — молвил Фральк. — И врагу такого не пожелаешь.

«А он и в самом деле неплохой парень, хоть и скармер», — подумал Реатур и продолжил:

— Итак, иду я вдоль ручья — надежды настигнуть носвера с его бандой никакой, настроение паршивое, жесточайшее несварение желудка обеспечено… Огибаю здоровенный валун и едва не наталкиваюсь на… это, — он указал на странный предмет. — Я смотрю на него, смотрю… и тут оно пошевелилось.

— Оно… что? — изумился Фральк.

— Пошевелилось, — повторил Реатур. — Из нижней его части высунулась рука и зарылась в землю.

Скажу тебе, я едва не опорожнил кишечник прямо там, где стоял… Впрочем, виной тому была, наверное, и эта проклятая вода, которой мне пришлось отведать. Я никак не ожидал, что эта вещица может быть живой. Но раздумывать было некогда. Я просто ударил ее шестом, который нес в руках.

— Я сделал бы то же самое, — сказал Фральк. — Или убежал бы.

— А я принялся колотить по ней изо всех сил. Слышал бы ты, какой шум поднялся! Она очень твердая, тверже всего, что можно назвать живым. Попробуй сам, если хочешь, — она как лед в середине зимы или даже как камень. Она… оно не сопротивлялось, и я перестал молотить шестом, когда от него отлетело несколько кусков.

— Оно больше не шевелилось?

— Нет. Думаю, я его убил. Потом я, мои сыновья и мои внуки потащили его к замку. Много дней тащили.

— Нам пришлось нелегко, — вставил Тернат, присвистнув.

— Да, — согласился Реатур. — Штуковина тяжеленная как камень, и ее необычайно трудно таскать с места на место. Но перед смертью она двигалась сама по себе.

— А теперь просто лежит здесь бесполезным мертвым хламом, — заметил Тернат.

— Ну, не совсем бесполезным, — возразил Реатур. — Большинство прибывающих сюда путешественников платят мне пищей или инструментами за то, чтобы посмотреть на нее. Так что за последние семь лет она неплохо послужила мне.

— Этому я верю, — сказал Фральк. — Сокровище, которым ты обладаешь, стоит того, чтобы прийти издалека и просто на него посмотреть.

«Здравомыслящий молодой самец», — отметил про себя Реатур.

— Будь моим гостем сегодня вечером, — великодушно предложил он. — Да будет мой лед твоим.

— Спасибо, — поблагодарил Фральк, но в следующее мгновение совершил нечто, что ни в коей мере не соответствовало тому прекрасному впечатлению, которое сложилось о нем у хозяина. Видимо, поняв древнюю поговорку буквально, гость протянул пару рук, когтями отковырнул от стены приличный кусок льда и положил его себе в рот. — Очень вкусно.

Реатур заметил, что Тернат пожелтел от гнева, и взглянул на свое тело — оно приобрело такой же цвет. Что ж, неудивительно.

— Посланник великого клана Скармер, ты забываешься, — сурово произнес он голосом, холодным, как лед глетчера в середине зимы.

— Ничуть, хозяин владения, — спокойно ответил Фральк и, отломив от стены еще один кусок льда, с аппетитным чавканьем сжевал его.

«Как у себя дома! — неприятно поразился Реатур. — Да он просто наглец!»

— Это неслыханная дерзость, — заявил он. — А что если я отошлю тебя назад, к отцу твоего клана, без рук, которыми ты совершил ее?

Фральк завертелся вокруг своей оси.

— Без каких именно рук? — поинтересовался он с явной насмешкой, когда остановился.

— Сгодятся любые две, — прорычал хозяин владения. Весьма неохотно ему пришлось отдать западнику должное: тот не посинел от страха и не пожелтел от ярости.

— Ты допустишь ошибку, лишив меня рук, — сказал Фральк отменно вежливым тоном. Реатур начал понимать, почему Хогрэм выбрал на роль посланника именно этого молодого самца. Подобно гладкому льду, отражающему лучи солнца и тем самым скрывающему то, что под ним, Фральк исполнял приказ своего отца, не открывая до поры до времени истинной цели визита.

— Пора разобраться, — угрожающе промолвил Реатур, все еще пытаясь вызвать у гостя реакцию, хотя бы отдаленно похожую на страх. — По. чему ты считаешь, что мне не следует лишать тебя рук, которыми ты оскорбил мои покои?

— Потому, что я намерен унаследовать от тебя эти покои со всем твоим владением в придачу, — заявил Фральк. — Здесь я чувствую себя хозяином. Будущим хозяином.

В комнате, где хранилась Странная Вещь, не держали оружия. Реатур знал об этом, но все же оглядел помещение — так, на всякий случай. Он заметил, что глазные стебли Терната тоже пошевелились, в надежде отыскать что-либо, чем можно было бы наказать зарвавшегося гостя. А еще он заметил, что Фральк посинел. Западник наконец-то испугался.

Окажись Реатур на месте Фралька, он бы наверняка посинел раза в три сильнее.

— Следует ли мне думать, что ты сошел с ума, и отпустить тебя, учитывая это обстоятельство? — вопросил Реатур. — Я почти верю в то, что ты спятил. Иначе как объяснить столь прочувствованные речи в присутствии хозяина владения и его старшего сына?

Тело Фралька медленно приобрело свой обычный зеленоватый оттенок.

— Я разъясню тебе суть моих слов. Дело в том, что нам, скармерам, стало тесновато в наших нынешних владениях. Как самки должны почковаться, так и клан Скармер должен расти.

— Значит, вам стало неуютно на западной стороне Великого Ущелья, и вы…

— … и мы собираемся двинуться на восток, через Ущелье Эрвис.

— Он лжет! — воскликнул Тернат. — Что могут предпринять скармеры? Посылать своих самцов по одному, через веревочный мост? Пусть попробуют! После того как мы прикончим сначала первого их воина, потом второго, а если потребуется, то и третьего, им надоест умирать, и их мечты о новых землях поутихнут.

— Мы придем, — упрямо продолжал Фральк, — и вам не устоять перед нашим напором. Можешь считать меня умалишенным, но не более чем через год мы будем полностью господствовать на этих землях, уверяю тебя.

— Исключительно ради продолжения нашей занимательной беседы и… возможно, нескольких лишних мгновений твоей собственной жизни предположим, что ты не умалишенный, — тихо проговорил Реатур. — Но зачем вам, скармерам, потребовалось объявлять о своих намерениях? Почему бы просто не напасть на нас в одну из тех ночей, когда на небе нет ни одной из лун?

— Потому что твое владение лежит на восточном краю Ущелья Эрвис, — терпеливо объяснил Фральк. — И вот мы подумали — а вдруг ты захочешь помочь нам продвинуться подальше на восток? Насколько мы знаем, ты недолюбливаешь своих соседей.

— Вам это известно?

«В сущности, — подумал Реатур, — Фральк прав. И в самом деле, Дордал — идиот, а Гребур — законченный маньяк. По сути, ни тот, ни другой не достойны носить звание хозяина владения. И все же.. »

— Почему я должен любить Хогрэма, отца твоего клана, или кого-либо другого из скармеров больше, чем своих соседей? И потом, не слишком ли ты самонадеян? Как ты смеешь заявлять, что мое владение станет твоим? У меня старший сын — наследник. Это владение — наше, оно принадлежит великому клану Омало со времен первого почкования. С какой стати я должен уступать его самцам другого племени?

— Уступи покорно, и останешься здесь в качестве хозяина владения до конца дней своих. Твои сыновья и внуки не будут страдать. Единственное, чего они лишатся, — это права оплодотворять самок омало. Окажешь сопротивление — тогда я стану хозяином владения. Твой замок растает и превратится в воду. Ты и все твои сородичи умрете. Итак, выбор за тобой.

«Он очень уверен в себе, — подумал Реатур. — И, видимо, не без оснований. Скармеры — могущественное племя. Однако Фральк пока что не отец клана; он слишком молод, чтобы знать разницу между желаемым и действительным».

— Фактически, ты не оставляешь мне никакого выбора, — мрачно произнес Реатур. — В любом случае, мужская линия моего рода прерывается. И я буду защищать ее так долго, как только смогу.

— Благодарю тебя, отец клана, — тихо обронил Тернат, затем, свирепо пошевелив глазными стеблями, добавил: — Позволь мне теперь обойтись с этим… с этим надменным наглецом так, как он того заслуживает.

Посланник скармеров снова начал синеть.

— Вы будете жестоко наказаны, если причините мне вред, — пробормотал он.

— Судя по тому, что ты сказал, нам все равно несдобровать, — откликнулся Тернат. — Так что вряд ли мы что-то потеряем, если подвергнем наказанию тебя за твои мерзкие слова, за твою…

— Пусть он уходит, старший из старших, — перебил сына Реатур. — На этот раз мы позволим ему уйти невредимым, — он отвел от Фралька глазные стебли, как бы заочно отказывая молодому самцу в праве на существование. — Но если он снова появится когда-либо на нашей стороне ущелья, то пусть пеняет на себя. А теперь проводи его наружу.

— Как скажешь, отец клана, — Тернат не посмел перечить отцу, хотя явно горел желанием разделаться с чужаком тут же, на месте. Он повел Фралька к выходу, а Реатур так и не удостоил скармера взглядом. «Хороший у. меня старший сын, — подумал хозяин владения. — В отличие от многих, он не ждет моей смерти или, как это иногда случается, не пытается приблизить ее. Лучше наследника не пожелать».

Реатур медленно вышел в большой зал. Тут и Тернат вернулся, на ходу втягивая когти на пальцах двух своих рук. Реатур догадался, что сын не очень-то вежливо эскортировал Фралька, но не стал осуждать его за это.

— И что теперь, отец клана? — спросил Тернат.

— Не знаю, — откровенно признался Реатур. — Не пойму, почему он так уверен в победе скармеров над нами. А ты?

— Я тоже. Но он не вел бы себя столь нагло, не обладай скармеры какими-то возможностями для нападения. Война с самцами с той стороны Великого Ущелья… — Глазные стебли Терната вздрогнули от отвращения.

Реатур испытывал те же чувства. Стычки с соседними владениями редко приводили к крайностям. В конце концов, все население на восточной стороне Ущелья Эрвис происходило от первого почкования Омало. Но скармерам на это наплевать, теперь они сами намерены оплодотворять местных самок — Фральк, будь он проклят, даже не скрывал этого.

— Нам нужно выставить дозор на краю Ущелья, — сказал Тернат.

— Хм-м? Да, да, конечно, старший из старших, — погруженный в мрачные раздумья, Реатур едва расслышал слова сына. — Позаботься об этом немедленно. Кроме того, я полагаю, что мы должны послать весточку в остальные владения омало, дабы предупредить их о возможном нападении. Правда, если ничего не произойдет, я стану посмешищем и паникером в глазах соседей. Как ты считаешь?

— Я не смею давать тебе советы, отец клана. Решение должно исходить от тебя.

Реатур мысленно согласился с ним. До тех пор, пока Тернат находится в его власти, он не имеет — да и не может иметь — собственной ответственности. Ее несет только хозяин владения.

— Посылай курьеров к Дордалу и Гребуру, — твердо сказал он. — Лучше подготовиться к беде, которая может и не случиться, чем дать ей захватить себя врасплох. Действуй от моего имени.

— От твоего имени, отец клана, — гордо отозвался Тернат и поспешно вышел.

Реатур последовал было за ним, но передумал и направился по коридору к палатам самок. Как и всегда, они завопили от радости, едва он открыл дверь.

— Реатур! — заголосили они наперебой. — Привет, Реатур! Посмотри, что мы делаем!

— Привет, Ламра, Морна, Пери, Нумар… — Реатур не замолчал, пока не назвал по именам их всех и не приласкал каждую; он давно взял себе за правило запоминать имена своих наложниц. В отличие от многих отцов кланов, он, насколько это было возможно, старался заботиться о самках. Его даже коробило от древней сардонической поговорки «ведешь себя, как старая самка» — ведь самки умирали совсем юными. Ему нравилась их прямота и прелестная детская непосредственность, которую слишком быстро утрачивали молодые самцы.

— Посмотри, Реатур, посмотри, что я сделала. — Нумар гордо показала господину красные линии и кружочки, нарисованные ею на куске высушенной шкуры носвера мелким крошащимся камнем.

— Очень красиво, — угрюмо сказал Реатур.

— Похоже на Морну, правда?

— Конечно, похоже, — согласился он с некоторым облегчением: теперь не придется спрашивать, что означают эти каракули. Нумар могла обидеться на его недогадливость, а у него не было сейчас никакого желания и настроения успокаивать раскапризничавшуюся самку — все из-за наглого западника и его угроз.

— Взгляни, как набухли почки у Байал! — воскликнула Ламра.

Байал шагнула к хозяину владения и с гордостью продемонстрировала ему шесть выпуклостей, кольцом опоясывающих ее тело, по одному чуть выше каждой ноги.

— Мне хотелось бы знать, в каком из них самец, — пролепетала она.

— Мне тоже, — мягко ответил он.

— И я хочу иметь почки, — заявила Ламра.

— Я знаю, Ламра. — Реатур помрачнел еще больше. Он знал, что как только почки Байал созреют и детеныши высвободятся из ее тела, она умрет. Байал и сама знала об этом, равно как и Ламра, но они не придавали этому значения. Молодость избавляла их от страха перед смертью. Единственное утешение в жизни самок: они навсегда остаются молодыми, поскольку умирают, не достигая сколь-нибудь преклонного возраста. Впрочем, сам Реатур почему-то уже не считал такой порядок вещей утешительным.

— Я хочу иметь почки, — повторила Ламра. — Реатур, я хочу получить их от тебя сейчас же.

— Я знаю, Ламра. — Хозяин владения с шипением выпустил воздух из дыхательных пор. — Приди ко мне.

Ликующе взвизгнув, Ламра подошла ближе и тесно прижалась к Реатуру. Остальные самки весело заверещали, и их радостный щебет поверг хозяина владения в еще большую печаль, но вскоре волны острого наслаждения, побежавшие по телу, заставили его забыть о ней. На некоторое время.

* * *

— Понял вас, Хьюстон, мы готовы принять зашифрованные инструкции согласно приказу. — Эллиот Брэгг отключил передатчик и оглядел кабину управления «Афины». — Первая шифровка с тех пор, как мы прибыли сюда, — заметил он. Несмотря на его искусственно-небрежный тон, последняя фраза даже и без невесомости зависла бы в воздухе

— Что такого они нам передают, чего не положено знать русским? — Ирв задал вопрос, который напрашивался сам собой.

— Секреты. — Жена антрополога, Сара, произнесла слово «секреты» с такой интонацией, будто оно было неприличным. Она указала на Минерву, вращающуюся на экране монитора. — Если у нас и есть противники, то они находятся там, а не на «Циолковском». По сравнению с аборигенами, русские — наши ближайшие родственники.

От Ирва не укрылась абсолютная уверенность, с которой говорила его жена. Это общее у врачей. Для того чтобы вызвать чувство доверия у пациента, они вооружаются почти надменной, завораживающей самоуверенностью, проявляя ее во всем, что делают.

Брэгг лишь пожал плечами, искоса взглянув на женщину.

— Приказ есть приказ, Сара, — сказал он почти нежно. — Я — старый вояка и привык исполнять приказания, не обсуждая их. Полагаю, что это — одна из причин моего назначения руководителем экспедиции.

Ирв увидел, что щеки Сары покрылись румянцем, а поджатые губы приготовились выдать резкий ответ. Но тут заговорила Луиза Брэгг:

— Думаю, нам следует сначала ознакомиться с содержанием шифровки, а уже потом выяснять политические пристрастия друг друга.

— Разумно, — сказал ее муж. Помедлив секунду, Сара неохотно кивнула коротко остриженной головой.

— Вот и прекрасно. Не будем ссориться, — улыбнулась Луиза, крупная флегматичная блондинка, лет на пятнадцать моложе Эллиота.

Ирв припомнил, что Луиза — вторая жена Брэгга. Они поженились незадолго до начала отборочных испытаний кандидатов, претендующих на зачисление в экипаж. Мог ли Эллиот Брэгг бросить свою первую жену ради того, чтобы, вступив в брак с Луизой — квалифицированным бортинженером, — обеспечить себе победу в финальном туре? «Без сомнения, мог», — подумал Ирв. Впрочем, это отнюдь не означало, что свежеиспеченные супруги представляли из себя дурной, наскоро сшитый союз. Они казались вполне благополучной парой. Если бы нелады и раздоры между ними и существовали, то утаить их на тесной «Афине» им бы не удалось.

Спустя пятнадцать минут поступило зашифрованное сообщение. Одну за другой Брэгг переписал группы кодов и скопировал их на жесткий диск компьютера.

— Все в порядке, Хьюстон, мы зарегистрировали послание, — доложил он, когда передача окончилась. Затем отстегнулся от кресла и со словами: «Извините, ребята, я ненадолго отлучусь», выскользнул из рубки в коридор. Ирв заметил, что по пути полковник вынул из кармана комбинезона ключ и надел его на палец. В каюте, где поселилась чета Брэггов, имелся маленький металлический шкафчик, закрывавшийся на замок.

Однажды Луиза, не имевшая ключа от сейфа, спросила у мужа, что он там держит.

— Фотографии моих бывших пассий, — с кривой усмешкой ответил Брэгг. С тех пор ни Луиза, ни остальные члены экспедиции не задавали ему подобных вопросов. А теперь неожиданно получили на них ответ. Правда, только отчасти,

— Ненавижу, когда кто-то за меня распоряжается моей судьбой, да еще окружает это таинственностью, — проворчала Сара.

— Зато теперь ты будешь иметь представление, каково приходится пациентам, когда они во власти врача, — спокойно ответил Ирв.

Бросив на него быстрый неприязненный взгляд, она уныло кивнула.

Брэгг отсутствовал довольно долго. Ирв извлек из набедренного кармана крошечную складную шахматную доску с магнитными фигурками и взялся за решение мудреной задачки, на днях предложенной ему бортовым игровым компьютером. Уже почти найдя наиболее эффективную, по его мнению, комбинацию, он вздрогнул, когда из коридора донесся звучный голос Эллиота: «Пэт, Фрэнк, зайдите на минуточку в рубку».

Мгновение спустя занавески раздвинулись, и Брэгг, подплыв к своему креслу, "ухватился за спинку. Следом за ним в рубке появились Пэт и Фрэнк Маркары.

— В чем дело, Эллиот? — спросил биолог небрежно, хотя глаза его смотрели серьезно и напряженно.

Все остальные тоже догадывались, что что-то случилось: профессиональный солдат, Брэгг умел чуть заметной вибрацией голоса обратить обычные слова в прямой приказ.

Сейчас он сжимал в руке исписанный листок бумаги и карту Минервы, составленную на основе фотографий, сделанных «Маринером» и «Викингом-1».

— Интересно… — пробормотал Брэгг.

— Что «интересно»? — нетерпеливо спросила Луиза. — Ну давай же, Эллиот, выкладывай, что стряслось.

— Ладно, — ответил он с какой-то несвойственной ему робостью. — Мы знаем, где совершил посадку «Викинг-1» в 76-ом году, не так ли? Вот здесь, — Брэгг ткнул пальцем в карту.

— Точно, — подтвердил Ирв. — Неподалеку от западного края Каньона Йотун.

— Как выяснилось, не совсем так. Судя по последнему компьютерному анализу переданных «Викингом-1» данных, в Хьюстоне пришли к выводу, что аппарат сел не здесь, а около пятидесяти миль восточнее. Нам придется скорректировать наш спуск на планету и выбрать другое место для посадочной площадки, в соответствии с новыми данными. Луиза, дорогуша, это означает, что тебе опять надо засесть за компьютер. Извини.

— Думаю, я справлюсь, — ответила Луиза, нарушив последовавшую за сообщением мужа паузу.

— Ах, как замечательно, — фыркнула Сара Левитт. — Теперь мы знаем страшную тайну, а русские — нет.

Обе экспедиции намеревались приземлиться — приминервиться? — как можно ближе к месту посадки «Викинга-1»: только там они могли быть уверены, что обнаружат разумную жизнь.

— Неизвестно, что мы найдем на другой стороне каньона, — проговорил Ирв.

Пэт Маркар энергично кивнула. Антрополог и биолог, они подумали об одном и том же: огромные каньоны Минервы ниже и шире любого ущелья на Земле; каждой весной талая вода стекает с южной полярной шапки к морям и озерам южных тропиков — правда, на Минерве слово «тропики» имеет строго географическое значение. Громадные ущелья, скорее всего, являются непреодолимыми барьерами как для путей технического развития цивилизаций, так и для генов.

— Будем надеяться, что русские поделятся с нами информацией о находках, которые попадутся им на их стороне. Мы сделаем то же самое, — произнес Брэгг с той подчеркнутой медлительностью, которая — как успел заметить Ирв — означала, что полковник не желает высказывать вслух всего, что у него на уме.

— Я считаю, что нам следует известить русских, — сказала Сара.

Брэгг приподнял бровь.

— Если бы в Хьюстоне хотели, чтобы на «Циолковском узнали об этом, они не стали бы зашифровывать информацию, — веско сказал он, давая понять, что для него эта тема закрыта. Для него и для всех остальных.

Однако не тут-то было.

— Хьюстон — на Земле, в нескольких миллионах миль отсюда, а русские — здесь, рядом с нами, — упрямо продолжила Сара. — В настоящее время у нас больше общего с ними, чем с кучкой толстозадых бездельников из Техаса.

— Верно, — согласился Фрэнк Маркар. — Я иногда вообще сомневаюсь, есть ли разумная жизнь в Хьюстоне.

— Думаю, они правы, Эллиот, — осторожно поддержал Ирв жену и друга и внутренне подобрался, ожидая взрыва эмоций со стороны командира.

Но, к его удивлению, вместо того чтобы вспылить или хотя бы напустить на себя сердитый вид, Брэгг спокойно обернулся к своей жене.

— Дорогая, сколько шифрованных сообщений получил «Циолковский» с Земли с тех пор, как мы достигли орбиты Минервы?

— Сейчас посмотрим. — Она поколдовала над компьютером. — По меньшей мере, двадцать девять, плюс те, которые они наверняка получали, когда находились вне поля видимости нашего радара.

— А содержанием скольких они поделились с нами?

На этот раз Луизе не потребовалось выходить в банк данных.

— Следующая будет первой.

— Ну, русские есть русские. Именно так они всегда и… — Пэт Маркар осеклась, сообразив, что сказанная ею фраза, скорее всего, возымеет не тот эффект, которого ей хотелось бы, и, смутившись, закончила: —… делают свои дела.

Ирв покачал головой. Мысль, так неловко высказанная Патрицией, предоставляла Брэггу возможность гнуть свою линию до победного конца. И командир не замедлил этим воспользоваться.

— Если вы все, — начал он, растягивая слова, — полагаете, что я не сожалею о том, что мы и русские будем работать на разных делянках, я не скажу, что вы ошибаетесь. Минерва — большая девочка; ее хватит на всех. Зачем нам якшаться с русскими, пока на то нет необходимости?

— А если нам потребуется то, что есть у них, но нет у нас? Или наоборот? Тогда что? — не сдавалась Сара.

— В конце концов, мы будем находиться не так уж далеко от «Циолковского». Всего-то на другой стороне каньона. В случае чего мы сможем связаться с ними по радио. Как и они с нами.

— А что если кто-нибудь из нас — или мы, или русские — не сможет самостоятельно подняться с планеты, чтобы вернуться домой? — тихо спросила Сара.

Фрэнк Маркар поморщился; Ирв почувствовал, что его лицо тоже исказила дурацкая гримаса.

— Если кто-то, — продолжил Брэгг скучным и бесцветным голосом, — не сможет самостоятельно подняться с планеты, его можно считать мертвецом. Если, конечно, он не найдет способа продержаться на Минерве до прилета следующей экспедиции. Система жизнеобеспечения «Афины» способна обслужить не больше шести человек, равно как и аналогичная система «Циолковского». Так что в этом случае, ребята, нам следует рассчитывать только на свои силы. Запомните это раз и навсегда.

Аргумент возымел действие. Ирв прожил на «Афине» достаточно долго, чтобы убедиться, насколько хрупок, в сущности, их космический «дом». Впрочем, как и «Циолковский».

— Выходит, территория, информацию по которой обработал и передал «Викинг», находится на восточной стороне Каньона Йотун, а не на западной? — спросил Ирв и, дождавшись утвердительного кивка Брэгга, продолжил: — Но что представляет из себя западная сторона? Что если русским предстоит совершить посадку в бесплодных, пустынных землях? Возможно, нам все же нужно уведомить их. Наша миссия, как ни крути, совместная, и будет неэтично, если мы, пользуясь имеющейся у нас информацией, поставим себя в более выгодные условия.

Некоторое время Брэгг, нахмурившись, обдумывал услышанное, но затем его лицо прояснилось.

— Да, так будет честнее, — признал он. — Сейчас разберемся.

Он сложил карту и сунул ее в нагрудный карман комбинезона, а потом взял с настенной полки более подробный «Фотографический атлас Минервы» НАСА; зажим, удерживающий книгу на полке, «отпустил» ее со скрипучим протестующим звуком.

Брэгг листал атлас, пока не нашел нужную фотографическую иллюстрацию.

— Вот смотрите, — он показал снимок всем остальным. — Походит на равнинную местность с пологими холмами, вроде той, на которую приземлимся мы. Ничего похожего на каменистые осыпи и валуны, имеющиеся по краям полярных шапок, и никаких признаков больших эрозийных разломов. Так что шансы у наших советских товарищей не хуже, чем у нас.

Фрэнк Маркар изучил фотографию оценивающим взглядом профессионального геолога. Когда он сказал, что согласен с мнением командира, Ирв понял, что с надеждой оспорить решение Брэгга можно распрощаться. Это дошло и до Сары.

— Ладно, Эллиот, — вздохнула она, — твоя взяла. Но теперь у русских появится причина не доверять нам.

— Они и сейчас не страдают от избытка доверчивости, — заметил Брэгг. — Кстати, я тоже им не доверяю. Впрочем, это в порядке вещей. Когда ведешь дела с такими людьми, держись одной рукой за свой бумажник. Тогда остается надежда, что его у тебя не умыкнут.

Сара только возмущенно фыркнула, но спорить не стала. Маркары вернулись в лабораторию, расположенную в задней секции корабля, и, когда с «Циолковского» пришел вызов от Толмасова, никто из экипажа «Афины» и словом не обмолвился о шифровке из Хьюстона.

Правда, чуть позже, когда супруги Левитты остались наедине в своей каюте, Сара не выдержала:

— И все же мне это не нравится, Ирв. Не только то, что мы ничего не сообщили русским. Подозрительно, что информация о перемене координат пришла именно сегодня, незадолго до срока посадки.

— Я понял, о чем ты, — кивнул Ирв. — Создается впечатление, будто в Хьюстоне все время знали о том, что общеизвестные координаты «Викинга» неверны, и лишь в последний момент решили дать нам правильные.

Ирв почувствовал, как напряглось гибкое тело Сары.

— Лучше бы ты мне ничего не говорил, — прошептала она. — Я не хочу в это верить…

— Считай, что я пошутил, — пробормотал он, идя на попятную. — Такого просто не может быть.

— Приведи мне хотя бы одну причину, почему нет, — в голосе Сары явно слышалась уверенность в том, что муж не найдет приемлемое объяснение.

Но Ирв нашел.

— Я что-то не припомню, когда в последний раз Соединенным Штатам удавалось хранить в тайне какую-либо важную информацию такого уровня на протяжении добрых тринадцати лет.

— Ну что же, логично, — признала Сара после недолгого раздумья. — Порой ты выбираешь весьма странные способы утешения, но, знаешь, они помогают.

— А если я попробую еще один, более традиционный? — спросил он с надеждой.

— Нет, — ответила она, помедлив. — Я устала, да и настроение отвратное. Вряд ли мы получим от ЭТОГО большое удовольствие. А тогда какой смысл?

— Знаешь, ты несносна, когда руководствуешься только здравым смыслом, — обиженно проговорил Ирв.

Сара отреагировала на его последнюю реплику коротким смешком, закрыла глаза и почти мгновенно уснула. Ему ничего не оставалось делать, как последовать ее примеру.

* * *

«Лицо Олега, — неприязненно подумал Толмасов, — создано для того, чтобы хмуриться». Эти брови — про себя полковник по-прежнему называл их «брежневскими», хотя генсек вот уже семь лет как отдал Богу душу и после смерти был основательно вывалян в грязи преемниками — нависали над глазами гэбэшника словно тучи, наползающие на солнце.

— Вам следовало спросить американцев о содержании шифровки, — угрюмо проговорил Лопатин.

— И как вы себе это представляете, Олег Борисович? Они ведь ни разу не интересовались содержимым наших передач. Кроме того, — добавил Толмасов, невольно вторя Эллиоту Брэггу, — вряд ли они ознакомили бы нас с содержимым послания. Если бы Хьюстон не имел причин скрывать от нас последнюю информацию, он не прибегнул бы к шифровке.

— Все же следовало спросить, — подал голос Валерий Брюсов.

— Что вы такое говорите, Валерий Александрович? — спросил Толмасов резче, чем намеревался. Обычно лингвист не высказывался в поддержку Лопатина, и если решился на это сейчас, то, видимо, неспроста. «Неужели я что-то упустил из виду?» — подумал полковник.

Брюсов легонько потянул себя за ус — жест, вошедший у него в привычку с тех пор, как он начал отпускать усы, рыжеватые, довольно редкие и с проседью.

Потеребив другой ус, он сказал:

— Мы посылаем и принимаем информацию закодированной в силу привычки, по традиции, если хотите. Думаю, что даже товарищ Лопатин согласится, если я скажу, что для нас не имело бы особого значения, узнай американцы, что содержится в большинстве наших шифровок, как из Байконура на «Циолковский», так и отсюда на Землю.

Лопатин нахмурился еще больше.

— Полагаю, для некоторых случаев такое утверждение правомерно, — неохотно признал он, чем безмерно удивил Толмасова. — Ну так и что из того? — продолжил гэбэшник.

— Экипаж «Афины» наверняка догадывается об этом, — сказал Брюсов, назидательно поднимая вверх указательный палец — еще одна привычка, правда более давняя, приобретенная им за время преподавания в университете. — Они, должно быть, изучают нас, равно как и мы — их. Важная черта американцев — нарочитая открытость, не говоря уж о расточительности — в информационном смысле. Если же они получили шифровку, в ней почти наверняка заключено нечто необычное и важное; следовательно, нам стоит спросить их о ней.

— Что ж, попробуем, — пожал плечами Толмасов. — Я спрошу об этом у Брэгга во время ближайшего сеанса связи. Интересно, что он ответит?

— Мои поздравления, Валерий Александрович, — встрял в разговор Шота Руставели. — Даже богослов мог бы гордиться столь лихо закрученной аргументацией, которая в нашем случае, похоже, близка к истине.

— Благодарю, Шота Михайлович, — Брюсов, как и многие университетские профессора, питающий слабость к лести, с деланной учтивостью склонил голову.

— Всегда приятно похвалить такого большого ученого… в языкознанье ведающего толк, — почти нараспев закончил Руставели, невинно моргнув черными глазами, в которых промелькнул озорной огонек.

Бросив на кавказца суровый взгляд, Брюсов молча удалился из рубки. Толмасов с улыбкой посмотрел лингвисту вслед. Если он до сих пор не уяснил, как легко можно попасться на удочку острого на язык грузина-биолога, что ж, так ему и надо.

— А может вы, Шота, поговорите с американцами, дабы выяснить, каков характер информации, полученной ими из Хьюстона? — предложил Лопатин.

— Нет-нет, только не я. Они находят мой английский даже еще хуже, чем вы находите мой русский, — проговорил Руставели, намеренно усиливая свой легкий южный акцент. По отношению к Лопатину и Толмасову он висел в воздухе вверх ногами, и это, похоже, его ничуть не смущало.

— Вы вообще способны быть сколько-нибудь серьезным? — проворчал Лопатин.

— Сомневаюсь, — Руставели плавно развернулся и выплыл в коридор, насвистывая какой-то веселенький мотивчик.

— Мне эти «черные»… — скривился Лопатин.

Руставели, единственного нерусского члена экипажа «Циолковского», мужчины считали беззаботным веселым бездельником — в соответствии со сложившимся в Советском Союзе стереотипом южанина. Он не оставался в долгу и чуть ли не открыто величал их занудами.

— Посмотрим, что он запоет в минервитянском климате. Он и американцы. — Лопатин злорадно хохотнул и картинно поежился.

Толмасов кивнул. Он понимал, что теплолюбивому Шоте вряд ли придется по душе холод Минервы. Что касается его самого, то он привык к сильным морозам еще в Смоленске, где суровые зимы были не редкость.

Вероятно, услышав последние слова гэбэшника, Руставели снова влетел в рубку.

— Насчет американцев не знаю, Олег Борисович, — сказал он, прямо-таки излучая вежливую почтительность к собеседнику, — но я как-нибудь переживу. В крайнем случае, попрошу Катерину уделить мне немного душевного тепла от щедрот своих.

Теперь пришла очередь хмуриться Толмасову. Молва приписывала грузинам совершенно неукротимый темперамент и успех в любовных делах, и Шота всем своим поведением только подтверждал эту легенду. Хотя грузин и доктор Захарова частенько ссорились, порой Катя провожала Руставели таким взглядом, что у Толмасова начинало от ревности сосать под ложечкой. На него самого она никогда так не смотрела.

— Вы вернулись для того, чтобы похвастаться вашими мужскими победами? — спросил он звенящим от напряжения голосом. — Прошу, избавьте нас от этого удовольствия. Мы обсуждаем серьезный вопрос и не…

— Нет, нет, Сергей Константинович, — перебил его Руставели. — Я просто хотел напомнить вам, что в конечном счете не имеет никакого значения, будете ли вы говорить с «Афиной» о шифровке или нет.

— Почему же? — Толмасов уже взял себя в руки, надеясь, что шуточки Руставели когда-нибудь да иссякнут.

Правда, в данный момент грузин, похоже, не шутил.

— Потому что, весьма вероятно, Москва уже раскусила код американцев и вскоре пришлет нам сообщение о содержании шифровки из Хьюстона.

— Х-м-м. — Лопатин и Толмасов переглянулись. — Возможно, это предположение не так далеко от истины, — нехотя согласился гэбэшник. Даже здесь, в миллионах километров от дома, он словно опасался, что их могут подслушать.

— Я рад, что и вы так думаете, Олег Борисович, — словно вспомнив о чем-то, Руставели, в точности как Брюсов, поднял вверх указательный палец. — Чуть не забыл — вас хотел видеть Юрий.

— Меня? Зачем? — спросил Лопатин, с подозрением взглянув на кавказца и тщетно пытаясь прочитать в его лице намек на подвох.

Юрий Иванович Ворошилов, химик экспедиции, проводил большую часть времени в своей лаборатории, предпочитая людскому обществу общение с реактивами и щелочами. Это было вполне в его характере — использовать Руставели в качестве почтового голубя.

И вот этот «голубок», улыбаясь, выдал очередную колкость:

— Ворошилов весь изо льда, и ему вдруг захотелось в порядке эксперимента на несколько минут одолжить у вас ваше сердце, которое, как всем нам известно, самый что ни на есть пламенный мотор.

— Послушай, ты… — Лопатин ухватился за пряжку ремня, удерживающего его в кресле, но она почему-то не поддалась.

Толмасов положил руку ему на плечо.

— Никаких скандалов, — внятно сказал он, а затем повернулся к Руставели. — Я зафиксирую этот инцидент в бортовом журнале. Вам объявляю выговор. Поняли?

— Так точно, товарищ полковник, — Руставели попытался щелкнуть несуществующими каблуками, что в условиях невесомости смотрелось крайне комично. — Выговор так выговор. Только какой смысл?

— Вернемся на Землю, там и узнаете, какой смысл, — угрожающе произнес Толмасов. — Вы что же, мятежник? — Будучи военным, он не смог подобрать для Руставели более худшего обвинения.

— Нет, всего лишь практичный человек, — невозмутимо отозвался черноглазый биолог. — Если мы вернемся на Землю, то я получу звание Героя Советского Союза, даже имея выговор. Если не вернемся, то на выговор мне будет вообще наплевать. Серьезно, Сергей Константинович, вам следует обдумывать систему административных взысканий более тщательно.

Полковник изумленно воззрился на грузина. Хуже всего было то, что в его словах имелась своя логика, правда, с точки зрения Толмасова, извращенная.

— Ну ладно, ладно, — начал Руставели, сообразив, что перегнул палку. — Успокойтесь. Ничего не имею против выговора… Но при том условии, что вы также не забудете отметить в журнале насмешливые и оскорбительные отзывы товарища Лопатина о моем народе.

Лопатин издал презрительный смешок. Он понимал, насколько наивно прозвучало требование Руставели. Понимал это и Толмасов. При Михаиле Горбачеве сотрудник «серого дома» еще мог бы ответить за подобный проступок, но, к несчастью, правление Горбачева длилось всего девять месяцев. Толмасов до сих пор гадал, не лежала ли в основе инсульта, погубившего генсека-реформатора, веская причина 5, 54— миллиметрового калибра.

— Хорошо, — буркнул полковник, не поднимая на Руставели глаз, — на первый раз ограничимся устным выговором. Свободны.

Биолог, ухмыляясь, вылетел из рубки.

* * *

Самец омало подтолкнул Фралька к мосту.

— Ступай, — бросил он грубо. — И чтобы мы тебя на восточной стороне больше не видели.

«Увидите, — мысленно пообещал Фральк, — еще как увидите». Он осторожно шагнул на мост.

— Как только переберешься на ту сторону, мы его обрежем, — предупредил провожатый. — И поторопись, долго ждать не станем.

Пальцы ног Фралька обхватили нижнюю веревку, когти на руках уцепились за две верхние. Он пошел вперед, стараясь не смотреть вниз, где царила жуткая бездонная пустота. По мере его продвижения самцы Реатурова клана, оставшиеся на восточной стороне ущелья, быстро уменьшались в размерах.

А вот западная сторона, где лежали владения скармеров, казалось, даже и не думала приближаться. По мере того как одна стена ущелья заметно удалялась, другая будто оставалась на месте, и у Фралька появилось страшное ощущение, что каньон растягивается подобно живому существу одновременно с его, Фралька, продвижением, добиваясь того, чтобы скармер никогда не добрался до западного края.

Ветер свистел по бокам, вверху, внизу. Оказавшись над самым сердцем ущелья, Фральк опустил один глазной стебель, а второй задрал как можно выше. Остальные четыре глаза, как обычно, глядели во все четыре стороны. Только тонкие линии веревочного моста, тянущиеся в том направлении, откуда он шел, и в том, куда хотел добраться, предоставляли его зрению ориентир, не позволявший ему растеряться и почувствовать себя крошечным камешком, неизвестно на чем подвешенным в центре бескрайнего пространства.

Это ощущение было настолько пугающим, что Фральк остановился, позабыв об угрозе омало. Если ширина ущелья бесконечна, какой смысл двигаться? Он стоял и смотрел на валуны далеко внизу, и ему вдруг показалось, что они зовут его. «Интересно, долго ли я буду падать, если отпущу веревки?» — рассеянно подумал Фральк.

Эта не лишенная некоторого практичного расчета мысль отрезвила его, напомнив о том, что он и в самом деле может упасть, вне зависимости от того, будет ли продолжать держаться за веревки или отпустит их. Самцам омало хорошо известно, сколько времени требуется для пересечения моста, и они, конечно, не дадут чужаку ни одной лишней минуты. Тем более чужаку из клана скармеров, объявившего им войну. Вероятно, не следовало объясняться с Реатуром так откровенно. Впрочем, почему нет? Направляясь сегодня к омало, Фральк был почти уверен, что хозяин владения проявит благоразумие и покорится. Как велико все же непонимание между племенами, проживающими по разные стороны ущелья!

Фральк торопливо двинулся вперед. Каждый порыв ветра, колышущего мост, заставлял скармера вздрагивать от страха. Через некоторое время западная сторона ущелья начала быстро приближаться, в то время как восточная, словно зависнув в пространстве, оставалась на месте. Вскоре Фральк снова увидел самцов, но не тощих восточников, а упитанных скармеров, своих сородичей.

Они помогли старшему из старших сойти с моста и окружили его, выжидательно покачивая глазными стеблями.

— Какое известие принес ты нам, о Фральк? — спросил Найресс, главный дозорный.

— Война, — последовал лаконичный ответ. Мгновение спустя, будто подтверждая принесенную Фральком весть, мост дернулся, словно самец, коснувшийся парализующего куста. А потом, как все тот же воображаемый самец, провис вглубь, в ущелье. Фральк испугался, что каменные опоры с этой стороны не удержат веса веревок, обрезанных с той, противоположной, но опоры выдержали.

Глазные стебли Найресса лукаво изогнулись.

— Как будто обрезанные веревки способны нас остановить, — произнес он со зловещим весельем.

ГЛАВА 2

Красные символы на цифровом табло беззвучно сократились до нуля.

— Инсценировать последовательность расстановки, — приказал Брэгг.

— Есть. — Луиза щелкнула тумблером.

Ирв, притороченный к своему креслу ремнем безопасности, услыхал отдаленное металлическое постукивание и скрежет.

— Последовательность расстановки завершена, — доложила Луиза.

«Ну вот мы и обрели самостоятельность», — мысленно констатировал Ирв. Словно подтверждая этот факт, на экране монитора внешнего обзора «Афины» возникло изображение отделившегося от основного корпуса модуля ракетных двигателей. Ирв завороженно смотрел, как он быстро удалялся из вида. Теперь модуль отправится на орбиту и будет находиться там, пока «Афина» не совершит посадку на планету. Если все пройдет согласно плану, он вернется по заданному режиму и будет состыкован с кораблем перед обратным полетом на Землю.

Антрополог взглянул на жену, сидевшую в соседнем кресле. Сара ответила на его взгляд вымученной улыбкой.

— Ничего страшного. Всего лишь переход в новую исследовательскую лабораторию, — бодро сказал он первое, что пришло в голову, и сразу понял, что сморозил явную глупость.

— Ненавижу, — буркнула Сара, — ненавижу ситуации, когда я не имею полного контроля за ходом событий Как на авиалайнере… или здесь, — добавила она многозначительно. — Ладно, как только мы приземлимся, я приду в норму. Обещаю.

Ирв кивнул. Его жена, как и многие врачи, была одержима манией самоконтроля. Причем случай Сары относился к разряду легких, по крайней мере на фоне ее коллег. Наверное, поэтому большинство из них предпочитало водить собственные самолеты. Ирв улыбнулся. Вполне возможно, что Саре вскоре мог предоставиться такой шанс.

В динамике радиосвязи сквозь потрескивание эфирных помех послышался голос Толмасова:

— Толмасов на связи. Поздравляю с завершением расстановки. Сами как раз занимаемся ею, но, как всегда, сталкиваемся с массой технических проблем… Удачи вам, «Афина».

— Спасибо, Сергей Константинович, — отозвался Брэгг. — Вам и «Циолковскому» того же. Передайте наш сердечный привет товарищу Reguspatoff.

— Кому? — недоуменно переспросил русский полковник.

— Nichevo, — ответил Брэгг. — Неважно,

— Как знаете, — сказал Толмасов, вероятно, пожав плечами. — Встретимся после посадки.

— Будем ждать встречи, — сказал Брэгг. — А пока — до свидания.

Он отключил связь.

— Кто такой Reguspatoff? — поинтересовался Фрэнк Маркар.

— Registret — U. S. Patent Office [3] — объяснил Брэгг с ухмылочкой, больше похожей на волчий оскал. — Догадываешься, почему «Циолковский» почти один к одному похож на «Афину»?

— Кажется, да, — ответил Фрэнк. — А почему бы и нам в ответ не скопировать их ракетоносители?

— Вообще-то надо бы, — вздохнул Брэгг. — Впрочем, мы неплохо обходимся и тем, что имеем. К примеру, сядем мы раньше них.

— А может, и нет, — вмешалась Луиза. — Радар показывает раздвоение «Циолковского». Держу пари, русские уже расстались с двигательным модулем. Им удалось довольно быстро решить свои «технические проблемы».

Брэгг резко обернулся к экрану.

— Вот ведь сукин сын, — выдохнул он, потом схватил микрофон и, с силой вдавив указательным пальцем клавишу ПЕРЕДАЧА, заговорил по-русски: — «Афина» вызывает «Циолковского».

— «Циолковский» на связи. Принимает Лопатин, — русский бортинженер изъяснялся на английском с заметным акцентом, но вполне вразумительно.

— Передайте своему боссу, что он shitsky. [4]

— Shitsky? Мне не знакомо это слово, — пробормотал Лопатин; Брэгг не дал русского эквивалента.

Мгновение спустя послышался голос полковника Толмасова, который, похоже, давился от смеха:

— Я понял, Эллиот. У вас отвратительная привычка сквернословить в эфире.

— Надо бы переговорить.

— Прошу простить, но сейчас у меня нет времени на разговоры. Полагаю, что и у вас тоже. Конец связи.

С коротким рыком Брэгг опустил кулак на кнопку радиопередатчика и обернулся к Луизе. Не дожидаясь вопроса, она с готовностью отрапортовала:

— До старта ускорителей — три минуты.

— Проклятие! — Обычно Брэгг редко позволял себе сильные выражения; по крайней мере, Ирв впервые слышал, чтобы командир ругнулся трижды в течение двух минут, как сейчас. Брэгг изогнулся в своем кресле, словно пытаясь разорвать удерживающий его ремень безопасности.

Секунды ползли невыносимо медленно. Наблюдая за будто бы впавшим в оцепенение Брэггом, Ирв задался вопросом — уж не затаило ли дыхание само время. Такое ощущение он испытывал прежде только один раз, во время собственной свадьбы, когда шагал рука об руку с Сарой по проходу синагоги к ожидающему их раввину.

— Одна минута… тридцать секунд, двадцать девять секунд…

Мимоходом Ирв удивился тому, что произносимые Луизой Брэгг слова слетают с ее губ с обычной скоростью. Как ей это удается?

— Две секунды… Одна… Зажигание.

— Зажигание! — свирепо гаркнул Брэгг, с силой нажимая на кнопку. Основные двигатели вышвырнули «Афину» хвостом вперед, к ожидавшей внизу планете.

«Именно вышвырнули», — подумал Ирв, хватая ртом воздух и борясь с силой притяжения, навалившейся на грудную клетку, словно огромная горилла. Возвращение веса — после стольких месяцев невесомости — ощущение не из приятных.

— Русские уже начали поджиг ускорителей? — спросил Брэгг. «Говорит так спокойно, словно сила притяжения ему нипочем», — с завистью отметил Ирв.

— Да, — помедлив, ответила Луиза.

— Тогда придется поторопить нашу малышку, — пробормотал Брэгг, манипулируя рычагами управления.

— Ты слишком высоко задрал ее хвост, — сказала Луиза. — При входе в плотные слои атмосферы неизбежен перегрев корпуса.

— Наша задача — спуститься как можно быстрее. Я прослежу за температурой обшивки, не волнуйся.

— Я и не собиралась.

Каждое слово давалось Луизе с таким трудом, что по ее сдавленному голосу и в самом деле было совершенно невозможно определить, волнуется она или нет.

Сара посмотрела на Ирва.

— По-моему, сейчас Эллиот просто балдеет от себя и от своего класса в искусстве управления. Прямо Ричард Петти.

Ирву понравилось, что жена еще пытается шутить, но в глазах у нее он прочел беспокойство, которого сам, как ни странно, не испытывал, несмотря на физические неудобства. Брэггу приходилось вести воздушные бои с «МИГами», несколько раз он осуществлял маневрирующий спуск «шаттла». По сравнению с такими операциями посадка «Афины» для него — плевое дело.

«Если только ничего не случится», — трусливо оговорился внутренний голос. «Заткнись», — приказал ему Ирв. Тот повиновался неожиданно легко.

— Температура повышается, — сообщила Луиза. — Входим в атмосферу.

Брэгг взглянул на указатель температуры, потом на альтиметр.

— Прорвемся. Матрица из углеродистого стекловолокна гораздо плотнее керамических плиток на «шаттлах». Обшивка у нашей малышки сплошная, и ее не придется латать, когда мы приземлимся.

В рубке послышался тонкий свист, быстро сменившийся пронзительным визгом.

— Я думала, что могу узнать каждый шум, произведенный «Афиной», — нервно проговорила Пэт Маркар.

— Это не «Афина», — ответил Фрэнк. — Это Минерва — ветер, возникший при нашем прохождении.

Ирв догадался о причине благоговейного трепета в его голосе. Никто, кроме них — и пятерых русских, — никогда прежде не слыхал завывания ветра иного мира.

Сару, однако, заинтересовало совсем другое.

— Интересно, за что примут наш шум минервитяне?

— Трудно сказать, — пожала плечами Пэт Маркар. — Когда в Эдвардсе приземляются «шаттлы», гул слышится и в Лос-Анджелесе. Прибавьте к шуму «шаттла» вой воздушно-реактивной и турбореактивной секций, каковыми оснащена «Афина»…

Эллиот Брэгг хохотнул.

— Аборигены попрячутся под кровати. Конечно, если те у них есть. А что касается воздушно-реактивной секции… — он снова взглянул на альтиметр, затем перевел взгляд па показатели скорости. — Мы уже порядочно снизились и движемся достаточно медленно для того, чтобы запустить ее и тем самым сэкономить себе жидкий кислород для обратного пути. Я отключаю насос, Луиза.

— Принято, — кивнула она и спустя секунду добавила: — Впервые слышу, что скорость в шесть махов [5] — это медленно.

— В сравнении с задачей, которую мы сейчас выполняем, дорогая, это пустяки.

Ирв разделял точку зрения Луизы. Скорость в шесть махов — далеко не пустяк. Несмотря на эффективную звуконепроницаемость корпуса «Афины», шум в салоне царил ужасный. Отключенный насос жидкого кислорода, правда, затих, но визг ветра, проникающего через входное отверстие воздушно-реактивного двигателя, стал еще громче. Вслушиваясь в этот до отвращения пронзительный звук, Ирв представил себе бормашину размером с Балтимор, отчего у него сразу же заныли зубы.

Чувствовал он себя так, будто весил несколько тонн.

— Неужели сила притяжения на Минерве всего на пару процентов больше земной?

— Да, — ответил Брэгг.

Сара с трудом подняла руку и указала на монитор.

— Мы только что миновали что-то большое, похожее на строение. Замок, или храм, или казармы.

— Может оказаться чем угодно, — согласился Ирв. — Интересно, на каком уровне находится сейчас минервитянская цивилизация? Атомной энергии у них нет, радио тоже, но, с другой стороны, существует большая разница между тем, где мы были в 2000-м году до нашей эры, и скажем, в 1890-м.

— Или в 22000-м до нашей эры, — вставил Брэгг, любивший такого рода неожиданными замечаниями сбивать с толку увлеченных собеседников.

Однако на сей раз приемчик не сработал.

— В 22000-м году до нашей эры не строили высотных зданий, — возразил Ирв с серьезным видом и умолк, когда еще одно «что угодно» появилось на экране. Несмотря на заслонявшие пейзаж облака, антрополог разглядел внизу рельефный узор на земельном участке за одним из зданий. — Похоже на поля.

— Линии — это борозды, Ирв? — предположила Сара.

— На Земле я бы сказал «да». А здесь… кто знает.

— Линии не прямые. Что бы это значило?

— Возможно, контурная вспашка. Или минервитяне просто не знают, что такое прямые линии. Это нам и придется выяснить.

— Смотрите! — воскликнул Брэгг, когда «Афина» пролетела над парой вулканов, на вершинах которых змеились языки глетчеров. — Это Смог и Анналагон. Я понял, где мы находимся. Надо взять восточнее.

Когда «Афина» опустилась ниже 45. 000 футов, а скорость упала до одного маха, Эллиот врубил турбины; визг двигателей сменился низким гортанным ревом.

— Леди и джентльмены, с вами говорит командир лайнера «Афина», — сказал Брэгг, улыбаясь. — Компания «Минерва Эйр» благодарит вас за то, что вы воспользовались ее услугами для своего путешествия. Мы заходим на посадку. Прошу пристегнуть ремни безопасности тех, у кого хватило ума уже расстегнуть их.

«И правда: ощущения такие, будто летишь на „747-ом“. По крайней мере, в том, что касается рева, — подумал Ирв. — Вот только таких комфортабельных кресел даже в первом классе „боинга“ не найти».

— Трудно управлять нашей махиной, Эллиот? — спросил Фрэнк. До зачисления в отряд астронавтов ему доводилось пилотировать легкие самолеты. Теоретически, случись что-нибудь с Брэггом, он мог бы попытаться отпилотировать «Афину» домой, на Землю, но ни ему, ни кому-либо другому из членов экипажа такая перспектива не улыбалась.

Брэгг на мгновение задумался, прежде чем ответить.

— Зависит от того, с чем сравнивать. «Афина», конечно, не истребитель, но, с другой стороны, она далеко не кирпич с хреновой аэродинамикой, вроде «шаттла».

— Ну а все же? — не отставал Фрэнк. — Это для тебя работа или развлечение?

— В открытом космосе — скорее развлечение. Конкретно сейчас — работа. Но не из тех, где «бери больше, кидай дальше». Скорее, конторская. Я парень из разряда «белых воротничков», только одет не совсем по форме. — Усмехнувшись, Брэгг провел рукой по своему голубому комбинезону с эмблемами НАСА.

— Где «Циолковский»? — спросила Пэт.

Луиза Брэгг взглянула на экран радара.

— Значительно западнее нас и на пару миль выше.

Экипаж ответил на информацию азартным гиканьем — всем хотелось обставить русских.

— Плачет Ваня в Байконуре: «Янки снова нас надули», — пропел Ирв, вспомнив хит Тома Лерера.

— Странно, что они молчат и не интересуются нашими координатами, — сказала Лаура, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Скорее всего уверены, что мы промахнулись, — ответил Брэгг, — и Толмасов, как истинный джентльмен, решил не уведомлять нас об этом. Впрочем, на его месте я поступил бы так же.

Сара, не сводившая глаз с монитора, изумленно вскрикнула. Все воззрились на экран. Ирв видел множество фотографий Каньона Йотун, с десяток раз пролетал над ним, однако этих прошлых впечатлений оказалось явно недостаточно, чтобы подготовиться к тому, что появилось сейчас на экране. Каньон Йотун выглядел огромной рваной раной на лице планеты. Три мили в глубину, около дюжины миль в ширину — даже при реактивной скорости «Афине» потребовалось полторы минуты, чтобы пересечь гигантский разлом.

— Местечко по мне, — важно заявил Фрэнк. — Просто высадите меня на краю, дайте веревку подлиннее, и я спущусь вниз. Я съем всю главу о стратиграфии [6] из «Геологической Энциклопедии», если выяснится, что возраст нижних слоев Йотуна не насчитывает как минимум полутора миллиардов лет.

Брэгг направил «Афину» на юг, вдоль восточного края каньона.

— После того, как ущелье свернет к юго-западу, начнем искать место для посадки. — Брэгг усмехнулся. — Прямо-таки роскошь — сами выбираем, где садиться.

Космоплан летел теперь довольно низко, и Ирв различал внизу высокие заснеженные темно-зеленые предметы, похожие на деревья.

Каньон сменил направление, и Брэгг повел «Афину» прочь от него. Через пару минут внизу промелькнула группка покатых холмов. Заметив их, Ирв отстегнул ремень и попытался приподняться, превозмогая неприятное впечатление от вновь обретенной силы притяжения. Но не только он узнал это место.

— Именно здесь сел «Викинг-1», — воскликнула Пэт.

— Похоже на то, — согласился Брэгг. Спустя несколько секунд они увидели внизу большое здание, окруженное полями. — Не хочется портить ребятам посев, но, видно, придется. У кого-нибудь есть возражения?

Если возражения и имелись, то вслух их никто не высказал.

— Значит, решено, — констатировал командир. — Пролетим еще немного вперед, чтобы сбавить скорость, а потом сюда — на посадку.

«Афина» летела над полем так низко, что Ирв заметил какие-то движущиеся предметы. Предметы… Сердце у антрополога екнуло. Не было никаких сомнений, что он видел МИНЕРВИТЯН.

— Высота 500 футов, скорость 320, — отчеканила Луиза. — 300 футов, скорость 300… 200 футов, скорость 290…

— Активизирую схему выпуска и фиксации шасси, — Брэгг откинул крышечку на приборной панели и установил переключатель на положение ON.

— 100 футов, скорость 260… 90 футов, скорость 250…

— Шасси выпущены и зафиксированы. — Брэгг осклабился. — Кстати, мы перед русскими в долгу: конструкцию шасси «слизали» с их «Ил-76-го». Лучший в мире самолет для посадки в любых условиях. Равно как и для взлета.

— 50 футов, скорость 230… 20 футов, скорость 220…

«Афину» слегка тряхнуло.

— Приземлились! Мы приземлились, мать вашу! — ликующе проорал Брэгг. Левой рукой он резко переместил рычаг тормозов вперед до самого упора.

— Надеюсь, что ты припас для выхода наружу что-нибудь более историческое, чем: «Мы приземлились, мать вашу», — заметила Сара, когда «Афина», подпрыгивая на кочках, покатилась по полю.

— Я так сказал? — изумился Брэгг.

— Похоже, мы действительно должны поблагодарить русских за шасси, — пробормотал Ирв, потрясенный не столько словами командира, сколько мягкостью посадки.

«Афина» застыла на месте. Пэт взглянула на панель с метеоприборами, в которых до сих пор не было надобности.

— Температура 39 градусов, влажность 48 процентов, ветер южный, скорость б узлов. Прекрасный денек. Почти лето.

— Если бы мы были ледышками, — пробурчал Ирв.

Брэгг включил радиопередатчик.

— Хьюстон, говорит «Афина». Мы достигли поверхности Минервы в 2: 46: 35 пополудни. Посадка прошла нормально. Снаружи довольно прохладно, ребята. Конец связи.

Он поднялся с кресла и направился в кормовую часть рубки. Такой бравой походкой, будто собирался участвовать в параде, — и это после многомесячной невесомости! Ирв посмотрел вслед пилоту с восхищением; сам он с паническим ужасом думал о том, что в самое ближайшее время придется встать на ноги. Как же ему этого не хотелось…

Брэгг открыл панель, к которой, как и к панели с метеоприборами, никто не прикасался за все время полета. Там хранились утепленные штаны, сапоги на меху, шапки, прочие теплые вещи и… пистолеты с патронташами.

— На всякий случай, — бросил Брэгг, кивнув на оружие. — Ну что ж, готовьте бусы, стекляшки и мешки под золото. Пора познакомиться с местной братвой.

* * *

Небесный вопль немного утих — достаточно для того, чтобы Реатур смог услышать, как вопят его со-

По шкале Фаренгейта родичи в замке. Самки, недавно отпочковавшиеся самцы, да и многие самцы постарше подняли невообразимый гвалт. Реатур не порицал их за это. Не будь он хозяином владения, которому надлежит сохранять спокойствие в любой ситуации, он и сам завопил бы от страха.

Первый глухой удар хлопнул по стенам замка, словно ледяной валун. Все вокруг содрогнулось. «Землетрясение», — быстро подумал Реатур и, инстинктивно шагнув к выходу, воздел три глазных стебля вверх — посмотреть, не обваливается ли потолок.

Однако больше толчков не последовало.

— Странное землетрясение, — вслух удивился Реатур и хотел было заняться повседневными делами, но тут снаружи что-то опять взревело. Рев становился все громче и пронзительнее, пока Реатур не подумал — а не наступает ли конец света? Хозяин владения встревожился не на шутку, но спустя некоторое время сводящий с ума шум начал сходить на нет.

— Отец клана! — крикнул вбежавший в зал самец. — По воздуху движется чудовище, которое орет так, что мы боимся работать.

— Успокойся, Эноф. Чудовище, говоришь? Как оно выглядит?

— Оно выглядит… Оно как… — Эноф замялся, тщетно стараясь подыскать нужные слова. — Не знаю. Прежде я никогда не видел ничего подобного. И не слышал. Ужас!

Реатур молча направился к выходу. «Если уж Эноф, здравомыслящий и надежный самец, не смог описать небесное чудовище, придется посмотреть на него самому», — подумал хозяин владения, прихватив по пути копье. Реатур сомневался в его полезности в битве с обладателем столь грозного голоса, но ничего другого у него не было.

Снаружи значительно потеплело. Лед начинал таять, хотя и очень медленно, так что ледяному наконечнику Реатурова копья опасность пока что не грозила. Во дворе собралось много самцов, другие подтягивались к замку с полей.

— Вон там! — кричали некоторые из них, указывая на восток кто двумя, кто тремя руками сразу.

Хозяин владения позволил паре своих глазных стеблей повернуться в том направлении. Да, верно, по небу двигался какой-то клинообразный предмет, явно лишний во владениях облаков и льда. Предмет казался слишком маленьким, чтобы являться источником такого жуткого рева, но издавал его, несомненно, он.

Единственное, что понял Реатур, глядя на подозрительную штуковину, это то, что с каждым мгновением она становилась все меньше и меньше.

— Чем бы это ни было, оно, кажется, не желает иметь с нами дела, — глубокомысленно заметил он.

— Кто знает, отец клана, — осмелился возразить один из самцов. — Смотри, оно меняет направление!

— Да, оно возвращается! — вскричал другой.

Чудовище приближалось, опускаясь все ниже и ниже. Вновь нарастающий шум резанул Реатура по ушам. И тут из живота небесного монстра быстро выросли ноги.

— Оно опускается на наше поле, — растерянно высказал Эноф то, о чем хозяин владения боялся даже подумать.

Реатур никогда не видел таких ног, какие имело чудовище. Каждая из них заканчивалась каким-то толстым черным кругляшом, не похожим ни на щит, ни на присоску, ни на копыто. Реатур недоуменно шевельнул глазными стеблями… и вдруг осознал, что у этих жутких ног было что-то общее с рукой предмета, найденного им семь лет назад на охоте. Никаких сомнений: общее имелось. Может, монстр и его находка состоят в родстве? Кем бы они ни приходились друг другу, убить чудовище будет нелегко. Во всяком случае, гораздо труднее, чем ту, в сущности безобидную, Странную Вещь.

Когда ноги чудовища коснулись земли, в воздух поднялось облако снежной пыли, тотчас же подхваченное и унесенное прочь ветром. Посевы позади монстра мгновенно увядали, словно он испускал живой жар. Возможно, так оно и было: спустя несколько мгновений Реатура и остальных собравшихся во дворе замка самцов лизнула волна теплого воздуха, долетевшая с поля.

Чудовище постепенно замедлило движение и наконец остановилось. Реатур выжидал, пока оно заметит его и остальных самцов — или, по крайней мере, замок — и начнет приближаться. Но чудовище оставалось на месте, будто ожидая, что он сам подойдет к нему.

А хозяину владения хотелось убежать и спрятаться. Увы, об этом не могло быть и речи, поскольку самцы, настороженно выставившие по два-три своих глазных стебля в направлении монстра, остальными глазами выжидательно смотрели на отца клана. Сыновья, внуки и правнуки Реатура, они надеялись на его защиту или хотя бы на мудрое решение неожиданной проблемы.

— Ну, пойдем посмотрим, что это такое, — молвил хозяин владения, собрав остатки решимости. Взяв копье наперевес, Реатур двинулся к… «Предмету», — твердо сказал он себе. Если не думать о нем как о живом чудовище, тогда, возможно, оно таковым и не окажется.

Гордость наполнила Реатура до кончиков когтей, когда он увидел, как много самцов последовало за ним. Против обычного врага — даже против скармеров, таких могущественных, судя по описанию Фралька, который, правда, мог оказаться и лгуном — все находящиеся здесь самцы пошли бы за вождем. Сейчас же некоторые замешкались и поотстали. Реатур понимал их состояние и не осуждал.

Он пробормотал проклятие, увидев следы, стелящиеся за чудов… нет, за предметом, чьи круглые стопы оставили глубокие борозды в почве. Каков же тогда его вес, если он так продавил землю?

Реатур взглянул на сморщившиеся посиневшие стебли растений и снова вполголоса выругался. Какой ущерб причинен посевам! Почему монстр выбрал объектом своего нападения омало? Почему не скармеров, которых действительно пора хорошенько проучить? Хозяин владения вдруг поймал себя на мысли, что не может думать о таинственном госте как о предмете. Плохо.

— Бросить в него камнем, отец клана, или метнуть копье? — спросил совсем юный самец.

— Пока оно довольствуется тем, что просто сидит здесь, пусть себе сидит, — сухо ответил Реатур.

Что если оно снова заорет? Хозяин владения вздрогнул от одной только мысли об этом. На таком близком расстоянии ужасный рев, наверное, повырывал бы все его глазные стебли из гнезд. Шустрый юнец, смутившись, поспешно опустил копье наконечником вниз.

— Окружайте его, — приказал Реатур, и самцы начали осторожно брать чудовище в кольцо, напоминая бегунков — маленьких зверушек, пытавшихся окружить самца носвера Каждая круглая штуковина на ноге монстра была выше любого омало.

Но не только размеры чудовища внушали хозяину владения любопытство, смешанное со страхом. Все виденные до сих пор Реатуром животные были устроены так же, как самцы и самки. Они имели конечности и придатки, расположенные по диаметру туловища через равные промежутки. По своему строению чудовище в корне отличалось от всего того, к чему привык Реатур. Передняя его половина никоим образом не походила на заднюю; единственными — кроме ног — схожими между собой частями были два выроста по бокам туловища, широкие сначала и сужающиеся к концу.

И даже эта относительная симметрия оказалась обманчивой. Тернат, зашедший с другой-стороны чудовища, крикнул:

— Отец клана, оно открыло пасть! Нет, это дверь! И из нее выходят какие-то звери!

Со «своего» бока Реатур никакой двери не увидел.

— Иду, — прокричал он в ответ и, позабыв об опасности, нырнул под брюхо чудовища. Присядь оно в этот момент — от смельчака осталось бы одно мокрое пятно, а Тернат стал бы новым хозяином владения. Чудовище не присело.

Тяжело дыша, Реатур выбрался из-под него. Только Эноф и еще двое самцов рискнули последовать за вождем. Несколько самцов предпочли осторожно обойти чудовище, стараясь держаться от него в стороне. Признаться, вынырнув из тени монстра на солнечный свет, Реатур мысленно обругал себя за столь безрассудный поступок.

Поразмышлять на тему собственной смелости он не успел. Тернат и другие самцы указывали вверх глазными стеблями, руками и копьями.

— Вон там, отец клана! Видишь! — без умолку верещал Тернат. — До чего же причудливые твари!

— Да уж, — рассеянно согласился Реатур, разглядывая пришельцев. Пятнистые коричнево-зеленые шкуры целиком укрывали их тела, за исключением… голов? Последние имели розоватый цвет и глаза, правда не снабженные стеблями.

Одно из существ повернулось таким образом, что Реатур смог увидеть другую сторону его головы, без глаз. Существо обладало всего двумя глазами и двумя же смехотворно длинными ногами.

— Из них дым выходит! — проорал молодой самец, тот, который рвался поразить монстра копьем. И в самом деле, из отверстий, расположенных у существ чуть пониже встревоженных глаз, струился белый дымок.

Юнец взмахнул копьем. Заметив это, одно из существ опустило верхнюю конечность к тому месту на своем теле, где пара нелепых ног соединялась с туловищем, и извлекло из небольшого чехла какой-то предмет. Оно держало его в лапе. «Нет, не в лапе, — поправил себя Реатур, приглядевшись, — а в руке». Правда, на ней росло слишком много пальцев. Предмет же, который они сжимали, явно не был случайно подобранным камнем или куском льда. А что если…

— Не бросать копья, — громогласно приказал Реатур, увидев, что половина из стоявших поблизости самцов взяла копья на изготовку — стоявшие на спине чудовища существа представляли Собой гораздо более соблазнительные мишени, чем оно само. — Думаю, это самцы из какого-то племени, незнакомого нам. Произошедшие от другого почкования, но, в сущности, похожие на… нас.

Не будь он отцом клана, остальные наверняка ответили бы на его последние слова насмешливым свистом. Они сдержались, но явно не поверили ему.

— Они слишком уродливы, чтобы хоть в чем-то походить на нас, — недоверчиво пробормотал Тернат.

— Уродливы? — Реатур ненадолго задумался. — Нет, Тернат, они не уродливы. Вот, к примеру, Фральк, тот — да, настоящий урод. — При упоминании вождем имени ненавистного скармера глазные стебли самцов-омало покачнулись от веселого презрения к западникам, и Реатур счел, что он сумел настроить сородичей на свой ход мыслей. — Понимаете, эти существа, они просто… другие.

Между тем пришельцы тоже общались между собой. Голоса некоторых из них звучали очень похоже на голос самого хозяина владения; остальные изъяснялись на других, более глубоких и рокочущих тонах. Лопотание существ не напоминало Реатуру ни один из известных ему языков. Но, с другой стороны, оно совсем не походило на звуки, которые издают дикие животные.

— Замолчите! — рявкнул Реатур, обращаясь к своим самцам. Взволнованный ропот в толпе постепенно утих, и тогда хозяин владения повернул четыре своих глаза к стоящим наверху существам. — Я не хочу причинять вам вреда, — сказал он громко, но спокойно, указав сначала на себя, потом на них, и в подтверждение своих слов положил копье на землю.

Как он и надеялся, его обращение, прозвучавшее на фоне молчания всех остальных самцов, привлекло внимание странных существ. Они обратили глаза в его сторону. «Неужели они могут смотреть только в одном направлении? — изумился про себя Реатур, но решил, что об этом, как и о многом другом, он узнает позже. Существо, державшее в руке маленький предмет, положило его обратно в чехол. Реатур принял это как добрый знак.

Существо подняло руку. Реатур сделал то же самоа Существо выставило вверх один палец. Реатур повторил его жест.

— Один, — сказал он.

Существо проронило что-то в ответ.

Реатур попытался сымитировать произведенный пришельцем звук, затем опять сказал:

— Один.

На этот раз существо воспроизвело дважды произнесенное Реатуром слово, правда, довольно коряво.

— Ты был прав, отец клана, — подал голос Тернат. — Они ДЕЙСТВИТЕЛЬНО похожи на нас. По крайней мере, скорее на нас, чем на животных.

— Нет, не на животных, — подтвердил Реатур. — Это напоминает мне языковые уроки с путешественниками, прибывающими из столь дальних мест, что им неведом общепринятый язык торговли… Ну ладно, не отвлекай меня.

Существо, завязавшее с Реатуром беседу, достало из отверстия в своей пятнистой шкуре нечто небольшое, очень плоское и прямоугольное. И совершенно белое с той стороны, которую мог видеть Реатур.

Существо подошло к краю спины чудовища, посмотрело вниз на Реатура и, к его несказанному удивлению, согнуло ноги и наклонилось. Затем оно протянуло руку, как бы предлагая Реатуру плоский предмет.

— Осторожно, отец клана, — воскликнул Тернат, — оно может причинить тебе вред.

— Благодарю за беспокойство, — сказал Реатур и протянул руку к пришельцу, однако между его когтями и рукой существа оставался приличный промежуток. Реатур сделал другой рукой приглашающий жест — мол, спускайся вниз, дабы присоединиться ко мне и моим самцам. В ответ пришелец покачал головой из стороны в сторону.

Что бы это значило? Очевидно, отказ принять приглашение; существо не спускалось вниз. Но выпустило из рук предмет, который запорхал в воздухе, подхваченный ветром. Реатур заметил, что обратная его сторона не была абсолютно белой — там имелось что-то типа рисунка. Он попытался поймать предмет, но промахнулся. Предмет упал на землю, само собой, белой стороной вверх. Реатуру пришлось порядочно расшириться, чтобы поднять его.

Хозяин владения перевернул прямоугольник… и едва не выронил его, пораженный увиденным.

— Странная Вещь! — воскликнул он, поднимая прямоугольник так, чтобы остальные самцы смогли разглядеть его. На рисунке был изображен предмет, который он нашел на охоте. Тот самый предмет, который он и его самцы с таким трудом доволокли до замка.

И какой рисунок! Реатур не представлял себе, что в его мире может существовать художник, способный нарисовать столь детальную картинку. Он уважительно качнул двумя глазными стеблями, в то время как всеми остальными буквально пожирал необыкновенный дар. Похоже, способности существ не исчерпывались тем, что они умели путешествовать на прирученных монстрах.

Пришельцы наблюдали за ним. «Они настолько необычны по своему устройству, что могут и не догадаться, что я узнал Странную Вещь», — сообразил Реатур. Он указал на чудесную картинку, затем на себя, потом на замок и снова на картинку.

Судя по реакции существ, им оказался понятен смысл его безмолвного объяснения. Они завопили, запрыгали на спине чудовища и принялись прижиматься друг к другу так тесно, что Реатур подумал: «Уж не совокупляются ли они?», но затем мысленно рассмеялся над собственной глупостью. У всех у них был приблизительно одинаковый рост. «Следовательно, все шестеро — самцы. Конечно, самцы, — догадался хозяин владения. — Ни одна, самая юная и глупая, самка не осмелится забраться внутрь монстра. И не отважится отправиться в путешествие».

Путешествие… Мысли Реатура мгновенно повернули в практическом направлении. Путешественники без причины не путешествуют. Если эти… самцы — странствующие художники, то интересно, какую цену они запросят за создание его, Реатурова портрета? Надо попробовать выяснить…

* * *

Толмасов резко отключил рацию, не скрывая своей ярости.

— Не первые! — рыкнул он. — Этот проклятый неотесанный старый янки-боров утер-таки нам нос!

На полковника навалилось отчаяние, тяжелое, как гравитация.

— Они, может быть, и первые, Сергей Константинович, но мы в лучшем положении, — неестественно бодро, словно утешая, проговорил Брюсов. — Брэгг в спешке промахнулся на восемьдесят километров и посадил свою «Афину» восточнее, чем следовало. По ту сторону глубокого ущелья. Вернуться сюда им будет нелегко.

Толмасов только хмыкнул и посмотрел в большой иллюминатор. Единственное, в чем он не слишком завидовал американцам, так это в том, что они наблюдали за окружающей средой только посредством мониторов. TV — не самая надежная штука. Оно может солгать, исказить реальное положение вещей до неузнаваемости. Вот стеклу главного иллюминатора, со всеми его полосами, пятнами и прочими мелкими дефектами, можно доверять. На 99 процентов.

Пейзаж напомнил Толмасову сибирскую тундру, где проходил подготовку экипаж «Циолковского», — слегка холмистая местность с лоскутами снега то здесь, то там. Кое-где виднелись растения. Или предметы, очень похожие на растения — темно-зеленые, коричневые, желтые.

Пейзаж казался абсолютно неподвижным. Толмасов посадил «Циолковского» довольно далеко от зданий, замеченных им при заходе на посадку. Не то чтобы он хотел — или мог — сохранить посадку в тайне — это все равно, что попытаться скрыть восход солнца! Но, пока минервитяне придут сюда — если вообще придут, — у него будет время, чтобы успеть подготовиться к встрече с ними.

Полковник встал с кресла и прошел к отсеку, где хранилась теплая одежда.

— Какая температура за бортом, Екатерина Федоровна?

— Один градус ниже нуля, — ответила Катя, взглянув на термометр.

— Б-р-р, — театрально поежился Руставели, и пятеро русских, включая тихоню Ворошилова, рассмеялись.

«Один градус мороза — такой погодой надо наслаждаться, а не трястись как собачий хвост», — подумал Толмасов, немного повеселев.

— Сейчас на Минерве вторая половина дня, время года эквивалентно маю, а находимся мы на широте, соответствующей Гаване, — доложила Катя, и веселье Толмасова быстро улетучилось. Лето в России, хотя всегда ждешь его долго и почти не веришь, что оно придет, все же рано или поздно наступает. Здесь же, на Минерве, даже в мае особого тепла ожидать не приходится.

— От лица рыцарской части нашего экипажа благодарю вас, прекрасная дама Екатерина Федоровна, за поддержку в будущих подвигах наших скорбных, — куртуазно высказался Руставели.

Покрасневшая Катя пробормотала что-то в ответ, а Толмасов чертыхнулся про себя. Где этот горец успел научиться трепаться как заправский менестрель из средневековья? И ведь получается у него это совсем неплохо, почти не напыщенно…

Полковник обулся в доходящие до икр валенки и сунул руки в рукава стеганой телогрейки. Остальные члены экипажа, за исключением Лопатина и Ворошилова, тоже принялись натягивать на себя теплые свитера и фуфайки.

Помимо зимней одежды и прозаического утепленного нижнего белья в шкафу висело шесть длинных собольих шуб на случай лютых морозов. Брюсов любовно погладил одну из них.

— Вот уж здесь американцам нас не перещеголять.

— Не только в этом, — ответил Лопатин и открыл стоявший в углу большой металлический ящик. Изнутри тускло сверкнули пластиковые коричневые магазины с патронами.

Первый автомат он протянул командиру, и тот с готовностью принял его. Мелкокалиберный высокоскоростной АК-74 отличался от старого доброго АК-47-го, к которому Толмасов привык на учебных стрельбищах, ну да ничего. «Калашников» есть «Калашников»: в случае чего надежнее друга не сыскать.

— Подождем аборигенов на месте или пойдем их поищем? — осведомился Руставели, когда все, кроме Лопатина и Ворошилова, встали у входа в воздушный шлюз. Согласно инструкции, на борту всегда надлежит оставаться двум членам экипажа. В данном случае — Ворошилов, способный управлять кораблем, и Лопатин, в качестве второго пилота.

Толмасов и Брюсов, плечом к плечу, первыми прошли сквозь воздушный шлюз. Выбравшись на левое крыло «Циолковского», полковник воззрился на чуждый мир. Вид отсюда открывался более развернутый, чем из большого иллюминатора, но ничего нового Толмасов не увидел — та же унылая бесплодная местность. И все же он испытал трепет, тот, который испытывал подростком, когда Базз Олдрин первым ступил на поверхность Луны. Что ж, сегодня Олдрин наверняка завидовал ему.

Внешняя дверь корабля снова открылась, и наружу выбрались Катя и Руставели со свернутой в бухту цепной лестницей. Грузин зябко повел плечами и поднял воротник телогрейки. Толмасов спрятал улыбку.

Закрепив свободный конец лестницы в зажимах на краю крыла, биолог сбросил бухту вниз. Лестница размоталась, и другой ее конец с металлическим стуком ударился об мерзлую почву. Руставели подмигнул командиру.

— Полагаю, вы бы пристрелили меня, попытайся я спуститься раньше вас?

— Пальнул бы, но аккуратно. Все жизненно важные органы остались бы в целостности и сохранности, — ухмыльнулся Толмасов.

Хохотнув, Руставели церемонно поклонился и, шагнув в сторону, сделал широкий приглашающий жест, свойственный лакеям из советских кинокомедий про дореволюционную Россию.

— Прошу вас, товарищ полковник.

Перекинув автомат через плечо, Толмасов начал спускаться вниз. Он был доволен собой. Доволен тем, что сумел не вспылить в ответ на дерзкое предположение Шоты относительно того, кто первый вступит на Минерву. «Вот черт, а ведь мог бы не удержаться и выстрелить», — подумал полковник, вспомнив, как крепко сжали его руки автомат полминуты назад.

Ощутив под ногами твердую почву, Толмасов отпустил лестницу и, сделав несколько шагов, посмотрел на небо, по которому плыли рваные облака. Нигде на Земле не видел он неба такого зеленовато-голубого оттенка. Да и Солнце выглядело здесь слишком маленьким.

Позади лязгнула лестница, и на поверхность Минервы ступила Катя Захарова. Сделав пару тяжелых, неуверенных шагов, она остановилась и оглянулась на свои следы.

— Первые следы человека на теле нового мира, — пробормотала она с долей патетики в голосе.

— Да, момент, безусловно, исторический. Вот только вопрос, какие следы оставит сей мир на наших телах, — добавил Руставели, спустившийся вслед за Катей.

Толмасов готов был держать пари, что если бы Брюсов попытался опередить темпераментного грузина, то, скорее всего, «прибыл» бы на поверхность Минервы головой вперед.

Лингвист присоединился к ним секунды три спустя. Он выглядел не слишком уверенно. Поймав на себе взгляд Толмасова, Брюсов смущенно улыбнулся:

— От меня здесь мало толку. По крайней мере, до тех пор, пока мы не встретимся с минервитянами.

К удивлению полковника, Руставели не поспешил воспользоваться возможностью лишний раз подтрунить над лингвистом.

— Думаю, вам недолго придется ждать, Валерий Александрович, — тихо сказал биолог и указал пальцем куда-то влево.

Толмасов проследил за его взглядом.

Из-за огромного валуна вышел абориген и медленно двинулся к людям. «Хорошо, что мы не задавили его своими шасси, — машинально подумал полковник. — Вот чертяка, такой же, как на фотографии. В точности».

— Теперь здесь от МЕНЯ мало толку, Валерий Александрович, — хриплым от волнения голосом обратился он к Брюсову. — Сейчас вам все карты в руки. И вам, Шота Михайлович. Приступайте.

— Одну минуту, — спокойно сказал грузин, легким, по-армейски отработанным движением сняв с плеча «Калашникова», положил его на землю и только после этого шагнул навстречу минервитянину. Чуть помедлив, Брюсов тоже избавился от автомата.

Толмасов инстинктивно сделал несколько шагов в сторону, так, чтобы его товарищи не оказались заслоном между ним и минервитянином, если ему все же придется пустить в ход оружие. Краем глаза он заметил, что Катя поступила точно так же. «Молодец, прекрасно усвоила уроки по боевой подготовке», — отметил полковник и одобрительно кивнул ей.

Вытянув перед собой руки ладонями вверх, Брюсов и Руставели остановились метрах в двух от минервитянина. Существо смотрело на них двумя парами глаз, тогда как оставшаяся пара будто отказывалась задерживать свой взгляд на любом объекте, даже на «Циолковском», более чем на две-три секунды. Толмасову вдруг пришел в голову дурацкий вопрос: интересно, как этот парнишка умудряется не запутывать свои стебли в узлы?

Между тем Брюсов приступил к осуществлению первого контакта. Он указал на себя.

— Валерий. — Затем указал на Руставели. — Шота. — Потом направил палец на минервитянина и стал ждать ответа. «И для этого, — усмехнулся Толмасов, — нам нужен был лингвист?»

Однако незамысловатый прием Брюсова сработал.

Абориген указал на себя сразу тремя руками и сказал:

— Фральк.

При звуках его мягкого контральто полковник страшно удивился. Существо, выше его, Толмасова, ростом, да еще обладавшее такой, мягко говоря, странной наружностью, просто не должно было говорить женским голосом. Да еще таким приятным и даже эротичным.

«Привыкай к сюрпризам, — сказал он себе. — Ожидай их ежесекундно. В конце концов, просто напоминай себе, что находишься в мире, совершенно отличном от твоего».

А Брюсов уже вовсю разговаривал с минервитянином, пытаясь вычленить из его речи существительные. «Магнитофон-то не забыл включить, Валерик?» — подумал Толмасов и усмехнулся. Аппарат у экспедиции был такой же, как у американцев, — японская «сонька».

Руставели осторожно обошел вокруг Фралька, подыскивая удобную точку, чтобы сфотографировать его — или ее? — и Брюсова. Но когда он вынул из кармана фотокамеру — тоже японскую, как и у американцев, — минервитянин резво отпрыгнул подальше от Брюсова. Тело его мгновенно укоротилось, раздавшись вширь так, что руки коснулись земли. Секунду спустя абориген снова вытянулся. Теперь он сжимал в трех руках по камню.

— Замрите, — крикнула Катя, заставив вздрогнуть и Толмасова, и минервитянина. Пара глазных стеблей Фралька резко повернулась в ее сторону. Абориген не торопился пускать камни в ход, но и выкидывать их не собирался.

Глядя на Катю, Фральк в то же время не спускал третьего глаза с Брюсова, четвертого — с Руставели, а остальными двумя продолжал наблюдать за Толмасовым и «Циолковским». Похоже, для минервитянина просто не существовало понятий «позади», «впереди», «слева», «справа» — он способен был видеть сразу во всех направлениях. Еще бы, шесть глаз! Причем оснащенных гибкими подвижными стеблями. Но тогда как он выбирает, в каком направлении двигаться?

Толмасов решил подумать над этим попозже.

— Думаю, фотографии подождут, Шота Михайлович, — громко сказал он. — По крайней мере до тех пор, пока Фральк не поймет, что ваша камера — не оружие.

Тонкие подвижные черты лица Руставели скорчились в недовольную гримасу, но камеру он все же отпустил, правда, с нарочитой медлительностью. Направленный на него глазной стебель минервитянина проследил за его движениями.

— Да, похоже, вы правы, Сергей Константинович. Ну что ж, пойду покопаюсь вон в той горке камней. Может, найду какую-нибудь живность, которая не захочет убить меня за то, что я попытаюсь запечатлеть ее для вечности.

Фральк, увидев, что Руставели удаляется по какому-то делу, не имеющему отношения непосредственно к нему, видимо, успокоился, поскольку начал давать пространные ответы на вопросы Брюсова. Судя по длине фраз, существо углублялось в такие словесные дебри, что лингвисту осталось только беспомощно развести руками.

— Без компьютера тут делать нечего, — жалобно обронил он. — Нужен тщательный анализ, а необходимая аппаратура есть только в Москве. Придется прибегнуть к простейшим наглядным пособиям

Нагнувшись, Брюсов поднял с земли два камня, один маленький, белый, другой серый, побольше.

Положил белый камень на серый, потом поменял их местами.

— Пространственное отношение, — объяснил он Толмасову, затем снова обернулся к Фральку, который лопотал, не умолкая.

— Послушайте, Валерий Александрович… — Полковник припомнил осенившую его несколько минут назад мысль. — А каким образом вы научите аборигена словам «вперед» и «назад»? Как я понимаю, для него просто не существует таких понятий.

Брюсов прикусил нижнюю губу, как он делал всякий раз, когда кто-либо позволял себе сомневаться в его профессионализме, но потом, вероятно, сообразил, что возразить командиру нечего.

— Очень хороший вопрос, Сергей Константинович, — лингвист задумчиво теребил рыжеватый ус.

Вслед за сигналом тревоги в наушниках участников «группы первого контакта» послышался голос Олега Лопатина:

— Большая группа минервитян приближается к «Циолковскому» с северо-востока. Похоже, они вооружены.

— Тогда нам лучше поскорее подружиться с этим парнем, чтобы он замолвил за нас словечко своим сородичам, — сказал подошедший Руставели. Он сунул руку в карман телогрейки — один из глазных стеблей Фралька моментально качнулся в его направлении, — достал из кармана складной ножик и вытащил лезвие. Фральк приподнял свои камни, как бы взвешивая их.

— Абориген явно не горит желанием подружиться с тобой, Шота, — заметила Катя.

— Не мешай, — бросил ей Руставели, мотнув головой. Толмасов про себя отметил небывалую серьезность и деловитость в каждом слове и движении биолога. Наклонившись, тот положил нож на землю и отступил от него на шаг. Потом указал на него Фральку и приглашающе взмахнул рукой.

— Бери, это твое, — отчетливо произнес он. Слов абориген, разумеется, не понял, но жест

грузина сделал свое дело. Фральк с опаской двинулся к ножу. Руставели и Брюсов отошли еще на несколько шагов. Остановившись у ножа, минервитянин вдруг сделался коротким и пухлым и схватил его. Толмасов отметил то, что Фральк взялся за рукоятку — похоже, он знал, что такое нож.

Держа нож в одной руке, абориген пальцами другой проверил качество лезвия и, судя по всему, остался им доволен. Он указал на себя, потом на нож и издал возглас, который Толмасов мысленно перевел как «Для меня?».

— Да, да, — заверил его Руставели, кивая.

Фральк понял, что нож у него отбирать никто не собирается, и снова провел пальцами по клинку.

Толмасов услышал вдалеке слабые, по-женски тонкие, но вместе с тем сердитые голоса и не сумел удержаться от улыбки. Рассерженные минервитяне голосили, будто скандалящие между собой московские проститутки, однажды виденные им у центральной гостиницы. Он с трудом сдержал улыбку и придал лицу серьезное выражение, соответствующее эпохальности момента.

Заслышав голоса аборигенов, Катя поспешила скрыться за одним из огромных колес шасси. «Мудро», — констатировал Толмасов и спрятался за другим.

Оттуда он и наблюдал за приближением минервитян. Те уже были метрах в двухстах от «Циолковского», вооруженные копьями, камнями и всем, чем попало.

Четыре «Калашникова» превратят эту ораву в кровавое месиво за считанные минуты… и тогда псу под хвост советская миссия. Если американцы осуществят мирный контакт, а здесь все обернется бойней…

Толмасова передернуло. Тогда никакой речи о нашивке Героя Советского Союза. Лишь бы разрешили самому пустить пулю себе в висок.

Похоже, Брюсов до сих пор не заметил приближающуюся… армию? банду? отряд охранников? Лингвист неистово жестикулировал, словно чесоточный больной, изнывающий от невыносимого зуда. А может, ему все же удалось добиться какого-то взаимопонимания с Фральком? Абориген глядел на Брюсова в три глаза.

Очевидно, Брюсов в конце концов нащупал «суть дела». Фральк заторопился навстречу своим… соплеменникам? «Скорее всего», — решил Толмасов. Будь они врагами, Фральк дернул бы в противоположном направлении.

Фральк что-то прокричал, и надвигающиеся минервитяне остановились. Двое отделились от толпы и поспешно приблизились к Фральку. Подойдя к нему, оба укоротились и расширились, после чего снова приняли свою нормальную форму. Один из них начал что-то громко говорить Фральку, но тот резко перебил его. Со вторым опять произошла метаморфоза расширения и укорачивания.

— Это, вероятно, знак повиновения и почтения, аналог отдания чести или поклона, — предположил Брюсов.

Фральк снова крикнул, обращаясь, вероятно, ко всей группе минервитян. Те быстро сложили оружие на землю.

— Валерий! — позвал Фральк странным, вибрирующим голосом.

Лингвист покосился на свой автомат, лежащий поодаль, и, крикнув товарищам: «Прикройте меня!», безоружный, двинулся к минервитянам. Едва человек приблизился к нему, Фральк расширился, на что Брюсов не замедлил ответить нижайшим поклоном.

Это, видимо, взволновало аборигенов, и они снова зароптали.

— Они не привыкли к тому, что кто-то физически способен гнуться таким образом, — догадалась Катя.

— Да, — рассеянно согласился Толмасов, вздохнув с огромным облегчением. Первый контакт совершен, и совершен без кровавой бани. В учебниках истории — возможно, в учебниках истории двух миров — его, Сергея Толмасова, фамилия не будет упоминаться как проклятие.

Полковник шагнул из-за огромного колеса «Циолковского», чтобы минервитяне смогли увидеть и его. «Калашникова» он опустил стволом вниз, но на землю класть не стал. «Повременим с этим», — рассудил Толмасов. Мало ли что…

* * *

— Для меня? — Хогрэм потрогал лезвие ножа когтем и, как и Фральк несколько дней назад, поразился его остроте. — Очень щедрый подарок, старший из старших.

— Подарок? — Фральк заставил свои глазные стебли удивленно замереть — наивнейший молодой самец, да и только. — Как может такая вещь стать подарком вам, когда все, чем обладает клан, является собственностью хозяина владения?

Хогрэм повернул второй глаз к сыну, и тот спросил себя, не слишком ли он переусердствовал со столь неприкрытой лестью. Наверное, слишком.

— Знаешь, — сказал Хогрэм назидательно, — существует разница между собственностью в широком смысле этого слова и тем, что держишь в руке в настоящий момент.

Однако глазные стебли хозяина владения прогнулись чуточку больше, чем положено; он был явно польщен.

Фральк заметил это и решил сменить тему.

— Эти чужаки могут оказаться полезными для нас, отец клана.

«Чужаки» показались ему словом более приемлемым, нежели «чудовища», раз уж он собирался отзываться о странных созданиях хорошо.

— Если у них есть еще такие ножи, тогда конечно, — соизволил согласиться Хогрэм. — А еще лучше, если бы у них нашлись ножи подлиннее. Такое оружие пригодилось бы нам на восточной стороне Ущелья. Я бы неплохо заплатил чужестранцам.

— Конечно, отец клана. Правда, сначала предстоит выяснить, что бы они хотели получить взамен. Они несколько.. отличны от нас. Я хочу сказать, что вещи, ценные для нас, могут не представлять для них никакого интереса.

Глазные стебли Хогрэма весело заколыхались.

— Это нормальная проблема любой торговой сделки, старший из старших, — выяснить, что требуется вступившему с тобой в торг самцу и сможешь ли ты это ему дать.

Блеклая, местами отвисшая кожа отца клана свидетельствовала о том, что ему больше никогда не стать молодым, но с годами к нему пришла проницательность и практичность. Клан Хогрэмов процветал даже среди других кланов скармеров, где грубый просчет в торговых операциях мог «повергнуть самца по глазные стебли в воду», как гласила древняя скармерская поговорка.

Фральк многому научился, просто наблюдая за отцом и слушая его. «Попробовать, что ли, применить пару уроков из этой науки?» — подумал он.

— Отец клана, ты уже выбрал самца, который будет работать с чужаками, заучивать их странные слова и обучать их нашим?

— Пока нет… — неуверенно молвил Хогрэм.

«Прекрасно», — подытожил Фральк. Хозяин владения не имел возможности хорошенько обмозговать все выгоды, которые сулило появление чужаков, тогда как сам Фральк практически ни о чем другом и не думал с тех самых пор, когда небесная коробка — вернее, небесная ЛОДКА, поправил себя молодой самец, сознательно используя слово, позаимствованное скармерами из языка лануамов — чуть не свалилась на него сверху.

— Полагаю, будет лучше, если кто-то один займется сношениями с чужаками. Вряд ли стоит распределять такие ответственные обязанности между несколькими самцами. Из-за малейшей несогласованности в действиях может провалиться все дело.

— Вероятно, вероятно… — Хогрэм задумчиво почесал основание одного из глазных стеблей. — Знаешь, Фральк, пожалуй, ты этим и займешься. Ты общаешься с чужестранцами с момента их прибытия и знаешь о них больше, чем кто-либо другой. — Хозяин владения сделал небольшую паузу. — Я взвалил на тебя два важнейших дела одновременно: сначала послал тебя разбираться с хозяином пограничного владения Омало, а теперь вот поручаю присматривать за чужаками. А ведь ты еще довольно молодой самец. Знай: даже если тебе не удастся наладить торговлю с пришельцами, я не стану порицать тебя за это. И все же я думаю, что ты справишься. Я в тебя верю.

— Сделаю все, что смогу, — с трепетным сомнением в голосе проговорил Фральк, едва сдерживаясь, чтобы не пуститься в ликующий танец. Если он станет каналом, по которому чужаки будут торговать с кланом Хогрэма, что-то стоящее неизбежно прилипнет к нему, подобно мусору, остающемуся на дне Ущелья Эрвис после летних наводнений. Фральк подозревал, что чужаки обладают вещами гораздо более интересными, нежели маленький ножик. Ни один коммерсант, имеющий хотя бы толику здравого смысла, не станет предлагать в качестве подарка свой лучший товар.

«А Хогрэм, — поклялся себе молодой самец, — не должен увидеть всего, что предложат чужаки». Кое-что Фральк обязательно оставит исключительно для себя. Хотя теоретически права отцов кланов у скармеров были столь же незыблемы, как и у тех же омало, на практике самец-скармер, находящийся в полном подчинении хозяину владения, имел возможность позаботиться о себе и даже сколотить кое-какое, пусть и небольшое, но состояние. «А может и порядочное, — подумал Фральк, — если вести себя осторожно».

Фральк с головой погрузился в мечтания и не расслышал последней фразы Хогрэма.

— Прошу прощения, отец клана, — покаянно расширился он, — но я не уловил последней высказанной тобой мысли,

— Я вот все думаю, — повторил Хогрэм, — откуда эти чужаки… существа… кем бы они ни были… Так вот, откуда они взялись? До сих пор мы не видели, не слышали и не обоняли ничего подобного. — Он взволнованно взмахнул всеми шестью руками. — Представь себе, что у тебя нет глазных стеблей, что ты практически слеп — глаза-то всего два! Представь себе, что у тебя только две ноги и две руки. Представь, что тебе почти все время нужно находиться в ТЕПЛЕ…

— Кошмар, — согласился Фральк. Чужаки имели устройство, в которое они каким-то образом заключили огонь. Во время путешествия к замку, когда опустилась ночь и воцарилась приятнейшая для любого скармера прохлада, существа сбились вокруг него в тесную кучку. От приспособления исходил такой неистовый жар, что никто из самцов не мог стоять рядом с ним. Даже Фральк, которому огонь не то чтобы нравился, но как-то интересовал. Он знал мало вещей, способных создавать и сохранять столь сильное пламя; эта вполне могла бы найти рынок сбыта, скажем, среди кузнецов-леденщиков. Да и во время войны такая штуковина может оказаться полезной. «Выучу побольше чужестранных слов и тогда уж расспрошу пришельцев обо всем», — пообещал себе скармер.

— И богов они почитают странных, если рассказанное тобой и другими соответствует истине, — продолжал Хогрэм. — Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь поклонялся Двойной Звезде.

— Услышанное тобой соответствует истине, о мудрый отец клана, — сказал Фральк. — Сегодня утром, к примеру, они встали незадолго до рассвета и долго разглядывали сквозь облачный покров в восточной части неба Двойную Звезду, ярко-голубой кружок и его маленького бледного спутника. Заметив, что мы наблюдаем за ними, пришельцы указали на нее, на себя и снова на нее. Другой причины для подобного утреннего ритуала, кроме как поклонения божеству, я не вижу.

— А что если существа пытались сказать вам, что они ПРИБЫЛИ с Двойной Звезды? — предположил Хогрэм. — Они созданы настолько причудливо, что я почти готов поверить в это.

Глазные стебли Фралька задергались было в подобострастном смехе, но тут он заметил, что Хогрэм не шутит. Молодой самец задумался. Ну что ж, и такая версия имеет право на существование. Почему нет? Раздумья не оставляли его и после того, как он покинул палаты хозяина владения. Визит к нему лишний раз напомнил Фральку о том, что следует вести себя с максимальной осторожностью не только в общении с чужаками, но и в разговорах с Хогрэмом. Старик был дряхл, но не погружен в маразм. На талой воде такого не проведешь.

ГЛАВА 3

— Надеюсь, они не будут возражать против нашего наблюдения за процессом появления на свет их детенышей, — сказала Сара, шагая за Реатуром вместе с Ирвом и Пэт.

— Я тоже, — ответил антрополог. — Судя по изоляции, в которой отец клана содержит свой… гарем, мы вполне можем получить от ворот поворот. С другой стороны, Реатур достаточно умен, чтобы понять: мы настолько отличны от его соплеменников, что нас не стоит брать в расчет. Мы все равно что евнухи…

Ирв засунул руки в меховых перчатках поглубже в карманы. Он успел заметить за собой, что делает так всякий раз, когда оказывается в Реатуровых палатах. От одной только мысли, что замок почти целиком построен изо льда, его пробирала дрожь. Ирв покосился на жену; она тоже засунула руки в карманы и подняла ворот.

— Как считаешь, именно этими ограничениями вызвано полное подчинение самок своим самцам? — спросила Сара.

— Нет, скорее всего, здесь имеет место универсальная константа вселенского масштаба. Я имею в виду абсолютный патриархат. Нерушимое господство самцов — не самая плохая минервитянская особенность, если вдуматься, — с глубокомысленным видом произнес Ирв, заработав негодующий взгляд Сары и короткий смешок Пэт. Даже Реатур, всю дорогу наблюдавший за людьми только одним глазным стеблем, слегка вытянул в направлении антрополога второй. Ирв не знал, относиться ли к этому как к знаку внимания, или как к случайному рефлексу.

Реатур распахнул дверь, ведущую в «женские» покои замка. По ту сторону двери тотчас же поднялся неимоверный шум — самки, явно не имевшие в своем словарном запасе слова «сдержанность», приветствовали своего короля (вождя?). Ирв до сих пор так и не определил для себя официальный статус титула Реатура. Восторг самок удвоился, когда они заметили, что хозяин владения пришел не один. Астронавты уже знали, что между собой минервитяне называли своих гостей «человеками». Так вот, самки считали «человеков» добрыми весельчаками, всегда готовыми принять участие в их играх.

Окружив гостей верещащей ватагой, «девчата» принялись переваливаться друг через друга, пихать, тыкать и толкать «человеков». Всякий раз, прикоснувшись к незащищенной одеждой человеческой коже, они в изумлении отводили руки, но спустя секунду снова протягивали их, стремясь прикоснуться к странной теплой плоти еще раз.

— Точно стая спятивших щенят, — сказала Пэт и улыбнулась: без улыбки на веселящихся минервитянок смотреть было невозможно.

Ирв отдернул голову назад, чудом увернувшись от когтя совсем юной самочки, но ей все же удалось царапнуть его по меховой шапке. При этом она издала почти сверхзвуковой визг.

— Мне они больше напоминают мою двухгодовалую племянницу, — признался Ирв и погрустнел. Он и забыл, что сейчас Бетти уже исполнилось три. А когда «Афина» вернется на Землю, пятилетняя девочка, скорее всего, даже не узнает ни тетю Сару, ни дядю Ирва.

— Похожи на недавно научившихся ходить детей, правда? — медленно проговорила Сара. — Как шаловливые девчушки.

— Только не та, которую зовут Байал, — вставила Пэт, и Ирв кивнул в знак согласия. Ни одна земная женщина не могла выглядеть столь впечатляюще… беременной. Большие выпуклости снизу вдоль туловища делали Байал мгновенно узнаваемой среди товарок, тогда как даже Реатура земляне различали в толпе соплеменников не сразу. Именно из-за этих выпуклостей Байал двигалась медленнее остальных и подошла к «человекам» последней.

— Хелло, Байал, — Ирв взмахнул рукой.

— Хелло, Ирв, — ответила самка, взмахнув тремя руками одновременно. Она воспроизвела жест и приветствие антрополога со сверхъестественной точностью, правда, использовав при этом больше рук, чем следовало. Как заметила Сара, минервитянки действительно напоминали детей и демонстрировали присущую им способность к мимикрии. Ирв решил поразмышлять над этим позже.

— Реатур! — воскликнула Байал, пробиваясь к повелителю, а затем разразилась потоком слов, которые Ирв, даже спустя две с половиной недели после посадки «Афины» на Минерву, воспринял как полную тарабарщину.

Но Реатур и самки поняли, ЧТО сказала Байал. Все повернули к ней кто по одному, кто по два глазных стебля, и это единое волнообразное движение вызвало в воображении Ирва образ ветра, колышущего целый лес змей.

Повинуясь короткому окрику Реатура, самки, стоявшие между ним и Байал, мгновенно расступились. Хозяин владения двинулся вперед, «человеки» последовали за ним.

Сара сжала локоть Ирва.

— Смотри! Вон над той почкой появился вертикальный разрез! Реатур рассчитал все верно… Вероятно, Байал вот-вот начнет рожать.

Ирв понял, что жена права, и его руки задрожали от волнения. И как тут не волноваться! Знание того, каким образом минервитяне появляются на свет, несомненно даст ему ключи к другим аспектам их жизни, не говоря уже о важности таких сведений для Сары и Пэт.

Реатур выглядел сейчас как любой готовящийся стать отцом супруг, заботящийся о жене на сносях. Он сжал две руки Байал парой своих и повел ее в комнату, из которой она вышла в «гостиную». Остальные самки остались на месте и начали выкрикивать им вслед имя Байал и одно из нескольких минервитянских слов, значение которых Ирв успел усвоить: «Прощай!».

— А мы пойдем? — шепнула Ирву Пэт. — Я сгораю от любопытства.

— Пойдем, — ответил он, секунду подумав. — Если Реатур или Байал не захотят терпеть нашего присутствия, они дадут нам знать.

Астронавты сделали несколько шагов и остановились, все же не уверенные, что Реатур позволит им присутствовать при столь интимном «мероприятии». Хозяин владения, глядящий на них двумя глазами, будто прочел их мысли и, помедлив, махнул рукой — ладно, мол, идите за нами, чего уж там.

Реатур привел Байал и землян в маленькую комнатку, в которой сразу же стало тесно от их присутствия. Сесть там можно было только на пол; минервитяне с их своеобразной «конструкцией» тела вообще не знали, что такое «сидеть» или «садиться», а потому не имели ничего похожего на стулья или скамьи. Гости решили остаться на ногах — не садиться же на ледяной пол, даже в утепленных штанах.

Байал отколупнула от стены небольшой кусок льда и положила его в рот. Реатур отломил еще один и протянул его самке. Пока та с аппетитом хрумкала ледышками, хозяин владения нежно поглаживал ее тремя руками.

— Он очень внимателен к ней, — вполголоса пробормотала Сара. — До чего трогательная сцена! А Байал вовсе не выглядит обеспокоенной.

Перемещаясь по комнатенке, насколько позволяло ее ограниченное пространство, Пэт делала снимок за снимком.

— Шум? Почему? — спросила Байал, указывая на фотокамеру. Ирв еще неделю назад заметил, что минервитянские самки изъясняются менее сложным языком, чем самцы; сейчас же Байал намеренно упрощала свою речь еще больше, так, чтобы ее поняли земляне.

— «Никон», — ответила Пэт, не вдаваясь в подробности. Достаточно было того, что теперь Байал знала, как называется жужжащая штуковина. Реатур, тот уже привык к шуму фотокамеры. — Смотрите! — Пэт обернулась к Саре и Ирву. — Трещины над каждой почкой удлиняются.

— Шестеро детенышей сразу? — Ирв покачал головой. — Моя двоюродная сестра родила двух малышей с перерывом в два года, и с тех пор дома у нее царит хаос. — Он улыбнулся, вспомнив, какой кавардак устраивали в доме Виктории его племяшки, но спустя секунду, посерьезнев, добавил: — Впрочем, в огромном семействе Реатура лишние полдюжины детей, полагаю, погоды не делают.

— Трещины растут, — сказала Сара. — Если процесс будет продолжаться с такой скоростью, то либо детишки здесь рождаются очень быстро, либо Байал просто распадется на несколько сегментов, как поделенный на дольки апельсин. Смотрите: по-моему, она совершенно счастлива. Когда на Земле получат наш отчет, многие женщины станут завидовать этой минервитянке.

Теперь трещины не только удлинялись, но и становились шире. Вскоре наружу показались ножные стебельки новорожденных. Шесть малышей, каждый о шести ножках, плюс шесть ног Байал… Ирв начал прикидывать, сколько ног получится в сумме, и в его памяти всплыла детская загадка-считалочка про человека, его жен, кошек, крыс и Бог знает кого еще. Он не мог отвязаться от этого арифметического бреда все время, пока наблюдал, как из шести «утроб» роженицы появлялись маленькие туловища, потом руки, головы, глазные стебли новорожденных.

— Они соединены с матерью посредством ротовых отверстий, — заметила Пэт. — Устроено разумно: детеныши получают питание непосредственно от нее и не нуждаются в таком органе, как плацента.

— А как они избавляются от своих «отходов»? — спросила Сара.

— Видишь те трубочки вокруг центрального рта, которые соединяют мать и ребенка? Наверняка это каким-то образом происходит через них. Их тоже шесть, конечно. Похоже, эта цифра здесь шаблонная.

— А каким образом детеныши отделятся от Байал, Пэт?

— Пока не знаю. Но скоро мы увидим… Ага, смотри — маленькие трубочки будто отстегиваются. Там, где они входили в нее, открылось маленькое кровотечение. Минервитянская кровь темнее нашей, правда?

— Да, — кивнула Сара и подалась вперед, чтобы лучше видеть.

Ирв наблюдал за Реатуром. Когда началось кровотечение, самец подошел вплотную к Байал, погладил ее и что-то сказал. Ирву показалось, что он снова услышал слово «прощай», но уверенности у него не было. Впрочем, все звуки записывал лежавший в нагрудном кармане магнитофон.

— Смотри, Пэт, — сказала Сара. — Мышцы вокруг ртов детенышей как бы расслабляются. По принципу похоже на сфинктерное [7] кольцо.

— Да, такое случается у детенышей сумчатых животных. Эти мышцы помогают им прикрепляться к материнскому соску, пока они сидят в сумке. Полагаю, что сейчас малыши просто отсоединятся и шлепнутся на пол.

Детеныши упали на пол почти одновременно.

Кровь хлынула из Байал шестью мощными струями, бьющими оттуда, где к ней «крепились» новорожденные. При таком обильном и быстром кровотечении ее силы скоро иссякли. Менее чем через минуту руки и глазные стебли самки обмякли и безвольно поникли. Она покачнулась и начала сползать по стене вниз.

— Прощай, — сказал Реатур; и на сей раз Ирв узнал слово безошибочно. Самец осторожно уложил Байал на пол, стараясь, чтобы ее тело не задавило новорожденных.

— Она мертва, — произнесла шокированная зрелищем Пэт.

— Мертвее не бывает, — угрюмо подтвердила Сара и подняла ногу. С подошвы ее сапога закапала минервитянская кровь — она заливала весь пол. — Родить минервитянке, это все равно что мне или тебе перерезать обе сонные артерии.

— Но это же ненормально! Наверное, случилось что-то непредвиденное…

— Нет, — бросил Ирв, прежде чем жена успела ответить. Сара бросила на него недовольный взгляд. — Вероятно, так происходит всегда! Посмотрите на Реатура. Он точно знал, чего ожидать. Он видел это прежде. Радости он, конечно, не испытывает, но уже пришел в себя и занялся обычным делом.

Реатур сгонял в одно крошечное «стадо» шестерых маленьких минервитян, резво скачущих по полу. Несмотря на удивительную для младенцев активность, они напоминали Ирву скорее только что вылупившихся из яиц ящерок и черепашек, нежели новорожденных детенышей разумных существ. Реатур согнал их всех в кучу и принялся собирать одного за другим. Взяв троих в одну руку, двоих в другую, и одного, отдельно, в третью, он выпрямился и посмотрел на дверь.

— Почему не со всеми? — спросил Ирв, показывая на последнего малыша.

— Самец, — сказал Реатур. Потом поднял повыше других трепыхающихся и визжащих детенышей. — Самки. — Он добавил еще что-то, но Ирв покачал головой в знак того, что не понял последнюю фразу. Тогда хозяин владения снова поднял самочек, как бы показывая, что они являются таковыми, и произнес: — Скоро прощание, как с… — и указал свободной рукой на неподвижное тело Байал.

— Значит, это случается со всеми ними? — Сара словно оцепенела от ужаса и гнева. — Беременеют, а потом умирают? Но ведь они разумные существа и могли бы стать такими же полноправными членами общества, как и самцы, если бы, если…

Она запнулась.

— Если бы жили дольше, — закончил за нее Ирв. Она кивнула, не глядя ни на мужа, ни на Реатура.

— Биологически это в какой-то степени имеет смысл, — неохотно заговорила Пэт. — Они воспроизводят себе подобных, затем уступают место следующему поколению.

— Но кто заботится о детенышах? — вскинулась Сара.

Пэт задумчиво посмотрела на извивающихся в руках Реатура минервитят.

— Судя по их виду и поведению, они вполне способны заботиться о себе сами. Если они могут самостоятельно находить пищу, а видимо, так оно и есть…

— Полагаю, что воспитанием самцы могут заниматься не хуже самок, — вставил Ирв — Или другой вариант: они оставляют новорожденных самочек здесь, среди «женщин», зная, что они… э-э… зная, что они долго не протянут, а маленьких самцов забирают отсюда, чтобы вырастить из них, как выразилась Сара, полноправных членов общества.

— Отвратительно, — пробормотала Сара, по-прежнему не глядя на мужа.

— Я не сказал, что мне нравится такой порядок вещей. — Ирв вдруг с силой хлопнул себя ладонью по лбу, будто осененный какой-то новой мыслью. — Знаете, девочки, что я вам скажу? Нам надо постараться сохранить в тайне от Реатура и его соплеменников то, что мы не… В общем, то, что не все из нас — самцы.

Женщины изумленно вытаращились на антрополога.

— Нам следует выйти отсюда, и чем быстрее, тем лучше, — сказала Сара, покраснев. — Если я засмеюсь, то остановиться не смогу.

Ирв дождался момента, когда один из глазных стеблей Реатура повернулся к нему, затем приблизился к самцу, поклонился и сказал на местном языке:

— Прощай, — и сам вздрогнул, почувствовав пробежавший по спине холодок; за последний час это слово повторялось слишком часто и теперь уже крепко въелось ему в память.

— Прощай, — ответил хозяин владения голосом, в котором Ирв не смог уловить ни единого намека на какие-либо эмоции. Реатур не обращал никакого внимания и на странные взвизгивания малышей, из чего антрополог заключил, что именно такие звуки и издают обычно новорожденные минервитята.

— Пошли, — Ирв мотнул головой. Астронавты вышли в «гостиную», где как ни в чем не бывало резвились Реатуровы супруги. Как всегда полные любопытства и интереса, они окружили гостей и принялись засыпать их вопросами. Ирв даже обрадовался, что незнание языка лишает его обязанности отвечать на них.

У ворот замка землян ожидали оставленные ими космовелосипеды. Специально сконструированные известной фирмой для экипажа «Афины», они обладали проходимостью вездехода и все вшестером весили вдвое меньше, чем он.

— Я возвращаюсь на корабль, — заявила Пэт, садясь в седло. — Хочу проявить фотографии.

— А я просто прокачусь, — сказала Сара. — Есть над чем поразмыслить.

Она крутанула педали и покатила по извилистой тропинке, убегающей в поля. Пар, выходящий у нее изо рта, струился следом прозрачным морозным шлейфом.

Ирв замешкался, и Пэт заметила это.

— А ты? — спросила она. — Поехали со мной.

— Думаю, мне лучше остаться с Сарой. Она немного не в себе.

— Да брось ты! Она скоро оклемается. Все будет в порядке.

— Да, но… — он умолк и поехал по тропинке вслед за Сарой.

— Ну, как знаешь. Тогда пока, увидимся позже, — крикнула Пэт в спину Ирву и, не дождавшись ответа, со вздохом вырулила на дорогу и медленно двинулась в сторону «Афины».

* * *

— Я не понял, Валерий Александрович, — сказал Толмасов. — Попросите Фралька повторить.

— Он сказал… — начал было Брюсов.

Полковник поднял руку.

— Пусть он повторит то, что сказал. Я хочу сам научиться понимать минервитянский, не пользуясь услугами переводчика. — Решив освоить язык аборигенов, Толмасов взялся за дело со свойственной ему настойчивостью.

— Еще раз, пожалуйста, — попросил Брюсов Фралька.

— Медленно, — вставил Толмасов единственное слово, которое он употреблял достаточно часто, чтобы произносить его с уверенностью.

— Ты даешь мне… — Фральк указал на топоры, молотки и другие инструменты, принесенные русскими для обмена. — Часть я отдам Хогрэму, он… — Следующее слово было незнакомо полковнику, и он вопросительно посмотрел на Брюсова.

— «Обменяет», я думаю, — предположил лингвист. — Может, из контекста станет яснее. — Он снова обернулся к Фральку. — Продолжай.

— Хогрэм, он… — Опять то же самое слово. — Потом он использует полученное от вас для того, чтобы приобрести нужные вам товары. Кое-что из принесенного вами я не отдам Хогрэму. Я, — то же слово, — их сам. Часть из того, что мне дадут за них, я оставлю себе и сохраню. На другую часть возьму то, в чем нуждаюсь. А на то, что останется, я добуду товары, нужные вам.

— Не «обменяет»! — воскликнул Толмасов. — Я понял, что означает это слово… оно означает «продавать». Фральк продаст кое-что из того, что получит от нас, использует часть дохода для приобретения товаров у нас или у своих сородичей, остальное положит в кубышку… ну, и так далее. — Полковник потер глаза костяшками пальцев. — И кто из него получится в итоге?

— Нормальный капиталист, — тихо сказал Брюсов.

— Именно, — Толмасов взглянул на Фралька с несколько неприязненным интересом. Как «простого» инопланетянина, то есть как объект в чистом виде, его можно было изучать без предубеждений. А вот думать о нем как о капиталисте… здесь без идеологической борьбы не обойдешься. Полковник вдруг расхохотался.

— Что такое? — недоуменно поинтересовался Брюсов.

— Я представил его за рулем американской тачки, скажем, «форда». Занятное было бы зрелище.

— Да уж, — нервно улыбнулся Брюсов, оглядываясь. — Но в Москве это вряд ли сочтут смешным. Думаю, и Лопатин не обрадуется нашему открытию.

— В том-то и дело, — кивнул Толмасов. Он не отказался бы посмотреть на лицо гэбэшника, когда тот узнает новость.

Фральк издал звук, похожий на то, как женщина прочищает горло, когда сидящие с нею за обеденным столом мужчины слишком увлекаются деловыми разговорами и не уделяют ей должного внимания. Толмасов не в первый раз подумал о том, какой чудный музыкальный голос пропадает зазря и как странно то, что им обладает инопланетное существо, да еще — как совсем недавно выяснилось — мужского пола. Полковник отвесил Фральку почтительный поклон, как бы извиняясь за свою рассеянность. В ответ минервитянин не замедлил светски расшириться.

— Хочу больше, — он снова указал на молотки, топоры и на стоявшую поодаль коробку с карманными фонариками.

— Может, хватит с него топоров? — спросил Брюсов.

— Почему? Мы привезли их для обмена, а местные инструменты, оружие и, может быть, книги, которые мы получим от аборигенов, будут оцениваться на Земле на вес золота. Даже дороже, неизмеримо дороже. Но я усек, куда вы клоните, Валера.

Толмасов решил попробовать сам объясниться с Фральком, пользуясь своим весьма ограниченным словарным запасом.

— Эти…. — он указал на топоры. — Что ты с ними делать? Использовать на что?

— Использую для омало.

Толмасову хватило его познаний в минервитянском, чтобы понять, что Фральк скорее всего умышленно поменял употребленный им предлог «на что» на «для», но последовавшее затем слово, скорее всего существительное, было ему неизвестно.

— Омало? Что есть омало?

Из ответа Фралька Толмасов разобрал только «Ущелье Эрвис» — местное название Каньона Йотун. Он обернулся к Брюсову.

— Вы поняли, что он сказал?

Лингвист нахмурился.

— Омало — это что-то на противоположной стороне Ущелья Эрвис.

Толмасов сдвинул брови. Значение нового слова оставалось неясным.

— Повторите еще раз, медленно, — попросил он Фралька.

— Скармер, — минервитянин указал на себя. Потом указал на замок, где жил его король. Или отец? — Хогрэм Скармер.

— Фамилия? — спросил Толмасов лингвиста.

— Не думаю. Впрочем, он еще, кажется, не закончил.

Брюсов оказался прав. Явно упрощая свою речь, Фральк принялся объяснять дальше:

— Ущелье Эрвис… эта сторона… вся… скармер. — Он встряхнул всеми шестью руками, будто охватывая ими округу. — Ущелье Эрвис… та сторона… омало.

— Боже мой, — пробормотал Толмасов, боясь признаться самому себе, что он понял минервитянина правильно. — Валера, кажется, я все понял. Он пытается сказать нам, что к востоку от каньона находится другая страна, а омало — это, видимо, населяющее ее враждебное племя. Так что нам следует десять раз подумать, прежде чем вооружать здешний народец.

— Я полагаю, Сергей Константинович, что вы должны проконсультироваться с Москвой, — сказал Брюсов.

Полковник поморщился. Брюсов готов был «консультироваться» с Москвой по любому поводу, вплоть до того, какую пару носков ему следует надевать утром.

— Боюсь, вы правы, — ответил Толмасов, неохотно кивнув. — Американцы-то скорее всего контактируют как раз с этими самыми омало. Представляю реакцию Кремля на наш военный конфликт с ними, пусть даже и вынужденный. Наши и так уже едва не вляпались в ядерную заваруху в Ливане.

— Надо как можно тщательнее подойти к изучению местной ситуации, — заметил Брюсов.

— Само собой.

— Будем уведомлять «Афину»?

— Пусть об этом тоже позаботится Москва. Правда, будь моя воля, я бы пока не стал.

* * *

Реатур привел в порядок Палату Почкований. Он всегда тяготился этой работой — неприятной и мрачной; потому и не поручал ее самкам. И еще потому, что они, в силу своей природы, просто-напросто не выполнили бы ее должным образом. Хозяин владения вынес труп Байал в большой зал, надеясь, что самки, почувствовав приближение ночи, уже разошлись по своим маленьким комнаткам и легли спать. Но он ошибся. Нумар и Ламра с визгом носились друг за другом, изредка сталкиваясь и падая. Заметив хозяина владения с его ношей, они притихли и подошли к нему.

— Это Байал, — сказала Нумар.

— Как грустно, — отозвалась Ламра без особой скорби, словно сожалея о разбитом горшке или о мертвом животном. Слишком юная, она не осознавала, что судьба Байал уготована и ей. Будто лишний раз подтверждая свою наивность, она обратилась к Реатуру: — Потрогай меня. Наверное, я скоро буду почковаться.

Пробежав пальцами по ее телу, он нащупал маленькие, пока еще едва заметные выпуклости и как можно нежнее ответил:

— Я тоже так думаю, Ламра.

— Хорошо! — воскликнула Ламра.

«Нет, — с грустью подумал Реатур, — она не понимает, что почкование убьет ее, лишит жизни». Печаль навалилась на Реатура тяжким грузом. Ни к одной из своих самок — ни в прошлом, ни в настоящем — не питал он такой любви, как к Ламре. Было в ней что-то свое, отличавшее ее от остальных. Что именно? Реатур так и не понял этого, но знал, что будет скучать по Ламре, когда она выполнит свое предназначение и уйдет во мрак. «Может, к тому времени в земли омало забредет странствующий менестрель, и я попрошу его за хорошую плату сложить памятную песнь в честь усопшей», — с надеждой подумал он.

Пока Реатур предавался грустным размышлениям, заскучавшая Нумар что есть силы толкнула Ламру тремя руками и вприпрыжку пустилась наутек. Издав пронзительный крик, настолько громкий, что наверняка разбудила половину спящих самок, Ламра бросилась ей вдогонку.

Реатур с телом Байал на руках вышел из зала и запер за собою дверь. Он уже почти дотащил труп до полей, когда встретил Энофа, возвращавшегося в замок от летающего дома человеков. «Наверняка опять замучили расспросами», — предположил Реатур. Если бы не отменная вежливость, с которой человеки задавали свои бесчисленные «зачем» и «почему», хозяин владения давно бы заподозрил в них скармерских шпионов.

Эноф вгляделся в темноту и, различив, ЧТО тащит Реатур, спросил:

— Не желаешь ли ты, чтобы я выполнил эту работу вместо тебя, отец клана?

— А? Нет, спасибо, Эноф. Слишком мало получают самки от жизни, и поэтому я стараюсь дать им все, что могу, и оказать им скромные почести хотя бы после смерти.

Эноф сжал и разжал пальцы одной из рук в знак согласия.

— Ты прав, отец клана. В моем жилище только две самки, и я обращаюсь с ними так хорошо, как только могу. Себе же на пользу — если не держишь их за животных, они веселы и довольны; тогда общаться с ними приятно.

— Полностью согласен с тобой, — сказал Реатур.

— Как себя чувствуют отпочковавшиеся? — поинтересовался Эноф.

— Самец довольно большой и выглядит крепышом. Самочки тоже вроде бы здоровенькие, — Реатур выпустил воздух из дыхательных пор. — Впрочем, время покажет.

Эноф понял, что имел в виду хозяин владения.

Многие отпочковавшиеся умирали очень рано. Если самцу удавалось прожить пять лет, он мог рассчитывать на долгую жизнь. Что касается самок, то добрая половина из них вообще не доживала до возраста почкования. А те, которые доживали… Тех ждала судьба Байал, независимо от того, насколько сильны и здоровы они были.

— И сколько теперь у тебя самцов? — спросил Эноф.

Реатуру пришлось считать на пальцах, но, даже закончив подсчет, он ответил не слишком уверенно:

— Ну, если учитывать последнего, думаю, мне не хватает еще троих, чтобы было четырежды по восемнадцать.

— Неплохо, — с оттенком зависти произнес Эноф, затем почтительно расширился. — Прошу прощения, отец клана, что задержал тебя и отвлек от того, что ты собирался сделать, — проговорил он и двинулся в сторону замка.

Реатур и не думал сердиться на Энофа за то, что тот отвлек его от скорбного дела, к которому он никогда не относился с энтузиазмом. Хозяин владения притащил труп Байал на тот участок поля, где летающий дом человеков опалил посевы. Он знал, что большую часть загубленных растений пожрут животные-падальщики, но то, что останется, сгниет и удобрит почву.

Бродячие торговцы и путешественники рассказывали, что где-то далеко на юге проживает народ, который — летом, по крайней мере — закапывает своих усопших в землю. Там подобный обычай оправдывал себя, поскольку земля размораживалась вглубь почти на рост взрослого самца и оставалась мягкой чуть ли не полгода. Во владениях Реатура и его соседей такой труд с устройством похорон просто не стоил бы затраченных усилий.

Положив труп на пашню, Реатур пробормотал молитву и попросил богов даровать Байал в ином мире ту долгую жизнь, которой ей не довелось насладиться здесь. Добавив к этому краткую просьбу о здоровье отпочковавшихся, хозяин владения расширился в знак последней дани уважения к их матери.

Спустя несколько секунд два его глаза ослепила яркая вспышка темно-лилового цвета. Реатур едва не выпрыгнул из своей кожи. Сияющие разноцветные круги поплыли перед глазами, даже после того, как Реатур закрыл их — будто в ясный день он взглянул прямо на солнце.

Не сразу сообразив, что к чему, хозяин владения повернул в направлении вспышки еще один глазной стебель и увидел человека, направлявшего на него какой-то предмет.

— Следовало бы сразу догадаться, — пробормотал Реатур, и тут новая вспышка на время вывела из строя и третий его глаз.

— Хватит! — возопил он.

— Что?

Это и в самом деле был человек с голосом, как у самца. Как у молодого самца. Цветные круги перед теми двумя глазами, которые вспышка ослепила сначала, начали блекнуть, и Реатур решился глаза открыть. Они видели! «Стало быть, я не останусь полуслепым навечно. Таким, как человек… » — подумал Реатур и, ненадолго позабыв о собственном гневе, даже посочувствовал пришельцам.

— Что за вещь? — спросил он, подходя к человеку и указывая на предмет в его руке. Ему пришлось повторить свой вопрос еще несколько раз, прежде чем человек неуверенно спросил:

— Реатур?

— Кто же еще? — пробурчал хозяин владения и вдруг впервые за все время общения с пришельцами задался вопросом: а что если человекам внешность омало кажется столь же необычной, как и их облик — его, Реатура, соплеменникам? — Что это за вещь? — спросил он снова.

Самец по имени Сара — а это был именно он — наконец-то понял вопрос.

— Фотокамера с мощной вспышкой. Делатель картинок, только с солнцем, — добавил он на языке омало.

— А-а… — ответил Реатур. Он понятия не имел, каким образом работают человеческие приспособления для делания картинок, но результатами этой работы восхищался. Некоторые штуковины выплевывали картинки сразу — они получались такими же изумительно подробными и точными, как и та, первая, с изображением Странной Вещи, показанная ему человеками в день, когда их летающий дом упал с небес. Реатур уже имел картинку самого себя и еще две — Терната и замка; человеки, к вящему удивлению хозяина владения, даже не запросили за них никакой платы.

— Почему такой большой свет? — спросил он.

Сара объяснял долго, стараясь изо всех сил, надо отдать ему должное. Реатур почти ничего не понял. Во-первых, Саре явно не хватало слов. Во-вторых, хозяин владения подозревал, что некоторые понятия человеков столь же странны, как и они сами, а потому объяснить их на чужом языке нелегко. Единственное, что он разобрал, — это то, что устройству для делания картин требовалось много света, чтобы видеть.

Сара положил делатель картинок в один из карманов своей внешней шкуры. До Реатура лишь недавно дошло, что эта самая шкура не являлась неотъемлемой частью пришельцев; он догадывался даже, что время от времени они ее снимают.

Из другого кармана Сара вынул еще один предмет. Реатур услышал тихий щелчок, после чего из предмета хлынул свет — не одиночная ослепляющая вспышка, но ровный и менее яркий луч, не такой страшный для глаз.

Сноп света, тактично направленный Сарой к ногам Реатура, выхватил из мрака тело Байал.

— Самка после почкования? — спросил Сара.

— Конечно, — сердито ответил он; человеки имели дурацкую привычку спрашивать об очевидном.

— Я посмотреть на самка поближе? — Ему пришлось прибегнуть к помощи жестов и несколько раз повторить свою просьбу, прежде чем Реатур понял ее смысл. Хозяин владения заколебался. Он самолично убрал Палату Почкований после смерти Бай-ал, поскольку не желал, чтобы другие самцы прикасались к ЕГО самке, пусть даже и мертвой. Но с другой стороны, он ведь позволил человекам заходить в покои самок, поскольку пришельцы настолько необычны по своему строению и всему прочему, что вряд ли вознамерятся внедрить свои почки в его самок. Кроме того, бедняжка Байал больше никогда не будет почковаться, это уж точно.

— Смотри, если желаешь, — ответил наконец Реатур и спустя секунду внятно гаркнул: — Да! — С человеками следует изъясняться как можно проще.

Хозяин владения зашагал к замку, не спуская одного глаза с Сары, согнувшегося над трупом Байал. Эта странная поза, свойственная исключительно человекам, по-прежнему поражала его своей нелепостью. Расширяться пришельцы не умели.

И снова Реатур посочувствовал человекам. Что это за жизнь, со столь несовершенными телами?

* * *

Молодой самец бросил фонарик к ногам Фралька, хотя сначала явно намеревался бросить его не к ногам, а именно на одну из ног старшего из старших.

— В чем дело, Маунтенк? — спросил Фральк удивленно и сердито. Прямой наследник хозяина владения, он редко сталкивался с такой грубостью по отношению к себе.

Но Маунтенк был рассержен не меньше.

— Эта паршивая штуковина сдохла, Фральк, — мрачно заявил он. — Она больше не загорается, и я хочу, чтобы ты вернул мне восемнадцать каменных ножей, которые я тебе уплатил за нее.

— Как долго она протянула, Маунтенк?

— Всего четыре ночи, — резко ответил самец. — Я заставлял ее делать свет только в темное время, чтобы видеть работу, которую я делал, а сейчас смотри, — он щелкнул маленьким переключателем, — издохла. Я хочу мои ножи обратно.

— Прежде позволь мне посмотреть. Может, я смогу оживить ее, — сказал Фральк. Ножи Маунтенка он обменял, сам уже не помня, на что, но заработал на них неплохо.

Маунтенк взглянул на него сразу тремя пылающими глазами.

— Ну что ж, сделай милость.

— Хорошо, подожди меня здесь, — ответил Фральк спокойно. На самом деле он ужасно нервничал. Еще бы! Маунтенк был далеко не единственным, кому старший из старших успел выгодно продать лампы. Если все проданные самцам «делатели света» начнут умирать… Фральку не хотелось думать, ЧТО может тогда случиться с ним. Поэтому он поспешил к палатке чужаков, дабы показать им умершую лампу и спросить, можно ли ее оживить.

Около палатки стояла штуковина — Фральк про себя называл ее наземной лодкой, — которую чужаки использовали для путешествий по окрестностям. Он не раз видел, как она катится по земле на четырех круглых приспособлениях, заменяющих лыжи. Первый раз увидев наземную лодку, старший из старших вспомнил, как летающая лодка чуть не упала на него сверху, и решил, что чужаки, должно быть, заядлые путешественники, причем весьма и весьма опытные. Он еще задумался тогда, почему никто и никогда не видел их прежде. Может, они действительно прибыли с Двойной Звезды?

Памятуя о странном обычае чужаков, Фральк остановился возле палатки, а не вошел в нее сразу.

— Привет! — крикнул он и добавил на чужацком языке: — Здрасьте!

Никакого ответа. Он громко поздоровался еще раз. Снова тишина. Может, они отправились пешком прогуляться по городу Хогрэма? Нет, только не сегодня! Сегодня они действительно нужны ему.

Фральк повторил приветствие в третий раз — и на своем языке, и на человечьем. Наконец вход в палатку открылся. Фральк почувствовал такое облегчение, что почти не обратил внимания на поток спертого теплого воздуха, хлынувшего изнутри. Из палатки, поправляя на себе внешнюю кожу, выглянул чужак.

— Бр-р-р, — произнес он слово, абсолютно ничего не говорящее Фральку.

Мгновение спустя рядом с первым появился второй чужак, суетливо расправляющий внешнюю кожу. Суетливо и слишком долго, как показалось Фральку. «Конечно, имея всего две руки, будешь неуклюжим», — саркастически подумал он.

— Фральк? — спросил тот, что вылез вторым, единственный самец с более или менее нормальным голосом, по высоте напоминающим Фральку его собственный. Именно благодаря ему старший из старших довольно легко запомнил имя этого пришельца.

— Да, Катерина Федоровна, — Фральк постарался выговорить имя как можно тщательнее; человеческие слова давались ему нелегко. Он уже усвоил, что вторая часть человечьего имени означает память об отце того или иного чужака. На фоне прочих странностей пришельцев этот обычай казался ему вполне разумным. «Ну ладно, ближе к делу», — подумал Фральк и спросил: — Валерий Александрович здесь?

Самец по имени Катерина поворочал головой из стороны в сторону — жест до смешного нелепый, означающий «нет».

— Шота, я — здесь, — сказал Катерина. — Валерий, Сергей… — чужак запнулся, подыскивая нужное слово, — уходить.

— Уходить, смотреть, делать картинки, — подтвердил Шота.

— Да, — сказал Фральк на языке чужаков, показывая, что он их понял.

Шота что-то проговорил, но так быстро и сложно, что Фральк не смог уловить смысл. При общении с этим чужаком старший из старших всегда слегка нервничал, то ли памятуя о той первой встрече, когда он, как трусливый омало, испугался делателя картинок, то ли из-за того, что Шота частенько издавал неприятные лающие звуки, служившие пришельцам эквивалентом смеха.

Он и сейчас лаял, поглаживая участок тела Катерины пониже передней части головы, между руками. Катерина сбросил с себя чужую руку; его внутренняя кожа, обычно розовая, приобрела густо-красный оттенок. Изменение цвета и явно враждебный жест заставили Фралька предположить, что Катерина и Шота ссорятся.

Но тут Шота произнес еще одну фразу, после которой залаяли оба чужака. Катерина повернул свою голову к Фральку — так один скармер повернул бы глазной стебель к другому, желая обратиться к нему.

— Ты… э… что хотеть? — спросил Катерина.

Фральк показал делатель света и несколько раз щелкнул маленькой штучкой на нем.

— Нет света, — сказал он. — Наверное, умерла. Ты можешь оживить ее, чтобы она снова делала свет?

— Дай мне, — сказал Шота, и Фральк сунул лампу ему в руку, на которой заметил два лишних пальца. Это, по его мнению, не компенсировало недостатка рук.

Шота встряхнул делатель света. Фральк делал то же самое, когда пытался заставить его работать.

— Нет, — сказал Шота, обнажая белые жвалы во рту. — Не мертва и не…

— Не сломана? — догадался Фральк. — Если не сломана, то почему она остается темной?

Шота сказал что-то Катерине, а затем перевернул лампу таким образом, что загорающаяся ее часть оказалась внизу. Он крутанул лампу в руках, и она, к удивлению Фралька, распалась на две части.

Фральк вытянул глазной стебель, чтобы получше видеть, что делает Шота. Чужак, похоже, пытался извлечь внутренности лампы, но у него это плохо получалось. Что-то пробормотав, он положил лампу на землю и стянул со своих рук внешнюю кожу.

— Бр-р-р, — повторил он загадочное слово, поднял лампу и быстро вынул из нее два цилиндрика. Фральк заметил, что под внешней кожей на пальцах пришельца имелись когти, правда, очень маленькие и тупые.

Катерина исчез в глубине палатки и, вернувшись, передал Шоте пару цилиндриков, идентичных тем, которые были вынуты из лампы.

Шота вложил в нее новые цилиндрики, натянул на руки внешнюю кожу и соединил две части лампы в одно целое. Затем он щелкнул маленькой штучкой, и лампа загорелась. Шота подал ее Фральку.

— Спасибо, — поблагодарил старший из старших. Теперь конфликт с Маунтенком был улажен.

Шота поднял валявшиеся на земле цилиндрики.

— Эти мертвые, — сказал он. — Пользоваться долго, они умирать, не давать… — чужак не смог договорить, но Фральк уловил суть. Свет, вернее какое-то его ограниченное количество, содержался в маленьких цилиндрах. Маунтенк жег лампу четыре ночи напролет, не давая ей отдыхать, и поэтому свет в цилиндриках кончился очень быстро.

— Они все так делают? — в ужасе спросил Фральк. Луч света от лампы попал ему в один из глаз, и он торопливо погасил ее — зачем попусту тратить драгоценный свет в дневное время?

— Все, — подтвердил Шота.

Фральк вновь почувствовал себя подвешенным над бездной, как тогда, на мосту, когда он возвращался из владений Омало.

— Надеюсь, у тебя есть еще такие?

Лающий смех чужака приобрел какой-то другой оттенок, не слышанный Фральком прежде. Какой-то зловещий, что ли…

— Есть, — ответил Шота. — Что ты дашь за них?

«Неудивительно, что он действует мне на нервы», — подумал Фральк, начиная торговаться. В лишенных стеблей глазах пришельца застыла твердая решимость не продешевить. «Своего не упустит», — уважительно отметил старший из старших. Более высокой похвалы он не знал.

* * *

— Неприятная картина, — прокомментировал Брэгг, заглядывая через плечо Сары, которая просматривала только что проявленные фотографии трупа Байал.

— Мягко сказано, — буркнула Сара, ожидавшая, что снимки произведут на командира более сильное впечатление.

— Стало быть, именно такой ценой появляются на свет новые минервитяне? — спросил Брэгг и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Похоже, понятие «акушерство» здешним жителям незнакомо.

— Какое там… — горько вздохнула Сара, и тут ее беспомощная, с трудом сдерживаемая ярость выплеснулась наружу. — Какое, к дьяволу, акушерство! Они и в мыслях не держат, что роженице нужно оказывать помощь. Видишь вот эти жуткие раны? — ее палец запорхал над фотографиями, сначала над одной, потом над другой.

— Ну, — кивнул Брэгг.

— В этих местах каждый детеныш прикреплен к самке большим кровеносным сосудом. Когда плоды созревают и наступает пора разрешения от бремени, кожа над детенышами разрывается, они отсоединяются от матери, и она истекает кровью до смерти. Весь пол кровищей залило… — Сара несколько раз мыла свои сапоги, но пятна засохшей крови Байал все еще оставались в углублениях рифленых подошв.

— Ты можешь что-нибудь сделать, чтобы предотвратить такой исход родов? — Брэгг задал вопрос таким тоном, будто догадался о намерении, в котором Сара только что призналась самой себе. Проницательность командира даже испугала ее, и она неуверенно ответила:

— Я не знаю… Сомневаюсь… Я хотела бы, но еще не знаю, как.

— Но ведь ты не прочь попробовать, не так ли? Она вскинула голову и посмотрела Брэггу прямо в глаза.

— С чего ты взял?

— С того, как ты об этом говоришь, — морщинки в уголках его глаз лукаво изогнулись, но сами глаза оставались серьезными и смотрели уверенно. «Как у снайпера», — почему-то подумала Сара. Она осознала себя мишенью, и ей это не понравилось — В твоем голосе слышатся нотки летчика-испытателя, который собирается освоить новую машину. И он знает, что освоит ее, — спокойно добавил Брэгг.

— Может быть, — рассмеялась Сара — Но я не уверена не только в том, что эта машина взлетит, но и в том, следует ли ей летать вообще.

— А почему бы ей не летать? — спросил Брэгг без тени улыбки.

— Потому, что мне кажется… — По ряду причин Саре не хотелось развивать свою мысль, но она все же решила высказаться. — Похоже, что минервитянки самим ходом витков эволюции подготовлены к тому, чтобы родить один раз и умереть. Пэт пытается выяснить, существует ли такой порядок вещей у животных А я думаю, что самки приносят потомство молодыми, очень молодыми — ни одна из них не достигает возраста зрелого самца.

Брэгг поджал губы.

— Да, думаю, минервитянским мужчинам не грозят проблемы с движением феминизма.

— Это не смешно, Эллиот, — воскликнула Сара.

— Я и не говорю, что это смешно. Так что ты предлагаешь?

— Да не знаю я, — Сара устало вздохнула. — Предположим, мне удастся спасти нескольких самок, пока мы здесь. И что потом? Они снова забеременеют и умрут? И еще, если они выживут после первых родов, как отнесутся самцы к появлению взрослых самок? Не думаю, что подобный вопрос когда-либо возникал здесь.

— Это большая ответственность — переворачивать весь их общественный строй вверх дном, — заметил Брэгг — А ведь именно к этому могут привести такие действия. Твое ли это дело?

— Я понимаю, — сокрушенно ответила Сара. — Но разве мое это дело — смотреть, как люди, ну, во всяком случае, разумные существа, умирают преждевременно? И умирают таким вот образом?

Как бы в подтверждение слов Сары из проявочного аппарата выползло новое фото — еще одно немое свидетельство ужаса.

— Может быть, твое дело — просто наблюдать и запоминать. Минервитяне — не люди… А даже если и люди, то не такие, как мы, — поправил себя командир, прежде чем Сара успела возразить. — Думаю, следует предоставить здешний народ самому себе; пусть идут в ад — или в рай — своим собственным путем.

— Ну что же, возможно, ты прав, — Сара с сожалением осознала, что разговор закончен.

Брэгг, как всегда, был прямолинеен, логичен и благоразумен… Однако всем своим существом она восставала против того, что он говорил. «Если я найду способ, как уберечь минервитянских самок от смерти при родах, — сказала она себе, — то попробую применить его, и тогда местному народцу придется смириться с последствиями».

Брэгг направился к дверям.

— Иду на камбуз, поищу чего-нибудь перекусить. Не желаешь составить мне компанию?

— Пожалуй. Бог его знает, когда вернется Ирв. Может, заночует в замке, как он уже делал пару раз. Удивляюсь, как он выдерживает. Даже в спальном мешке…

— … холодрыга страшная, — закончил Брэгг.

Сара кивнула.

— Что до меня, так я после просмотра этих фотографий боюсь оставаться здесь одна.

Брэгг лишь неопределенно хмыкнул.

На камбузе он выбрал для себя пакетик жареного подсоленного миндаля и, разорвав алюминиевую фольгу, с тоской произнес:

— Полагаю, у минервитян вряд ли есть что-нибудь хоть отдаленно смахивающее на пиво.

— Ты прекрасно знаешь, что нет, — ответила Сара, вскрывая тюбик с этикеткой «Абрикосы» — вся пища на «Афине» содержалась в герметичных тюбиках и контейнерах, в расчете на условия невесомости. — Если когда-нибудь решишь удалиться от корабля на приличное расстояние, бери с собой запас провизии. Местная вода и лед, в общем, вполне пригодны для употребления, но Боже тебя упаси съесть что-нибудь. Пожалеешь.

— Ты уже раз в десятый говоришь об этом, — заметил Брэгг, с хрустом раскусывая миндаль.

— Уж поверь мне, сделай милость. Чем больше я знакомлюсь с местной биохимией, тем больше убеждаюсь в ее токсичности.

— Забавно, — ответил Брэгг. — Основные химические элементы те же самые, что и на Земле, верно? — Сара утвердительно кивнула. — Почему же они не вступают в реакции по сходным принципам?

— На Земле жизнь зародилась в теплых тропических морях, — объяснила она, выдавив себе из тюбика в рот немного абрикосовой пасты. — Здесь же водную среду можно назвать какой угодно, только не тропической.

— Горькая и печальная истина, — произнес Брэгг, растягивая слова. — Стало быть, все дело в изначальном различии температур?

— Точно. На Земле все живое как бы запрограммировано на то, чтобы функционировать наилучшим образом при высоких температурах. Даже животные, обитающие в зонах с приближенным к минервитянскому климатом — например, белые медведи, — сохраняют тепло тела посредством защитных слоев из жира или меха А здесь, на Минерве, теплой погоды в нашем понимании вообще нет и, судя по биохимическим анализам, никогда не было Так что все живые организмы изначально адаптированы к условиям холода Мясо минервитянской живности полно разного рода антифризами Не очень вкусно.

— Вроде как хлебнуть жидкости из радиатора автомобиля? — усмехнулся Брэгг.

— Вот именно, — вполне серьезно подтвердила Сара.

— Первые результаты начатых «Викингом-1» анализов предполагали это, но он не успел завершить биохимические эксперименты… Реатур умудрился вывести его из строя.

— И держит у себя в замке в качестве трофея.

— Угу. Я заканчивала университет, когда «Викинг— 1» совершил посадку на Минерву, и меня буквально шокировало известие о том, что передачи прекратились. Вот бы никогда не подумала, что познакомлюсь… с существом, которое искалечило «Викинг-1».

— Я тоже, — признался Брэгг.

— Тогда мне хотелось его убить, — Сара улыбнулась

— Тебе и НАСА. Во всяком случае, тамошним ученым. Зато чиновники были всем довольны Попадись им тогда Реатур, они бы, наверное, расцеловали его от кончиков глазных стеблей до грязных когтей на ногах. Его, скажем так, акт вандализма гарантировал им получение дополнительных солидных ассигнований на программу исследования Минервы. Кто-то основательно на ней нагрелся…

— Ублюдки. Терпеть не могу бюрократическое племя. Мы добрались бы сюда тремя годами раньше, если бы просто свалили всю исписанную за это время бумагу в кипу и по ней долезли бы до Минервы.

Брэгг звучно расхохотался и с деланным испугом прикрыл рот ладонью.

— Чего это я? Ведь все спят.

Сара взглянула на часы.

— Ого! Половина третьего. Не думала, что так поздно, — она непроизвольно зевнула. — А не пора ли нам в койку?

— Лучшее предложение из всех, которые я сегодня получил.

Обернувшись в дверях, Сара посмотрела на Брэгга и снова наткнулась на его уверенный взгляд профессионального стрелка.

— Спать, — буркнула она, готовая круто осадить Брэгга, позволь он себе еще что-нибудь подобное. Брэгг промолчал. Но когда она вышла из кубрика, то почти физически почувствовала на своей спине его пристальный взгляд.

ГЛАВА 4

Солнце то выглядывало из-за облаков, то снова пряталось за ними. Тернат чувствовал его тепло, медленно шагая на юг, по направлению к отцовскому замку. Он возвращался из владения Дордала. «Лето и в самом деле наступает», — мелькнуло у него в голове. Противная теплая погода вполне соответствовала мрачному настроению старшего из старших.

Отец был слишком великодушен, когда отзывался о Дордале как о законченном идиоте. Известие об угрозе с противоположной стороны Ущелья Эрвис взволновало соседа не больше, чем выделения кишечника бегунка. Его глазные стебли извивались от презрительного смеха, когда Тернат рассказывал ему о намерениях скармеров. Старший из старших Реатурова клана не привык, чтобы над ним открыто смеялись.

Тернату не понравилось владение Дордала — посевы низкорослые и редкие; почти никакого ухода за мясными животными: омасси слишком тучны, а элоки, наоборот, тощие. Половина пастухов жует дурной корень омпасс… Ну что ж, рано или поздно дождутся того, что вся скотина просто разбежится по окрестностям.

«Следовало бы Дордалу посерьезнее относиться к проблеме с корнем омпасс», — подумал Тернат и тут же поймал себя на мысли, что и сам не отказался бы сейчас подышать испарениями дурного корня. Впрочем, это мелочи. Главное заключается в том, что Дордал не только полный болван, но и никудышный хозяин.

Он даже не захотел узнать побольше о человеках, хотя рев их летающего дома был слышен и в его владении — осторожные расспросы среди молодых самцов в Дордаловом замке убедили Терната в этом. Позже и сам Дордал признался, что слышал рев, но счел его «ложной грозой». Выслушав рассказ Терната о человеках, он равнодушно ответил, что на свете, очевидно, имеется много разных племен, одно страннее и уродливее другого, и незачем ему, Дордалу, забивать себе ими голову.

Тогда Тернат почти посочувствовал его ограниченности.

Солнце снова выскользнуло из-за облаков и на этот раз долго не скрывалось за ними. «Каждый день теплее предыдущего, — подумал Тернат, — скоро лед начнет таять вовсю». Как это ни прискорбно, но лето обещало быть очень жарким. Человекам оно, наверное, придется по вкусу. От них самих исходил такой жар, который, по мнению Терната, не мог быть присущ ничему живому. Ему же и его соплеменникам тепло не приносило ничего, кроме неприятностей.

Выйдя на небольшую поляну, Тернат увидел прислоненные к камню-валуну приспособления, служившие человекам для путешествий. Он хотел бы иметь такое же, однако его ноги были слишком коротки и многочисленны для того, чтобы пользоваться им. Круглые ноги приспособления гораздо лучше подходили для путешествия, чем лыжи — старший из старших успел убедиться в этом. Особенно когда снега не очень много.

Из-за валуна выглядывала человеческая нога. Судя по ее положению, человек лежал на земле. Это слегка заинтриговало Терната. За исключением времени сна, человеки не очень-то любили находиться в горизонтальном положении, как и омало, или, к примеру, скармеры. И привычки спать днем пришельцы тоже не имели. Странно…

Тернат сошел с тропы и, сбоку заглянув за валун, обнаружил там не одного, а двух человек. Ну конечно: два приспособления для путешествий — два человека. Правда, человеки лежали так странно, что их ноги и руки переплелись в невообразимом узле, и Тернату пришлось посмотреть на них тремя глазами, чтобы убедиться — да, их двое, а не один.

Еще Тернат разглядел, что ноги у пришельцев, в данный момент лишенные внешних покровов, имеют тот же бледно-розовый цвет, что и лица. Но чем они занимаются? Человеки делали много непонятных вещей, но того, что они вытворяли сейчас, Тернату еще видеть не доводилось.

Наконец эти двое разделились и поднялись с прямоугольного куска тканой материи, расстеленного на земле. Затем они начали быстро натягивать на ноги внешние покровы, причем настолько увлеклись этим, что не обратили никакого внимания на Терната.

Правда, прежде чем человеки полностью облачились, старший из старших успел заметить, что кое в чем они отличались друг от друга. Штука, которая висела между ног у того человека, что повыше, напомнила Тернату его собственные мужские органы, хотя те выступали из тела только в момент близости с самкой. Ему даже стало немного жалко пришельца: это же надо, иметь всего лишь один такой орган, да еще так нелепо торчащий — вернее, свисающий — между ног все время. Ходить, наверное, мешает…

И тут Тернат задумался о втором самце, у которого этой висячей штуки не было. Запоздалое осознание увиденного настолько ошеломило старшего из старших, что он, неосторожно направив на пару пришельцев все шесть глаз, едва не рухнул на землю.

Тернат поспешно вернулся на тропу и заторопился домой, горя желанием сообщить потрясающую новость Реатуру. Он — отец клана, ему и предстоит во всем разобраться.

* * *

Пэт Маркар быстро натянула теплые кальсоны на покрывшиеся пупырышками гусиной кожи ноги. Надев поверх исподнего шерстяные штаны, она нагнулась за сапогами и заметила застывшего неподалеку минервитянина.

— За нами подглядывали, — сообщила она Фрэнку.

— Кто? — спросил Фрэнк, вскинув голову. — А, так это абориген… — Он лениво осклабился и посмотрел на жену. — Как ты думаешь, он что-нибудь понял?

— Может быть, — Пэт свернула одеяло, поежившись при мысли о том, что минуту назад они с мужем занимались любовью в условиях вечной мерзлоты. Потом она обошла вокруг валуна и привязала одеяло к седлу своего велосипеда.

Пэт думала, что минервитянин подойдет к ним и попытается заговорить, но тот, видимо, куда-то спешил, потому что быстро зашагал прочь. Женщина вспомнила совет Ирва не вступать в контакт с аборигенами, когда они сами не изъявляют к этому желания, и не стала окликать его.

— Ну что, поехали? — Фрэнк взгромоздился на свой велосипед.

— Поехали, — буркнула Пэт, садясь на свой.

— Единственный способ не замерзнуть — это постоянно двигаться, — заметил Фрэнк, когда они выехали на тропу, а затем, ухмыльнувшись, добавил: — Ну, почти единственный, скажем так.

— Угу. — Чтобы не обижать супруга отказом разделить его благодушное настроение, Пэт сделала вид, что полностью сосредоточила свое внимание на тропе, благо та действительно была весьма ухабистой. Фрэнк выглядел вполне довольным жизнью: весело насвистывал какую-то мелодию и оставлял позади себя шлейф морозного дыхания, похожего на дым сигары, которую он имел привычку выкуривать после любовных утех. Пэт никакого удовлетворения от недавней близости не ощущала.

Разочарование взвинтило ее нервы до предела. Отправляясь на прогулку, Пэт надеялась, что, уединившись с Фрэнком где-нибудь в паре миль от корабля, она найдет разрядку, в которой сильно нуждалась последнее время. Однако из этой затеи ничего не вышло. Надежды рухнули.

С Пэт начало твориться что-то странное с тех пор, как они с Фрэнком взошли на борт «Афины». Для занятий любовью ей всегда требовалась более или менее интимная обстановка, о которой, конечно, не приходилось и мечтать на тесном корабле, где каюта каждой супружеской пары отделялась от «общего» пространства лишь занавеской. Любой посторонний шум заставлял Пэт напрягаться от страха перед чужим вмешательством — страха иррационального, она отдавала себе в этом отчет, но совладать с ним не могла.

Да и с Фрэнком ей уже не было так хорошо, как прежде. Не то чтобы Пэт разлюбила мужа — нет, она не сомневалась, что по-прежнему его любит. Просто она не могла вспомнить, когда в последний раз он заводил ее так, как нужно, по-настоящему — когда в порыве страсти ногтями расцарапываешь спину мужчины до крови.

Разочарованная сексом с собственным супругом, она тайно завидовала Левиттам. Судя по звукам, доносящимся по ночам из их каютки, Ирву не составляло труда доставлять Саре то удовольствие, которого так не хватало Пэт.

Такого плана мысли довели ее до того, что она стала всерьез раздумывать над тем, насколько хорошо относится Ирв к ней. И не настолько ли хорошо, чтобы увлечься ею как женщиной.

* * *

Реатур непроизвольно вонзил когти ног в гладкий лед пола. То, что рассказал старший из старших, поразило его.

— Ты уверен? — спросил он в третий раз.

— Нет, отец клана, я не уверен, — торопливо повторил Тернат, — но мне показалось, что два человека совокуплялись, и у одного из них, похоже, имеются органы для соития… Вернее, один орган. Не говорит ли это о том, что другой человек — самка?

— Полагаю, что твое подозрение не лишено оснований, — неохотно признал Реатур. Все равно услышанное не укладывалось у него в голове. — Самка, которая ведет себя как самец… Всемилостивые боги! Самка, прожившая так долго, что. смогла научиться мудрости самца. Непостижимо!

— А почему бы тебе не спросить их?

— А скажут ли они правду? Будь у меня такая самка, стал бы я сознаваться в этом? Это так же противоестественно, как… как… — Реатур умолк, не сумев найти подходящего сравнения, затем задумчиво продолжил: — Может, это означает, что их самки никогда не совокуплялись?

— Тогда что делали двое человеков там, за камнем? — не сдавался Тернат. — Отец клана, тебе, как и мне, хорошо известно — когда чувствуешь побуждение совокупляться, ты совокупляешься.

— В результате совокупления самка получает почки и умирает после почкования. Иного пути нет — ни для нас, ни для носверов, ни для бегунков. Почему же у человеков все по-другому?

Тернат не знал ответа и промолчал. Не было ответа и у Реатура — одни лишь бесконечные вопросы… да еще смутная, отчаянная надежда, появлявшаяся у него всякий раз, когда он задумывался о печальной участи самок. Какой стала бы Ламра, если бы ей каким-то образом удалось выжить после почкования? Ее жизнерадостный характер, дополненный возрастом, к примеру, Терната. Реатур попытался представить себе это… и не смог. Разум отказывался совершить такой прыжок.

Но неожиданная мысль повлекла за собой другую. Если предположить, что Ламра выживет после первого почкования, почему бы не допустить того, что она останется в живых и после следующих? Насколько приятно было бы спаривание с самкой, которая способна оценить акт разумом, а не только физически? Если у человеков дела обстоят именно так…

— Они, наверное, испытывают счастье, о котором мы не можем и мечтать, — пробормотал Реатур.

— О чем ты, отец клана? — не понял Тернат.

— А? Да так, не обращай внимания. Просто задумался. — Реатур шумно вздохнул. — Полагаю, ты прав, старший из старших. Мне следует спросить человеков.

Позволив Тернату сопровождать его, Реатур отправился на поиски небесных пришельцев. Обычно с утра до вечера болтавшиеся по замку и в его окрестностях, сегодня все они куда-то запропастились. Наконец хозяин владения узрел одного в полях: человек с делателем картинок в руках наблюдал за самцом, вырывающим сорняки.

Услышав шаги хозяина владения и его сына, пришелец повернул голову таким образом, чтобы его жалкая пара глаз смотрела в правильном направлении. Помедлив, он неуверенно спросил:

— Реатур?

— Да. — Реатур не обиделся; он и сам с трудом различал пришельцев по внешнему виду. Этот был одним из трех самцов с рокочущими голосами. — Ирв?

Он узнал его потому, что ни «рокотун» по имени Эллиот, ни тот, которого звали Фрэнк, в отличие от Ирва, никогда не интересовались такой ерундой, как сорняки.

— Да, — подтвердил Ирв, и Реатур мысленно похвалил себя за проницательность.

Хозяин владения повернул один глазной стебель к самцу-прополыцику.

— Ступай куда-нибудь в другое место, Гурц. Здесь уже довольно чисто.

Ирв хотел было последовать за самцом, но Реатур остановил его.

— Останься, Ирв, мне нужно поговорить с тобой.

— Со мной?

— Да.

— Ты поступил мудро, отец клана, отправив прочь Гурца, — уважительно промолвил Тернат. — Чем меньше народу будет знать о предмете нашего разговора, тем лучше.

— Конечно, ни к чему разносить слухи, — согласился Реатур и, дождавшись, пока Гурц удалится на приличное расстояние, собрался с духом и прямо спросил:

— Ирв, ты самец или самка?

— Самец, — ответил Ирв, не раздумывая и не пытаясь юлить.

Реатуру почему-то стало очень легко. Правда, знания того, что один из пришельцев является добропорядочным самцом, было ему не достаточно. Поэтому он решил спросить еще об одном человеке, в компании которого Ирв чаще всего посещал владение.

— Сара… самец или самка?

Долгая пауза, предшествующая ответу Ирва, поведала Реатуру больше, чем любые слова. Ирв, должно быть, почувствовал, что хозяин владения задает ему все эти вопросы не просто так и что у него есть для них веские причины, а потому ответил более тихим голосом, нежели обычно:

— Самка.

— Я оказался прав, отец клана, — громко прошептал Тернат.

— Да, — мрачно признал Реатур, хотя разум его никак не мог поверить услышанному, и снова обернулся к пришельцу: — Среди вас… есть еще самки?

Он еще два раза повторил свой вопрос, дабы удостовериться, что человек понял его.

— Есть, — ответил Ирв, кивнув. — Три.

— Сара, Пэт и Луиза? — почти взвизгнул Тернат, ошеломленный не меньше отца.

— Вы ими пользуетесь? — Чувствуя, что вопрос прозвучал несколько неясно, Реатур позволил себе сделать пару-тройку разъяснительных жестов. С грехом пополам уяснив их смысл, Ирв кивнул и в свою очередь сделал несколько манипуляций руками и туловищем, видимо, пытаясь объяснить тонкости техники человеческих взаимоотношений. Большая часть этих телодвижений сбила Реатура с толку, но главное он, кажется, ухватил. — Вы действительно совокупляетесь с ними?

— Да, — ответил Ирв.

— Как же вы могли взять их с собой, чтобы они умерли вдали от себе подобных? — вопросил потрясенный бессердечностью самцов-человеков Реатур, разом забыв о своих недавних размышлениях.

Из того, что сказал человек далее, следовало совсем уж невообразимое: выяснилось, что человечьи самки не всегда получают почки при совокуплении, а если и получают, то не умирают от почкования.

— Разве такое возможно? — с сомнением проговорил хозяин владения. — Кровь…

— Мы разные… Человеки и омало…

— Это уж точно, — влез в беседу Тернат, — чего мне не хотелось бы, так это быть похожим на человека.

В глубине души соглашаясь с сыном, Реатур все же раздраженно взмахнул одной из рук, приказывая тому заткнуться.

К счастью, Ирв пропустил мимо ушей язвительную фразу молодого самца и добавил:

— Разные внутри, не только снаружи.

— Это понятно, — воскликнул Реатур. — Конечно, различия очевидны… Но ведь кровь есть кровь. Она хлещет из самки рекой, когда отпочковавшиеся отделяются от нее. Даже если человеческие самки отпочковывают за раз не шестерых детенышей, а хотя бы одного, то крови все равно должно быть много.

— Спроси Сару, — посоветовал Ирв. — Сара знать о телах.

— Ладно, я так и сделаю. — Реатур не слишком хорошо разбирался в характерах человеков, но Сара производил на него впечатление прямолинейного и мудрого самца. Тьфу, какого самца… Хозяин владения взметнул руками. Сара НЕ самец!

— Спросить у самки?!

Ирв развел руками, что у человеков означало нечто вроде «как хочешь» или «дело твое».

— Сара знать, — сказал он. — Сара знать о телах хороших и не хороших.

— Враг? — догадался Реатур.

— Враг. — Ирв повторил слово несколько раз.

Реатур делал то же самое, когда хотел запомнить слово получше. Теперь, когда между его соплеменниками и человеками нежданно-негаданно разверзлась прямо-таки бездна различий, хозяин владения даже обрадовался тому, что и у него, и у них все же имелись какие-то общие понятия.

— Еще кто-нибудь из человеков знает о телах?

— Пэт, — сказал Ирв, помолчав.

— Хорошо, я спрошу его… — «Что это такое я говорю, — опомнился Реатур, — разве Пэт самец?» — Спрошу одного из них, — смущенно поправился он, тяжело вздохнув.

— Ирв, тебе следовало раньше рассказать нам об этом… различии между человеками и нами, — промолвил Тернат раздраженно. Реатур не нашел в себе сил осадить сына и понадеялся, что Ирв не услышал укоризны в Тернатовых словах.

А если и услышал, то умело скрыл это.

— Как? — спросил он. — До этого вы думать, мы — как вы, да?

— Да, — сказал Реатур.

— Конечно, — подтвердил Тернат.

— А мы думать, вы — как мы, — продолжил Ирв. — Пока Байал, мы думать, вы — как мы. После Байал… — человек запнулся.

К сожалению, пришельцы почти не изменяли цвет своей кожи, когда испытывали какие-то сильные чувства. Движения их странно расположенных ртов тоже почти ничего не говорили Реатуру, а жаль.

Он отдал бы многое ради того, чтобы проникнуть в голову Ирва и узнать, какие слова человек сейчас выбирает, а какие отбрасывает.

— После Байал, — повторил Ирв, — мы узнать, что вы — не как мы. Теперь мы знать, теперь мы разговаривать. Да, Тернат?

— Да, — неохотно сказал старший из старших. Хозяин владения так удивился тому, как ловко Ирв вовлек в разговор скептически настроенного Терната, что едва не заколыхал глазными стеблями. «Они хоть и странные, но далеко не глупцы, — подумал он. — Это надо запомнить раз и навсегда».

— Где же обитают столь странные существа, как вы? — Тернат задал вопрос, который давно уже вертелся у Реатура на языке.

— Очень далеко, — последовал ответ. Уклончивый, как и многие другие.

* * *

— Фральк, один из чужаков ожидает снаружи, — доложил слуга. — Желает поговорить с тобой.

— Не знаешь, о чем, Панджанд? — спросил Фральк.

— Нет, старший из старших, — невозмутимо ответствовал Панджанд.

Фральк подозревал, что слуга даже не потрудился спросить об этом гостя. Он почувствовал, как мышцы вокруг рта напряглись от досады. Да, Хогрэм поручил ему вести все дела с чужаками, но сейчас ему было не до них. Абсолютно не до них. Имелись и другие заботы, не менее важные.

— Ты примешь чужака, старший из старших, или же мне отослать его прочь? — спросил Панджанд.

— Я приму его, — все же решился Фральк. Он положил пишущую тростинку рядом с куском высушенной кожи носвера, на которой писал, и отошел от стола.

— Добавь несколько капель сока порр в эту чашу, чтобы кровь исигота не свернулась, — приказал он. — Я продолжу заметки позже, после того, как разберусь с чужаком.

— Слушаюсь, старший из старших, — расширился Панджанд.

Он удалился, а спустя несколько мгновений дверь открылась и гость вошел в комнату.

— Здрастье, — сказал Фральк на чужацком языке и, вглядевшись в пришельца тремя глазами, добавил: — Сергей Константинович.

— Привет, Фральк, — поздоровался чужак на языке скармеров. — Как поживаешь?

— Спасибо, хорошо, — сказал Фральк, про себя отметив, что произношение чужака улучшилось. — Чем могу быть полезен тебе сегодня? — Он не стал рассыпаться в светских любезностях: этот пришелец производил на него впечатление делового самца. Типа Хогрэма.

Чужак и сегодня был настроен серьезно.

— Ты использовать топоры и молотки от нас, чтобы драться с э-э… омало на та сторона Йо… э-э… Ущелье Эрвис?

— Да… Я говорил об этом… Шота.

— Не используй для омало, — сказал чужак.

— Что? — переспросил Фральк, хотя прекрасно его понял. — Почему нет? Вы их нам продали, теперь они наши. Какое вам дело до того, на что они нам?

— Человеки, — ответил пришелец, помолчав. — Еще человеки на та сторона Ущелье Эрвис.

Руки Фралька разом обмякли. Чужаки были настолько странными созданиями, что мысль о существовании им подобных просто не приходила ему в голову.

— Как много их на той стороне? — вымолвил он наконец.

— Шесть, — чужак поднял вверх соответствующее количество пальцев.

— Они из твоего племени?

— Нет, — ответил чужак, повергая Фралька в еще большее изумление.

— И не из твоего клана?

— Нет.

— Ну, их клан хотя бы дружелюбен по отношению к твоему?

— Нет, — ответил чужак после короткой паузы.

— Тогда почему же, во имя первого почкования скармеров, тебя волнует, что с ними случится? — спросил Фральк с интересом.

— Мое владение, владение других человеков — сейчас не сражаться, — проговорил чужак, тщательно подбирая слова. — Мы — ваши друзья. Другие человеки — друзья народа на той стороне ущелья. Вы и тот народ — драться, мое владение и владение других человеков, может быть, драться тоже.

Фральк сжал и разжал пальцы несколько раз. До сего момента он как-то не думал о том, что у человеков может быть своя политика. И вдруг его осенило.

— А если так? Мы не станем причинять вреда тем человекам, мы просто используем полученные от вас топоры и молотки против жалких омало.

— Вы получить молотки, топоры от нас. Что получить омало от другие человеки?

Фральку вдруг захотелось вернуться к столу и продолжить работу над проектом, который не имел никакого отношения к человекам. Во всяком случае ему казалось, что не имел. Человеков было всего пятеро, но они обладали даром то и дело создавать новые трудности.

— Так ЧТО же получат омало от других человеков? — спросил старший из старших.

— Не знать, — пришелец развел руками.

— Понятно. — До сегодняшнего дня Фралька согревала надежда, что вдобавок к преимуществу неожиданности атаки на омало воины скармеров будут вооружены прекрасным оружием, приобретенным у человеков. Таким оружием, о котором омало и слыхом не слыхивали. В случае благоприятного для клана Скармер исхода войны — а в победе Фральк был уверен — он стал бы не только героем своего народа, но и весьма состоятельным, богатым самцом. А теперь… — У вас есть оружие более мощное, нежели топоры и молотки?

— Да. Наше… — не найдя нужных слов в языке скармеров, чужак вынужден был взять их из своего языка, — огнестрельное оружие мощнее. Много мощнее.

— А у других человеков есть… огнестрельное оружие? — Фральк попытался повторить новые слова с максимальной точностью.

— Да. Не такое хорошее, как наше, но есть.

Фральк не на шутку взволновался.

— Другие человеки дадут омало огнестрельное оружие?

— Не знать, — ответил чужак. — Не думать так.

«Это уже кое-что», — подумал Фральк.

— У них есть топоры и молотки? Они дадут их омало?

— Не знать, есть ли у них. Если есть, думаю, они давать.

Будь у собеседника глазные стебли, Фральк мысленно пожелал бы им ненадолго покрыться сыпью пурпурной чесотки, что позволило бы ему дать выход своим эмоциям. Мечты о быстром и легком завоевании омало с помощью купленного им у чужаков чудесного нового оружия, похоже, приказали долго жить. Фральк попытался найти хоть какой-нибудь аргумент в пользу своего ускользающего оптимизма по поводу будущей войны и, подумав, сказал:

— По крайней мере, омало не застанут нас врасплох.

Неожиданный поворот в рассуждениях старшего из старших привел человека в замешательство, но Фралька это не слишком волновало.

— Как вы пересекать ущелье, чтобы нападать на омало? — спросил чужак.

Для возвращения Фральку хорошего настроения лучшего вопроса нельзя было и придумать.

— С этим никаких проблем, — произнес он с достоинством. — Изготовление каркасов идет полным ходом, даже быстрее, чем мы рассчитывали.

— Каркасов? — Такого слова чужак, как видно, не знал и с недоумением посмотрел на Фралька. Заметив его растерянность, старший из старших почувствовал себя так хорошо, что даже чуть-чуть пошевелил глазными стеблями. Теперь ему казалось, что военный план скармеров — его, Фралька, детище — являет собой нечто такое, до чего даже эти «ах, какие умные» человеки не способны додуматься.

— Хорошо, я покажу их тебе, — милостиво произнес старший из старших. — Ступай за мной. — Они вышли во двор, и Фральк повел чужака к большому сараю, примыкавшему к замку. — Ты знаешь, конечно, что, когда весна поворачивает к лету, по Ущелью Эрвис течет вода.

— Да, — только и молвил чужак, к разочарованию Фралька, чье «конечно» предназначалось единственно для усиления эффекта якобы небрежно брошенной фразы. Впрочем, поразмыслив, Фральк понял, что ничего удивительного в такой спокойной реакции чужака не было. Человеки, поразительно теплые на ощупь, видимо, не считали воду такой гадостью, какой ее считали все нормальные самцы. Фральк уже заметил, что они предпочитают воду льду. Что ж, у каждого свой вкус.

Внутри сарая половина восемнадцати самцов — три команды по трое — была по глазные стебли занята серьезной работой. Из лозы и высушенных глазных стеблей масси они плели похожие на большие корзины каркасы, чьи размеры в поперечнике превышали рост взрослого самца.

— Мы натянем на них шкуры, и тогда… — Фральк сделал драматическую паузу. — Мы поместим их на воду, и они не потонут, даже если мы посадим внутрь по два самца. Мы называем их «лодками», — скромно добавил он. «Лодки» было словом лануамов, и изобрели их они, но зачем говорить об этом чужаку? Умные скармеры обтягивают каркасы шкурами, называют их «лодками», и все тут.

— Лодки, — повторил человек, оглянулся вокруг и спросил: — В Ущелье Эрвис… лед, вода, камни — все вместе, да?

— Да, — согласился Фральк, отметив, что чужаки и в самом деле довольно много знают о воде.

— Вы использовать эти лодки с лед, вода, камни — все вместе? Эти лодки? — Человек указал на каркасы.

— Да, но они останутся на поверхности воды. Пришелец поежился, но не от холода, как показалось Фральку.

— Боже мой. Когда лед, камни… э-э касаться лодок, тогда что?

Об этом Фральк как-то не задумывался. Продавая скармерам секрет изготовления лодок, лануамы ни словом не обмолвились о том, что острые камни и льдины представляют для их товара какую-то опасность. Может, они сказали бы, если бы их спросили, но не спросили ведь… «Неувязочка», — укорил себя Фральк.

Но не следовало показывать чужаку свой промах.

— Большинство из них, я надеюсь, не ударятся об лед или о камни вовсе; другие выдержат удары и останутся на поверхности. Во всяком случае, потерь будет немного.

— Боже мой.

Снова странное слово, значения которого Фральк не понял ни в первый раз, ни сейчас. Но звучало оно как-то неприятно и тревожно, поэтому старший из старших догадался, что чужак, вероятнее всего, отнесся к его плану без особого восторга.

* * *

— Поживее! — Сара клацнула зубами, подпрыгивая на месте. — Не то я превращусь в ледышку.

При температуре чуть выше точки замерзания ее наряд — ботинки, шорты, футболка и велосипедный шлем — выглядел по меньшей мере странно.

Ирв подтащил к «стрекозе» широкую лестницу-стремянку. Как только он установил ее, Сара влетела наверх, едва касаясь ногами ступенек. Ирв поднялся вслед за женой и помог ей залезть в кабину. Оказавшись на сиденье, Сара тут же опустила большой стеклянный колпак и щелкнула задвижкой.

Пункт за пунктом сверившись со списком полетных заданий, она кивнула и взглянула на оставшегося на верхней площадке стремянки Ирва.

— Чувствую себя Брэггом.

Ирв улыбнулся, назидательно постучал пальцем по тонкой миларовой обшивке «стрекозы» и начал спускаться вниз.

Оказавшись на земле, он оттащил лестницу в сторону и занял позицию у левого крыла «стрекозы».

— Радиоконтроль, — сказала Сара в микрофон.

— Слышу тебя прекрасно, — ответил Ирв, потрогав висящий у него на поясе небольшой передатчик. — А ты меня?

— Более или менее. Теперь надо зарядить аккумулятор, — Сара принялась энергично крутить педали, приводя в действие небольшой генератор. — Слава Богу, кажется, я начинаю согреваться, — сказала она через пару минут.

— Аккумулятор хорошо держит заряд? — спросила Луиза Брэгг, стоявшая у правого крыла.

Ирв увидел, как Сара наклонила голову, сверяясь с прибором.

— Вроде бы неплохо. Включаю пропеллер.

Большой воздушный винт начал вращаться, и «стрекоза» медленно покатилась вперед Поддерживая ее крылья в горизонтальном положении, Ирв и Луиза двинулись с места, сначала шагом, потом бегом.

— Взлет! — крикнула Сара так громко, что Ирв услышал ее и без радио. Маленький самолет, пилотом и двигателем которого являлась его жена, оторвался от земли. — Это всегда случается совершенно неожиданно, — сказала Сара. — Помню, как в первый раз я крутила, крутила эти чертовы педали и вдруг сообразила, что уже нахожусь в воздухе.

«Стрекоза» набрала высоту и неторопливо развернулась в направлении Реатурова замка. Небесную тишину нарушало лишь пощелкивающее жужжание велосипедной цепи и едва уловимый шум ветра в пропеллере, но вскоре и их не стало слышно. «Стрекоза» пролетела уже пару сотен ярдов.

— Как дела? — спросил Ирв, с удовольствием отметив, что Сара великолепно управляется с легкой летательной машиной.

— Никаких проблем, — ответила она. — Даже проще, чем на тренировочных полетах на Земле. Вероятно, потому, что плотность воздуха здесь больше.

Наблюдая за тем, как человеки выгружали из грузового отсека корабля составные части «стрекозы», а затем собирали их в единое целое, работавшие на полях минервитяне не проявляли привычного любопытства. Они просто-напросто не имели представления, на что может сгодиться эта нелепая штуковина. Единственным способным подняться в небо объектом, который они когда-либо видели, был «летающий дом» пришельцев, а «стрекоза» походила на «Афину» так же, как, скажем, воробей на ястреба.

Но когда это смехотворное по внешней хрупкости и размерам приспособление поднялось в воздух, аборигены побросали работу и разразились пронзительным изумленным гиканьем, указывая на летающий предмет руками и глазными стеблями. Несколько самцов подбежали к Луизе и Ирву и обступили их, взволнованно крича.

— Что они говорят? — спросила Луиза Она и Эллиот проводили среди минервитян гораздо меньше времени, чем остальные земляне, а потому довольно плохо понимали местный язык.

— Я и сам пока толком не врубился, — ответил Ирв, вслушиваясь в лопотание аборигенов Его успокоило то, что они обращались больше к нему, чем к Луизе, — значит, ни Реатур, ни Тернат пока не проболтались о сделанном ими открытии Если бы стоявшие вокруг аборигены знали, что Луиза — зрелая самка, хоть и из племени человеков, их отношение к ней могло бы быть самым непредсказуемым. Мало-помалу Ирв начал улавливать, о чем они его расспрашивали.

— Что это? Как оно работает? Я могу прокатиться на нем?

Услышав последний вопрос, Ирв едва сдержался, чтобы не рассмеяться. Воображение мигом нарисовало ему минервитянина, восседающего в «стрекозе» и усердно крутящего педали всеми шестью ногами.

— Как дети, ей-богу, — сказал он Луизе, когда самцы, все же вняв его уверениям в том, что «летающая штуковина» не берет на борт пассажиров и не нуждается в пилотах-добровольцах, вернулись к работе. — Абсолютно уверены, что управление любым летающим аппаратом хоть и довольно необычное, но, в сущности, простейшее дело. Сел и полетел.

— Интересно, что бы они подумали, скажи мы им, что люди слетали на Луну и обратно за семь лет до того, как разработали первую модель педального самолета? — Луиза была дублером Сары в работе со «стрекозой» и разбиралась в конструкциях летательных аппаратов куда лучше, чем антрополог.

— Если следующий корабль доставит сюда с дюжину велопланчиков, адаптированных для аборигенов, они насобирают в обмен столько бесценных артефактов, сколько в жизни своей не видали все наши академии наук и элитарные аукционы. Хороший получился бы бизнес, а?

— НАСА не позволит, — бросила Луиза, саркастически хмыкнув.

«Точь-в-точь как Эллиот», — отметил Ирв и сказал:

— Тоже верно.

Между тем «стрекоза», по-прежнему не поднимаясь слишком высоко в небо, парила над горизонтом. Ирв включил рацию.

— Как дела, дорогая? Ты довольно далеко залетела.

— Я сделала важное открытие — на Минерве все же можно вспотеть. Кто бы мог подумать? — По частому дыханию Сары и по усталости в ее голосе Ирв понял, что утомилась она, видимо, порядком.

— Как насчет аэрофотосъемки?

— У меня сейчас одна забота — удержать это насекомое в воздухе, — резко откликнулась Сара, уже не пытаясь шутить. — Какая здесь, к черту, съемка…

Ей и в самом деле приходилось нелегко. Подобно пилоту авиалайнера, Саре приходилось держать под контролем штурвал, рацию, указатель шага пропеллера, спидометр и счетчик зарядки аккумулятора. Но, в отличие от пилота авиалайнера, она приводила самолет в движение работой своих собственных мускулов.

Ирв понимал это, но все же попросил:

— Дорогая, на обратном пути все же попытайся набрать высоту и щелкни несколько кадров. Ты ведь и сама знаешь, что другого способа производить съемку с высоты птичьего полета у нас нет. Поэтому мы и взяли с собой «стрекозу».

— Спасибо за ценную информацию, сэр. Я-то думала, что это просто физкультурный велотренажер, предназначенный персонально для меня. Просто чтобы лишний раз размяться, разогнать тоску, сэр.

Ирв почувствовал, как запылали его уши под опущенными клапанами шапки. Когда он снова посмотрел на «стрекозу», то заметил, что она поднялась на добрых тридцать ярдов от земли.

— Даже при высокой плотности воздуха приходится тяжеловато, — жалобно промолвила Сара, часто и тяжело дыша. — К тому же меня слегка смущает тот факт, что я слишком высоко забралась. Если вконец выдохнусь и надумаю падать, то непременно сломаю себе шею. — Она отключила рацию, но спустя несколько секунд снова вышла на связь. Теперь в ее голосе, кроме усталости, звучало нечто вроде благоговения с оттенком робости. — Ну, скажу я вам… Вид отсюда на Каньон Йотун просто потрясный. Серьезно.

— Вид на него, может, и потрясный, но летать над этой адовой щелью я бы лично не рискнула, — проворчала Луиза. — «Стрекоза» не выдерживает сильных порывов ветра.

— Я и не намерена летать над ним. Все, поворачиваю назад. Отсняла целую кассету пленки. Думаю, останешься доволен, Ирв.

— Еще бы, — невозмутимо согласился он. Аэрофотосъемка, как правило, предоставляла антропологам и археологам такие интересные материалы для изучения, которых никогда не давали чисто наземные работы.

Велоплан медленно снижался над стартовой площадкой. Шум пропеллера утих, как только Сара перестала крутить педали. «Стрекоза» села так же мягко и бесшумно, как ее легкокрылые тезки опускаются на травинку.

Сара открыла задвижку колпака кабины и откинула его с такой силой, что «стрекоза» покачнулась Ирв торопливо подставил к борту велоплана стремянку и, быстро поднявшись по ней, помог жене выбраться наружу. Глядя на раскрасневшееся, мокрое от пота лицо Сары, Ирв вдруг подумал о том, как мало он видел ее в последнее время. Может, зубодробильный минервитянский холод действует на мужчину таким странным образом, что он перестает испытывать потребность в женщине? Иное дело — Багамы. Теплынь, пляж, песочек, полуобнаженные красотки вокруг…

Сара, вероятно, тоже имела претензии к местной погоде, но несколько иного порядка.

— Ради Бога, дайте мне какую-нибудь одежонку, — сказала она, чмокнув мужа в щеку. — Чего мне не хватало для полного счастья, так это простуды.

Внизу Луиза накинула ей на плечи утепленную куртку. Сара благодарно кивнула.

— А теперь, как врач экспедиции, я могла бы прописать себе хороший горячий душ, но, за неимением такового, придется ограничиться обтиранием и обогреванием под рефлектором.

Закутавшись в куртку, она направилась к «Афине».

А Ирв с Луизой приступили к демонтажу «стрекозы». Ее надлежало убрать обратно в грузовой отсек: оставлять аппарат снаружи строго воспрещалось. Ливень или град могли в считанные минуты превратить хрупкую конструкцию в груду обломков.

Когда они засунули в отсек хвостовой лонжерон с установленными на нем рулями высоты, Луиза посмотрела на часы.

— Я останусь на корабле после того, как закончим. Через двадцать минут надо выходить на связь с Хьюстоном.

— Я тоже останусь, — Ирв похлопал себя по карману, где лежала извлеченная им из бортовой фотокамеры «стрекозы» кассета с пленкой. — Хочу поскорее посмотреть, что там наснимала Сара.

Ничего не сказав, Луиза отвернулась, но Ирв успел заметить странное выражение, промелькнувшее у нее в глазах. Вернее, не странное, а неожиданное, что ли… Она будто угадала подлинную причину его желания остаться на корабле раньше, чем он сам осознал ее. Сара наверняка нуждалась в еще одном способе обогрева после того, как она отключит рефлектор. И Ирв снова подумал о том, что в последнее время он, кажется, уделял жене слишком мало внимания.

Однако намерение так и осталось намерением. Должно быть, крестьяне-омало сообщили Реатуру о «стрекозе», потому что вождь клана появился около «летающего дома» как раз в тот момент, когда Ирв запихивал в грузовой отсек последнюю деталь велоплана, пропеллер.

Реатур забросал антрополога вопросами, ответы на которые уразумел не сразу, поскольку сам не видел «стрекозу» в воздухе. Всякий полет летательного аппарата плотно ассоциировался у него с адским, сотрясающим все окрестности, воем, и Ирв убил немало времени и аргументов на то, чтобы доказать хозяину владения разницу между «стрекозой» и «Афиной». Объяснения эти Реатура очень заинтриговали, но, к сожалению, еще больше сбили с толку. Твердо решив выяснить все о новой летающей штуковине, он пригласил Ирва в замок с такой изысканной вежливостью, что антрополог не сумел найти подходящего повода для отказа. «Несомненно, он уверен, что своим приглашением оказывает мне колоссальную честь», — уныло думал Ирв, шагая вслед за хозяином владения по тропинке.

К тому времени, когда он вернулся на «Афину», Сара крепко спала. Раздраженно ворча, Ирв ушел в лабораторию проявлять пленки, почти не думая о том, что ему предстоит на них увидеть. Мысли у него были заняты совершенно другим.

Трое самцов-скармеров стояли около «Циолковского» и смотрели вверх, на дверь, к которой уходила болтающаяся у земли цепная лестница.

— Грязные оборвыши. Натуральные нищие, — сказал Лопатин, глядя в иллюминатор.

— Да, — лаконично ответил Ворошилов. Лопатин удивился бы, услышь он от химика нечто большее. Вечный молчун Ворошилов… Если кто и сохранит здравый рассудок на протяжении почти трехлетней экспедиции, так это он. «Хотя, может быть, он просто настолько не в своем уме, что кажется самым умным», — подумал Лопатин, искоса взглянув на химика.

Между тем стоявшие внизу аборигены действительно выглядели нищими, убогими попрошайками. Каждый из них протягивал к «Циолковскому» сразу по нескольку рук, явно что-то выпрашивая. Лопатин включил внешний микрофон. Он не далеко прошел в изучении местного языка, но слова, которые выкрикивала маленькая шайка внизу, понял без труда.

— Дай! Пожалуйста, дай!

Лопатина мутило от местных оборванцев. Он давно шуганул бы их так, что они начали бы обходить «Циолковского» за километр, но директивы из Москвы были предельно ясны: никаких враждебных действий по отношению к аборигенам. А Лопатин привык подчиняться директивам беспрекословно. Но заставить себя выйти к троице шестируких, шестиногих и шестиглазых уродцев он не мог.

— А может, вы с ними пообщаетесь, Юрий Иванович?

— Да, — снова сказал Ворошилов. Потом молча вынул из ящика несколько предназначенных для обмена инструментов, открыл внутреннюю дверь воздушного шлюза и вошел в него. Лопатин закрыл за ним дверь и взял минервитянских люмпенов под прицел бортового пулемета. Подстраховаться никогда не помешает.

Завидев Ворошилова, аборигены отпрянули. Лопатин догадался, что они, вероятно, до сих пор только слышали о пришельцах от сородичей, но еще ни разу их не видели. Один из самцов издал пронзительный контральтовый возглас, которым могла бы гордиться любая героиня мексиканских или бразильских мыльных опер.

— Вы хотеть что? — спросил химик, спустившись вниз.

Напуганные его низким голосом, двое аборигенов отступили еще на пару шагов. Третий, видимо самый храбрый, остался на месте и повторил:

— Дай! Пожалуйста, дай!

— Вот, — стянув с руки перчатку, Ворошилов достал из кармана нож и вытащил лезвие. Минервитянин снова крикнул, на этот раз восхищенно, как показалось Лопатину.

Видя, что их товарищ получил подарок, двое самцов осторожно подошли поближе. Один. из них выбрал нож, другой — долото с прозрачной плексигласовой рукояткой золотистого цвета.

— Горячий желтый лед! — воскликнул абориген, поднеся к глазу рукоятку инструмента и посмотрев сквозь нее.

Налюбовавшись подарками, попрошайки в знак благодарности Ворошилову, как по команде, сделались короткими и толстыми и, похоже, были настолько счастливы, что даже не испугались, когда химик поклонился в ответ. Лопатин успел заметить, что обычно это странное с точки зрения минервитян телодвижение повергало новичков в ужас и заставляло их улепетывать прочь со всех шести ног.

— Что вы делать с инструменты я вам дать? — спросил Ворошилов; все члены экипажа давно заметили, что с минервитянами он был более словоохотлив, чем с людьми. В такие моменты тонкие черты лица химика, бледнея, как бы светились, а в голосе появлялось нечто похожее на присущие любому существу из плоти и крови эмоции.

Ответ, данный минервитянами, Лопатин за последнее время слышал неоднократно.

— Отнесем их в город Хогрэма и получим за них то, что сможем получить.

— А после того? — поинтересовался Ворошилов.

И снова знакомый ответ:

— Мы надеемся, что полученного нами хватит для того, чтобы уплатить Хогрэму за наши делянки. Тогда мы не лишимся их, и нам не надо будет перебираться жить в город.

— Удачи вам, — молвил Ворошилов.

Лопатин хмыкнул. Как же, удачи. Напрасно эти дурни-крестьяне рассчитывают получить за ворошиловские подарки хороший куш. Слишком много подобного барахла скопилось сейчас в городе Хогрэма; почти каждый день приходит известие об очередном падении цен на земные инструменты.

— Как думаете, Юрий Иванович, что станется со всеми этими селянами через месяц-другой? — спросил Лопатин, когда Ворошилов вернулся на борт.

— Они будут строить лодки, — немедленно ответил химик.

— Верно, — кивнул Лопатин. — Будут строить лодки и получать зарплату, которую им соизволят положить Фральк и Хогрэм. Короче говоря, займутся продажей своего труда.

— Пролетарии, — буркнул Ворошилов, и на лице его появилось какое-то странное выражение.

— Вот именно. Рано или поздно здесь грянет революция, как в свое время у нас.

— Не сейчас, — бросил Ворошилов с легкой тревогой, как показалось Лопатину.

«В принципе, химик прав», — отметил он про себя. Аборигены, проживающие по эту сторону Каньона Йотун, еще только вступали в капиталистическую экономику, пока не задумываясь о ее последствиях. А минервитяне, обитающие на восточной стороне ущелья — насколько Лопатину удалось выяснить из отчетов американцев, — вообще до сих пор находились на откровенно феодальной стадии развития.

Стало быть, согласно гениальным ленинским теориям, до рабоче-крестьянской революции на планете еще далеко. Самолюбивый и придерживающийся весьма высокого мнения о своей персоне, Лопатин все же никогда не позволял себе хоть на миг усомниться в верности великой доктрины. Следовательно, работы здесь, на Минерве, непочатый край…

— Пойду работать, — пробормотал Ворошилов и пошел к себе.

«Странный он какой-то. Слишком странный», — подумал Лопатин, посмотрев химику вслед. Подумал не впервые, но от этого спокойнее ему не стало. Лопатин любил иметь дело с людьми дисциплинированными и предсказуемыми и не доверял любому человеку, у которого имелся «пунктик», ему, Лопатину, не понятный.

Ворошилову, к примеру, потребовалась просто чертова уйма времени, чтобы попытаться сблизиться с Катей. В отличие от остальных мужчин в экипаже, он ходил вокруг да около врачихи так долго, что Лопатин заподозрил в нем гомосексуалиста, каким-то образом утаившего в жерновах строжайших отборочных комиссий свою преступную наклонность.

Впрочем, окажись Ворошилов гомиком, Лопатин только вздохнул бы с облегчением. Скрытый гомосексуализм — прекрасный повод для того, чтобы держать тихоню-химика на крючке. Увы, подозрения гэбэшника не оправдались. Ворошилов не питал слабости к мужчинам; просто он был болезненно застенчив.

Лопатин выждал несколько минут — пусть Ворошилов по уши погрузится в очередной эксперимент, — затем включил компьютер и открыл каталог, к которому никто, кроме него, доступа не имел. Он нашел личное дело Ворошилова, а в нем — файл, озаглавленный «Стихи». Несколько аккуратно сложенных листочков было обнаружено им в лаборатории во время одного из периодических осмотров корабля. Гэбэшник снял с них копии, а затем вернул оригиналы в тайничок.

— Слюнявая лирика, — презрительно пробормотал Лопатин, хотя сам знал, что кривит душой. На самом деле он находил стихи удивительно красивыми, тонкими, чувственными… и в каждом упоминалось имя Кати. Прочитав несколько четверостиший, Лопатин неподвижно замер в кресле. Ему вдруг страстно захотелось, чтобы Катя оказалась сейчас здесь, с ним. Хотя она, кажется, не получала большого удовольствия в те краткие и редкие моменты, когда допускала его до себя, он и сейчас мысленно смаковал наслаждение, полученное от ее тела.

«Женщины, в отличие от нас, не способны на такое вот умозрительное переживание сладостных мгновений», — неожиданно подытожил Лопатин ход своих размышлений. Ему вспомнился бородатый и не очень смешной анекдот, услышанный еще на Земле. Парень заходит в пивную и громко заявляет: «Трахнул тут одну чувырлу, страшная, сил нет; старался не смотреть — отворачивался». Подходит к стойке, заказывает пару пива. Бармен берет деньги и спрашивает: «Ну и как тебе было?» Парень расплывается в неожиданной улыбке: «Ох и хорошо, мужики… Кайф словил, натурально. Сладко было… » Лопатин с сожалением закрыл файл со стихами и бросил быстрый взгляд на дверь лаборатории. По роду службы он не доверял никому из членов экипажа, но больше всех — Ворошилову. Такие вот хитрые жуки — опаснее всего; помалкивают, сидят в своей норке, уверенные, что никто их оттуда не вытащит. «Если понадобишься, вытащим, — Лопатин удовлетворенно улыбнулся. — Будешь знать, дурачок, куда свои стишки прятать». Гэбэшнику очень нравился крючок, на который попался-таки химик. Крючок прочный и изысканный по форме, и имя ему — Катя.

* * *

Мяч — круглый комок мягкого волокна дерева тиг, обернутый куском шкуры элока — пролетел мимо Ламры, хотя она выставила вперед все шесть рук. Издав пронзительный разочарованный крик, самка бросилась за ним. Затем расширилась, чтобы поднять его.

— Реатур всегда ловит мяч, — сказала она обиженно. — Это нечестно.

— Бросай его мне, — потребовала Пери и, заметив, что Ламра медлит, повторила требовательно: — Брось его мне! Брось его мне!

Так и не дождавшись вожделенного мяча, Пери бросилась к подруге и попыталась выхватить его у нее из рук. Но не тут-то было. Продолжая держать мяч, Ламра свободными двумя руками ударила Пери. Та, хоть и была моложе Ламры и ниже ее ростом, ответила тем же. Ламра взвизгнула и, отскочив, бросила мяч, норовя попасть в Пери, но промахнулась. Мячик запрыгал по полу.

Увлеченные потасовкой самки не обратили на него никакого внимания. Их товарки оставили свои игры и подошли к дерущимся, криками подбадривая кто Ламру, кто Пери.

В конце концов более сильная и рослая Ламра одержала верх над противницей и уже собиралась завязать узлом три ее руки, как дверь во внешний мир отворилась, и в зал вошел Реатур.

— Что здесь происходит? — строго спросил он. — Почему шум?

— Она отняла у меня мячик, — пожаловалась Пери, отбегая от Ламры и указывая на нее когтем.

— Это не твой мячик, — откликнулась Ламра, направляясь к Пери. Однако грозный окрик Реатура остановил ее.

— Расходитесь и играйте в свои игры, — сказал хозяин владения столпившимся вокруг Пери и Ламры самкам. Те немедленно повиновались, но, даже разойдясь по разным углам зала, продолжали наблюдать за развитием событий.

Реатур что-то тихо говорил Пери. Стоявшей в сторонке Ламре это не очень понравилось, и она стала рассеянно покатывать мячик в руках, давая понять, что дела Реатура и Пери ее совершенно не касаются.

— Ладно, не буду, — в конце концов пропищала Пери и убежала играть в пятнашки. Мгновение спустя она уже резвилась вовсю, начисто Забыв об инциденте с Ламрой.

— А теперь я хочу поговорить с тобой, — обратился Реатур к Ламре. Уж он-то, в отличие от глупышки Пери, не забывал ничего.

— Это не ее мяч, — упрямо пробормотала Ламра.

— Я знаю, — спокойно сказал Реатур. — Вы все играете здесь с одними и теми же игрушками. Разве может мячик принадлежать только тебе или, например, Пери? Впрочем, я хотел поговорить с тобой не об этом.

И тут он сделал нечто, чего никогда не делал, беседуя с самками. Реатур расширился и стал таким низким, что почти уравнялся с Ламрой ростом. Ламра остолбенела, не зная, что предпринять. Она испытывала гордость и в то же время чувствовала какой-то необъяснимый стыд.

— Тебе не следовало ссориться с Пери, — проговорил Реатур с легким укором.

— Это нечестно, — возразила Ламра. — Она тоже со мной ссорится.

Она увидела, что Реатуровы глазные стебли качнулись, будто он собирался рассмеяться, но смеха не последовало. Это тоже показалось ей странным. Зачем он сдерживает смех? Смеяться ведь так приятно.

— Конечно, — ответил Реатур. — Но Пери, она… — он немного понизил голос, — она всего лишь обыкновенная самка, а ты, я думаю, представляешь из себя нечто большее. Большего я от тебя и ожидаю.

— Нечестно, — не сдавалась Ламра.

— Возможно. Но послушай… Неужели я должен ожидать от тебя меньшего, чем ты способна дать?

— Да. Нет. Погоди… — Ламра умолкла, обдумывая услышанное. Реатур говорил с ней, как с самцом. Простые слова заплетались у него в такой сложный узел, в какой она совсем недавно хотела завязать ручонки негодницы Пери. — Нет.

— Прекрасно, — сказал Реатур. — Значит, я могу надеяться, что ты будешь вести себя хорошо?

— Да, — сказала Ламра, но тут же взвыла: — Нет, я не хочу вести себя хорошо.

Ей показалось, что она заглянула одним глазом в щелочку, за которой открылся какой-то другой мир, трудный и сложный. Этот мир ей совсем не понравился.

— Знаю, что не хочешь, — мягко заметил Реатур. — Я желаю, чтобы ты старалась вести себя хорошо, нравится тебе это или нет. Есть такое понятие — ответственность…

— Я ничего не хочу знать про эту… как ты сказал… ответственность. Это все равно что хотеть смеяться, но не смеяться. — Ламра демонстративно отвернула глазной стебель от Реатура, показывая свое недовольство. — Или ни с того ни с сего расширяться, чтобы стать коротким и толстым. Вроде игрушечного носвера…

— Я похож на игрушечного носвера? — Реатур расхохотался, да так громко, что Ламра испугалась, как бы его глазные стебли не выскочили из гнезд. Успокоившись, он снова вытянулся вверх. — Теперь лучше?

— Да, — ответила Ламра, хотя уже сомневалась, так ли это.

— Ну и ладно. — Реатур немного помолчал, а затем озабоченно спросил: — Как почки?

Ламра опустила пару глазных стеблей вниз. Почки уже начинали набухать, но пока не причиняли ей неудобств; потому она и вспоминала о них не слишком часто.

— Просто… Я чувствую, что они уже здесь… Хотя их еще нет. А как здоровье отпочковавшихся Байал?

Вопрос, похоже, огорчил Реатура. Его глазные стебли втянулись внутрь головы, потом медленно вылезли вновь.

— Одна самочка умерла, — сказал он с грустью. — С другими все нормально. Скоро я приведу их к вам. Самец тоже в порядке.

— Я скучаю по Байал. С ней было весело играть… Не то что с Пери, которая все время орет, — многозначительно добавила Ламра, с шипением выпуская воздух из дыхательных пор, как частенько делал Реатур, когда размышлял или грустил. — Сдается мне, что новенькие будут еще глупее, чем Пери.

— Возможно, но сейчас меня больше интересуешь ты, а не они, — Реатур склонил к Ламре еще один глазной стебель. — Не знаю ни одной самки, которая говорила бы, что скучает по другой, после того как та… после того, как та почковалась, — задумчиво произнес хозяин владения. — Ты запоминаешь больше других, правда?

— Почем я знаю? — ответила Ламра вопросом на вопрос. — Я знаю, что помню сама, а не то, что помнит кто-то другой.

— Верно. — Глазные стебли Реатура снова качнулись, словно он хотел рассмеяться. — А ты могла бы представить, что… ну, что ты достигнешь моего возраста или хотя бы возраста Терната?

— Ерунда какая! — фыркнула Ламра. — Кто когда-либо слышал о старой самке?

— И в самом деле, кто? — Реатур вздохнул точно так же, как и она совсем недавно. Ламра не смогла удержать свои глазные стебли от смешливого покачивания. Реатур протянул пару рук и как-то неуклюже погладил ее по голове.

— Знаешь, Ламра, я тешу себя надеждой, что самец, которого ты носишь, родится похожим на тебя. Я хочу, чтобы он был таким же сообразительным.

Ламра задумалась. Она не привыкла загадывать так далеко вперед. Зачем это нужно самке?

— Как бы я хотела убедиться в том, что ты надеешься не зря, — наконец сказала она. — Хотела бы узнать, будет он сообразительным или нет.

Реатур на мгновение обратил к ней все шесть своих стеблей, чего прежде не делал никогда.

— Я тоже хотел бы, чтобы ты убедилась сама, малышка. Я тоже, — он помолчал, а затем произнес фразу, смысла которой Ламра не поняла: — Я начинаю завидовать человекам, будь я проклят, если нет.

С этими словами хозяин владения покинул палаты самок.

ГЛАВА 5

Несколько минервитян, собравшихся на краю ущелья, наблюдали — кто одним, кто двумя, а кто и тремя глазами — за завершавшим последние приготовления к спуску Фрэнком Маркаром.

— Зачем тебе надо спускаться вниз? — спросил самый старший из них, самец по имени Эноф, глядя, как Фрэнк проверяет, хорошо ли закрепилась петля длиннющей веревки, закинутая на большой скалистый выступ. — Скажи мне снова, словами, которые я смогу понять.

— Я попытаться, — ответил геолог. Он не смог бы объяснить все как следует, даже если бы в совершенстве знал язык омало. Никакие доводы не убедили бы их в том, что есть вещи, ради которых разумное существо способно отправиться в бездну по собственной воле. — Видишь, эта тропа здесь кончаться, а я хотеть спуститься ниже в Йот… в Ущелье Эрвис.

— Как ты осмеливаешься идти туда, где можешь упасть? — спросил Эноф, волнообразно покачивая глазными стеблями, что, вероятно, означало содрогание при одной мысли о том, что собирается сделать человек. — И это при том, что ты обладаешь всего двумя ногами и двумя руками, которыми сможешь держаться.

— Как я пойду? Осторожно, — Фрэнк вздохнул, подыскивая подходящие слова. — Слушай. Когда я не на тропа, я всегда иметь веревка, привязанная к большой камень. Если я падать, то падать недалеко.

— Понимаю. Вы, человеки, искусно обращаетесь с веревкой. Но ЗАЧЕМ тебе нужно спускаться?

— Научиться у камней… о камнях. — Лучшего варианта перевода термина «геология» на минервитянский Фрэнк не нашел.

— Камень есть камень. Все они одинаковы, — ответил Эноф, но, поразмыслив, сказал: — Ну, может, не совсем одинаковы. Некоторые камни тверже других, некоторые лучше отламываются… Ты хочешь научиться, какие камни лучше для инструментов? Так зачем лезть в Эрвис? Я сам тебя научу.

— Нет, не для инструменты. Хочу смотреть, как камни меняться во времени. Новые камни — вверху Эрвис, старые — внизу.

Глазные стебли Энофа закачались — он смеялся. «Я — как Рейган: говорю что-то смешное только тогда, когда хохмить и не собираюсь», — подумал Фрэнк.

— Все камни стары как мир. Как может один быть старше другого? — не сдавался Эноф.

Фрэнк покачал головой; Эноф общался с пришельцами постоянно и должен был понимать значение этого жеста.

— Вспомни о двух ОКАМЕНЕЛОСТИ я найти в скалах.

Ключевое слово геолог произнес по-английски, но Эноф, похоже, не забыл, что оно значит. Фрэнк показывал ему и другим самцам пару образцов, найденных им с неделю назад. Аборигенам было легче понять и запомнить новое слово, чем туманное иносказание, которое потребовалось бы геологу, чтобы сказать то же самое по-минервитянски.

— Я помню, — сказал Эноф. — Одна окаменелость была похожа на ногу носвера, превратившегося в камень. Но как может носвер превратиться в камень?

«А вот для этого я должен прочесть целую лекцию», — подумал Фрэнк. Ладно, без рассказа о том, как «носвер превращается в камень», они пока обойдутся.

— Подумай, откуда тот камень, похожий на нос-вера?

— Ты нашел его совсем недалеко отсюда, насколько я помню, — ответил Эноф. — И что из того?

— Теперь подумай о другая ОКАМЕНЕЛОСТЬ.

— Причудливое существо? — Глазные стебли Энофа снова качнулись от смеха. — Оно выглядело как элок, только размером с бегунка. Даже отпочковавшиеся элоки крупнее раза в три.

— Нет такое животное сейчас, да? — спросил Фрэнк. Эноф сжал и разжал пальцы трех рук сразу — дескать, согласен. — Тогда тот камень, — продолжал геолог, — старый, старый, старый, да? Животное, как тот камень, сейчас нет, да? И откуда тот камень?

Эноф указал одной из рук на место, расположенное чуть повыше того, где он вел с человеком «научную дискуссию», и вдруг обернул к Фрэнку сразу четыре глазных стебля. Геолог улыбнулся; до сих пор ни один минервитянин не выказывал ему такого уважения. Он также понял, что Эноф далеко не дурак, если сумел сделать правильный вывод на основе полученной от человека информации.

— У вас, человеков, странные понятия, — задумчиво обронил самец, — но конкретно это понятие кажется мне верным. Хотя кто бы мог подумать, что камни имеют возраст? И какой вам смысл знать об этом?

«Говорит, будто конгрессмен, собирающийся проголосовать против ассигнований на научно-исследовательские работы», — неприязненно подумал Фрэнк.

— Чем больше ты знать, тем больше ты можешь находить, — терпеливо ответил геолог. — Если ты ничего не знать, как ты можешь найти что-нибудь? Я знать одну вещь: этот большой камень, — он указал на валун, лежавший неподалеку, — приходить оттуда, сверху. — Фрэнк указал примерно туда, где он нашел более древнюю окаменелость.

Если бы минервитяне имели привычку подпрыгивать от удивления, то Эноф наверняка сделал бы сейчас это.

— Как ты узнал? Я помогал его двигать, когда мы укрепляли мост, ведущий на скармерскую сторону ущелья. До чего же трудная была работа!

Только после того, как Эноф повторил эту фразу несколько раз, сопроводив ее выразительными жестами, Фрэнк удостоверился, что не ослышался — самец говорил именно о мосте.

— Где мост сейчас? — спросил геолог. — Я не видеть.

В ответ все стоявшие рядом минервитяне резко отвели свои глазные стебли прочь от западной стороны каньона, но выпустили в том направлении когти рук; причем каждый старался выпустить свои как можно длиннее. Тела аборигенов окрасились в ярко-желтый — цвет гнева.

— Глупые скармеры хотели перебраться на эту сторону Ущелья Эрвис и отнять у нас наши земли и наших самок, — злобно проговорил Эноф. — Мы обрезали мост. Как скармеры намереваются пересечь ущелье без него, я сказать не могу.

— Любой, кто обладает хотя бы разумом самки, понимает, что это невозможно, — заметил самец, стоявший рядом. Все остальные выразили свое согласие громкими одобрительными криками.

Присмотревшись, Фрэнк разглядел сквозь дымку утреннего тумана очертания западной— стороны каньона. Далеко, но не слишком. Интересно, есть ли в минервитянском словаре понятие «вторжение»? Вряд ли. Фрэнк снова посмотрел на запад. Как и Эноф, он не представлял себе, каким образом скармеры могли бы перебраться на эту сторону каньона, если здешние жители намерены в случае чего дать им вооруженный отпор и, разумеется, не дадут врагам никакого шанса построить новый мост.

— Они говорят, что делать это? — спросил геолог.

— Скармеры говорят много глупых вещей, — презрительно обронил Эноф. — Думаю, глупость заложена в них со времен первого почкования. Они не смогут перебраться сюда.

— Я надеяться, ты прав, — ответил Фрэнк, вспомнив где-то прочитанную или услышанную им старую притчу: «Сынок, если в баре к тебе подсядет человек и предложит заключить пари на то, что сейчас из карточной колоды выскочит валет пик и плюнет тебе яблочным сидром в ухо, пошли его со своим пари подальше. Иначе дело кончится тем, что ты выйдешь из бара с ухом, полным этого чертова сидра».

Фрэнк фыркнул, представив себе, какое веселье вызвала бы у минервитян его история, сумей он перевести ее на их язык. Переводить геолог, конечно, не стал, но спросил:

— Вы наблюдать… э-э… за скармерской стороной ущелья, чтобы знать, что скармеры не прийти?

— Естественно, наблюдаем, — подтвердил Эноф. — Пустая трата времени, но мы все же наблюдаем — согласно приказу хозяина владения. Он предпочитает не рисковать по той же причине, по которой ты так тщательно проверяешь свою веревку.

— Спасибо, — поблагодарил Фрэнк; примененное минервитянином сравнение с отцом их клана польстило ему. Геолог еще несколько раз дернул веревку, хотя уже убедился, что привязал ее достаточно прочно, и начал осторожно спускаться. Стена каньона пока еще не была строго вертикальной, так что ему не приходилось ежесекундно отыскивать опоры для рук и ног и он мог себе позволить поразмышлять об услышанном от Энофа.

Похоже, минервитянин прав, когда говорит, что всерьез опасаться нашествия нечего. Каньон Йотун — непреодолимое препятствие теперь, после уничтожения моста. Стало быть, враждебно настроенные соседи не могут напасть на омало внезапно.

— По крайней мере, до тех пор, пока скармеры не придумают какого-нибудь принципиально нового способа перебраться через бездну, — пробормотал Фрэнк и решил непременно рассказать обо всем Ирву… ну и Эллиоту Брэггу, разумеется. Оценка потенциальной угрозы — одна из основных обязанностей командира межпланетной экспедиции.

По мере спуска геолог все больше сосредоточивался на своей работе, внимательно осматривая стену каньона, на которой он казался себе крошечным муравьем, откусывающим кусочки от колоссального слоеного пирога.

С геологической точки зрения стена каньона представляла собой наслоение песчаника, перемежаемого обломочными горными породами, с редкими тонкими слоями пород вулканического происхождения. Последние вызывали у Фрэнка особое воодушевление — посредством калийно-аргонового анализа он мог с почти абсолютной точностью определить время их возникновения. С другой стороны, обломочные горные породы могли оказаться даже более впечатляющими, нежели гранит или базальт. Размеры обломков, вросших в песчаную матрицу, варьировались от мелких вкраплений величиной с горошинку до громадных, покрупнее автобуса «Фольксваген», камней. Бурные потоки талой воды, устремлявшиеся вниз с глетчеров, увлекали за собой все, что попадалось на их пути.

Фрэнк достиг слоя, на первый взгляд совершенно неинтересного — обычный желто-коричневый выветренный песчаник. На всякий случай геолог решил взять образцы и отсюда. Сняв с пояса молоток, он отколол несколько кусочков породы и с кривой ухмылкой прикрепил к каждому бирку с нужным обозначением. Если бы он брал все образцы, которые хотел, то перегруженной «Афине» не удалось бы не то что долететь до Земли, но и стартовать с Минервы.

И тут Фрэнк обнаружил в стене вкрапление весьма странных очертаний. Он наклонился, чтобы рассмотреть его получше… и не вскрикнул только потому, что вовремя вспомнил о стоявших наверху аборигенах: чего доброго, еще перепугаются.

Окаменевшее существо имело небольшие размеры и форму тела, «построенную» по той же самой радиальной модели, которая доминировала на всей Минерве. В остальном же ископаемое не походило ни на что из того, с чем Фрэнку когда-либо доводилось сталкиваться. «Еще бы, — подумал он, — этой зверушке пара миллионов лет, никак не меньше».

Фрэнк сфотографировал ископаемое в породе, затем, воспользовавшись молотком и зубилом, осторожно вырубил его из песчаника.

Вот Пэт обрадуется! Фрэнк представил себе, что сделала бы супруга, наткнись он на эквивалент, скажем, брахиозавра. Наверное, картина была, бы примерно такая: Пэт держит под прицелом остальных членов экипажа и толпу аборигенов, пока те общими усилиями откалывают весь «образец».

Если Пэт ставила перед собой цель, она, как правило, добивалась ее любой ценой и любыми средствами.

«На сей раз ей не на что пожаловаться», — удовлетворенно отметил Фрэнк, засунув завернутую в прозрачную пластиковую пленку окаменелость в сумку, предназначенную для особенно ценных находок. Минервитянские ископаемые — излюбленное развлечение для Пэт, когда она не в постели.

* * *

Поморщившись, Толмасов сорвал с головы наушники — статические разряды передаваемого по каналу спецсвязи сообщения вкупе с яростными воплями Лопатина резали слух.

— Спокойствие, Олег Борисович, только спокойствие, — сказал он в микрофон.

— К чертовой бабушке спокойствие! — проорал Лопатин.

Находящийся в данный момент в десяти километрах от «Циолковского» Толмасов нахмурился. Если уж гэбэшник начал поминать черта и его ближайших родственников, значит, произошло что-то из ряда вон выходящее.

— Может, прекратите орать как оглашенный хотя бы на секунду и соблаговолите спокойно объяснить мне, что стряслось? — предложил полковник, вновь надев наушники.

— Американцы, эти вероломные сукины…

— Что они натворили? — резко перебил его Толмасов, чувствуя, что Лопатин намерен продолжать в том же духе еще Бог знает сколько времени. — Что они натворили? — повторил он, вкладывая в голос командирские нотки.

— Сергей Константинович, американцы намеренно утаили истинные координаты местонахождения «Викинга-1». Посадка «Афины» на восточной стороне каньона не являлась навигационной ошибкой. Они знали, где находится «Викинг-1» и направились прямиком туда. Вся опубликованная американцами за последние полтора десятка лет информация насквозь ложная.

Толмасов задумчиво почесал подбородок.

— Вы уверены?

Подобные уловки обычно практиковались в КГБ, но не американцами, обычно слишком наивными для таких штучек.

— У нас есть свои люди в НАСА, — напомнил ему Лопатин. Толмасов удивился бы, если бы американцы, в свою очередь, не догадывались о наличии в НАСА агентов КГБ. Словно прочитав его мысли, Лопатин продолжил: — Нет, Сергей Константинович, это не дезинформация, подброшенная нашим товарищам ЦРУ. С «Афины» в Хьюстон отправлено сообщение о том, что они вступили в контакт с тем самым минервитянином, который вывел из строя «Викинг-1». Вы же не думаете, надеюсь, что навигационная ошибка привела их как раз в то место, которое им было нужно?

— Нет, не думаю, — спокойно сказал Толмасов, потом, помедлив, спросил: — Как предполагаете использовать эту информацию наилучшим образом?

— Ошарашить их ею, — немедленно ответил Лопатин. — Пусть знают, что нам все известно. Эти лицемеры любят обвинять нас, что мы не объявляем обо всем во всеуслышание, как якобы делают они. Теперь у нас появилась возможность отплатить им той же монетой, и посмотрим, что они запоют.

— Знаете, Олег Борисович, а мне нравится ваша идея, — проговорил Толмасов, удивляясь сам себе. Он хохотнул. — Мне доставило бы удовольствие посмотреть на смущенного старину Брэгга. До нынешнего момента я не думал, что такое возможно.

«От чего я действительно получил бы удовольствие, — подумал Толмасов, — так это если бы увидел Брэггов истребитель в центре экрана моего радара и услышал сигнал, сообщающий, что моя ракета нацелена на его хвостовой стабилизатор и готова к пуску… » Полковник вздохнул. Даже в фантазиях слишком легко было предположить, что Брэгг каким-то образом все равно ускользнет от него. На то американец и превосходный пилот.

Толмасов моргнул. Лопатин сказал что-то, а он не расслышал.

— Прошу прощения, Олег Борисович, задумался. Повторите, что вы сказали?

— Я хотел узнать, Екатерина Федоровна очень занята сейчас в городе? Если нет, то, может быть, она вернется на некоторое время на «Циолковский», чтобы обработать данные и послать некоторые конкретные материалы в Москву?

— Я передам ей вашу просьбу, Олег Борисович, — вежливо пообещал Толмасов, усмехнувшись. Он знал, что Катя, мягко говоря, недолюбливала Лопатина. — Конец связи.

«Когда вернется минервоход, — решил Толмасов, — пошлю его за Катей». Губы полковника скривились, и он снова вздохнул. Это же надо! С тех пор как Руставели и Брюсов уехали на минервоходе, в его, Толмасова, распоряжении осталась единственная земная женщина в этой части планеты, а любовью с ней ему удалось заняться всего-то один-единственный раз. Работы — просто завал.

Вздохнув еще пару раз, Толмасов переключился с канала спецсвязи на частоту, которую советский и американский экипажи использовали для переговоров друг с другом. Он ощутил легкое возбуждение, предвкушая радиодуэль с Эллиотом Брэггом.

* * *

Реатур шагал в погреба по пологому спиральному спуску. Фонари, которые он нес в двух руках, давали куда больше света, чем установленные в нишах ледяные шары, наполненные сверкунами. Хозяин владения похвалил себя за то, что догадался взять с собой чудесные приспособления человеков, испускающие яркие лучи. Он вспомнил, как спускался в подземелье раньше — то и дело спотыкаясь и порой достигая дна гораздо раньше, чем ему того хотелось бы. Иначе говоря, попросту кубарем скатываясь вниз.

Вот и сейчас ледяные шары еле-еле мерцали во мраке — надо наказать молодым самцам, отвечающим за освещение погребов, чтобы они чаще подкармливали сверкунов. «Ничего не делается должным образом, пока сам не проследишь», — с раздражением подумал Реатур.

В погребах, конечно, было темновато, но, по крайней мере, здесь всегда стояла приятная прохлада и лед никогда не таял. Если бы не темень, Реатур с удовольствием жил бы под землей. Ох, как же он ненавидел лето!

— Никогда не мешает немного на что-нибудь пожаловаться, — громко сказал он вслух. — Особенно на то, с чем ничего нельзя поделать.

Реатур на мгновение замер, вслушиваясь в собственный голос, гулким эхом отдающийся в темных коридорах.

Он направлялся в погреба, чтобы проверить запасы каменных инструментов. Поскольку с каждым днем снаружи все больше теплело — проклятое лето! — ледяные инструменты для обработки полей становились хрупкими и начинали таять. Та же история с клинками мечей и наконечниками копий. Именно поэтому в разгар лета местные войны, как правило, не велись. Обычно считалось расточительностью использовать каменное или деревянное оружие: уж очень трудно было его изготавливать.

Обычно. Реатуру не давали покоя угрозы Фралька. Скармеры настолько подлы и коварны, что от них можно ожидать чего угодно. Но что бы ни задумывали западники и что бы они ни собирались предпринять, доблестные воины омало дадут им достойный отпор, если война все же разразится. А пока жизнь идет своим чередом, и нужно заниматься повседневными делами. Посевам все равно — придут скармеры или не придут, посевы требуют ухода.

Реатур остановился на пороге большой кладовой, в которой хранились каменные инструменты, перенесенные сюда после того, как прошлой осенью вернулась хорошая холодная погода. Хозяин владения направил луч одного из фонарей внутрь — и тишину подземелья разорвал крик ярости. Случайно направив на себя луч второго фонаря, Реатур увидел, что тело его стало желтым как солнце, и неудивительно! Он имел полное право на гнев. Инструменты, которым следовало лежать ровными аккуратными рядами, были свалены в беспорядочную кучу.

Хозяин владения вихрем вылетел из подземелья, в считанные мгновения преодолев изнурительный подъем. Самцы, попадавшиеся на пути пожелтевшему от гнева предводителю, поспешно уступали ему дорогу. А Реатур несся вперед, пока не наткнулся на Терната. Не говоря ни слова, хозяин владения поволок своего старшего вслед за собой в подвал.

— Ведь это ты должен был присматривать здесь за порядком! — заорал он на сына. — Смотри, что здесь творится — будто стадо масси пробежало! Проклятье, Ламра — и та лучше справилась бы… в восемнадцать раз лучше, слышишь? Как ты собираешься управлять владением в будущем, если не способен выполнить простейшее поручение? — Реатур направил на Терната второй фонарь, чтобы увидеть, как реагирует старший из старших на праведный гнев отца.

Глазные стебли Терната опали от стыда, но тело его пожелтело так же, как у Реатура.

— Я оторву этому паршивцу, сыну носвера, Гурцу, руку… или две. Он сказал мне, что позаботится об инструментах, и сказал таким тоном, будто знал, как это надо делать. Ну а я, увидев, что ни одного каменного инструмента наверху не осталось, решил, что он сделал все должным образом.

В то время как Тернат разъярялся все больше, гнев Реатура пошел на убыль. Хозяин владения с шипением выпустил воздух из дыхательных пор.

— Стало быть, во всем виноват Гурц?

— Гурц, отец клана! Клянусь первым почкованием Омало, я вырву ему…

— Да, сделай это, но ведь он тоже преподал тебе урок, не так ли, старший? — Реатур умолк, наблюдая, как Тернатовы глазные стебли то удлиняются, то сокращаются от удивления и замешательства. — Да, да, сын мой, ты получил прекрасный урок — если даешь самцу важное поручение, всегда проверяй, дабы удостовериться, что он его выполнил.

Тернат задумался. Мало-помалу его тело приобрело обычный цвет.

— Ты, как всегда, прав, отец клана. Я хорошо запомню урок. А сейчас, — добавил он угрюмо, — пойду и разберусь с Гурцем.

— Только не переусердствуй, сын мой, — предостерег Реатур, — каждый работник у нас на счету. Накажи Гурца, но так, чтобы он не потерял способности трудиться. Ты меня понял, старший?

— Понял, отец клана.

Они покинули подвал; Тернат поспешил на поиски злосчастного Гурца, а Реатур решил навестить маленького самца, отпочковавшегося от Байал.

— Растет здоровяком, отец клана, — ответил на вопрос Реатура о самочувствии детеныша воспитатель отпочковавшихся, самец по имени Ситтен. — Он здесь самый маленький, но уже пытается отобрать пищу у самцов, которые старше его на четверть сезона.

— Приведи его, — велел Реатур.

— Слушаюсь, отец клана.

Через несколько мгновений Ситтен вернулся с трепыхающимся, синим от страха детенышем на руках. Малыш попытался укусить воспитателя, потом испражнился на две руки, которыми тот его держал.

— Озорной юноша, — насмешливо качнул глазными стеблями Ситтен.

— Да уж, — сказал Реатур, восхищенный терпением воспитателя.

Когда хозяин владения подошел поближе, чтобы тщательно осмотреть сына, тот не замедлил выбросить вперед крошечную ручонку с тремя острыми коготками. Реатур едва успел отвести в сторону глазной стебель.

— Да, с реакцией у него порядок. Так, говоришь, ест он хорошо?

— Да, отец клана, и застенчивым его не назовешь, ты уже успел в этом убедиться. Обычно я приглядываю за малышами, чтобы их не обижали, не отнимали у них пищу, а этот сам способен за себя постоять. Он резв, силен…

— Хорошо. Мы заставим его уничтожать паразитов в помещениях замка, — сказал Реатур. Глазные стебли Ситтена дрогнули, но тут же замерли, словно воспитатель был не совсем уверен, шутит хозяин владения или говорит серьезно. — Не обращай внимания, — успокоил его Реатур. — Я пошутил. Знаешь, созерцание вновь отпочковавшихся просто напоминает мне, что жизнь продолжается, вот и все. В последнее время столько забот — и человеки, и скармеры, — поневоле забываешь о нормальных, обыденных вещах.

— Понимаю, отец клана. Тебе приходится туго, — сочувственно сказал Ситтен.

— Да, иной раз хочется… — Реатур вдруг осекся, смущенный тем, что так разоткровенничался со своим подданным. Не пристало хозяину владения жаловаться кому-либо на судьбу; только самому себе можно, иногда, когда никто не слышит. Другим — нет. Даже Тернату, не говоря уже о скромном воспитателе отпочковавшихся, одной из основных обязанностей которого является обучение детенышей тому, как самостоятельно выпутываться из трудных ситуаций.

В конце концов малыш вырвался из рук Ситтена и принялся носиться по комнате, подобно обезумевшему бегунку, пока воспитатель и Реатур не поймали его снова, причем постреленок царапнул-таки папашу дважды и один раз укусил.

— С твоего позволения, отец клана, я отнесу его обратно, — сказал Ситтен, крепко сжимая извивающегося и визжащего воспитанника двумя руками.

— Ступай, — Реатур потирал руку, которую больно укусил острыми зубками детеныш. — Тебе следовало бы научить маленького болвана тому, что собственного отца должно уважать, — проворчал он. — Или, по крайней мере, тому, что ты и я — существа такого же вида, что и он, а не парочка клеморов, которых чем быстрее изловишь и съешь, тем лучше.

— Он ведь очень молод, — промолвил воспитатель.

— Конечно, конечно…

«И все равно, — подумал Реатур, когда Ситтен исчез за дверью, — глупому маленькому созданию уже пора проявлять больше разума… Впрочем, мать его, Байал, никогда особым умом не отличалась». Хозяин владения был почему-то уверен, что отпочковавшиеся от Ламры детеныши будут вести себя разумнее. Но сама Ламра этого не увидит: ведь, принеся приплод, она должна умереть…

* * *

— Лодки получаются превосходные, отец клана, — сообщил Фральк Хогрэму. — У нас достаточно много рабочих для того, чтобы быстро изготавливать каркасы и натягивать на них шкуры. Как ты и предсказывал, перспектива работы привлекла сюда самцов с самых отдаленных ферм.

«Небольшая лесть никогда не помешает, — подумал старший из старших, — особенно если она соответствует действительности».

Хогрэм, однако, не особенно доверял лести, поскольку слушал ее дольше, чем Фральк прожил на свете.

— К тому времени, когда Ущелье Эрвис наполнится водой, у нас будет достаточное количество лодок? — спросил он с сомнением.

— Да, — уверенно заявил Фральк и опять же не солгал — какой смысл лгать о том, что Хогрэм легко может проверить?

— Хорошо, — сухо ответил Хогрэм. Фральк уже в который раз напомнил себе, что в общении с хозяином владения следует держать глазные стебли востро: старик все видит насквозь Дав возможность молодому самцу поразмышлять на эту тему, Хогрэм продолжил: — Эти проклятые штуковины ДЕЙСТВИТЕЛЬНО останутся на поверхности воды, когда в них залезут наши самцы?

— Ты имеешь в виду, будут ли они ПЛАВАТЬ? — Фральк употребил лануамский технический термин с такой легкостью, словно пользовался им по меньшей мере несколько лет, и с удовлетворением отметил, что это произвело впечатление на повелителя. — Панджанд, Ивек! — крикнул Фральк, взмахнув одной из рук. — Принесите таз и макет. Я хочу продемонстрировать хозяину владения результаты наших опытов.

Слуги, ожидавшие зова старшего из старших в задней части приемного покоя Хогрэма, подняли с пола тяжелый каменный таз и понесли его. Одна из трех рук, которыми Ивек держал ношу, соскользнула, и немного воды из таза пролилось на пол, прежде чем слуга успел снова подхватить его.

— А, — сказал Хогрэм, протягивая в сторону приближающихся самцов еще один глазной стебель, — я-то думал, почему они не воспользовались сосудом изо льда? Теперь понятно. — Глазные стебли его покачнулись. — Помести воду в лед — и ни то, ни другое долго не продержится.

— Совершенно верно, — согласился Фральк с таким уважением, будто Хогрэм изрек нечто непревзойденное по мудрости, а не банальную истину. — Поставьте сюда, — добавил старший из старших, когда Панджанд и Ивек поднесли к нему таз.

Оба самца расширились и, осторожно опустив свою ношу на пол, остались в почтительной позе, пока Хогрэм взмахом руки не позволил им вытянуться снова. Панджанд протянул Фральку маленькую лодку.

Тот осторожно поместил ее на поверхность воды.

— Видишь, отец клана, она ПЛАВАЕТ.

— Вижу, старший, но останется ли она на поверхности, ежели нагрузить ее? — Хозяин владения предпочитал обходиться без мудреных иностранных словечек, но знал, какие вопросы задавать.

— Ивек, — позвал Фральк.

Слуга протянул ему сплетенную из прутьев клетку, которую до этого держал вне поля зрения Хогрэма. По клетке сновал полуприрученный бегунок. Фральк развязал веревку, стягивающую прутья сверху, запустил в клетку руку и взял бегунка. Тот возмущенно заколотил лапками по руке старшего из старших, но царапаться коготками не стал.

— Вес бегунка, отец клана, соотносится с размером и вместимостью этой игрушечной лодки примерно так же, как вес наших самцов будет соотноситься с размером и вместимостью большой лодки, — пояснил Фральк и опустил маленькое животное в лодку. Незнакомое ощущение движения по воде заставило бегунка замереть на месте и пронзительно заверещать от ужаса.

Хогрэм смотрел на макет лодки тремя глазами, обратив еще один к Фральку.

— Очень интересно, старший из старших, — наконец вымолвил хозяин владения. — Похоже, у тебя есть ответы на большинство волнующих меня вопросов.

Фральк внутренне возликовал — подобные слова скупого на похвалу Хогрэма означали высшую степень оной.

И тут произошло нечто, от чего все Фральковы глазные стебли едва не переплелись в один тугой узел. Проклятый бегунок, он, конечно же, выбрал самый подходящий момент, чтобы улизнуть! Словно придя в себя, зверек заметался по лодке, отчего та накренилась и зачерпнула краем порядочное количество воды. Ошеломленный Фральк отчаянно пытался вспомнить лануамское слово, обозначающее то, что происходит в ситуации, когда нечто ПЛАВАЮЩЕЕ внезапно теряет способность плавать. Так и не вспомнив его, Фральк тупо глазел на бегунка, который, неистово суча всеми своими конечностями, медленно погружался вместе с лодкой на дно каменной чаши.

С приличествующим его годам самообладанием Хогрэм вынул бегунка из таза и опустил его на пол. Зверушка припустила прочь со скоростью, способность к которой и дала ее племени название. Фральк провожал бегунка взглядом, гадая, не улепетывают ли вместе с проклятой тварью все его надежды.

— Я полагаю, наших самцов следует проинструктировать насчет того, чтобы они не раскачивали лодки и не перепрыгивали через их края во время переправы через Ущелье Эрвис, — сухо провозгласил Хогрэм.

— Что? Да, отец клана. Конечно, отец клана, — пролепетал подавленный Фральк, с облегчением осознавая, что Хогрэм все же не намерен ставить крест на проекте постройки лодок и не собирается поручать его кому-либо другому вместо него, Фралька.

— Хочу спросить тебя кое о чем, старший из старших, — медленно проговорил Хогрэм.

— Я весь внимание, отец клана. — Фральк мгновенно отошел от потрясения, вызванного фиаско с «пассажиром» лодки. — Что тебя интересует?

— Я вот все думаю, понимают ли что-нибудь чужаки в этих… лодках. Они ведь настолько горячие, что, должно быть, знают о воде столько же, сколько мы — обо льде. Если так, то им наверняка знакомы все ее подлости и достоинства… Твое мнение?

— Они, кажется, что-то говорили об этом, — осторожно начал Фральк. — Но поскольку сам я в таких делах все еще несмышленый отпочковавшийся, я не уверен, смогут ли человеки оказать нам здесь существенную помощь. Но, если ты желаешь, я постараюсь выведать у них, насколько они опытны в обращении с водой.

— Что ж, попробуй, — разрешил Хогрэм, и Фральку пришлось колоссальным усилием воли сдержать изменение цвета своего тела — он давно боялся, что отец заговорит об обращении за советом к чужакам, но все надеялся, что этого не случится. — Похоже, я поступил правильно, — продолжил хозяин владения, — поручив именно тебе как постройку лодок, так и ведение дел с чужаками. Мне почему-то кажется, что оба эти предприятия могут иметь точки соприкосновения. Так что действуй. Я в тебя по-прежнему верю.

— Благодарю, отец клана. Щедрость твоя безгранична, равно как и твоя мудрость, — Фральк уважительно, но с достоинством расширился.

— Тебе нет равных в сыновьей почтительности, старший из старших, — хозяин владения колыхнул глазными стеблями. — Однако довольно взаимных восхвалений. Делом надо заниматься, делом. Будь уверен, отныне я стану наблюдать за твоей работой всеми своими шестью глазами.

— Ты уделяешь мне больше внимания, чем я того заслуживаю, — позволил себе Фральк вежливо укорить хозяина владения. Он уже давно подозревал, что кое-кто из помогавших ему в строительстве лодок самцов отчитывается о ходе работ непосредственно перед Хогрэмом. «Ну что же, это в порядке вещей, — подумал старший из старших. — Будь я хозяином владения, то лично контролировал бы весь проект. А старик слишком умен, чтобы всецело полагаться на кого-либо одного, пусть даже на старшего из старших. У которого, — мысленно усмехнулся Фральк, — есть и свои маленькие интересы, а не только заботы о процветании клана».

* * *

Ирв сидел в рубке, когда на радиопередатчике засветился монитор канала межкорабельной связи. Антрополог взял микрофон.

— «Афина» на связи, говорит Левитт, — сказал он на неплохом русском. — Слушаю вас, «Циолковский».

— Здравствуйте, Ирвинг. Говорит полковник Толмасов. Вам не составит большого труда пригласить к микрофону полковника Брэгга? У меня есть информация, которая требует обсуждения на командном уровне.

— Секунду, — нахмурив брови, Ирв отключил микрофон. Толмасовский английский всегда звучал чопорно, но сегодня церемонность советского полковника переходила все границы. Ирв ткнул указательным пальцем в клавишу включения интеркома: в данный момент Брэгг у себя в каюте просматривал компьютерные распечатки.

— Слушаю, — откликнулся пилот.

— На связи Толмасов. Заявил, что будет говорить только с тобой. Похоже, приготовил нам какой-то сюрприз.

— Думаешь? — спокойно, как всегда, ответил Брэгг. Ирв был абсолютно уверен, что за фасадом холодной невозмутимости командира скрыты свойственные всякому нормальному человеку эмоции, просто тот редко позволял им вырываться наружу. — Сейчас буду, — бросил Брэгг, — иду.

Ирв снова открыл канал связи с «Циолковским», и Толмасов немедленно откликнулся:

— Да.

— Сергей Константинович, сейчас будете говорить с командиром, — сказал антрополог и передал микрофон усевшемуся рядом Брэггу.

— Что же вы хотите сказать мне такого, чего не должен знать мой экипаж? — Прямой вопрос прозвучал по-русски даже грубее, чем если бы Брэгг задал его на английском.

— Полковник Брэгг, я вызвал вас, чтобы заявить официальный протест по поводу сокрытия вами истинных координат совершившего посадку на планету Минерва автоматического зонда «Викинг-1», а также циничного использования вами этой утаенной информации для вступления в контакт с аборигенами, нашедшими названный мной выше аппарат.

— Вы вольны заявлять все, что вам угодно, Сергей Константинович, — сказал Брэгг. — Мы получили новые посадочные координаты незадолго до того, как приступили к захождению на посадку, и едва успели скорректировать траекторию спуска, чтобы приземлиться в месте, рекомендованном нам Хьюстоном.

— Новые координаты содержались в полученной вами накануне шифровке?

— Неужели вы всерьез рассчитываете, что я отвечу на подобный вопрос?

— Почему нет? Знаете, полковник Брэгг, порядочный человек, каковым я вас до последнего времени считал, поделился бы с нами новой информацией, — с укором проговорил Толмасов. — Факт ее сокрытия естественным образом заставляет нас сомневаться в вашей готовности к честному сотрудничеству.

— Порядочный человек, Сергей Константинович, не стал бы скрывать от нас сведения о том, что минервитяне, населяющие ВАШУ сторону Каньона Йотун, готовятся к вооруженному вторжению на НАШУ сторону, — сурово и внятно ответил Брэгг — Никакой информации по этому поводу мы не получили, а потому я считаю, что ваши претензии к нам звучат, мягко говоря, странно

В эфире повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием.

— Аборигены не находятся под нашим контролем, полковник Брэгг, — сказал наконец Толмасов. — К разработке планов относительно военной экспансии на восточную сторону Каньона Йотун они приступили задолго до нашего появления здесь.

— Вполне вероятно. И все же, Сергей Константинович, я считаю, что вы обязаны были предупредить нас о готовящемся вторжении. Это я к тому, что вы говорили что-то насчет порядочности… Все. Конец связи, — довольный собой, Брэгг отключил микрофон и откинулся на спинку кресла.

Ирв понимал его чувства.

— Да, Эллиот, на сей раз ты подрезал Толмасова как следует. Назвать русского чуть ли не подлецом и не дать ему возможности ответить… —антрополог усмехнулся, покачав головой.

— Мм-хмм. — Брэгг потер пальцами пробивающуюся на подбородке щетину. — Если бы Фрэнк не имел обыкновения трепаться с аборигенами за жизнь, я не узнал бы о военных планах шестигла-

зых парней с запада и в итоге получил бы хороший нокаут от нашего советского друга, любящего поболтать о порядочности. Такие дела, — он устало вздохнул. — Знаешь, Ирв, жутко хочется сигаретку. Я завязал с этим дерьмом пятнадцать лет назад, но иногда дьяволу душу готов продать за пару затяжек. — Брэгг поднялся с кресла и потянулся, разминая мышцы. — Ладно, потехе конец, пора возвращаться к работе.

— Пойдешь рисовать на фюзеляже «Афины» серп и молот?

Брэгг хохотнул.

— Я бы не прочь, но только после того, как Толмасов изобразит на борту «Циолковского» наш звездно-полосатый вымпел. — Он неожиданно посерьезнел. — Откровенно говоря, мне все это не по нутру. Я говорю о той грызне, которую мы с русскими затеяли сразу после окончания второй мировой. Суем друг другу палки в колеса даже здесь, на Минерве. Противно.

Не дожидаясь ответа, он вышел из рубки, оставив Ирва наедине с размышлениями о том, сколь бездонна и как неожиданна в своих проявлениях душа человеческая. Даже душа циничного вояки Эллиота Брэгга.

* * *

Ламра нещадно чесала себя четырьмя руками сразу. Кожа на растущих почках натянулась и сильно зудела. Сара направил на самку делатель картинок. Раздался щелчок.

— Дай картинку меня, пожалуйста, — попросила Ламра, протягивая две руки.

— Не такой делатель картинок, — ответил Сара после того, как Ламра повторила просьбу дважды.

Самка смущенно втянула глазные стебли.

— Правильно. Я забыла. Тот, от которого ты получаешь картинки сразу, испражняет их откуда-то снизу. А этот другой, он долго держит их внутри.

— Да, Ламра. — Сара наклонился к Ламре, и та почувствовала смутную нервозность. Что-то подобное она испытала, когда Реатур расширился перед ней. — Другие самки не понимать это. Некоторые самцы не понимать это.

— У меня есть глаза. Глаза для того, чтобы видеть. — Ламра на мгновение закрыла все шесть глаз сразу — весь окружающий мир, разумеется, исчез. Она открыла их, и мир вернулся. Сара внимательно смотрел на нее своей единственной парой глаз. — Как ты можешь жить, если видишь только половину из того, что тебя окружает?

Верхняя часть Сариного тела странно дернулась — это движение обозначало, что человек не знает, что сказать.

— Все человеки такой, — ответил Сара. — Человеки другой не бывать.

— Как печально.

Места, где Сарины руки соединялись с телом, вздрогнули еще раз.

— А вот вы не все одинаковый.

Ламра повернула к человеку третий глазной стебель — такие разговоры ей нравились, хотя случались крайне редко. Так с ней не говорил никто, даже Реатур. Обращаясь к ней, хозяин владения будто заставлял себя говорить серьезно, тогда как Сара казался серьезным всегда.

— Какая может быть между нами разница? — спросила Ламра. — Мы — самцы и самки. Вот и все различия, не так ли? — Сара промолчал. — Скажи мне, какая между нами разница, — требовательно повторила Ламра, от волнения несколько раз подпрыгнув на месте. — Скажи мне! Скажи мне!

— Какая разница? — Ламра уловила в голосе человека что-то новое, но значения этой перемены понять не смогла. — Ламра, ты знаешь, что произойти после… твое почкование?

— После почкования я умру, это же ясно, — ответила Ламра. — Кто когда-либо слыхал о другой самке?

— Человеки не такие. Они самцы, а я — самка, — Сара указал на себя. «Нет, УКАЗАЛА», — подумала Ламра в смятении. — Я старый… старый, как любой другой человек. Человечьи самки после… почковаться не умирать. Могут жить дальше.

— Жить дальше? — С таким же успехом Ламра могла бы на полном серьезе рассуждать о чем-нибудь вроде трех лун, спустившихся с небес и танцующих на поле. — Кто когда-либо слыхал о старой самке?

Древняя поговорка помогла Ламре уцепиться за ускользающую действительность — то, что говорил… говорила ей Сара, казалось очень странным. Даже более странным, чем все шесть глаз Реатура, направленные на нее.

— А кто когда-либо слыхать о человеки? — спросила Сара, и Ламра не нашлась, что ответить. Кто бы мог подумать? Человечья самка! — Если вещь ЕСТЬ, это значит, что она ДОЛЖЕН БЫТЬ? Правильно? — Сара повторила фразу несколько раз, переставляя в ней слова и выговаривая каждое из них очень отчетливо.

— Нет, слишком трудно, — пожаловалась Ламра.

— Хорошо. Я задавать вопрос не так трудный: ты хотеть почковаться и жить после?

Сара спросила об этом так, будто. —существовал один-единственный возможный ответ. Ламра совсем растерялась.

— Как я могу хотеть? — взвыла она. — Кто когда-либо слыхал о старой самке?

— НЕ хотеть жить дальше? — не отступала Сара. — Хотеть умереть, как Байал, залить кровь весь пол?

Прежде Ламра никогда не задумывалась о НЕУМИРАНИИ, но теперь, когда человек завел такой странный разговор, перспектива залить собственной кровью пол в Палате Почкований, а затем отправиться в небытие показалась ей особенно неприятной. Неужели существовал иной путь?

— Ты хочешь помочь мне… не умирать? — произнесла Ламра.

— Я хотеть, только не знать как, — сказала Сара.

— Но ты хочешь ПОПРОБОВАТЬ?

Сара пробормотал… пробормотала что-то на своем языке, а потом наклонила голову — движение, заменявшее человекам почтительное расширение. Затем она заговорила на языке омало:

— Ты задавать правильный вопрос. «Говорит почти так же, как Реатур, даже голос похож. Но как самка может иметь такой голос?» — подумала Ламра и с укором сказала:

— Ты мне не ответила.

— Не знать правильный ответ, — Сара вздохнула — почти так же, как это делал Реатур. — Я хотеть попытаться остановить твою кровь, когда почки отделяться от тебя. Сейчас не знать, как. Даже не знать, получится ли у меня. Я пробовать, если ты хотеть.

— Я не знаю, не знаю, не знаю, — проговорила Ламра, все больше поражаясь сходству Сары и Реатура — одинаковые голоса, одинаково сложные мысли в головах. — Спроси Реатура, — нашлась она наконец. — Если Реатур даст согласие, то и я соглашусь.

— Твое тело, — сказала Сара, — твоя жизнь.

— Нет, спроси Реатура.

Сара вскинула в воздух руки — Ламра видела такой жест впервые, а потому не поняла, что он означает.

— Хорошо. Я спросить Реатур. Спросить Реатур сейчас, — она развернулась и направилась к выходу из палат самок.

Ламра проводила ее взглядом и снова почесала зудящую кожу над почками. То, о чем говорила Сара, очень походило на выдумку и поэтому довольно быстро забывалось. К тому же до почкования еще далеко. Во всяком случае, оно случится не завтра. А что будет завтра или послезавтра… К чему заглядывать так далеко?

В зал вбежала Морна и, воспользовавшись задумчивостью подруги, схватила ее за две руки и дернула за них так сильно, что Ламра едва не грохнулась на пол. Взвизгнув, она вытянула сразу три руки, пытаясь шлепнуть Морну, но та увернулась и припустила наутек. Радостно покачивая глазными стеблями, Ламра бросилась ей вдогонку.

* * *

«Странник» с негромким урчанием уверенно пробирался по тундре, пока его правое переднее колесо не наехало на большой камень, припорошенный снегом. Мощная маленькая машина легко преодолела препятствие, правда изрядно тряхнув двоих седоков: рессоры минервохода и набивка сидений оставляли желать лучшего. При создании этого «транспортного средства высокой проходимости» советские конструкторы экономили каждый грамм его веса, чтобы облегчить транспортировку «Странника» на борту «Циолковского».

Верхние и нижние зубы Руставели звучно щелкнули друг об друга, оборвав напеваемую им грузинскую песню. Шота с театральной гримасой схватился за почки.

— Стало быть, вот на что похожа служба в танковых войсках.

— Я бы не возражал, если бы сейчас меня окружало несколько тонн стали. Трясло бы меньше, — ответил Брюсов, крепко сжимавший руль и не отводивший глаз от некоего подобия дороги.

— Я бы тоже, — Руставели поежился и с тоской добавил: — Да и в танке, думаю, было бы потеплее.

В условиях минервитянского климата ветрового стекла и тонких прутьев металлической рамы над кабиной явно не хватало для того, чтобы если не чувствовать себя в минервоходе защищенным, то хотя бы не трястись от холода. «Экономия веса, — с тоской подумал Руставели. — К чертям собачьим экономию веса! Десять дней едем по такой холодрыге… »

Порыв ветра бросил ему в лицо пригоршню снега. Выругавшись, грузин вытер лицо рукой и искоса взглянул на лингвиста. Тому залетавший сбоку снег был словно нипочем. Он, как и остальные трое русских из экипажа «Циолковского», чувствовал себя на Минерве вполне комфортно, надевая телогрейку, валенки и шапку-ушанку только потому, что этого требовала инструкция. Так, во всяком случае, казалось Руставели.

— Хочется чего-нибудь согревающего, — пробурчал он. — Женщину, например.

— Увы, тут я вам ничем помочь не могу, — хмыкнул Брюсов. — Может, чайку? — Не дожидаясь ответа, он притормозил, чтобы Руставели смог налить себе чая из термоса, при этом не расплескав его.

Грузин быстро налил себе чая и так же быстро выпил его, смакуя тепло.

— Не женщина, конечно, но все равно неплохо.

— Я бы тоже позволил себе кружечку, — сказал Брюсов. — Да и передохнуть пора.

Щеки биолога вспыхнули, но не от того тепла, которого он жаждал.

— Ради Бога, извините, Валерий Александрович. Поступил как последняя свинья, — он налил в кружку чая и протянул ее лингвисту. Время от времени подкалывать Брюсова — да, это он мог. А вот проявлять невоспитанность, пусть даже и случайную… Здесь совсем другое дело.

Метель, кажется, успокаивалась, и сейчас, когда минервоход стоял на месте, встречный ветер почти не чувствовался. Руставели огляделся.

— Думаю, надо сделать несколько снимков, — он взял с сиденья фотокамеру.

Здесь, в 120 километрах к северо-востоку от владения Реатура, местность была более скалистой. Совсем неподалеку пролегал Каньон Йотун.

Лингвист и биолог одновременно заметили в снегу какое-то движение. Первый тут же схватился за бинокль, второй — за телескопический объектив для своего «никона».

— Это не абориген, — пару секунд спустя констатировал Брюсов. — И не домашнее животное. По крайней мере, совершенно не походит на тех, которых мы уже видели.

— Да, — согласился Руставели, разглядывая неизвестное существо. Чем дольше он смотрел на него, тем сильнее ему делалось не по себе. Держа «никон» одной рукой, другой биолог нащупал «Калашникова».

Движения зверя мало напоминали движения прирученных аборигенами животных. Скорее, он двигался, как тигр — учитывая, конечно, «го минервитянскую специфику „конструкции“ тела. Тот же принцип радиальной симметрии, шесть рук, шесть ног, шесть глазных стеблей.

Минервитяне ходили легким шагом, их домашние животные передвигались тяжелой поступью. В походке этого существа бросалась в глаза крадучесть. Ноги у него были длинные и даже изящные, а руки, намного короче ног, бугрились узлами мышц и заканчивались когтями, рядом с которыми когти взрослого минервитянина выглядели бы ноготками земного ребенка. Да и глазные стебли, покачивающиеся в такт движениям зверя, напоминали шестерку ядовитых змей, готовых ринуться в молниеносную атаку.

Трое из шести были сейчас направлены на минервоход.

— Оно нас засекло, — встревоженно сказал Брюсов и мгновение спустя добавил: — И направляется к нам.

— Спасибо, я успел это заметить, — откликнулся Руставели, мысленно похвалив себя за способность даже в такой напряженный момент подтрунить над Брюсовым. Чего он сейчас хотел, так это выпрыгнуть из машины и как можно быстрее оказаться подальше отсюда. Вернее, этого желало его бренное тело. Разумом биолог с тоской сознавал, что шансы на победу в состязаниях с этой тварью по бегу у него ничтожные. Подавив желание «сделать ноги», он положил «никои» на сиденье и взял в руки автомат.

Зверь медленно приближался. Если бы он стоял на месте, то был бы почти незаметен даже на расстоянии меньше сотни метров: его коричневая шкура, покрытая грязно-белыми пятнами, сливалась с окружающим пейзажем. Так полосатый «камуфляж» тигра помогает ему оставаться практически невидимым в высокой траве. «Вряд ли такая аналогия является простым совпадением», — машинально подумал Руставели.

Он не спускал со зверя глаз, пока тот обходил минервоход, пристально разглядывая сидящих внутри людей.

— Может, нам следует ехать вперед? — нервно спросил Брюсов. — Попробуем оторваться от него.

— Подозреваю, что эта зверюга передвигается со скоростью, большей чем двадцать километров в час. Именно столько, насколько я знаю, может от силы выжать «Странник», — проговорил Руставели. — Или вы рассчитываете обмануть нашего незнакомца каким-либо искусным маневром? Он не выглядит простачком.

— Да, — вздохнул лингвист. — Эта тварь нас в момент догонит.

Отстегнув ремень безопасности, он встал с сиденья, намереваясь заснять животное так, чтобы в кадре не маячил затылок грузина.

Видимо, это движение Брюсова зверь воспринял как сигнал к действию. Впрочем, все произошло так быстро, что даже по прошествии некоторого времени Руставели не смог восстановить в памяти причинно-следственную связь инцидента. Уверен он был лишь в одном: не успел Брюсов подняться на ноги, как животное издало пронзительный вопль. Впоследствии Шота назвал этот вопль неземным, но сразу поправился: какой же еще вопль может издать минервитянское животное? Продолжая жутко вопить, зверь бросился на минервоход.

Рефлексы Руставели вскричали: «огонь!» Приклад автомата замолотил в плечо биолога прежде, чем тот осознал, что вскинул оружие. На сиденье посыпались горячие гильзы, и душераздирающий визг животного утонул в лающем стаккато «Калашникова».

Визг оборвался внезапно. Так же внезапно умолк спустя мгновение АК-74. Руставели мгновенно заменил обойму, но стрелять не стал — не было нужды. Далеко не все выстрелы попали в цель, но даже двух-трех высокоскоростных 5. 45-миллиметровых пуль было достаточно, чтобы уложить минервитянскую тварь. Она еще извивалась на снегу и дрыгала конечностями, но непосредственной угрозы для людей уже не представляла.

Брюсов бухнулся на сиденье так резко, что «Странник» покачнулся. Потом он снова привстал и рукой смахнул со своего сиденья пустые гильзы. Спустя некоторое время минервоход подкатился к издыхающему животному.

— Посмотрим, что мы здесь имеем, — пробормотал лингвист.

— Мы имеем, Валерий Александрович, как минимум одного человека, который несказанно рад тому, что эти твари не охотятся стаями.

Брюсов внимательно посмотрел на напарника и зябко повел плечами.

— Считайте, что таких людей двое, Шота Михайлович. Бабка часто рассказывала мне о своем детстве. Так вот, волчьи стаи просто терроризировали колхозные фермы. Сам я волков видел только в московском зоопарке и никогда не горел желанием познакомиться с ними поближе.

— Я тоже, — ответил Руставели, впервые целиком и полностью согласный с излюбленным объектом своих подначек.

Приподнявшись с сидений, они рассматривали животное. Оно лежало таким образом, что была видна его пасть, окруженная глазными стеблями. Длинные иглообразные зубы зверя не оставляли никаких сомнений в характере его пищевого рациона. Явно не травоядный.

Неожиданно одна из его верхних «лап» взметнулась и шлепнула по переднему левому крылу «Странника» с такой силой, что оба человека подпрыгнули. Грязно выругавшись, Руставели послал в поверженного монстра еще пару пуль, целясь в нервные центры, расположенные у минервитянских животных под глазными стеблями. Зверь дернулся еще раз и замер.

Пока Брюсов щелкал «никоном», Руставели положил автомат на сиденье, выбрался из минервохода и, раскопав рукой в перчатке снег, отыскал несколько камешков. Один из них он бросил в зверя. Тот не пошевелился, тогда грузин выбрал камешек покрупнее и швырнул его с большей силой. И снова никакой реакции. «Готов», — удовлетворенно подумал Руставели, но ошибся.

У неизвестного чудовища еще нашлись силы для последней судороги. Биолог прыгнул в сторону с быстротой и грацией, которым мог бы позавидовать ведущий артист Краснознаменного ансамбля песни и пляски. Он и сам не заметил, как «Калашников» вновь оказался у него в руках.

— Прыгать я еще буду, мать твою! — Руставели снова направил оружие на неподвижное тело.

— А почему бы и нет? — восхищенно произнес Брюсов. — Вы никогда не думали всерьез заняться спортом? Со способностью к таким эффектным прыжкам… — Грузин на глаз прикинул расстояние, отделявшее его теперь от животного, и тихонько присвистнул. — Прежде не замечали за собой такого таланта, а? — поинтересовался лингвист.

Быстро оправившись от потрясения, Руставели осклабился и неожиданно заговорил по-английски:

— У меня всегда недурно получались прыжки в длину… Спросите хоть Катю.

— Екатерину Федоровну? Откуда ей знать о ваших спорт… — Брюсов поморщился, запоздало почувствовав, что попался на очередной шуточке биолога.

— Да-да. Она для меня все равно что главный консультант по легкой атлетике, — широко улыбнувшись, добавил грузин опять-таки по-английски.

Брюсов промолчал.

«Тоже мне, лингвист, — презрительно подумал Руставели. — Ходячий словарь, а не человек, и ничего толком ответить не может. Сухарь». Вздохнув, грузин взял топор и хладнокровно отрубил от трупа несколько кусков на образцы для тщательного лабораторного анализа.

— Ну что, Валерий Александрович, — обратился он к Брюсову, складывая окровавленные куски плоти в черный пластиковый мешок. — Пора возвращаться?

— Думаю, да. — Брюсов надвинул меховую шапку поглубже на лоб: за последний час заметно похолодало. — Я уже начинаю скучать по нашим.

— А я по легкой атлетике. — Руставели понимал, что повторяется, но ему было наплевать. Он уселся на сиденье и пристегнул ремень безопасности. Спустя пару минут «Странник» двинулся в обратный путь, оставив мертвого хищника на поживу животным-падалыцикам.

Снегопад усиливался — большие мокрые хлопья налипали на ветровое стекло, мешая Брюсову смотреть вперед. Пришлось снизить скорость.

— Весна на Минерве, — хмыкнул он.

— Да, весна что надо, — в тон ему откликнулся Руставели. — Широта Гаваны, май месяц, если верить Кате. Интересно, что сказал бы по поводу такой погодки наш теплолюбивый союзничек, товарищ Фидель. Наверняка пожалел бы, что не имеет бороду погуще, то есть более морозоустойчивую.

Брюсов снова сбросил скорость.

— Черт, почти не вижу, куда ехать.

— Может, остановимся и переждем снегопад? Натянем над кабиной брезент, включим обогреватель…

— Я бы не прочь, но обогреватель забирает слишком много энергии, а солнечные батареи в такую погоду, как вы понимаете, не…

Лингвист так и не закончил фразу, поскольку в этот момент передние колеса «Странника» провалились в большую яму, припорошенную снегом. Конструкция и технические параметры минервохода не предполагали того, что он может опрокинуться И 1ем не менее «Странник» опрокинулся.

Брюсов и Руставели разом вскрикнули, когда окружающий мир начал переворачиваться вверх тормашками. Грузин, благоразумно пристегнувшийся ремнем, отделался легким испугом. Лингвисту повезло меньше. Он забыл про ремень безопасности и теперь расплатился за беспечность — сначала сильно ударился головой о приборную панель, а затем вывалился наружу.

Переведя дух, Руставели в самых красочных выражениях прокомментировал обстановку, не забыв упомянуть о водительских способностях Брюсова, и вдруг осознал, что напарник не отвечает — лингвист неподвижно лежал на снегу.

Испуганный не на шутку, грузин отпустил еще пару ласковых слов в адрес милой планетки и, держась одной рукой за рамку кабины, другой высвободился от ремня. «Ольга Корбут сделала бы кульбит в воздухе и изящно приземлилась на обе ноги», — подумал он, когда выбрался из-под минервохода, едва не вывихнув при этом плечо.

— Слава Богу! — вырвалось у него. Брюсов дышал, хотя и потерял сознание, а из громадной ссадины на лбу сочилась, стекая по лицу, кровь. Грузин осторожно похлопал его по щекам, но в чувство привести не сумел.

Когда Руставели включил рацию и она ответила ему лишь треском атмосферных помех, он почувствовал поднимающиеся откуда-то снизу волны паники.

Все. Судя по всему, рация повредилась при аварии. Никакого ответного сигнала он не получит. И не сможет послать сигнал вызова. На «Циолковском» даже не будут знать, что они с Брюсовым попали в переделку. Не будут знать до тех пор, пока «Странник» не промолчит, когда его вызовут в эфире согласно временному расписанию… И что они станут делать тогда? Даже если Толмасову удастся определить местонахождение минервохода, ему потребуется несколько дней форсированного марша по тундре, чтобы добраться сюда. А Брюсов может не дотянуть и до вечера.

Мысль о том, что надо позабыть о собственных страхах и срочно оказать помощь раненому, подействовала на Руставели отрезвляюще. Грузин окинул взглядом опрокинувшийся минервоход. Поставить его на колеса в одиночку, конечно же, нечего и пытаться: слишком тяжел. Задача номер один — попробовать связаться с «Циолковским», и как можно скорее. Так что же там с рацией? Он снова включил ее. Ничего, кроме треска. Но если она трещит и попискивает, значит, не совсем еще вышла из строя. И тут Руставели осенило.

— Антенна! — вскричал биолог и метнулся к передней части машины. Антенна целиком зарылась в снег. «Дай Бог, не сломалась», — подумал он, нащупал в снегу упругий металлический прут и, стиснув зубы, с трудом согнул его так, чтобы один конец антенны смотрел вверх. Длина ее получилась вдвое меньше нужной. Ничего другого не оставалось, как обходиться тем, что есть. Вернувшись к рации, Руставели включил ее и поднес к губам микрофон.

— «Странник» вызывает «Циолковского»… «Странник» вызывает «Циолковского»… «Странник» вызывает «Циолковского». Вы слышите меня, «Циолковский»? У нас авария. Слышите меня?

— Шота! Что случилось? — Голос Кати звучал так глухо, будто они переговаривались, стоя у водопада, но сейчас он показался Руставели самым сладостным звуком, который ему когда-либо приходилось слышать.

— Катя! — сказал он, дивясь неожиданно охватившему его спокойствию. — У нас авария. Проклятая колымага перевернулась. Брюсов ранен.

— Ранен? Насколько серьезно? — Даже сквозь звуковые помехи Руставели услышал появившиеся в Катином голосе профессиональные нотки доктора Захаровой.

— Еще не знаю. Он потерял сознание — ударился головой. Минут пятнадцать назад, или чуть больше. Я решил пока не двигать его с места.

— Правильно. Сделаешь это только в случае крайней необходимости.

— Понял. Наверное, и с тем, чтобы раздевать его на предмет поиска переломов, спешить пока не стоит. Может, у вас там и Гавана, а у нас здесь — почти Чукотка.

— Руставели, — вклинился в разговор Толмасов, — дайте мне ваши точные координаты.

Немало потрудившись над тем, чтобы считать показания с перевернутого вверх ногами гирокомпаса, биолог ответил:

— Расстояние от корабля 112, 7 километра, азимут 63 градуса.

На некоторое время в наушниках воцарилось молчание; Руставели живо представил себе, как Толмасов проводит линию по карте.

— Близ Каньона Йотун, — сказал наконец полковник.

— Да, Сергей Константинович. Выходит, что мы с Брюсовым сейчас ближе к американцам, чем к вам. Нас разделяет единственное крошечное препятствие — этот чертов овражек.

— Не время шутить, Шота Михайлович. Скажите лучше, вы сможете поставить машину на колеса?

— Один не справлюсь. Может быть, если Брюсов придет в себя… — Будто услышав слова биолога, Брюсов шевельнулся и застонал. — Погодите секунду, — бросил Руставели и, подскочив к раненому, наклонился над ним. — Валерий! Вы в порядке? Вы меня узнаете?

— Голова… — пробормотал Брюсов, с видимым усилием приподнимая левую руку, скорее всего, для того, чтобы ощупать голову. Рука бессильно упала, и раненый снова застонал, на этот раз громче. Его залитое кровью лицо посерело от боли. Катя и Толмасов криком в динамике пытались привлечь внимание Руставели, но он сидел рядом с Брюсовым, пока лингвист снова не закрыл глаза. Хотя сознание, похоже, не потерял. Биолог с облегчением заметил, что его товарищ не утратил способности двигать ногами и правой рукой, хотя и вскрикивал, когда пытался шевельнуть левой. Грузин сообщил об этом на «Циолковский».

— Значит, ни позвоночник, ни шея не сломаны, — констатировала Катя.

— Да, — согласился Руставели, — я тоже так думаю. Больше всего меня беспокоит его левая рука и… Похоже, он не соображает, где находится и что делает. Головой долбанулся крепко.

— Как думаете, Брюсов продержится, пока мы с доктором Захаровой доберемся до места? — спросил Толмасов официальным тоном.

— Я не знаю, товарищ полковник, — так же официально ответил Руставели. — А разве у него есть выбор?

— Об этом я как раз и хочу с вами поговорить. — Биологу показалось, что он уловил в голосе командира нечто похожее на отвращение. «Что бы тот сейчас ни собирался сказать, никакого удовольствия это ему не принесет. Наверняка», — подумал Руставели. — Шота Михайлович, вы, очевидно, пошутили, когда напомнили, что американцам до вас рукой подать, а мы ой как далеко… А ведь вы правы. Дело в том, что у них есть легкий летательный аппарат. Возможно, если я попрошу, они согласятся пересечь ущелье и помочь Валере. Если я попрошу. Вы хотите, чтобы я это сделал?

Руставели догадался, что полковник ждал от него заверений вроде: «нет, это совершенно ни к чему; сами как-нибудь продержимся». После последнего, щедро сдобренного взаимными обвинениями во лжи, жесткого разговора с Брэггом Толмасова наверняка воротило от одной мысли о том, что придется обращаться к янки за помощью. С другой стороны, полковник не мог допустить гибели члена экипажа, если имелся хоть один шанс спасти его. Помимо чисто нравственной стороны дела, смерть русского на Минерве могла аукнуться невосполнимым уроном советской программе космических исследований, как с практической, так и с идеологической точек зрения.

Итак, теперь все зависит от того, насколько серьезно ранен Брюсов. «Если дело „ограничилось“ сотрясением мозга и переломом кисти, — размышлял Руставели, — у меня достаточно навыков, чтобы оказать Валере первую медицинскую помощь. А вдруг поврежден какой-нибудь жизненно важный орган, к примеру, разорвана селезенка, тогда…»

— Лучше бы вам связаться с «Афиной», — решительно сказал Руставели.

Помолчав, Толмасов с шумом вздохнул и буркнул:

— Проклятье… Хорошо, я свяжусь с Брэггом.

— Вы подумайте, Сергей Константинович, — быстро заговорил биолог, чувствуя, как низко пал он за считанные секунды в глазах командира. — Без разницы, прилетит ли врач с «Афины», чтобы осмотреть Брюсова, или нет, на кого в итоге падет вина, если Валера, тьфу-тьфу, умрет? Ясное дело, что не на нас, а на американцев. А вот если мы их не вызовем…

— Логично, — признал Толмасов, выдержав длиннейшую паузу. Официальный тон в его голосе Руставели принял теперь как добрый знак. — Я вызываю американцев.

ГЛАВА 6

— Откуда мне знать, что случится, если самка переживет почкование? — раздраженно повторил Реатур. — Самки созревают, мы с ними совокупляемся, а потом они умирают. Всегда.

— А что если одна… будет ПРОДОЛЖАТЬ жить? — спросила Сара. — Если самки тоже вырастать, какими им быть? — Она волновалась оттого, что чувствовала, как мал ее минервитянский словарный запас и как слаба грамматика, чтобы поговорить с хозяином владения убедительнее.

К чести Реатура, он не приказал назойливой человечьей самке заткнуться и не выгнал из своих покоев, как поступил бы, вероятно, средневековый английский барон с наглецом, предлагающим ему радикальную социальную реформу. Слово «барон» казалось Саре наиболее точным переводом на английский титула Реатура, «хозяина владения». Хотя английский термин «барон», само собой, не мог передать всех специфических нюансов, присущих минервитянскому лексикону.

Реатур повернул к гостье третий глазной стебель и неожиданно запел… Или это были стихи? При декламации хозяин владения активно жестикулировал, таким образом пытаясь помочь Саре уловить смысл его слов. Но она все равно не поняла значения этого «эстрадного номера»: Реатур не делал пауз для объяснений. Скорее всего, он исполнял что-то похожее на балладу, печальную балладу, судя по заунывности мотива.

В конце концов до Реатура дошло, что слушательница не понимает его. Он осекся на полуслове и вновь перешел к обычному языку.

— Эта история о хозяине владения, трое самок которого почковались в один день. Здесь говорится о его скорби, когда он отдает последнюю из них на съедение падальщикам. Любой самец, взрастивший самку до достижения ею периода почкования, поймет, сколь сильна его скорбь. А как же иначе? Мы ведь не животные, и самки наши — не животные.

— Да, но самки не как самцы, они слишком скоро умирать. Позволь самки быть как самцы. Я попробовать помогать Ламре жить после почкования, помогать ей вырасти. Да? — Сара пристально посмотрела на Реатура. Больше всего на свете она хотела спасти Ламру от жуткой смерти, но не знала минервитянских слов для того, чтобы выразить это. Наконец ей удалось составить подходящую фразу.

И тут у нее на поясе громко запищала рация.

Сара буквально подпрыгнула, а заветная, тщательно выстроенная фраза вылетела из головы. Реатур тоже слегка испугался; его глазные стебли чуть дернулись.

— Сара, ты слышишь меня? — раздался нетерпеливый голос Брэгга. — Ты где?

— Я в замке, Эллиот, разговариваю с Реатуром.

— Пожалуйста, возвращайся на корабль. — Несмотря на «пожалуйста», просьба прозвучала как приказ.

— Дай мне еще пять минут, — взмолилась Сара, надеясь, что ускользнувшая фраза вернется.

— Ни минуты, — буркнул Брэгг. — Критическая ситуация.

— Выезжаю, — Сара крепко сжала руки в кулаки, но из-за толстых перчаток даже не почувствовала, как ногти впиваются в плоть — это помогло бы ей дать выход гневу. — Я должна уходить сейчас, — обратилась она к Реатуру. — Мы поговорить о Лам-ре позже, да?

— Полагаю, это возможно, — милостиво согласился Реатур.

Саре ничего не оставалось, как довольствоваться этим.

— Проклятье, проклятье, проклятье, — бормотала она себе под нос, направляясь к выходу из замка, где ее ждал велосипед.

Быстрая езда немного успокоила нервы, и все же Сара затормозила около «Афины» так резко, что едва не перелетела головой вперед через руль. «Если дело не такое уж неотложное, Брэгг у меня попляшет», — подумала она, спрыгнув на землю.

Однако случившееся действительно оказалось чем-то из ряда вон выходящим. Сара поняла это, как только вошла в рубку. Здесь собрались все — Эллиот, Ирв, Луиза, Фрэнк и Пэт. Все целы и здоровы, хотя чем-то не на шутку озабочены. Особенно Брэгг. Однако эта всеобщая озабоченность Сару не удовлетворила.

— Ну и кто же из вас пострадавший? — язвительно осведомилась она, сложив руки на груди.

— Пострадавший на той стороне Каньона Йотун, дорогая, — тихо сказал Ирв.

Сара недоуменно воззрилась на мужа.

— Минервоход русских попал в аварию, — объяснил Брэгг. — Один из них ранен.

— И при чем здесь я? — спросила Сара. — У них есть свой врач.

— Который в данный момент находится почти в семидесяти милях от минервохода и добраться до него может только пешком, — продолжил Брэгг. — Мы же имеем возможность доехать до края Каньона на велосипедах, а затем перелететь на ту сторону на «стрекозе». Минервоход застрял где-то на расстоянии мили от западного края ущелья, — он ткнул в маленький красный кружок на карте. — Авария случилась около часа назад. Ты доберешься туда до захода солнца, а врачу с «Циолковского» на это потребуется как минимум трое суток.

— На «стрекозе» через Каньон Йотун? — пробормотала Сара. — Любой сколько-нибудь сильный порыв ветра… Я могу рухнуть с высоты в несколько миль.

— Знаю, — Брэгг кивнул. — Я сказал Толмасову, что не буду давать тебе приказ. И не приказываю. Но он просил нас о помощи, которую можешь оказать только ты. Ты — и пилот и врач. Тебе решать. Никто не обвинит тебя, если ты откажешься.

— Кроме раненого русского, — вставила Сара. — Если он еще жив, конечно.

— Вот именно, — сказал Брэгг.

— Сара… — начал было Ирв, но тут же умолк, понимая, что решение должна принять жена, и только она одна.

— Покажи-ка мне свою карту. — Брэгг передал ей карту. — Какова ширина каньона в этом месте? — спросила она, помолчав. — Похоже, здесь он самый узкий. Уже десяти миль?

Брэгг взял карту, вынул из нагрудного кармана прозрачную пластиковую линейку и приложил ее сначала к месту, указанному Сарой, а потом к шкале масштабов в нижнем левом углу карты.

— У тебя хороший глазомер. Здесь чуть меньше десяти миль.

— Брайал Аллен перемахнул на «Альбатросе» через Ла-Манш. Расстояние вдвое большее, да и «стрекоза» даст «Альбатросу» сто очков вперед. Я лечу.

— Если бы «Альбатрос» разбился, то этот, как его… Аллен только промок бы, — заметил Ирв. — А если что-то случится со «стрекозой»…

Саре не хотелось сейчас думать об этом. «Если случится худшее, у меня хватит времени поразмыслить о своем безрассудстве, пока „стрекоза“ будет падать», — мрачно усмехнулась она про себя и сказала:

— Ирв, если бы, не дай Бог, ты лежал раненый на этой стороне каньона, а русские имели бы аэроплан, думаю, они попытались бы тебе помочь.

— Послушайте, — подал вдруг голос Фрэнк Маркар, — а какова высота обеих стен каньона относительно друг друга?

— Какая разница? — обернулась к нему Сара.

— А такая, что, если западная сторона выше восточной хотя бы на четверть мили, тебе не удастся подняться до нее. Если наоборот, ты не сможешь вернуться.

Все сгрудились вокруг стола, вглядываясь в карту.

— Да нет, уровень примерно одинаковый, — сказала наконец Сара. — Вызывай «Циолковского», Эллиот. Скажи Толмасову, что я вылетаю. Только спроси, что есть в аптечке на минервоходе. Не хочу тащить лишний груз.

— Разумно. — Брэгг повернулся к Луизе и Ирву: — Слышали, что сказала миссис Левитт? Подготовьте составные части «стрекозы» для транспортировки к краю каньона.

Луиза кивнула и вышла из рубки. Ирв последовал за ней спустя несколько секунд, покачивая головой и бормоча что-то себе под нос.

«Иначе я поступить не могу», — хотела сказать ему вслед Сара, но промолчала. Он и сам все прекрасно понимал.

— Я тоже поеду, — заявила Пэт Маркар.

— Зачем? — одновременно спросили Сара, Фрэнк и Брэгг.

— Повезу тебя на своем велосипеде, — ответила Пэт, намеренно обращаясь только к подруге. — Тебе незачем крутить педали до самого каньона. Побереги силы для «стрекозы».

В этих словах было столько самого элементарного здравого смысла, что Сара лишь благодарно кивнула Пэт и ласково обняла ее. Брэгг включил микрофон межкорабельной связи.

— Слушаю вас, старина, — немедленно откликнулся Толмасов.

— Сергей Константинович, наш врач попытается, повторяю, попытается перелететь на «стрекозе» через Каньон Йотун, чтобы помочь вашему раненому.

— Огромное вам спасибо, Брэгг. Мы у вас в долгу.

— Благодарите не меня, а миссис Левитт. А насчет долга… Что ж, может быть, я как-нибудь напомню вам о нем.

— Да-да, — ответил Толмасов, слегка помрачнев. «Да и Эллиот тоже хорош», — подумала Сара, — во всем ищет скрытую конфронтацию».

— А на данный момент от вас требуется лишь одно, — как ни в чем не бывало продолжал Брэгг. — Сообщите нам, какие препараты имеются в аптечке на минервоходе, чтобы мы знали, что брать, а что не брать с собой.

Будь на «Циолковском» отлаженная компьютерная база, американцы получили бы ответ по модему за считанные секунды. Обещанный же Толмасовым «один момент» растянулся минут на десять. «Лучше поздно, чем никогда», — подумала Сара, когда полковник вернулся в эфир.

* * *

Туман призрачным саваном укутал западную сторону Каньона Йотун. Сара посмотрела туда еще раз и отвернулась. «Еще насмотришься», — сказала она себе и принялась разминать мышцы, затекшие за время дороги сюда.

Покончив с приседаниями и слегка отвлекшись от мрачных мыслей, Сара молча смотрела, как ее муж и Луиза Брэгг монтируют «стрекозу». Негромко насвистывая, Ирв закручивал гайки и затягивал болты. Саре пришлось напрячь слух, чтобы угадать мелодию, которую он насвистывал. Узнав в ней детскую рождественскую песенку «Санта Клаус возвращается в город», она хотела было насмешливо фыркнуть, но вовремя сдержалась — что в этом смешного? Если дурацкая песенка помогает Ирву в сборке, тем лучше.

— Аппарат подготовлен, — доложила Луиза четверть часа спустя. Пэт, все это время простоявшая в стороне, подтащила к «стрекозе» трап — стремянку.

— Ну, с Богом, — Сара сбросила с себя куртку, стянула утепленные штаны и немедленно начала дрожать. Короткая пробежка до «стрекозы» и подъем по лесенке ее, разумеется, не согрели.

Ирв, поджидавший на верхней перекладине, помог жене забраться в кабину. Затем протянул ей прозрачный пластиковый пакет с медицинскими принадлежностями — фунта на полтора легче обычной аптечки. Сара прикрепила пакет «скотчем» к лонжерону позади себя.

— Будь осторожна, — сказал Ирв. — Я тебя люблю.

— Знаю. Я тебя тоже. — Завязав под подбородком тесемки шлема, Сара протянула руку и погладила мужа по щеке. — Вот что значит иметь женушку-врача. Не волнуйся. Я справлюсь.

— На твой-то счет я спокоен. Только вот это чертово насекомое — оно не предназначено для полетов над преисподней.

Сара пожала плечами.

— Люди тоже много для чего не предназначены, так что ж теперь… — Взглянув на приборную панель, она принялась яростно крутить педали, чтобы зарядить аккумулятор… а также чтобы согреться и перестать стучать зубами. Она даже не заметила, как Ирв опустил стеклянный колпак кабины.

— Проверка связи, — сказала Луиза. — Один, два, три… Один, два, три. Как меня слышишь?

— Слышу тебя хорошо, — ответила Сара.

— Я тебя тоже.

Не переставая крутить педали, Сара наблюдала за счетчиком подзарядки аккумулятора, и к тому моменту, когда батареи зарядились полностью, она уже не мерзла. Ирв и Луиза заняли свои позиции у крыльев. Сара махнула им рукой, показывая, что готова. Они махнули в ответ, и тогда она щелкнула тумблером пропеллера. Огромный, выше человеческого роста, винт начал вращаться.

Слегка подпрыгивая на кочках, «стрекоза» покатилась вперед. Ирв и Луиза побежали рядом, поддерживая крылья велоплана в строго горизонтальном положении.

— Взлет! — проревел Ирв, когда сверхлегкий аппарат оторвался от земли.

— Взлет, — тихо откликнулась Сара.

Как и всегда, ей показалось, что «стрекоза» набирает высоту мучительно медленно, но уже через минуту земля ушла далеко вниз.

— Важен первый шаг, — пробормотала Сара, глядя на каньон, — хотя последний, как правило, еще важнее.

— Не поняла тебя, «Стрекоза», — донесся из динамика голос Луизы. — Повтори.

— Ничего, ничего, все нормально, — смущенно отозвалась Сара и, не забывая энергично крутить педали, сосредоточила свое внимание на маленьком компасе, приклеенном Ирвом к приборной панели. Западная стена каньона была еще слишком далеко, чтобы попытаться найти на ней какой-то визуальный ориентир для наметки курса, а солнце плотно засело в густой пелене серых туч. Сара усмехнулась. Чего конструкторы не предусмотрели, так это специального оснащения «стрекозы» для полетов вслепую.

Под брюхом велоплана тоже клубились облака; неудивительно — колоссальные размеры Каньона Йотун позволяли ему иметь свой собственный климат. Сара поблагодарила Бога за то, что облака хотя бы не совсем заслоняли западную стену. Не очень-то приятно вынырнуть из влажного тумана и оказаться нос к носу со здоровенным скалистым выступом.

— С тобой все в порядке, дорогая? — спросил Ирв таким тоном, будто ожидал, что «стрекоза» вот-вот потеряет управление и устремится по спиральной линии вниз, на дно каньона.

— Никаких проблем, — ответила Сара, щелкнув тумблером передатчика. — Я даже согрелась. Упражнения и все такое… — Поддерживание «стрекозы» в воздухе было работенкой не из легких, сравнимой скорее с бегом, чем с ездой на велосипеде. — Я буду на той стороне меньше чем через полчаса. Прими меня, мир неведомый, край прекрасный…

— Знаешь что, заткнись, — рявкнул Ирв.

Сара со смешком отключила передатчик. Пусть супруг малость позлится: это хоть ненадолго отвлечет его от беспокойства за нее. Сара закрутила педали с удвоенной силой и вскоре вспотела так, что ледяная струя воздуха, бьющая из вентилятора, стала казаться ей почти приятной и освежающей.

Слегка раздвинув свои обутые в утепленные «адидасы» ноги, она посмотрела вниз и поняла, что пролетает над самой глубокой частью Каньона Йотун. Через мгновение ее внимание привлек странный объект, двигавшийся внизу, по дну ущелья. Что это за объект, она понять, разумеется, не смогла. С таким же успехом пассажир авиалайнера может пытаться с высоты 30 000 футов определить марки машин, катящих по хайвею.

Интересно, что за существа там обитают? Кем бы они ни были, вряд ли дно каньона — их постоянное место жительства. Если только они не обладают способностью прилипать к скалам так крепко, что их не смывают ежегодные наводнения…

Грубый порыв ветра, грозящий «стрекозе» резкой потерей скорости, отвлек Сару от ее размышлений. Судорожно вздохнув, она крепче налегла на педали и ударила по тумблеру управления пропеллера, переведя его на режим большего захвата воздуха. Затем подключила вспомогательный электродвигатель.

На протяжении нескольких тошнотворных мгновений Саре казалось, что все затраченные ею дополнительные усилия бесполезны. Порывы ветра — самая неприятная проблема для пилота аппарата типа «стрекозы». Налетая со скоростью 5 миль в час, каждый порыв дает велоплану такой же толчок, какой дал бы, к примеру, ветер в 30 миль в час земному аэроплану типа «Сессны». Хрупкий маленький аппарат начал проявлять недовольство, отказываясь подчиняться штурвалу, а жуткий скрип лонжерона заставил Сару всерьез подумать о том, что сейчас «стрекоза» развалится на куски.

— Только попробуй, паршивка, — яростно прошипела она.

Вскоре скрип утих, и Сара немного опустила нос велоплана Ноги, двигавшиеся с неимоверной скоростью, будто превратились в два радужных пятна, расплывшихся на педалях. Сара так и не поняла, чему была обязана спасением от гибели — собственным мускулам или тому, что ветер утих. Только одно она сознавала четко: то, что выступивший у нее на лбу пот враз стал ледяным.

Убедившись, что «стрекоза», как и ее собственный голос, более или менее пришли в норму, Сара включила радиопередатчик.

— Эй, ребята, прием. Перед вылетом я все переживала насчет того, найдется ли у русских что-нибудь вроде пледа или одеяла для сугрева. А сейчас все, что мне нужно, — это смена нижнего бельишка.

Сара и сама удивилась своей способности шутить над тем, что случилось минуту назад. «Наверное, человек и в самом деле не верит в реальность смерти вплоть до последнего момента», — подумала она.

Между тем западный край Каньона Йотун постепенно приближался. Сара едва удержалась от соблазна поднажать на педали еще сильнее, чтобы последним отчаянным рывком достигнуть стены секунд за пятнадцать. «Поспешай не торопясь» — золотое правило бегунов-марафонцев, применимое к самым разным ситуациям, подходило и сейчас. Передряги с ветром ей вполне хватило.

Наконец бездна осталась позади, и теперь расстояние от колес «стрекозы» до земли исчислялось уже не в милях, а в футах. Сара снова включила передатчик. Русские не настроены на частоту велоплана, а потому не смогут ответить на вызов, но слышать будут.

— «Стрекоза» вызывает советский минервоход, — медленно и отчетливо произнесла Сара по-русски. — Нахожусь на вашей стороне каньона.

Пожалуйста, подайте сигнал, по которому я смогу определить ваше местонахождение.

Повторяя свою фразу второй, третий, четвертый раз, она внимательно всматривалась в горизонт. Если проведенные расчеты верны, вспышка от выстрела ракетницы должна появиться прямо по курсу… Должна, да, видать, не появится, ни прямо по курсу, ни по сторонам. Что там этот… как его… Руставели, уснул, что ли?..

Ага, вот она! Высоко в небе зависла ярко-красная искорка — значительно севернее, чем ожидала Сара. Ветер все-таки основательно сбил велоплан с намеченного курса. Сара скорректировала положение элеронов и хвостового стабилизатора, чтобы избежать крена, и начала длинный медленный поворот — наилучшее, что могла сделать «стрекоза» в данных условиях.

Красная искра погасла. Сара заметила внизу какое-то движение и поняла, что видит человека.

— Советский минервоход, я вас вижу, — сказала она с триумфом. — Иду на посадку.

Руставели сорвал с головы меховую шапку и замахал ею в знак приветствия.

* * *

— … Щелк, тресь, хлоп… страшно, — изрекла рация.

— Еще раз, Сара, — попросил Ирв.

В динамике снова затрещало, затем Сара сказала:

— … В принципе, ничего страшного. В том смысле, что могло быть и хуже. Сломанная локтевая кость, сотрясение мозга, глубокий порез на лбу, возможно… — опять помехи, — трещины в ребрах. Но признаков внутреннего кровотечения нет. Он… — голос Сары опять пропал.

— Повтори, — сказал Ирв и принялся терпеливо ждать.

— Он поправится, — слова вдруг прозвучали так ясно и отчетливо, будто она стояла здесь, рядом.

— А ты как, дорогая? — спросил Ирв, скрывая беспокойство.

— Устала. А в остальном нормально. Надо отдохнуть, да и не лететь же мне над каньоном ночью. Я сыта дневными впечатлениями от веселого ветра Йотуна. Слишком… — сигнал опять прервался, но антрополог без труда угадал значение оборванной фразы.

— С твоим решением согласны, — сказала Луиза и повторила то же самое еще несколько раз, пока Сара не дала знать, что все поняла. — Вылетай где-нибудь ближе к полудню, когда воздушные массы успокоятся.

— А ты не замерзнешь ночью? — встревоженно спросил Ирв. Минервитянские весенние ночи были изрядно холодны. — Тепла тебе там достаточно?

— Вполне достаточно, милый, — проворковала Сара. Пэт хихикнула, а Ирв покраснел. — Можете даже мне позавидовать, поскольку я сейчас ем нечто необыкновенное. Ничего похожего в нашем рационе нет. Шота Михайлович угощает меня маленькими копчеными колбасками из мяса молодого барашка. Называется… э…

— Дамлама Кхасны, — вставил мужской голос с таким сильным акцентом, что не определить его владельца, биолога Руставели, было невозможно.

— Рады за тебя, — буркнул Ирв. Он и на самом деле проникся завистью. Так же, как Пэт и Луиза, судя по голодному выражению их глаз. Антрополог с отвращением подумал о собственном предстоящем ужине — унылом пайке, прихваченном им с собой на каньон. Почти целый год есть одно и то же… Давиться, но есть. А копченые колбаски. Да еще из мяса молодого барашка. Ирв сглотнул слюну, мгновенно наполнившую рот. Пэт взяла у него передатчик.

— Сара, держу пари, что им это обрыдло так же, как нам — обезвоженные вафли.

— Совершенно верно, — серьезно ответил Руставели. — Жаль, что миссис Левитт не привезла нам чего-нибудь из вашего рациона. Все отдал бы за обезвоженные вафли.

Луиза выхватила у Пэт рацию.

— Сара, а этого пациента ты на предмет сотрясения мозга не проверяла?

В динамике раздался дружный смех.

— Ну ладно, ребята, думаю, нам всем пора на боковую, — сказала Сара, кашлянув. — Денек выдался трудный, а завтрашний будет не легче. Люблю тебя, Ирв. Конец связи, — добавила она мягко.

— Я тоже тебя люблю. Конец связи.

Ирв разжег портативную походную печку, чтобы растопить снег и вскипятить воду. Цыпленок а'lа king — совсем неплохое блюдо, но оно до чертиков надоело всему экипажу «Афины». Дамлама Кхасны… Какое экзотическое название! Интересно, с чем его можно сравнить по вкусу? Ирва настолько зачаровали эти мысли, что он сам не заметил, как высказал последнюю вслух.

— Наверное, похоже на секс с незнакомцем после нескольких лет брака, — Пэт запустила ложку в свой котелок и, попробовав разогретый концентрат, печально покачала головой. — Брака со скучным партнером, — добавила она. Никто не стал с ней спорить.

Они покончили с ужином, когда почти стемнело.

— Нам следует выставить ночной дозор, — заявил Ирв, — не то ваш муж, миссис Брэгг, а он, я догадываюсь, партнер нескучный… — Луиза быстро показала ему язык, —… спустит с нас шкуру, когда мы вернемся на «Афину». Нарушить букву устава смерти подобно… — Он вырвал из блокнота листик, разрезал его на три полоски, две из которых протянул женщинам, а третью оставил себе. — Напишите цифру от одного до десяти, потом покажите мне. — Сам он написал цифру 5, Луиза — 8, а Пэт — 2. — Ну ладно, я, как мужчина, заступаю на вахту первым. Кого из вас мне будить, когда глаза начнут слипаться?

Пэт и Луиза переглянулись.

— Буди меня, — сказала Пэт. — Я тебя сменю.

— Если ты настолько глупа, чтобы вызываться добровольно, я достаточно глупа, чтобы уступить тебе, — немедленно отозвалась Луиза. — Ненавижу просыпаться среди ночи для того, чтобы через час-другой лечь опять. — Зевнув, она развернула свой спальный мешок, забралась в него и застегнула зиппер чуть ли не до самого носа. — Спокойной ночи.

Пэт тоже залезла в мешок.

— Я подниму тебя около восьми по среднеминервитянскому времени, — с улыбкой предупредил ее Ирв. Пэт кивнула. Луиза медленно и ровно дышала во сне.

Ирв побродил вокруг, испытывая Желание разжечь большой и яркий бивуачный костер: с наступлением ночи горизонт будто сжимался, и тогда все Неизвестное, обитавшее в холодном мраке Минервы, словно слеталось к тебе — протяни руку и коснешься его кончиками пальцев. «Когда живешь в городе, не понимаешь, что такое по-настоящему темная ночь Ночь без уличных фонарей, неоновых вывесок и прочего», — подумал антрополог.

Звезды, конечно, могли бы немного разбавить сгущающуюся тьму, но плотные облака окутали их, как вата. На мгновение в небе промелькнул тусклый мазок света. Ирв догадался, что это была одна из минервитянских лун, только не понял, какая именно. Затем снова воцарился мрак.

Ирв почувствовал, как обостряются его слух и обоняние. Будто у кайота, бредущего по незнакомой прерии. Он отдавал себе отчет, Что доносящиеся из темноты редкие, вроде бы безобидные, звуки могут на поверку оказаться не такими уж безобидными. А местные запахи, приносимые холодным ветерком, напоминали ему душок из лаборатории органической химии.

Неожиданно сзади послышался скрип снега под ногами… или лапами? Ирв резко развернулся на сто восемьдесят градусов, одной рукой хватаясь за фонарь, а другой за пистолет на поясе.

— Это я, — тихо сказала Пэт. — Не спится чего-то.

— Проклятье! — не сдержался Ирв; выброс адреналина в кровь заставил сердце гулко и учащенно забиться. — Попробовала бы ты подкрасться вот так к Эллиоту, — проронил он. — Враз схлопотала бы пулю в лоб. — Сердце его по-прежнему с силой колотилось в грудную клетку.

— Извини, — с раскаянием прошептала Пэт, подходя ближе. — Просто я решила ненадолго составить тебе компанию, вот и все. Ужасная скука. Если хочешь, уйду.

— Да ладно, оставайся, раз пришла. Я даже рад — на самом деле скучно. Правда, ты немного расшевелила ситуацию, когда неожиданно появилась. Проклятье, ну и испугался же я! — Оба засмеялись, и Ирв приложил указательный палец к губам. — Ш-ш-ш! Не разбудить бы Луизу.

— Ей и пушечный выстрел нипочем. Спит мертвым сном… Должно быть, в компании с чистой совестью и всем таким прочим. — В ее голосе Ирв услышал горечь. Или ему показалось? Трудно судить, когда человек говорит шепотом. Да и трудно представить, что кто-нибудь может иметь что-то против умницы Луизы.

Ирв уловил в воздухе легкий мускусный аромат — знакомый и явно диссонирующий со странными запахами минервитянской органики.

— Ты что, надушилась, пока мы ехали сюда?

— Нет.

Ирв почесал щеку.

— Только не надо говорить, что ты сделала это минутой раньше специально для меня. Я, конечно, польщен…

Пэт не дала ему договорить. Ее мягкие губы прильнули к его губам с какой-то отчаянной жадностью. Он попытался отпрянуть, но это оказалось не так-то просто. Пэт была почти одного роста с ним и если уступала ему в силе, то совсем немного.

— Я давно хотела этого, — пробормотала она.

— Неужели? — Ирв ошарашенно хмыкнул. Даже сквозь комбинезон он ощущал, как расплющились об его грудь груди Пэт, и сам не заметил, как его рука оказалась у нее на талии. — Тогда ты очень искусно скрывала это.

— Я хорошо умею скрывать. Хуже всего, что даже Фрэнк так этого и не заметил. И не заметит. — От ее приглушенного смешка повеяло неприязнью. — Только не говори мне, что получаешь все, чего хочешь, от Сары. Мирок «Афины» так тесен во всех отношениях, что не позволяет тебе солгать сейчас. Он настолько тесен, что в нем нельзя уединиться. — Последняя фраза прозвучала в ее устах как ругательство.

«А ведь верно», — подумал Ирв, испытывая легкое головокружение от губ Пэт, снова страстно впившихся в его губы. Нельзя уединиться… Он знал, к примеру, что под правым соском у Пэт есть крошечная коричневая родинка и что волосы у нее на лобке чуть темнее золотистых кудряшек на голове. До сего момента Ирв как-то не задумывался над этими вещами, но он о них знал.

А еще он вспомнил, что за последние два-три месяца Сара ни разу не говорила ему после любви, что ей было с ним хорошо. Ох, как трудно думать о Саре именно сейчас, когда язычок Пэт со змеиным проворством играет с его собственным языком, затем прокладывает теплую влажную дорожку по его щеке, после чего устремляется по шее к уху и нежно сжимает мочку…

Ирв почувствовал, что кое-кто у него пониже пояса не остается равнодушным к нежданным нежностям. Пэт тоже заметила это, пробежала рукой по его бедру и сквозь штаны и кальсоны нащупала вожделенный предмет, тут же набухший от прикосновения ее пальцев. Ирв с силой сжал ее упругие ягодицы, и тогда Пэт с тихим стоном выгнула спину и прижалась к нему своими бедрами

В этот миг их губы разъединились. Жадно вдохнув большой глоток холодного воздуха, Ирв слегка пришел в себя и усилием воли попытался охладить свой молодеческий пыл.

— Господи, Пэт, — промолвил он, все еще вздрагивая от возбуждения и в то же время пытаясь свести дело к шутке, — будь мне лет на двадцать меньше, я стащил бы с тебя штанишки и трахнул бы прямо тут, даже если бы мы при этом отморозили себе задницы.

— Ну так давай же, — выдохнула Пэт. — Я хочу этого. Ну же, — она не переставала тереться об Ирва, прижиматься к нему, пытаясь побудить к дальнейшим действиям.

— Пэт, это глупо, — сказал он как можно нежнее, мягко отстраняя ее руки и подавляя спазм сожаления о том, что ему приходится отвергать ее. — Мне не двадцать один, и я давно не позволяю своему петушку думать за меня. Тебе тоже не двадцать один. Мы слишком далеко от дома и не можем вот так запросто поделить между собой то, что потом может причинить боль тебе или мне. Ты не согласна?

— Мне больно уже сейчас, — парировала Пэт. — Да и тебе не очень-то сладко, я же вижу. Чего ты боишься? Что до Сары, так боль достанет ее только в том случае, если ей станет известно о нашем… — она запнулась.

— Сара обязательно узнает. Или догадается. Хреновый из меня врун, когда дело касается таких дел. Да их у меня, можно сказать, что и не было. — «Ну или почти не было», — добавил Ирв про себя.

Он сорвался только один раз, на вечеринке, лет пять назад. Вусмерть пьяный, да и девица была не трезвее. Бог знает как оказались в каком-то чулане, где он и отрубился, едва успев кончить. На следующий день на него свалилось такое жесточайшее, убийственное похмелье, что он воспринял его как ниспосланную свыше кару за «трах на стороне». С тех пор Ирв по мере возможности избегал подобных приключений. Впрочем, если вдуматься, после того случая он больше ни разу не упивался так сильно.

— Ты меня не хочешь, — будто издалека прошелестел полный отчаяния голос Пэт.

— Да не в том дело. — Несмотря на твердую решимость раз и навсегда выяснить отношения с Пэт, воспоминания о ее прикосновениях все еще будоражили его. — Откровенно говоря, прыгнуть на тебя было бы очень заманчиво… но это обернется проблемами, которые не стоят минуты наслаждения. Проблемами для меня, для Сары, для Фрэнка, для тебя. И для Луизы тоже, если она вздумает пописать в самый неподходящий момент.

— Не вздумает, — возразила Пэт, но от Ирва не укрылось, что она на самом деле тоже волновалась на этот счет. Присутствие Луизы ее смущало.

Ирв мысленно кивнул. Если у нее «пунктик» насчет обязательного уединения для секса, напоминание ей о невозможности такового в данный момент является верной тактикой. Правда, только с тем условием, что он сам ДЕЙСТВИТЕЛЬНО не хочет того же, что и она. «Так ты хочешь или не хочешь? — спросил себя Ирв. — Или, как говорится, хочется да колется? Ну ладно, сначала потактичнее разберись с Пэт, а потом уже разберешься с собой». Итак, если предположение относительно ее idee fixe [8] верно…

— Пэт, если ты нуждаешься именно в такого рода уединенности, ее вполне можно найти в ваших совместных с Фрэнком поездках за образцами.

— На это я и надеялась, — угрюмо заметила Пэт. — Не сработало. Для меня не сработало, во всяком случае. А Фрэнк… Я же тебе говорила, он даже не замечает, что со мной происходит. Вам, мужчинам, легче — вы заполучаете оргазм каждый раз.

— А ты пробовала поговорить об этом с Фрэнком? Просто поговорить? — спросил Ирв. — Может, тебе все же объясниться с ним? — добавил он после того, как она отрицательно покачала головой, а про себя подумал: «Может, тебе пора заткнуться, сексопатолог, мать твою! Герр Фрейд… »

— И как же я ему все объясню? — вскинулась Пэт, подбоченившись. — А, придумала! К примеру… «Знаешь, милый, ты меня, конечно, извини, но за последний год я под тобой ни разу не кончила… » Сойдет?

Ирв поморщился. Следовало сразу заткнуться и не заводить разговор в такие дебри. Вот, черт…

— Всегда можно найти какие-то другие способы, — осторожно промолвил он.

И вдруг Пэт рассмеялась. Причем даже весело, как ему показалось.

— Ах, какое бесценное благоразумие, мистер Левитт. Что до меня, так мне обрести его вряд ли удастся, потому что я до смерти хочу трахаться.

— Будешь мне рассказывать, — пробурчал Ирв. — Я тебе тоже скажу — трудно оставаться благоразумным, когда аппетитная бабенка фактически пытается тебя изнасиловать.

— Хм-м-м. Интересно. Считаешь, мне следовало действовать понапористее? — Она приблизилась к нему и, когда он непроизвольно отпрянул, опять рассмеялась. — Ладно, не бойся. Совращение отменяется… пока. Один сестринский поцелуйчик, напоследок. — Она звонко чмокнула его в щеку. — Между прочим, который сейчас час?

Застигнутый неожиданным вопросом, Ирв слабо улыбнулся и, расстегнув манжету на рукаве, взглянул на часы.

— Без пяти девять.

— Иди спать, — сказала Пэт. — Я сейчас слишком на взводе, чтобы уснуть, так что вполне могу заступить на вахту пораньше.

— Ты уверена?

— Абсолютно. Ну, ступай, ступай. Я не оставлю пост и не убегу на поиски любящего прогуляться ночью минервитянского самца.

— О'кей. Спасибо, — Ирв сделал пару нерешительных шагов, затем оглянулся, сомневаясь, следует ли оставлять Пэт в таком состоянии. Та раздраженно взмахнула рукой, отсылая его прочь. Ирв подошел к большому камню, где они устроили спальню, снял сапоги и, мгновенно забравшись в спальный мешок, застегнул зиппер.

Сон, однако, пришел к нему не сразу. Прислушиваясь к сладкому похрапыванию лежащей рядом Луизы, Ирв заподозрил, что даже если бы на ближайшей полянке военный духовой оркестр исполнил сейчас гимн Соединенных Штатов, она бы не проснулась. А потому они с Пэт вполне могли бы…

Сгорая от желания, более жаркого, чем десять минут назад, Ирв мотнул головой. Продинамить женщину, которая откровенно говорит о том, что готова отдаться, — нелегкое дельце. Он вдруг рассмеялся и напел:

— В жизни только раз, только раз…

— Что? — спросила Пэт.

— Да нет, ничего. Просто вспомнил кое-что смешное. — Ирв повернулся на бок и спустя несколько минут заснул.

* * *

— Раз, два, три! — прокричал Руставели. На счет «три» он и американская докторша изо всех сил толкнули минервоход. Американка была даже ниже Кати, но решимость и недюжинная сила с лихвой компенсировали недостаток роста. Пыхтя и чертыхаясь, она и Руставели боролись с тяжеленным минервоходом, пока тот не поддался и, медленно завалившись на бок, встал на колеса, после чего, пару раз подпрыгнув на рессорах, замер.

— Молодцы! — радостно воскликнул Брюсов, стоящий в нескольких метрах поодаль. Сара наложила ему на левую руку шину, и теперь она висела на перевязи, изготовленной Шотой из длинного узкого куска от одеяла. Лингвист смущенно взмахнул здоровой рукой. — Чувствую себя ужасно виноватым из-за того, что не смог помочь.

— Пустяки, Валерий Александрович, — Руставели эффектно запрыгнул на водительское место и включил зажигание. Через некоторое время минервоход тихо заурчал и плавно тронулся с места. Грузин заглушил мотор и белозубо улыбнулся. — Благодаря миссис Левитт, вы более или менее оклемались, и теперь мы в самом скором времени доберемся до «Циолковского».

— Без излишнего ухарства, я надеюсь, — заметила Сара, снова закутываясь в одеяла, дополнявшие ее более чем легкое одеяние.

Брюсов шагнул было к ней, чтобы помочь, но Руставели, естественно, опередил его. Как и все кавказцы страшный бабник, последний год он общался только с Катей Захаровой и теперь прямо-таки дивился, насколько волнует его одно лишь лицезрение другой женщины. Правда, в тот момент, когда его руки как бы случайно соскользнули с плеч Сары к груди, она одарила Шоту таким суровым взглядом, что он, несказанно удивляясь собственному смущению, промямлил:

— Прошу прощения.

— О'кей, — бросила Сара тоном, как бы говорящим: не дай Бог, ты еще раз позволишь себе подобное! «Вот по-настоящему серьезная дама, — подумал Руставели. — Не дай Бог провести с такой три года в экспедиции. А впрочем, кто знает… »

— Миссис Левитт, мы ваши должники по гроб, — раскланялся он.

— Особенно я, — вставил Брюсов. — Ради меня вы совершили весьма рискованный перелет в то время, как наши нации, что скрывать, не являются… э… э… лучшими друзьями.

Сара пожала плечами, и одеяла, укрывавшие ее плечи, слегка качнулись.

— Здесь, на Минерве, нет наций. Есть просто люда, земляне… и нас здесь не слишком много. В данных условиях мы сейчас ближе друг к другу, чем, скажем, родные братья и сестры. Если брат не поможет брату, откуда ждать помощи?

— Вы правы, — кивнул Руставели, хотя знал, что Лопатин животики бы себе надорвал от смеха, услышь он такое заявление о кровном братстве янки и русских. Возможно, что и полковник Толмасов позволил бы себе улыбнуться. Правда, грузин и сам сомневался, что все американцы столь же альтруистичны, как эта доктор Левитт.

Пока Руставели размышлял о различиях в мировоззрениях потенциальных противников, Брюсов задал вопрос, который всякий уважающий себя мужчина-кавказец должен был задать уже давно:

— А чем МЫ можем вам помочь, миссис Левитт?

— ВЫ, Валерий Александрович, сможете наилучшим образом помочь мне, если отойдете немного в сторону и больше не будете подвергать себя риску, — твердо заявила Сара. — А вы, Шота Михайлович, если вас не затруднит, поможете мне развернуть «стрекозу» так, чтобы она стала винтом к Каньону Йотун. Тогда мне не придется совершать в воздухе большой медленный поворот, чтобы я смогла вернуться к своим.

«Ну вот и конец идее великого братства людей на Минерве», — подумал Руставели и сказал:

— Покажите, что мне надо делать.

— Ничего сложного, — ответила Сара и первой направилась к «стрекозе». — Вы беретесь с краю за одно крыло, я за другое. Потом мы разворачиваем велоплан так, как нам нужно. Только прошу вас, поосторожнее — не проткните пальцами пластиковую обшивку.

— Ладно, — рассеянно кивнул Руставели. Они развернули велоплан неожиданно легко. — У вашей «стрекозы» действительно стрекозиный вес.

— Да, весит она немного, — согласилась американка, чему-то хмурясь. Руставели понял, чему, еще до того, как она заговорила снова, обращаясь скорее к самой себе, чем к нему: — А как, интересно, я заберусь в это чертово насекомое?

Колпак кабины открывался только сверху, а влезть туда, не изорвав в лоскуты тонкую пластиковую обшивку фюзеляжа, не представлялось возможным. Биолог потер ладонью заросший черной щетиной подбородок, прикидывая, что тут можно придумать. Наконец он щелкнул пальцами, вернее, попытался щелкнуть, потому что на руке была перчатка.

— А что если я подгоню «Странника» к «стрекозе», вы взберетесь на раму его кабины и с моей помощью залезете на велоплан?

Памятуя о своей попытке познакомиться с янки-докторшей «на ощупь», Руставели ожидал, что она замешкается с ответом, но ошибся.

— Так и сделаем, — бросила Сара, не колеблясь ни секунды.

Вскоре «Странник», заурчав мотором, подкатил к «стрекозе». Биолог заглушил двигатель, опустил на все четыре колеса тормозные колодки и вскарабкался на металлическую раму кабины. Она возвышалась над кабиной «стрекозы» где-то на метр. Сара мигом взлетела вслед за грузином.

— Ловкости вам не занимать, — уважительно хмыкнул он.

— Да, сохранились кое-какие навыки: в юности я довольно серьезно занималась спортивной гимнастикой. — Сара открыла крышку кабины «стрекозы» и села на металлические прутья рамы, свесив ноги в… как это назвать? Пилотский отсек? Машинное отделение? Подыскивая подходящий технический термин, Руставели вздрогнул, когда докторша сказала:

— Опускайте меня.

Утвердив ноги на углах пересекающихся прутьев рамы, Руставели крепко обхватил Сару за талию. «Слава Богу, весу в ней как цыпленке», — подумал он, осторожно опуская хрупкую на вид американку на сиденье в кабине велоплана. Хотя по мере спуска его ладони пропутешествовали по ее телу от талии до подмышек, на этот раз он не позволил себе никаких вольностей.

— Спасибо, — кивнула Сара, благодаря его не только за помощь, но и, как видно, за джентльменское поведение.

Руставели опустил колпак кабины, дождался, пока Сара закроет его изнутри, а затем уселся на кресло водителя и отогнал «Странника» в сторону. Вернувшись к «стрекозе», он во весь голос крикнул:

— И что теперь?

— Прежде всего, не надо так кричать. — Сара усмехнулась. — Звуковая волна вашего великолепного баса разорвет шкурку бедной «стрекозы». — Она уже крутила педали, хотя пропеллер пока и не думал вращаться. — Ступайте снова к краю крыла — будете держать его в горизонтальном положении, когда я начну рулить.

Руставели вытянулся по стойке смирно и по-гусарски отдал честь Таким бравым отточенным жестом, которого не смог бы добиться от него никакой Толмасов.

— Слушаюсь, товарищ… господин генерал.

Глаза Сары под белым пластиковым шлемом лукаво прищурились.

— Вы глупы настолько, что в этом даже есть определенный шарм, Шота Михайлович. Как вы умудрились обвести вокруг пальца все ваши отборочные комиссии?

Руставели подмигнул ей.

— Проще простого. Я не сказал им, что я глуп, — посвистывая, он направился к краю крыла.

Большой пропеллер завращался сначала медленно, потом все быстрее и быстрее.

— Поехали! — крикнула Сара. «Стрекоза» покатилась вперед на удивление резво; Руставели почти сразу же припустил трусцой. Потом ему пришлось перебирать ногами почаще, и вскоре он уже бежал во всю прыть. На какое-то мгновение ему показалось, что и сам он вот-вот оторвется от земли и взмоет в воздух.

Но вместо его ног от земли оторвались колеса «стрекозы», и теперь грузин уже не мог бежать наравне с велопланом. В конце концов он остановился, хватая ртом воздух и выдыхая вверх облака пара.

Сара на секунду отняла руку от штурвала и помахала двум русским, оставшимся далеко внизу.

Оба ответили ей тем же. Правда, грузин сопроводил прощальный взмах воздушным поцелуем.

Посмотрев вслед удаляющемуся на восток велоплану, Брюсов подошел к Руставели.

— Я сожалею, что вам придется одному вести машину, — произнес он смущенно.

— Ничего, — бросил Руставели, все еще не отрывая взгляда от «стрекозы». — Хорошо, что наш гроб на колесиках работает не на велосипедной тяге. Видит Бог, это его главное достоинство. Может, и единственное.

* * *

Реатур постепенно привык к тому, что человеки всегда торчат где-нибудь поблизости. Он не осознавал за собой такой привычки и наорал бы на любого подданного, который сказал бы ему о ней — пока четверо из шестерки странных существ не укатили куда-то далеко на своих приспособлениях для путешествий, оставив в летающем доме лишь двоих. Не видя человеков, то и дело сующих свои бесстебельковые глаза в каждый уголок его владения, отец клана ловил себя на мысли, что… скучает по ним.

А теперь они вернулись, и Сара ведет себя так, будто он — проклятье, она — никуда и не отлучалась, вновь донимая хозяина владения разговорами о Ламре. Чтобы хоть как-то отвлечь назойливую человечью самку, Реатур решил резко сменить тему:

— Почему четверо из вас столь неожиданно покинули пределы моего владения?

— Чтобы помочь раненый человек.

— А, — молвил Реатур и вдруг удивленно шевельнул глазными стеблями. — Подожди. Четверо из вас удалились. Никто из них не был ранен, верно? — Сара качнула головой сверху вниз. — Двое, которые остались, также не были ранены, верно? — И снова она качнула головой. — Но если не был ранен никто из вас, кто же тогда?

— Человек из владения, которое называется «Россия», — ответила Сара. — Не то же самое владение, что наше. Его ранило на той стороне Ущелья Эрвис.

Еще человеки? Еще ВЛАДЕНИЕ человеков? Мысль об этом привела Реатура в волнение столь же сильное, какое испытал Фральк. Хотя вождь омало, естественно, не мог знать о реакции скармера на такую новость. Реатур начал расспрашивать Сару о других человеках и вдруг осекся, озабоченный фактом, которому поначалу не придал значения.

— Вы перебрались ЧЕРЕЗ Ущелье Эрвис ? — переспросил он, надеясь на то, что неправильно понял человечью самку. Но Сара опять качнула головой. — Как? — тихо спросил хозяин владения.

— В маленькой машине, которая передвигается по воздуху. — Сара раскинула свою единственную пару рук, изображая крылья, и засучила ногами, как она, вероятно, делала, сидя внутри приспособления.

Реатуру полегчало, но ненадолго.

— Эти другие человеки из другого владения… — он даже не стал пытаться произнести новое слово, — … у них есть такие машины для путешествий по воздуху?

— Нет, — быстро и уверенно ответила Сара.

— Значит, они не могут дать их скармерам? — Одна мысль о том, что какие-то незнакомые человеки начнут как снег сыпаться с небес, встревожила Реатура не на шутку. Представить же себе вооруженных западников, пересекающих Ущелье Эрвис по воздуху… Нет, лучше не представлять.

К счастью, Сара снова ответила:

— Нет.

Реатур незаметно обратил на себя один глазной стебель. Хорошо. Он встревожился не настолько, чтобы поголубеть. Стыдно показывать свои чувства человекам, но демонстрировать собственный страх человечьей самке — позор для любого самца, не говоря уже о хозяине клана. Кроме того, у самок хватает переживаний на их слишком коротком веку, чтобы нагружать их еще и мужскими заботами. Разумом Реатур, может, и понимал, что трем человечьим самкам каким-то чудом удалось дотянуть до возраста зрелых самцов, но поверить в это окончательно до сих пор не смог.

Между тем Сара, словно прочитав его мысли, возобновила свои докучливые расспросы насчет Ламры с утроенным упорством. Будто и не замечала, что на данный момент вождю стало не до того.

— Мы поговорим о Ламре в какое-то другое время, не теперь, — заявил Реатур раздраженно.

Однако вконец обнаглевшая человечья самка и не думала сдаваться.

— Что ты сейчас делать вместо этого? Что важнее, чем Ламра? Ты не разговаривать о Ламре, Ламра умирать. Что важнее, чем Ламра не умирать?

Реатуру пришлось на мгновение задуматься, чтобы найти ответ, и он его нашел.

— Я собираюсь проверить сторожевые посты на краю Ущелья Эрвис. Если скармерам каким-то образом удастся перебраться на восточную сторону и закрепиться на ней, Ламра станет не единственной, кто умрет. — Он двинулся к выходу.

— Ты от меня убегать, — сказала Сара. Реатур опять мельком взглянул на себя и увидел, что начинает желтеть. То, что Сара была отчасти права, лишь усиливало его гнев. А бестактная человечья самка не унималась: — Как скармеры смогут перебраться через Ущелье Эрвис?

— Да откуда мне знать? — вскричал Реатур так громко, что Сара отскочила назад, а какой-то самец-слуга выставил из-за угла глазной стебель, дабы удостовериться, что повелителю не угрожает опасность. Реатур был из тех омало, которых ткнешь одним когтем, а они ответят тремя. Поэтому он продолжал орать на Сару, правда уже не так оглушительно: — Пока ты мне не сказала, Сара, я и не думал, что кто-либо сможет пересечь Ущелье Эрвис по воздуху! Почем я знаю, а вдруг подлые скармеры додумаются напасть на нас, к примеру, по воде, когда она заполнит ущелье! И поскольку я не знаю, ЧТО они сделают, я должен держать глазные стебли востро, не так ли?

— Да, — неохотно согласилась человечья самка. Похоже, гневная вспышка хозяина владения ее не очень-то напугала. — Мы говорить о Ламре позже, да?

— Позже, да. Но не теперь. — Он зашагал к выходу, и в этот раз она не попыталась его задержать.

А потом вдруг сказала:

— Может быть, скармеры и в самом деле использовать… ВОСПОЛЬЗУЮТСЯ водой. Человеки иногда путешествовать по воде

Несколько капель воды упало на голову Реатуру, когда он вышел из замка. Лето неумолимо приближалось. Все кругом начинало таять. Общение с человеками порой оказывало на него тот же эффект, что и эти мерзкие капли. Как лето своим теплом год за годом подтачивало его дом, так и пришельцы своими словами частенько заставляли таять его уверенность в вещах, неуверенным в которых быть нельзя. Невозможно.

Проходя мимо поля, Реатур заметил, что самцы трудятся без особого усердия, и начал было кричать на них, но потом решил, что они, собственно, и не виноваты. Работать каменными орудиями тяжело и неудобно, а ледяные инструменты день ото дня становятся все более хрупкими и ломкими.

Те самцы-крестьяне, что работали поблизости от летающего дома, не поворачивали в его сторону больше одного стебля. Они тоже привыкли к человекам. Хорошо это или плохо? Размышляя, Реатур даже замедлил шаги. Наверное, все-таки хорошо: если бы они и сейчас таращились на летающий дом такими же удивленными взглядами, как в первый день, то вообще не работали бы. Но привыкнуть к человеку — это еще не значит, что можно считать его столь же обычным существом, как, к примеру, элок.

Направляясь по тропинке в сторону Ущелья Эр-вис, хозяин владения едва не столкнулся с человеком по имени Фрэнк. Тот быстро прошел мимо и даже не остановился, чтобы поговорить с отцом клана. «Грубиян!» — мимоходом возмутился Реатур, но не стал окликать человека, поскольку был занят другими мыслями.

Он поставил наблюдателей по всему краю Ущелья Эрвис, там, где оно примыкало к его владению, но усиленные дозоры разместил поближе к замку, поскольку в этих местах проживала основная часть воинов, и здесь же некогда находился мост.

Стоявший на своем посту Тернат держал на изготовку сразу три дротика, словно ожидал, что через ущелье в любой момент может ринуться целая орда скармеров. Завидев хозяина владения, самец почтительно расширился.

— Не время обмениваться любезностями, старший из старших, — нетерпеливо сказал Реатур, и Тернат тут же снова вытянулся. — Но я рад видеть, что ты так бдителен.

— Однажды владение станет моим, отец клана, если только скармеры не отнимут его у нас. Потому я и не намерен им этого позволить.

— Недурно сказано, старший. У меня есть приказ для тебя и для твоих дозорных: пусть время от времени пользуются хотя бы одним глазным стеблем, чтобы взглянуть на небо.

— На небо, отец клана? Никто не может путешествовать по небу. Конечно, не считая человеков, — поправил себя Тернат, чего до прибытия «Афины» не сделал бы никогда.

— Ох уж мне эти человеки, — Реатур по обыкновению выпустил воздух из дыхательных пор. — Я только что узнал, что на западной стороне тоже есть человеки, правда не из того клана, из которого здешние. Кто знает, каким коварным трюкам они, могут научить скармеров?

— Скармеры не нуждаются в том, чтобы кто-либо учил их коварству. Они насквозь коварны с первого своего почкования. Но, ты говоришь… Еще человеки? Не может быть!

— Хотел бы я, чтобы этого не могло быть, старший из старших, но тот, кто сказал мне об этом, заслуживает доверия. Так что не забывайте поглядывать на небо.

Тернат, в точности как отец, выпустил воздух из дыхательных пор.

— Слушаюсь, отец клана.

Судя по голосу, настроение у него стало не лучше, чем у Реатура. Что ж, пусть почаще смотрит на небо.

* * *

Двое самцов наседали на Фралька. Каждый из них сжимал в руках по два копья и по паре дротиков, как и сам Фральк. Каждый из них наблюдал за старшим из старших тремя глазами, используя четвертый для того, чтобы следить за действиями напарника. Они лупцевали его с удовольствием, словно Фральк представлял из себя всего лишь очередную жертву, которую давно пора отправить на тот свет.

Фральк прыгнул на одного из противников, намереваясь нейтрализовать его и таким образом уравнять свои шансы со вторым. Ему удалось поразить самца копьями в две руки, но тот блокировал его удары с почти скучающей легкостью. Второй воин небрежно съездил старшему из старших копьем по голове.

Естественно, такой бой не мог продолжаться долго. Фральк успел отбить несколько выпадов, но спустя миг удар копья снова настиг его и заставил пронзительно взвизгнуть от боли.

— Старший из старших, ты мертв, как кусок высушенного на солнце мяса массы, — заявил инструктор, тощий циничный самец по имени Джуксал. — Вернее, стал бы таковым, сражайся мы копьями с настоящими наконечниками. — А вы? — громко обратился он к толпе самцов, наблюдавших за учебным боем. — Вы хоть что-нибудь сечете из того, что видите?

— Никогда не вклиниваться между двумя самцами, — нестройным хором ответила аудитория.

Джуксал недоуменно качнул глазными стеблями, будто бы ничего не услышал.

— Что это вы изволили вякнуть? Или это бегунки прощебетали? Я спрашиваю, чему вас научил поединок?

— НИКОГДА НЕ ВКЛИНИВАТЬСЯ МЕЖДУ ДВУМЯ САМЦАМИ! — проорали самцы в унисон.

— Нормально, — неохотно признал Джуксал. — Вы, отпочковавшиеся, все же умеете неплохо отвечать, когда захотите. Вам известно, что нужно делать, чтобы такого никогда не произошло?

— СФОРМИРОВАТЬ КРУГ! — громким ревом отозвались самцы.

Фральк кричал вместе со всеми, но что ему больше всего хотелось сделать сейчас, так это по-настоящему, без дурачков, убить ненавистного наставника. В другом месте и в другое время Джуксал подобострастно расширился бы, едва завидев Фралька, и стоял бы так, пока старший из старших не ушел бы. Но здесь, на тренировочном поле, Джуксал обладал властью отца клана над группой самцов, в которую угораздило попасть Фральку. Джуксал пользовался своими правами в полной мере и с каким-то особым удовольствием выбирал именно Фралька постоянным объектом наглядных уроков. После каждого такого урока тело старшего сына Хогрэма нестерпимо ныло.

Фральк понимал, что должен как можно лучше освоить науку ближнего боя. Именно ему, как руководителю проекта с лодками, предстояло пересечь Ущелье одним из первых. Не приходилось сомневаться в том, что омало не станут приветствовать нежданных гостей восхищенным гиканьем. А Джуксал… Из его непозволительно сурового отношения к старшему из старших можно извлечь кое-какой толк. Вполне возможно, что остальные самцы, видя, каким потрепанным выходит Фральк из каждого учебного поединка, проникнутся к нему сочувствием и будут держать его не за изнеженного любимчика Хогрэма, а за своего товарища, такого же, как они… Хотя и не забудут, что он — старший из старших. Возможно, там, на восточном краю, они станут оберегать его с подобающим энтузиазмом. А значит, Джуксал и в самом деле оказывает ему услугу, едва не выколачивая из него дух в каждой схватке?

«Так-то оно, может, и так, но боли от таких мыслей не убавляется», — с тоской подумал Фральк.

— Внимание! — резко выкрикнул Джуксал. — Вы только что заметили восемнадцать по восемнадцать омало, и все это стадо бежит в вашу сторону. Довольно самочьего трепа о вашем вонючем оборонительном круге — делайте его, или вы покойники. Живо, живо, живо!

Несмотря на небольшую суматоху, самцы выстроились в двойное кольцо гораздо быстрее, чем в первый раз. Джуксал проорал, что с таким результатом во время вторжения каждому стоит захватить с собой в атаку поднос с приправами, для того чтобы омало было с чем сожрать горе-вояк. При этом Джуксал пожелтел с ног до головы, но поскольку он предпочитал этот цвет любому другому, Фральк догадывался, что инструктор, скорее всего, не очень уж рассердился на сей раз.

— Ладно, сойдет, — Джуксал выбросил вперед одну из рук. — Теперь они вон ТАМ, и их не так много, как вам сначала показалось. Фактически, вас больше. Вперед, проткните здоровенные дыры в их гнусных тушах!

Некоторые из Фральковых собратьев по тренировкам были ветеранами пограничных стычек с соседними скармерскими кланами — как те двое, с которыми он только что «сражался». Остальные же, подобно старшему из старших, никогда не участвовали в настоящих боевых действиях. Сейчас они выстроились в серповидную линию и бросились в указанном Джуксалом направлении.

— Проклятье, кричите! Пошире раскройте глотки! — проорал инструктор. — Кричите громче, чтобы им захотелось испражниться там, где они стоят!

Фральк что есть сил завопил вместе с остальными, чувствуя себя при этом совершеннейшим болваном Старший из старших понимал, что рядовые воины необходимы клану, но никогда не мог представить себя в этой роли. Да и то, что старый Хогрэм надумал основать новый субклан скармеров на восточной стороне Ущелья Эрвис, стало для него новостью.

— Возвращайтесь на исходную позицию! — приказал Джуксал воинам, и те немедленно повиновались. — Ладно, хватит на сегодня. Метните в мишени по копью, и на этом закончим. Если не можете убить их, так хотя бы напугайте, — добавил он, свирепо пошевелив глазными стеблями.

Фральк метнул в набитые листьями чучела масси оба копья, но ни одно из них не достигло цели. Хорошо, что сегодня чужаки не наблюдали за тренировкой! Они приходили на плац довольно часто; почти непрерывное щелканье делателей картинок на занятиях стало привычным. Поначалу Фральк думал, что чужаки проникаются благоговейным ужасом при виде могущества и свирепости скармерских воинов…

Большинство самцов по-прежнему так считало. Джуксал, тот уж точно; как только на плацу появлялся кто-либо из человеков, он буквально из кожи лез вон, понуждая самцов демонстрировать гостям свою силу и беспощадность.

Фральк же, в отличие от остальных, уже научился читать чувства чужаков по их почти не меняющим цвета лицам. Он знал, что, когда уголки их отвратительных на вид ртов изгибаются вверх, человекам весело или смешно. Для него оставалось непонятным, почему военные занятия так веселят их, но в том, что они веселятся, он был уверен.

«Ну что ж, — подумал старший из старших, — хотел бы я посмотреть, как поведет себя человек, атакованный самцом, вооруженным сразу четырьмя копьями». Напади на человека с той стороны, где у него нет глаз, и он твой — даже не поймет, в чем дело, прежде чем умереть.

Постой, постой… Одно из чужацких понятий, которое Фральк никак не мог усвоить до сего момента, внезапно обрело смысл. Что такое «слева» и «справа», он понял почти сразу. «Слева» и «справа» — всего лишь противоположности одного относительно другого; для себя Фральк интерпретировал это как ТРИ РУКИ ПОРОЗНЬ. А вот ПОЗАДИ… Позади — это направление, для которого человек в данный момент не имеет глаз, «слепое» направление. Неудивительно, что человекам в силу их природы (о, жалкие странные создания!) требуется специальное слово для обозначения этого направления.

ПОЗАДИ… Здесь даже присутствовала какая-то чудная логика, или, по крайней мере, экономичность, вполне понятная деловито-меркантильному рассудку Фралька. Подобно предлогам любого рационального языка, предлоги языка скармеров классифицировали объекты в соответствии с их относительным расстоянием от наблюдателя. Порой это значительно затрудняло процессы мышления и речи: Джуксал, к примеру, находился конкретно сейчас БЛИЖЕ-К-ФРАЛЬКУ, нежели самец по имени Изинг, но ДАЛЬШЕ-ОТ-ФРАЛЬКА, чем самец, которого звали Капом.

Намного легче сказать — или подумать, — что Джуксал ПОЗАДИ Капома. Ах, как бы было прекрасно, если бы несносный инструктор стоял сейчас ПОЗАДИ Изинга и ПОЗАДИ многих других самцов, и не видел бы его, Фралька, и не досаждал бы ему своими грубыми солдафонскими выходками.

Увы, Фральк знал цену желаниям. И своим, и чужим. Если бы все желания сбывались, каждый голодающий фермер, уснув с мечтой о процветании, уже к утру просыпался бы, скажем, отцом клана. Большинство желаний так желаниями и остаются.

Но мечта о том, чтобы Джуксал оказался где-нибудь подальше, была такой приятной, что Фральк не смог избавиться от нее сразу. Поэтому его глазные стебли слегка колыхались от затаенного удовольствия, когда он возвращался с плаца в город Хогрэма.

ГЛАВА 7

Забытый Реатуром кусок пергамента с начертанными на нем письменами провалялся в палатах самок несколько дней. Большинство самок не обратили на него никакого внимания, некоторые нацарапали какие-то каракули на чистых местах и отбросили пергамент в сторону. Потом им завладела Ламра. Читать она не умела, но знала, что каждому написанному знаку соответствует определенный звук. Однажды, устав от игр с подругами, Ламра захотела поиграть со звуками, которые были ей известны и обозначались знаками, следующими один за другим.

Она решила выяснить, что получится, если произнести один звук, потом второй, следующий за первым, а затем третий… И в итоге получилось Л-Е-Д! Так вот что означают эти три знака! Лед! Взволнованная своим открытием, Ламра воззрилась на кусок пергамента всеми шестью глазами одновременно, не обращая никакого внимания на происходящее вокруг. Она, правда, услышала, как приоткрылась дверь, но не придала этому никакого значения, не в силах оторваться от написанного.

Поэтому самка немного растерялась, заслышав совсем рядом голос Реатура:

— Что у тебя здесь такое?

Три ее глазных стебля, дернувшись, повернулись в его сторону. Рядом с Реатуром стояла человечья самка Сара. Как им удалось подкрасться к ней так незаметно? А, неважно. Она обрадовалась их приходу. Особенно приходу Реатура.

— Смотри, — Ламра указала на уже известные ей знаки. — Это означает «лед», правильно?

Хозяин владения приблизил один из глазных стеблей к пергаменту.

— Ну да, лед. Как ты догадалась? — спросил он, не отрывая одного глаза от слова, другим глядя на Сару и на играющих у противоположной стены самок, а остальными четырьмя внимательно рассматривая Ламру.

— Если говорить звуки трех этих знаков вместе, то из них получается слово, — объяснила она.

Реатур ничего не ответил, но и глазных стеблей в сторону не отвел. Ламру встревожило его молчание.

— Со мной что-то не так? — спросила она, опасаясь, как бы Реатур не отругал ее за то, что она посмела узнать смысл написанного.

— Нет, с тобой все в порядке, — ответил хозяин владения после ужасно длинной паузы. Ламра посмотрела на свое тело и с удовлетворением отметила, что встревоженный голубой сменился зеленым цветом облегчения и счастья.

— Что? — спросила Сара, не совсем поняв, о чем идет речь.

— Я знаю, что говорят эти три знака, — гордо заявила ей Ламра, указывая на пергамент когтем. Она произнесла каждый звук по отдельности, затем вместе. — Лед! Ты понимаешь?

— Да, я понимать, — сказала Сара и несколько раз хлопнула друг об друга своими пятипалыми руками. Шум напугал Ламру, и она наполовину втянула свои глазные стебли в голову. — Нет бояться, — сказала человечья самка. — У нас это означать «хорошо» или «молодчина».

Ламра лишний раз убедилась в странности пришельцев. Вроде хотят тебя напугать, а потом говорят «молодчина». Ее глазные стебли снова вытянулись наружу.

Сара повернула голову так, чтобы оба ее глаза смотрели на Реатура.

— Ты понимать?

Если бы это сказала не самка (будь она хоть трижды человечья), а взрослый самец омало, Ламра могла бы уверенно констатировать, что в голосе, которым была произнесена фраза, звучал явный триумф.

— Я ведь уже как-то говорил тебе об этом, разве нет? — спросил Реатур резко и в то же время как-то покорно.

Человечья самка наклонила голову вниз — все равно что почтительно расширилась.

— Насчет чего ты понял, Реатур? — спросила Ламра.

— Насчет тебя, — ответил хозяин владения и, помолчав, продолжил: — Человечья самка хочет попробовать сделать так, чтобы ты не умерла после почкования.

— Ого! — сказала Ламра, а потом повторила еще раз, громче: — Ого! — Она понятия не имела, как ей отнестись к сказанному Реатуром. — Ты уверен, что у нее получится?

— Нет, — признался Реатур. — Я даже не знаю, следует ли мне позволять ей делать это. Не знаю, удастся ли Саре сохранить тебе жизнь. Но одно мне известно точно — я не хочу, чтобы ты умирала. В общем, если у нее получится, я буду счастлив. Если нет… Ну что же, мне останется только скорбеть о тебе.

«Если сам Реатур считает, что у Сары может получиться, — подумала Ламра, — я поступлю так, как он захочет». С тем же любопытством, которое заставило ее изучать знаки на пергаменте, она поинтересовалась у Сары:

— Как ты сохранишь мою кровь внутри меня?

Она выходит очень быстро.

Реатур строго запрещал самкам присутствовать при почковании, однако Ламра пару раз видела Палату Почкования ПОСЛЕ смерти самок, но ДО того, как ее приводили в порядок.

Сара повернула голову к Ламре.

— Не знаю. Пытаться узнать, — затем она обратилась к Реатуру: — Самка задавать хорошие вопросы, да?

— Это да, — согласился хозяин владения. — Она всегда задает хорошие вопросы. С тех пор, как узнала, для чего нужны слова. Из-за этого и из-за многого другого мне и хотелось бы, чтобы она осталась в живых.

— А мне хотелось бы, чтобы вы оба не говорили обо мне так, будто меня здесь нет, — возмутилась Ламра.

Реатур и человечья самка на мгновение замерли. Потом Сара начала издавать странные звуки, заменявшие ей смех; оно и понятно, глазных стеблей-то у нее не было, покачать нечем. А Реатур вдруг расширился так, будто сам был самкой, а она, Ламра, хозяином владения.

— Не смейся надо мной! — Ламра так рассердилась, что даже пожелтела.

— Извини, малышка, — сказал Реатур мягко. — Я не хотел дразнить тебя.

— Ладно, чего уж там, — пробормотала Ламра, и вдруг ее глазные стебли задергались словно сами по себе. Невообразимо! Нет, вы только представьте себе — она отчитала хозяина владения! Больше того, ей это сошло с рук! Слегка успокоившись, она вспомнила, что Сара так и не ответила ей.

— Если ты еще не знаешь, как уберечь меня от кончины, откуда ты узнаешь потом?

— Очень хороший вопрос, — сказала Сара.

Ламра почувствовала, что снова желтеет — она хотела настоящего ответа, а не пустых слов, из тех, что красиво звучат, но ничего при этом не объясняют.

— Я попробовать сначала с животные, — промолвила человечья самка. — Я смотреть, жить ли самка животного после того, что я делать. Если да, я делать это с тобой. Если нет, я делать другая вещь с самка другого животного и смотреть, жить ли она после ЭТОГО.

— Понимаю, — ответила Ламра, обдумав услышанное. — А если ни одна из самок животных не будет жить, что тогда?

Сара открыла рот и снова закрыла его, ничего не сказав.

— Тогда ты тоже не будешь жить, Ламра, — ответил за нее Реатур.

— Я так и подумала. Ладно, если уж этому все равно суждено случиться, я не должна беспокоиться, не так ли?

— Конечно, не должна, — немедленно ответил Реатур. — Обо всем должен беспокоиться только я. Это одна из основных обязанностей хозяина владения.

— Ну и ладно, — буркнула Ламра. — Я плохо умею беспокоиться — чтобы что-то делать правильно, надо слишком долго думать об этом, а мне не нравится долго думать о чем-то одном. Вокруг так много интересного, о чем можно думать.

— А о чем еще тебе интересно думать? — спросил Реатур.

— Я же тебе говорю, о многом. Ну, например… Сара, если ты узнаешь, как уберечь меня от кончины после того, как мои почки отвалятся, сможет ли Реатур сделать то же с другими самками, позже?

— С другими самками? — воскликнул хозяин владения. — Ну, мне это даже и в голову не приходило. — Он начал голубеть, и это встревожило Ламру — чего Реатур испугался? — Если все наши самки, — продолжил тот, поголубев почти до синевы, — и все их отпочковавшиеся, и все отпочковавшиеся от следующих будут жить так же долго, как самцы, чем мы их прокормим? Мое владение едва обеспечивает пищей тех, кто живет сейчас.

Реатур и Ламра озабоченно повернули еще по одному глазному стеблю к Саре.

— Я не знать, — ответила та.

— Что ж, достаточно честный ответ, — сказал Реатур. — Давайте пока беспокоиться о чем-нибудь одном. Если Ламра выживет после почкования, тогда и подумаем, что делать дальше.

— Да, — согласилась Сара. — Логично.

Вскоре она и Реатур попрощались и ушли. После их ухода шумный, как всегда, зал вдруг показался Ламре пустым. Ей больше не хотелось играть с беззаботными подружками, а даже если бы и захотелось, растущие почки уже не позволили бы ей бегать и кувыркаться с прежней прытью.

Ламра безучастно наблюдала за царящим вокруг весельем, и тут к ней подошла Пери; ее почки тоже начинали набухать.

— Чего хотели от тебя хозяин владения и это… это смешное существо? — с благоговейным трепетом поинтересовалась она. — Почему Реатур проводит так много времени с одной самкой, причем с той, с которой он уже совокупился?

— Реатур и ЧЕЛОВЕЧЬЯ САМКА, — важно начала Ламра, щеголяя своими знаниями, — ищут способ, как сохранить самкам жизнь после почкования.

— Ты меня дразнишь, — обиделась Пери. — Никто не может сделать этого.

— Да не дразню я тебя. Они правда хотят попробовать.

— Не притворяйся дурочкой, Ламра. И меня не считай дурой. На этот раз ты меня не обманешь. Кто когда-либо слышал о старой самке?

* * *

По дну Каньона Йотун что-то двигалось. Двигалось едва заметно, но, видимо, имело приличные размеры, если его можно было разглядеть с такого расстояния. Руставели прижал к глазам полевой бинокль и непроизвольно дернул головой, когда глубины каньона как бы прыгнули на него, приближенные семикратным увеличением. Впечатление такое, будто сам бросился в бездну.

— Что там? — спросил Ворошилов, у которого бинокля не было.

— Не знаю, Юрий Иванович, — Шота нахмурил лоб. — Не пойму. Может, просто солнечные лучи отражаются от поверхности воды.

— Боже мой, — прошептал Ворошилов.

Руставели сначала не понял озабоченности химика, но потом и сам повторил:

— Боже мой. Еще вчера дно каньона было сухим. Если сегодня там появилась вода, завтра она поднимется, а послезавтра… Сорок дней и сорок ночей…

— Да, — тихо рассмеялся Ворошилов. — Странно, не правда ли, что после трех поколений, проживших при тотальном атеизме, мы при необходимости вызываем из подсознания библейские сюжеты?

— А почему это происходит, лучше спросить у чертовой бабушки, — ответил Руставели. Оба расхохотались.

— Какая дерзость.

Окажись на месте Ворошилова Лопатин, Руставели не оставил бы такой упрек в свой адрес без контратаки, но с химиком он предпочитал не ссориться. А тот уже посерьезнел.

— Возможное наводнение, Шота Михайлович, далеко не единственная наша головная боль.

— А? Что? — Руставели успел окунуться в совсем другие миры и с трудом вынырнул на поверхность. Ему страшно хотелось спуститься к воде. Он подозревал, что там, в каньоне, живут растения и животные, находящиеся зимой в состоянии спячки и пробуждающиеся для активной жизнедеятельности во время ежегодных наводнений. Правда, это всего лишь предположение. Что свойственно многим видам земных животных, совсем не обязательно должно быть свойственно животным Минервы, но все же… Короче, на всякий случай проверить догадку следовало.

— У нас будут большие неприятности, если Лопатин не оставит Катю в покое. Я это знаю, потому что, вполне возможно, стану их причиной.

Руставели внимательно посмотрел на химика, несколько озадаченный мрачной решимостью, прозвучавшей в его голосе.

— Спокойствие, друг мой, только спокойствие, — осторожно проговорил он. — Поймите, Юрий Иванович, чекист тоже мужик. Полагаю, он, как и все мы, имеет право приударить за Катей.

— Понимаю, — угрюмо заметил Ворошилов. — Волочиться за нею — это одно. Но он избил ее; я сам видел синяки. Согласитесь, это уже совсем другое. Подобного я не потерплю, даже если он запугал ее настолько, что она не способна сама постоять за себя.

Руставели нахмурился То, что он услышал, было очень похоже на Лопатина. Последнее время Катя находилась на «Циолковском» и приехала вместе с химиком в город Хогрэма совсем недавно. Так что Ворошилов, наверное, знает, о чем говорит.

— Что вы намерены делать? — спросил Руставели.

— Проучить этого подонка. На следующей неделе он здесь нарисуется. Откровенно говоря, я надеялся, что вы мне поможете. Кажется, это называется «постоять на стреме».

— Хотите устроить ему темную, а? — Грузин по национальности, Руставели прекрасно знал русский сленг. Многим гражданам Советского Союза доводилось хоть раз в жизни «постоять на стреме». Застань биолог Лопатина издевающимся над Катей, он, не раздумывая, и даже с удовольствием, набил бы гэбэшнику морду, но делать это хладнокровно, да еще спланировав заранее… — Лопатин, конечно, свинья, но не лучше ли нам прежде уведомить Толмасова, чтобы тот сам поставил гэбэшника на место?

— Свинья и мерзкий скот, — пророкотал Ворошилов. — Кроме того, что он истязает Катю, он еще и шарит в моей каюте, находит личные записи… мои стихи, а затем перебрасывает их в «свой» файл на бортовом компьютере. Собирает доказательства. Только я не пойму, чего? Того, что я — несмотря на все свои старания — не Ахматова и не Евтушенко? — Открытое честное лицо химика потемнело от гнева, руки сжались в кулаки. Окажись Лопатин сейчас здесь, ему бы не поздоровилось.

Руставели знал, что гэбэшник периодически обшаривает каюты. Потому и вел свой личный дневник на грузинском — пусть Олег Борисович попробует в нем разобраться! Хотя, если подумать, обыски — это часть лопатинской «работы».

— Давайте поговорим с Толмасовым, — снова предложил он.

Ворошилов поморщился.

— Вас, южан, считают горячими и решительными. Похоже, данные, взятые из этнографических эпосов, несколько устарели. Я прав?

— А вам, русским, положено быть невозмутимыми и уравновешенными, — парировал Руставели. — Когда мы вернемся домой, на первых полосах газет нас объявят героями и прочее, прочее… А что будет потом, когда все утихнет? Я, например, не заинтересован в том, чтобы в КГБ узнали, что я отмудохал одного из их сотрудников. Или вы предлагаете, чтобы мы для пущей маскировки переоделись минервитянскими уличными хулиганами?

Химик даже не улыбнулся. Некоторое время они шли молча, а потом Ворошилов пробасил:

— Хорошо, мы поговорим с Толмасовым.

Руставели с привычным наслаждением окунулся в теплое нутро палатки. Под его валенками зачмокало: в палатке царило не только тепло, но и сырость.

К счастью, Толмасов был там один, без Кати. Полковник писал очередной рапорт, но отложил ручку, как только вошли Руставели и Ворошилов.

— Почему такие кислые лица, товарищи? — Похоже, он сразу сообразил, что что-то не так.

Объяснения взял на себя Ворошилов. Руставели никак не ожидал, что этот вечный молчун умеет говорить так бойко; видимо, желание выяснить вопрос насчет отношений Лопатина и Кати зрело у него давно.

Толмасов выглядел совершенно спокойным.

— Думаю, я видел отметину, о которой вы говорите, — большой синяк под левой грудью на ребрах, так? — спросил он после того, как Ворошилов закончил.

— Да, Сергей Константинович, — кивнул химик.

— Катя сказала мне, что она упала, — Толмасов сдвинул брови. — Но если это не так…

— И что тогда? — спросил Руставели с наигранной иронией. — Какие меры вы сможете применить к человеку, работающему, все мы знаем где? — Жуткий упрямец, Толмасов был способен сделать какой-то серьезный шаг только после того, как ему скажут, что сделать его он не сумеет.

— Здесь командую я, а не Лопатин, — сказал, словно запечатал слова в камне. Руставели с трудом спрятал улыбку. — Я поговорю с доктором Захаровой начистоту и приму меры, которые сочту нужными, — продолжал Толмасов. — Благодарю за то, что вы довели эту информацию до моего сведения, — сказал он сухо и опустил глаза к рапорту, давая понять, что разговор окончен.

— Ничего он не сделает, — заявил Ворошилов, когда они отошли от палатки на порядочное расстояние.

Руставели покачал головой.

— Толмасов считает ниже своего достоинства применять силу к тому, кто физически слабее. Но я почему-то уверен, что Лопатину не поздоровится, — он потер руки, предвкушая лицезрение взбучки, которую командир устроит ненавистному гэбэшнику.

Его надежды не оправдались. Толмасов не пошел на «Циолковский» и не вызвал Лопатина к себе. День проходил за днем, а полковник молчал и не предпринимал в отношении бортинженера «с Лубянки» никаких мер.

Ворошилов тоже ждал, все больше мрачнея и замыкаясь в себе. Он и раньше-то не был особенно словоохотливым, а теперь и вовсе ограничивался угрюмыми «да» или «нет», когда его о чем-либо спрашивали. Руставели догадывался, что внутри у химика клокочет вулкан, готовый вот-вот извергнуть накопившийся гнев. Опасаясь этого взрыва, биолог решился на то, чего в других обстоятельствах никогда бы себе не позволил, — напрямую поговорить с Катей о состоянии Ворошилова.

— Знаешь, Катя, — осторожно начал он, гуляя с ней по рыночной площади Хогрэмова города, — Юрий за тебя беспокоится.

— С какой стати? — Катя выгнула бровь. — Я взрослая женщина, Шота, и вполне способна позаботиться о себе сама.

— Ты уверена? — усомнился Руставели. — А как насчет твоих ребрышек?

Она остановилась так внезапно, что шедший за ней минервитянин едва успел шагнуть в сторону. Обгоняя чужаков, абориген сердито взмахнул руками и глазными стеблями. Катя не обратила на него внимания.

— И ты туда же! — набросилась она на Руставели. — Сергей всю прошлую неделю изводил меня вопросами об этих синяках. А они уже почти прошли. Из-за чего весь сыр-бор?

— Из-за того, что я тоже беспокоюсь за тебя, Катюша.

Выражение ее пылающих глаз смягчилось.

— Очень мило с твоей стороны, Шота, но, серьезно, не надо волноваться из-за таких пустяков. Я же тебе говорю, ушибы больше не болят.

— Речь не о том, — пожал плечами Руставели. — Меня волнует, как бы это сказать, природа этих ушибов.

— Да-да, вот и Сергея сильно заинтересовала их «природа», — Катя тряхнула головой. — А природа их в моей собственной неуклюжести, только и всего. Я споткнулась и упала на край лабораторного стола. Хорошо еще, что ребро не сломала.

«Если она притворяется, — подумал Руставели, — то ей место на сцене. Очень натурально».

— Похоже, я свалял дурака, — медленно проговорил он, затем ухмыльнулся. — Боюсь, не в первый и не в последний раз.

Ответной улыбки от Кати он не дождался.

— Ты не мог бы выражаться яснее? — Она прищурилась. — Ерунда вроде ушибов — это нормально. Даже в обычной жизни, не говоря уж об экспедиции. Помнишь случай с Брюсовым?

— Без несчастных случаев нам, конечно, не обойтись. А вот без кое-чего другого…

— Чего другого? — сердито спросила Катя.

Судя по всему, она и понятия не имела, на что он намекает. «Хорош Толмасов, — подумал Руставели, — джентльмен, ничего не скажешь. Выяснял, откуда синяки, с таким тактом, до того осторожно, что Катя не сообразила, к чему ниточка вьется». Похоже, полковник просто подстраховался: а что если обвинение против Лопатина окажется плодом разгоряченного воображения ревнивого химика? Зная натуру гэбэшника, сам Руставели так не считал. Вообще не стоило затевать этот разговор. Но раз уж затеял…

— Стало быть, Лопатин тебя не бил?

Глаза Кати медленно округлялись, пока до нее доходил смысл сказанного. Потом она, запрокинув голову, расхохоталась. Двое самцов, стоявших неподалеку, с испуганным визгом метнулись прочь.

— Ну вы даете, ребята, — сказала Катя, отсмеявшись. — Чтобы я позволила какому-то… себя метелить! — Она вытерла вызванные приступом смеха слезы — Олег, ну он, конечно, не подарок для всех нас, но чтобы он пошел на такое… — она покачала головой — Единственное, что его по-настоящему волнует, — это утереть нос американцам и не допустить срыва экспедиции. В последнем я с ним солидарна. Не хочу, чтобы все дело погубили мелкие стычки внутри экипажа. Ты меня понимаешь, Шота?

— Я-то понял, — промолвил Руставели и, помявшись, добавил: — И все же лучше бы тебе поговорить с Юрой. Он плохого мнения о… Лопатине.

— Юрий? Такой тихоня, никогда не поймешь, о чем он думает. Нафантазировал себе черт знает что… Постой-ка, да ведь Лопатин сегодня вечером собирался наведаться сюда… О Господи!

Катя развернулась и, не оглядываясь, побежала в направлении временного лагеря экспедиции.

Руставели проводил ее взглядом. По идее, ему следовало гордиться тем, что с его помощью предотвращен конфликт, вполне способный помешать работе экспедиции. Только чувства гордости он почему-то не испытывал. Вместо этого ему вспомнился дед. Человек крутого нрава, гордый и сильный Иосиф Руставели, давно уже покойник, мир его праху, надавал бы внуку по ушам, если бы узнал, что тот уберег от расправы гэбэшника.

Руставели тихо засмеялся и несильно хлопнул себя ладонью по меховой шапке. Затем, посчитав себя наказанным и искупившим свою вину, он не спеша направился к лагерю.

* * *

Шум был таким оглушительным, что Фрэнк Маркар никак не мог сосредоточиться. Последний раз он приходил к Каньону Йотун несколько дней назад: наблюдал за уровнем подъема воды, сделал несколько снимков я вернулся на «Афину» с чувством выполненного долга. Сейчас он стоял в полумиле от ущелья, но рев и гул, доносящиеся оттуда, буквально оглушали. А ведь наводнение только началось.

Фрэнк поднял клапаны шапки и вставил в уши затычки. Это помогло, но лишь отчасти. Словно на рок-концерте, где ощущаешь вибрацию шума ногами, кожей и нёбом, когда открываешь рот, чтобы глотнуть воздуха.

Кроме того, затычки мешали Фрэнку разговаривать с Энофом. В конце концов их пришлось вынуть.

— Как вы переносить такой шум? — поинтересовался он, силясь перекричать адскую какофонию.

— Это случается ежегодно, — минервитянин говорил как бы СКВОЗЬ грохот, а не «над» ним, говорил, не повышая голоса, но медленнее, чем обычно, так, чтобы каждое слово звучало как можно отчетливее. — Нам пришлось привыкнуть, иначе мы сошли бы с ума. Когда к нему привыкаешь, его гораздо легче переносить.

— Наверное, ты прав. — Фрэнк попробовал говорить в манере Энофа, и, к его удивлению, это сработало Раньше он слышал, что в цехах больших заводов, где круглые сутки царит неимоверный гул, именно так и говорят — не повышая голоса, — но не верил этим рассказам. Теперь он убедился в их верности на собственном опыте.

Ближе к краю каньона вибрация почвы все усиливалась, и вскоре содрогания тверди под ногами начали напоминать землетрясение среднего пошиба. Уроженец Лос-Анджелеса, Фрэнк неоднократно имел возможность испытать нечто подобное. Но здесь толчки возрастали с каждой секундой; казалось, что стена каньона вот-вот обрушится. Оставалось успокаивать себя тем, что все, способное уступить натиску стихии, вероятнее всего, было разрушено миллионы лет назад.

Последние несколько футов до края каньона Фрэнк прополз, опасаясь особенно сильного удара, который мог бы запросто сбросить его в ущелье. Но как только он заглянул вниз, все его страхи сменились благоговейным трепетом.

Парящий над водами густой искрящийся туман не скрывал от глаз устрашающее зрелище Большого Минервитянского Наводнения. Бушующая вода грохотала, гремела, ревела, натыкаясь в слепой ярости на скалистые стены, с могучей небрежностью подбрасывая высоко в воздух громадные осколки ледника и крупные камни. Фрэнк сделал несколько снимков и зачехлил камеру, понимая, что ни одна фотография не в состоянии передать величественность открывшейся перед ним картины. Чем-то все это напомнило ему брачные игры гигантских серых китов в океанских глубинах неподалеку от калифорнийского побережья, за которыми ему однажды удалось понаблюдать.

— Оно станет спокойнее через некоторое время, — сказал Эноф. — Ущелье наполнится больше, и тогда более размеренный поток сменит первый стремительный напор воды.

Фрэнк кивнул; именно это предсказывало компьютерное модулирование. Моделирование предугадало даже туман над водой, но вся эта информация абсолютно не подготовила геолога к тому, что он увидел.

— Вода когда-либо подниматься до верха каньона, переливаться через край?

Эноф весь посинел от одной только мысли об этом.

— Иногда вас, человеков, посещают кошмарные фантазии! Что тогда останется от владения?

«Немногое, — подумал Фрэнк, — особенно если учесть, что основным местным строительным материалом является лед».

Он не удержался и сделал еще два снимка, израсходовав последнюю пару кадров пленки. Кассету перезаряжать не хотелось. Лучше выждать день-другой и прийти сюда снова, чтобы заснять каньон, когда вода поднимется еще выше. А заодно вычислить скорость, с которой она поднимается.

Вернувшись на «Афину», Фрэнк предполагал сразу проявить пленку, но не тут-то было. В установке уже обрабатывались снимки, а рядом висела записка, написанная размашистым Сариным почерком: «Сунется кто-нибудь раньше меня — голову оторву!». Зная характер Сары, в это вполне можно было поверить. Скорбно вздохнув, Фрэнк положил свою кассету на полку.

Из рубки до него донесся голос жены. Похоже, они остались на борту вдвоем. Даже Эллиот и Луиза, целыми днями торчавшие на «Афине», умотали по каким-то делам к Реатуру; Фрэнк видел их у замка. Он ухмыльнулся. Такой шанс нельзя упустить. Постояв еще минуту в лаборатории, геолог двинулся к рубке, игривым посвистыванием сообщая супруге о своем приближении.

Не отрывая от губ микрофона межкорабельной связи, Пэт развернулась в кресле и приветственно махнула мужу рукой — мол, вижу, что ты пришел.

— Я надеялась, что такие существа обитают и на вашей стороне каньона, Шота Михайлович, но на нет и суда нет. Все, конец связи.

Выключив рацию, она недовольно хмыкнула.

— Руставели понятия не имеет, что с чем соотносится. Он мыслит лишь терминами того или иного биологического вида, не беря в расчет род, семейство или отряд. Кончится тем, что он просто свалит все свои данные в кучу и доставит их в Москву, где их научные шишки будут ломать головы, пытаясь разобраться, что к чему. Какого хрена он вообще сюда приперся?

— У них нет таких компьютеров, как у нас, — позволил себе Фрэнк слегка вступиться за советского биолога, потом почесал затылок, припоминая, что Пэт говорила ему пару дней назад. Вспомнив, он улыбнулся. — Если бы Руставели нашел ту землеройную зверушку, он никогда бы не догадался, что она — дальний родственник животного, которого местные называют бегунком. Сходства ведь никакого.

Пэт улыбнулась в ответ.

— А, так ты все же слушал меня. Ты прав. Эта землеройка настолько адаптирована к подземной жизни, что без компьютерной экстраполяции того, на что походили ее предки, не было бы никакой возможности определить, к какому отряду она принадлежит.

— Мм-хмм, — Фрэнк помолчал пару секунд. — Как здесь тихо сегодня.

— Да, — Пэт внимательно посмотрела на мужа. — Это что, намек?

— Больше, чем намек. Предложение.

Какая-то тень промелькнула по лицу жены, или Фрэнку показалось? Пэт скользнула взглядом по дискете, на которую записала разговор с «Циолковским», а затем, пожав плечами, сказала:

— А почему бы и нет?

«Не самый восторженный ответ из ста возможных, — подумал Фрэнк, — ну ничего, сойдет». Пэт встала с кресла. Он обнял ее рукой за талию и увлек в их каюту.

Потом они долго лежали молча на узкой койке, уставившись на обитый поролоном потолок.

— Тебе понравилось? — спросил Фрэнк с робостью, которой и сам от себя не ожидал.

— Наверное, я просто устала, — ответила Пэт, опять пожав плечами. Ее откровенность, мягко говоря, не воодушевила Фрэнка. Тем более что в последнее время он слышал от нее такие слова все чаще и чаще. И еще — после близости она всеми силами избегала его взгляда.

Фрэнк задумался. За годы совместной жизни он привык, что, доставляя удовольствие жене, получает его сам. Но с недавних пор все как-то разладилось: несмотря на все старания, ему не удавалось вызывать у Пэт такую отдачу, как прежде. Она словно пребывала в отчуждении.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь? — спросил Фрэнк неуверенно.

Она наконец-то взглянула на него.

— Ты впервые предлагаешь мне помощь, — любопытство в ее голосе мешалось с чем-то похожим на обвинение.

— Я как-то не думал, что ты нуждаешься в ней.

— Хмм. — Во взгляде Пэт, направленном на него, сквозило такое бесстрастие, будто она разглядывала один из своих образцов. — Может быть, очень даже может быть…

— Как понимать это твое «может быть»? «Я, может быть, не думал» или «может быть, я помогу»? — спросил Фрэнк, разыгрывая сильное замешательство. Впрочем, он и на самом деле испытывал что-то подобное.

Пэт засмеялась.

— Может быть… — она сделала многозначительную паузу, —… понемногу от того и от другого. — Она взяла руку Фрэнка и положила ее себе на грудь.

— Теперь лучше? — спросил он некоторое время спустя Пэт укусила его за плечо. Не такого он ждал ответа, но жаловаться не стал.

* * *

Фральк и Хогрэм наблюдали за разбушевавшимся наводнением. Валун размером с городской замок ударился о стену ущелья, и земля сотряслась, словно шкура чесоточного масси.

— Ты предлагаешь послать наши лодки через ЭТО? — спросил хозяин владения, ткнув когтем в сторону царящего внизу хаоса.

Фральк хотел было сказать, что изначально идея нападения на омало принадлежала не ему, но здравый смысл, естественно, взял свое, и он не поддался соблазну Хогрэм ценил откровенность, пока она не выливалась в напоминания о его собственных оплошностях. Этого он не терпел.

— Наводнение еще совсем молодо, отец клана, — заметил Фральк, — и увлекает за собой мусор и обломки, скопившиеся в ущелье с прошлого лета. Оно скоро успокоится.

— Надеюсь, — буркнул Хогрэм, отводя глазной стебель от ущелья и поворачивая его к старшему из старших.

— Как повел бы себя бегунок в игрушечной лодке, которую ты мне демонстрировал, если бы на него обвалилась половина потолка моей палаты, а? Ведь именно этого можно ждать от «мусора», как ты говоришь, когда лодки попытаются пересечь ущелье, не так ли?

— Я не исключаю вероятность нескольких несчастных случаев, но не больше.

— Нескольких несчастных случаев? — эхом повторил Хогрэм. — И это все, что ты можешь сказать? Нескольких несчастных случаев, так? А ты уверен, что хотя бы несколько из всех твоих ЛОДОК, — хозяин владения намеренно сделал ударение на слове, чтобы подчеркнуть его иностранное происхождение, — вообще сумеют пересечь Ущелье Эрвис? А потом племя, проживающее к северу отсюда, будет подбирать выброшенные на берег трупы и приговаривать удивленно: «О Боги, как много глупых самцов позволили воде убить себя!»

Внутри у Фралька заклокотал гнев.

— Отец клана, ты втягиваешь свои глазные стебли? Если да, то скажи мне напрямик, и тогда я освобожу занятых на строительстве лодок самцов для более нужной работы. Например, отправлю их обратно на поля… Прекрати посылать скармеров на военные занятия, если не намерен использовать их в качестве воинов.

После столь резкого заявления Фральк замер, гадая, куда повернет Хогрэм все свои стебли — к нему или прочь от него? Но старик словно и не услышал дерзостей старшего из старших. Скорее всего, они его просто насмешили, только он оказался слишком хитер, чтобы позволить своим глазным стеблям заколыхаться от смеха.

— Нет, старший из старших, мы должны закончить начатое. Хотя бы потому, что потратили на работу слишком много сил, чтобы оставить ее незавершенной. Но я по-прежнему синею всякий раз, когда думаю, что мне придется довериться одному из твоих мудреных приспособлений и перебраться на нем на восточную сторону.

«Уж ТЫ-то ни в одну из лодок не залезешь», — подумал Фральк и сказал:

— Отец, у нас все получится, и скармеры станут единственным великим кланом, обуздавшим наводнение. Однажды, в один прекрасный день, мы станем полноправными хозяевами всех восточных владений.

Хогрэмовы глазные стебли слегка колыхнулись.

— Да сбудутся твои слова. До того дня, однако, не доживем ни ты, ни я. Главная наша забота сейчас — внедрить на востоке первую почку скармеров. Не следует заглядывать слишком далеко.

— Как ты скажешь, отец клана. — Несомненно, слова Хогрэма были полны здравого смысла. Но амбиции Фралька простирались дальше, чем он мог бы признаться кому-либо, и нынешнему отцу клана — в особенности. Если Фральк создаст новое владение на восточной стороне Ущелья Эрвис, а его потомки продолжат оттеснять омало и создадут собственные владения, то в конце концов они, возможно, предпочтут называть свой клан именем первого хозяина владения на востоке, отца-основателя.

ВЕЛИКИЙ КЛАН ФРАЛЬК. Частенько, пребывая в одиночестве, Фральк вслух произносил эти донельзя приятные слова. Уж очень красиво они звучали.

* * *

— Привет, «Афина», говорит Хьюстон. — Ирв включил магнитофон, чтобы записать сообщение из Центра Управления. Его отправили двадцать минут назад — примерно столько времени требовалось радиосигналам, чтобы преодолеть расстояние в миллионы миль от Земли до Минервы. Ирв уже собрался было отправиться по своим делам — информация из Хьюстона, как правило, адресовалась конкретно Эллиоту, — но тут главный диспетчер, Джесси Доззер, словно читая его мысли, отчеканил: — А теперь новые инструкции для тебя, Ирв.

— Для меня? А в чем дело? — спросил антрополог, будто на Земле могли его услышать, но затем опомнился и усмехнулся собственной тупости.

— … Более чем положительный отклик на помощь, оказанную вами русским, как в Штатах, так и во всем мире, — продолжал Доззер. — С момента посадки «Афины» на планету интерес к миссии «Минерва» еще никогда не был так высок. Сенаторы почти единогласно проголосовали за продолжение контакта и исследований.

Проголосовали… Губы Ирва непроизвольно скривились. Чертовы бумажные крысы! А если бы «Афина» не оказала помощи русским, тогда что, на всем проекте поставили бы жирный крест?

— … Мы намерены представить в Конгресс запрос о дополнительных ассигнованиях на программу, пока дела складываются столь удачно. Руководство решило, что следует закрепить успех. И вот здесь имеется работа именно для тебя, Ирв.

— Для меня? — опять вырвалось у Ирва.

Разумеется, Доззеру не было никакого дела до его замешательства, он продолжал говорить дальше, размеренно и спокойно:

— Судя по информации, направленной на Землю вами и «Циолковским», между племенами по обеим сторонам Каньона Йотун назревает война. Так вот, мы подумали… А что если вам и русским попробовать организовать сеанс радиосвязи между вождями враждующих племен? Ты только подумай, какой общественный резонанс за этим последует! Американская экспедиция стала посредником в разрешении конфликта между соперничающими фракциями аборигенов! Займись этим. А теперь кое-что для тебя, Луиза…

— Идиоты! — воскликнул Ирв. Они, наверное, полагают, что Реатур и хозяин владения на той стороне каньона — это что-то типа парочки шкодливых диктаторов Третьего Мира, которых можно утихомирить, урезав поставки оружия.

— Похоже, именно так они и считают, — сказал Брэгг чуть позже, когда Ирв задал ему тот же вопрос.

— Но у нас нет никаких рычагов влияния на аборигенов, — воскликнул антрополог, заводясь еще больше. — Толмасов абсолютно прав — они будут воевать, невзирая на наше присутствие или отсутствие. Ребята с запада хотят перепрыгнуть через каньон, Реатур намерен помешать им. Где почва для обсуждения?

— Неплохой вопрос, — невесело хохотнул Брэгг. — Остается надеяться, что русские откажутся помогать в устройстве мирных переговоров. Тогда мы сможем спокойно умыть руки.

— Наилучший выход, — заметил Ирв скептически, в тон командиру. В мании миролюбия русские далеко переплюнули даже американских политиканов, поэтому они, конечно же, обеими руками ухватятся за осуществление проведения радиосеанса между этим, как его… Хогрэмом и Реатуром, если последний вообще пожелает говорить… — Как считаешь, Хьюстон отменит свое решение, если я скажу им, что хозяин владения скормит меня падальщикам при одном лишь предложении идеи таких переговоров?

— Можешь попытаться, только вряд ли они клюнут на это. Понимаешь, в чем загвоздка? Хьюстон уже знает: с Реатуром можно договориться. Иначе хозяин владения не позволил бы твоей жене попытаться спасти ту беременную самку. Если уж он пошел на такое, то почему бы ему не согласиться на мирные переговоры?

— У тебя отвратительная привычка приводить убедительные доводы, — Ирв вздохнул. — Однако если Реатур даже и согласится на переговоры, это вовсе не означает, что он согласится с Хогрэмом. Я бы на его месте не согласился.

— Я бы тоже. И мне почему-то кажется, что искусство дипломатии здесь не столь почитаемо, как у нас на Земле. Скорее всего, оба лидера воспользуются предоставленным им эфиром лишь для того, чтобы хорошенько обматерить друг друга по-своему, по-минервитянски… Как они это умеют, короче. Компромисса между ними ждать нечего.

— Ты это понимаешь, я это понимаю, люди Толмасова это понимают… Уверен, что и минервитяне это тоже понимают. Как думаешь, есть ли у меня шанс убедить в этом Хьюстон?

— Слабый, Ирв, совсем слабый. В конце концов, у них там есть эксперты. Проконсультируйся с ними.

— Спасибо за ценный совет.

* * *

Валерий Александрович, вы что же, всерьез полагаете, что Хогрэм заключит мир с восточными кланами? — спросил Лопатин. — Он начал подготовку к войне задолго до того, как мы здесь появились.

— Вы правы, Олег Борисович, — согласился Брюсов неохотно. Ему не нравилось признавать, что и Лопатин порой бывает прав, а потому сейчас он утешил себя мысленной профессиональной насмешкой: гэбэшник произносил имя местного вождя так, будто оно начиналось с глухого звука «Г» — типично хохлацкий выговор. — И все же мы должны сделать попытку. Москве не понравится, если мы позволим американцам нацепить на нас ярлык разжигателей войны.

— Верно, — кивнул Лопатин, — но Москве понравится еще меньше, если мы подорвем основы доверительных отношений, которые сложились у нас с племенем Хогрэма. А просить Хогрэма делать то, чего делать он явно не желает, — это как раз и нанесет вред нашим с ним контактам.

— Вы правы, — снова согласился Брюсов, содрогаясь от неприязни к самому себе. Он машинально почесал сломанную руку, и ногти с противным звуком царапнули по гипсу. Давно не мытая кожа и заживающая кость страшно зудели.

— Надо было мне самому поговорить с Хогрэмом, а не торчать здесь, на «Циолковском», — проворчал Лопатин. — В этом деле требуется осторожность, максимальная тонкость, если хотите.

— Думаю, полковник Толмасов сделает все как надо, — Брюсов слегка выделил ударением звание командира, дабы напомнить гэбэшнику, кто руководит экспедицией. По его мнению, все лопатинские представления о тонкости сводились к тому, как стучать ночью в дверь квартиры, хозяину которой предстоит проехаться на Лубянку. — Он даст Хогрэму понять, что просьба о переговорах с восточным вождем исходит от наших собственных хозяев владения и что, будучи покорными самцами, мы не имеем иного выбора, кроме как передать ему эту просьбу.

— Можно и так, — недовольно хмыкнул Лопатин. — Переговоры, как и любой другой инструмент политики, имеют свои плюсы. Но когда они провалятся — а в том, что так оно и выйдет, нет никаких сомнений, — мы должны быть готовы к оказанию посильной поддержки Хогрэму и его самцам.

Брюсов нахмурился, гадая, правильно ли он понял гэбэшника, и решил, что правильно. Затем, вежливо кашлянув, сказал:

— Олег Борисович, но ведь Хогрэм и его приспешники — это самые натуральные капиталисты.

Будь сейчас конец шестнадцатого столетия, а не конец двадцатого, замечание лингвиста прозвучало бы как обвинение Лопатину в поклонении дьяволу.

Но гэбэшник, как оказалось, не являлся таким уж твердолобым марксистом-ленинистом, каковым считал его Брюсов.

— В начальной стадии капитализма нет ничего предосудительного, Валерий Александрович. Он становится опасным только тогда, когда его загнивание встает на пути истинного социализма, как это произошло на Земле. Здесь же, на Минерве, он пока не дорос до статуса прогрессивной идеологической и экономической структуры. Ведь на востоке по-прежнему господствуют стойкие феодальные тенденции, не так ли?

— Боже мой, — пробормотал Брюсов. Он не привык испытывать по отношению к Лопатину что-то похожее на уважение, отдавая предпочтение тщательно завуалированному презрению. Но сейчас… — Весомый аргумент, Олег Борисович.

— Еще бы, — самодовольно фыркнул Лопатин. «Умный гэбэшник — все равно гэбэшник», — тотчас напомнил себе лингвист.

— Кроме того, я почти уверен, — продолжал между тем Лопатин, — что здесь, так же как и на Земле, американцы действуют заодно с реакционными силами, тогда как мы поддерживаем силы прогресса.

— Не исключено, — уклончиво реагировал Брюсов. Чем больше он задумывался над тем, к чему клонит собеседник, тем меньше это ему нравилось. Он поднял сломанную руку. — Не забывайте, что американцы помогли нам — помогли мне, — рискуя собой. К тому же на Минерве, как нигде, мы имеем дело с действительно бесклассовым обществом.

— Это так, — важно кивнул Лопатин. — Но согласитесь, мы не можем утверждать, что это общество состоит из по-настоящему разумных существ. Аборигены — почти животные. Наша работа с ними находится под пристальным вниманием прогрессивных народных движений всего мира.

— Равно как и под вниманием американцев и их союзников, — Брюсов разволновался не на шутку. Достаточно того, что русские и янки привезли свои склоки с собой на Минерву, но позволять местным межплеменным разборкам усугублять их, подтачивая тем самым сложные международные взаимоотношения на Земле… Этого еще не хватало.

Видимо, заметив волнение лингвиста, Лопатин решил пойти на мировую.

— Ладно. Москва проинструктирует нас, какого курса нам придерживаться, — сказал он.

Вместо того чтобы успокоиться, Брюсов занервничал еще больше. Он знал, что московские аппаратчики будут так же непреклонны, как Лопатин. Если не больше.

— Я бы предпочел, чтобы Москва разрешила нам принимать решения самостоятельно, — вырвалось у него. — Мы способны оценить здешнюю обстановку более адекватно, чем люди, знакомые с аборигенами только по фотографиям.

— Даже американцы с их бесконечным трепом о пресловутых свободах никогда не пойдут на такой шаг, — отчеканил гэбэшник. — Заметьте: когда Хьюстон прислал приказ относительно переговоров, экипаж «Афины» беспрекословно приступил к его исполнению.

— Я впервые слышу от вас, Олег Борисович, что нам не остается ничего другого, как подражать американцам, — тихо ответил Брюсов. Он поймал на себе сердитый взгляд Лопатина и, к собственному удивлению, не испугался.

* * *

Реатур неприязненно посмотрел на коробочку, которую Ирв держал в одной из своих огромных, уродливых рук. Хозяин владения давно уже привык к таким штучкам и почти не удивлялся, когда из них вылетали голоса человеков, находящихся в данный момент где-то далеко отсюда. Но он и представить себе не мог, что и его, к примеру, голос мог путешествовать таким вот образом. А тем более голос какого-то скармера.

— Так он не будет меня видеть, только слышать? — уже в третий раз спросил Реатур Ирва.

— Нет, — ответил человек. — ТЫ видеть скармера?

— Нет, — безрадостно признал Реатур. — Но что ж, послушаю его лживые речи, и покончим с этим. У меня слишком много дел по обеспечению безопасности моего владения.

Ирв издал звук, очень похожий на шипение, с которым самец омало выпускает воздух из дыхательных пор. Потом он нажал коробочку в одном месте и заговорил в нее. Коробочка тотчас ответила рокочущим голосом другого человечьего самца. Голос не принадлежал ни Фрэнку, ни Эллиоту — их Реатур узнал бы. Стало быть, и в самом деле существуют человеки, которых он не видел…

И тут Ирв протянул хозяину владения коробочку.

— Говори в нее. Хогрэм слышать тебя.

— Итак, скармер, о чем будем говорить? — спросил Реатур на упрощенном торговом языке.

— Почем я знаю? — ответил Хогрэм на том же языке.

«А голосок у него старческий», — отметил Реатур. Впрочем, что тут удивительного? Если Хогрэм доверил своему старшему из старших такую важную миссию, как объявление войны хозяину владений омало, значит, сам он уже дряхл.

— Почему же тогда ты хочешь поговорить со мной?

— Потому что меня попросили… — последнего слова Реатур не понял.

— Кто-кто попросил?

— Двуногие и двурукие существа, обладающие странными коробочками, с помощью одной из которых я сейчас с тобой разговариваю. Они называют себя «человеки».

— Ага… Здешние зовут себя humans. И мы их зовем так же.

— Зови их как тебе угодно. Они слишком необычны и слишком могущественны, чтобы я мог сказать им «нет» без веской на то причины. Равно как и ты, я полагаю.

— Насчет себя я сам знаю, — счел нужным огрызнуться Реатур. — Здешние… как ты их зовешь… ЧЕЛОВЕКИ сказали, что если мы переговорим, то, возможно, найдем способ обойтись без войны. Сиди-ка на своей стороне Ущелья Эрвис и докажешь их правоту.

— Я бы сидел там, где сижу, но не могу. У нас слишком много самцов, слишком много самок… Моя земля не сможет прокормить всю эту ораву. Если ты просто отдашь мне свое владение, твоих самцов ждет судьба менее печальная, чем расписал мой старший. Они останутся в живых, а некоторые даже смогут внедрять почки в самок. И те и другие будут работать вместе с нами над обустройством наших новых владений…

— Что значит «работать вместе с нами»? — спросил Реатур. — Работать в качестве кого?

— Ну, ты ведь знаешь, что многие из скармеров скорее торговцы, нежели фермеры или скотоводы, — ответил Хогрэм. — Полагаю, мы смогли бы использовать некоторых ваших самцов, чьи таланты лежат в этой сфере.

Волна гнева захлестнула Реатура от кончиков глазных стеблей до когтей на ногах.

— Иными словами, использовать их как рабов, лишенных даже права апеллировать ко мне как к отцу клана?! Вы, скармеры, не торговцы, Хогрэм, вы — мошенники и воры.

Он намеренно оскорбил Хогрэма, надеясь выжать из того ту же ярость, которую испытывал сам.

— Своим упорством, омало, ты лишь вынуждаешь меня быть более великодушным, — ответил тот спокойно, словно ничего и не заметил. — Цени мою щедрость, не многие удостаиваются ее.

— Представь себе мой безграничный восторг, — немедленно откликнулся Реатур, вкладывая в свой голос презрение, столь же горячее, как и талые воды, ревущие в Ущелье Эрвис. — Прибереги восхваления для своих жалких сородичей, которые смогут оценить их по достоинству. — Хозяин владения вдруг укоротил свои глазные стебли — ему в голову пришла интересная мысль. — Слушай, Хогрэм, а зачем тебе вообще пересекать ущелье? Если ты так уж нуждаешься в новых землях, захвати соседские. Ведь это гораздо проще, разве нет?

— Жалко, что ты не отпочковался безнадежным болваном, Реатур; тогда мне легче было бы жить. — На сей раз создавалось впечатление, что Хогрэм в самом деле отпускает собеседнику комплимент, а не сардоническую похвалу, как несколько мгновений назад. — Если откровенно, то все мои соседи-скармеры испытывают ту же нужду, что и я: слишком много народу и мало еды. Мое владение, конечно, стало бы обширнее, завоюй я их земли, но не богаче.

Реатур сознавал, что логика старикашки по-своему безупречна, но легче ему от этого не становилось. Враг остается врагом, и надо действовать против него всеми доступными средствами.

— Ваши человеки отличаются друг от друга голосами? — спросил он самым невинным тоном, будто бы только ради того, чтобы сменить надоевшую тему разговора.

— Как это? — не понял Хогрэм.

— Ну, когда некоторые говорят низкими, рокочущими голосами, а другие — похожими на наши?

— Ну да. И что с того? — помедлив, осторожно ответил скармер.

Ответ прозвучал, конечно, уклончиво, но Реатуру вдруг захотелось торжествующе заулюлюкать.

— А они не сказали тебе, что те из них, кто говорит грубее, — самцы, а те, кто говорит, как мы, — самки?

По молчанию Хогрэма Реатур уже понял, что тот услышал об этом впервые. А вдруг он испугается, узнав столь ошеломляющую новость? И сгоряча поссорится с тамошними человеками… Реатур был уверен, что такая ссора будет полезна: он по-прежнему не знал, насколько в самом деле могущественны пришельцы, но попытаться сделать их могущество недоступным для скармеров представлялось ему отличной идеей.

— Я понял, на что ты рассчитываешь, — промолвил Хогрэм, снова доказывая свою проницательность. — Ты хочешь, чтобы я начал бояться человеков, перестал доверять им. Но кто когда-либо слышал о старой самке? Я покачиваю всеми глазными стеблями над тобой и над твоей неуклюжей попыткой провести меня.

Реатур и сам посмеялся бы вместе с ним, если бы не знал истины. Он почему-то подумал о Ламре, но постарался отогнать прочь мысли о ней; сейчас было не до того.

— Если думаешь, что я лгу, спроси у своих чело-веков сам.

— Болтай все, что угодно, Реатур. Я, может, и спрошу у них, но только для того, чтобы лишний раз посмеяться над твоей глупостью. Ты — мерзкий лжец, и сполна заплатишь за свою ложь, когда мои доблестные воины ступят на восточную сторону ущелья.

— Уж не думаешь ли ты, что твое хвастовство заставило меня посинеть от страха? Если ты настолько дурен, что готов послать к нам своих горе-вояк, что ж, мы подготовим им достойную встречу. — Реатура настолько увлекла эта перепалка, что он совсем забыл о просьбе Ирва и Эллиота и лишь случайно вспомнил о ней: — Человеки не хотят, чтобы мы начинали войну, и просили меня говорить с тобой об этом. Может, все же поищем решение, которое позволит тебе оставаться на своей стороне, а мне — сохранить свое владение и своих самцов живыми?

— Не существует решения, которое помешает нам перебраться на восточную сторону, — высокомерно заявил Хогрэм. — Что до ваших самцов, то я уже сказал тебе: те, кто не окажет сопротивления, останутся в живых. Некоторые даже смогут совокупляться с самками. Мы не хотим проявлять излишнюю жестокость.

— Твои предложения неприемлемы для нас, и ты это прекрасно понимаешь, — намеренно перегоняя беседу из пустого в порожнее, Реатур лихорадочно соображал, что бы еще предложить скармеру, и наконец придумал: — Откажись от Вторжения, и мы восстановим мост через ущелье и в урожайные годы сможем продавать излишки вам, а не кому-то из наших ленивых соседей. Это поможет тебе прокормить твой клан.

— Насколько велико будет это количество? Как часто выдаются у вас урожайные годы? Если ты ответишь, что один урожайный год приходится на три скудных, я удивлюсь… И попытаюсь купить у тебя секрет такого плодородия. У тебя есть такой секрет?

Реатур мог бы, конечно, и солгать, но решил сказать правду:

— Нет.

— Ты странно торгуешься, омало, но я попробую продолжить свою мысль. Итак: если в один из этих редких урожайных годов ты сможешь продать нам излишки, как много их мы переправим по мосту? Думаю, столько, сколько хватит на несколько по восемнадцать самцов, но не больше. А это нас не устроит.

Реатур с шипением выпустил воздух из дыхательных пор.

— Значит, мы опять пришли к тому, с чего начали.

— Похоже, да, — с таким же вздохом ответил Хогрэм. — На какое-то мгновение у меня появилась надежда, что ты уступишь, но она не оправдалась. А посему мы сами возьмем все, что нам нужно.

— Можешь попробовать, Хогрэм, но, предупреждаю, тебя ждет неудача.

— Если скармер хочет что-то получить, омало, он это получит, не сомневайся. Я хочу твое владение и обещаю, что оно станет моим. Мы придем в тот день, когда твои глазные стебли не будут повернуты в нашу сторону.

— Ты лжешь. Кроме этого, мне больше нечего тебе сказать.

— Мне тоже. Отныне за нас начнут говорить наши действия.

Реатур со вздохом протянул коробочку Ирву, про которого совсем забыл, увлеченный разговором. Внезапно он ощутил такую усталость, что захотел склонить к земле и свои руки, и глазные стебли. И больше ничего не видеть и не слышать.

— Мы закончили.

В коробочке все еще что-то шипело и трещало, но Ирв нажал на маленький выступ, и она умолкла.

— Ты, Хогрэм — не делать мир? — спросил он у хозяина владения. — Я не все слова понимать..: Ты и Хогрэм использовать не совсем те слова, которые использовать я и ты.

— Торговый язык состоит из слов омало, скармеров, других великих кланов — отовсюду понемногу. На нем мы и говорили, — ответил Реатур, радуясь возможности поболтать о торговом языке и немного отвлечься от мрачных мыслей, тяжелым осадком осевших у него на душе после беседы с Хогрэмом.

— Lingua franca, [9] — пробормотал Ирв и, поймав на себе вопросительный взгляд одного из глаз хозяина владения, попытался объяснить: — Человек с неодинаковые слова делать иногда одинаковые вещи.

— А-а, — вежливо сказал Реатур, все сильнее убеждаясь, что между пришельцами и его соплеменниками существует куда больше общего, чем казалось ему вначале.

Правда, сразу после этого Ирв задал такой грубый и откровенный вопрос, на который никогда бы не решился никто из самцов омало:

— Ты, Хогрэм — делать мир?

— Нет, — раздраженно бросил Реатур. — Я-то знал, что у нас ничего не получится, а ты все же вынудил общаться меня с подлым стариком, вместо того чтобы использовать это время для подготовки моего владения к тому, что замыслили мерзкие скармеры своими гнусными, коварными умишками.

Ирв развел руками, что на языке человечьих жестов означало: «я не виноват».

— Мои хозяева владения говорить мне, что делать. Я должен идти по направлению, какое они указывать. Твои самцы делать так же для тебя. — Затем он ни с того ни с сего согнулся и некоторое время простоял в этой странной позе.

«Будь он самцом омало, он бы, вероятно, расширился в знак извинения», — машинально подумал Реатур и движением руки велел пришельцу выпрямиться.

— Ты прав… Ты должен повиноваться своим ХОЗЯЕВАМ владения, — согласился он, хотя не слишком хорошо понимал, каким образом хозяев владения может быть несколько. — Но в данном случае они НЕПРАВЫ. Мне и Хогрэму нечего сказать друг другу. По крайней мере, насчет мира.

Ирв снова развел руками, но Реатур не обратил на это внимания. Он думал о своем. Хогрэм говорил очень уверенно, но откуда у него такая уверенность? Каким образом его воины намерены перебраться через Ущелье Эрвис, особенно сейчас, когда там бушуют вешние воды? Реатур пытался подобраться к этой задачке то с одной, то с другой стороны, но, хоть убей, не находил решения, как скармеры собираются перехитрить наводнение.

Но Хогрэм — Реатур был абсолютно уверен — тот знал, как. Это внушало хозяину владения страх.

ГЛАВА 8

Сара выпрямилась, поняв, что самка элока все равно увидела ее. Еще бы не увидеть, когда смотришь сразу во всех направлениях. К минервитянским животным было почти невозможно подобраться незаметно. Недолго думая, элочица сочла лучшим «сделать ноги».

Выполнить это оказалось не так-то просто. Самка настолько отяжелела от беременности, что сумела только вперевалку добраться до дальнего конца небольшого загона для скота. Сара поспешила к ней. Элочица вот-вот должна была почковаться и представляла из себя прекрасный объект для опыта по попытке остановки послеродового кровотечения.

Беглянка, увы, не догадывалась об этом. Сара казалась ей странным созданием, возможно хищным и уж наверняка опасным. Не видя путей к отступлению, испуганное животное попыталось броситься на Сару, норовя проткнуть ее одним из рогов, выступающих из туловища чуть пониже каждой верхней лапы.

Увернуться от рога не составило Саре большого труда, благо он был не слишком длинный: опытные скотоводы омало сумели вывести породу элоков, не обладающих такими внушительными рогами, как у их диких сородичей.

— Ну-ну, не волнуйся, милочка, — тихо промурлыкала Сара, будто разговаривая с земной лошадью, которую что-то напутало. Это, кажется, сработало: элочица решила, что небольшой атаки вполне достаточно для «сохранения репутации», и позволила человеку приблизиться, хотя и не отводила от него встревоженно напрягшихся четырех глазных стеблей.

Саре требовалось, чтобы животное хоть немного расслабилось, и она произнесла еще несколько ласковых фраз. Самка была намного ниже ее ростом, но гораздо толще; среди самцов-элоков попадались особи размером с корову. При этом внешне они больше всего походили на помесь осьминога и каракатицы.

Элочица вздрогнула, уклоняясь от чужой руки, — человеческое тепло ощущалось даже сквозь кожу перчатки и напугало ее. Лишь на третий раз она не отпрянула и позволила Саре погладить себя и прикоснуться к одной из набухших почек.

— Та-а-ак, — выдохнула Сара, убедившись, что кожа над выпуклостями начинает трескаться. Последние несколько дней ее мучило предчувствие, что «роды» у элочицы начнутся в самый неподходящий момент — ночью, например, когда она, Сара, будет спать сладким сном. К счастью, предчувствие не оправдалось.

Как и бедняжка Байал, самка элока по мере приближения почкования совсем присмирела. Казалось, она понимала, что это беспокойство — зуд, боль, очевидно причиняемая разрывом кожи, — последнее. Потом не нужно будет беспокоиться ни о чем.

Сам процесс почкования поначалу выглядел внешне безобидно, опять же как и у Байал. Просто разрывы над каждой почкой постепенно становились длиннее, только и всего. Зная, чем это закончится, Сара заранее подготовилась к кризису.

Еще на корабле она засунула по одной ватномарлевой подушечке в шесть носков и приклеила на каждый несколько полосок липкой ленты, чтобы во время почкования прикрепить тампоны к шерсти самки. Достав их из чемоданчика и положив на землю, Сара криво усмехнулась — от всех этих самодельных средств попахивало детскими играми в «дочки-матери».

— Никогда и представить себе не могла, что придется работать ветеринаром. — При звуке человечьего голоса самка шевельнулась. Саре же пришла на ум любопытная мысль: одна из причин, по которым животное подпустило чужака к себе, — тембр голоса: почти такой же, как у самцов-омало. А к ним элоки, разумеется, привыкли.

В разрывах уже показались шевелящиеся ножки отпочковавшихся детенышей, все еще прикрепленных к матери. Вскоре они стали видны целиком — каждый размером с небольшого терьера.

Спустя несколько секунд все шестеро упали на землю и тут же деловито поползли в разные стороны. Самка осталась стоять, совершенно безучастная к происходящему, и даже не попыталась боднуть Сару, когда та, упав на колени, принялась затыкать тампонами разверстые раны, из которых мощными струями била холодная минервитянская кровь.

За полминуты она насквозь пропитала Сарины куртку и штаны. Из двух разрывов, уже закрытых тампонами, теперь сочились лишь тоненькие красные ручейки. Сара вставила затычку в третий, с силой прижав полоски «скотча» к шкуре роженицы, чтобы они смогли выдержать мощный напор. Но протянув руку за четвертым тампоном, женщина поняла, что в нем уже нет никакой надобности. Глазные стебли и лапы элочицы враз обмякли, и она начала медленно оседать на землю. Ручьи крови, бьющие из неперекрытых трех отверстий, иссякли буквально на глазах. Самка свалилась замертво.

— О Господи. — В принципе, Сара и ожидала такого результата первой попытки, но это не спасло ее от чувства разочарования. Импровизированные повязки все же принесли какую-то пользу. Следовало прикрепить их оперативнее, и все. Можно сказать, что в целом операция почти удалась. Почти. Очередное свидетельство старого как мир медицинского анекдота: «Операция прошла удачно, но пациент скончался».

Сара взглянула на себя и ужаснулась — она выглядела так, будто отработала восьмичасовую дневную смену на местной скотобойне. Одежда насквозь пропиталась кровью, с рукавов на землю падали еще не свернувшиеся алые капли. Теоретически, спецткань должна была отталкивать влагу, но кто же мог предположить, что человека, одетого в одежду, сшитую из нее, словно окунут в бадью с кровью. Мысли о том, что в оснащение «Афины» не входила ни прачечная установка, ни химчистка, повергла Сару в еще большее уныние.

Она подобрала с земли чистые тампоны, затем, немного помедлив, вынула из ран самки и те, которые успела воткнуть. Запасы носков и ваты, как и всего остального, были на корабле весьма умеренны.

Собравшиеся в кучу элочата снова метнулись кто куда, когда Сара направилась к воротам загона. Видимо, инстинкт подсказал им, что от такого большого существа лучше держаться подальше.

Пара шустрых детенышей выскочила-таки за ворота, прежде чем Сара успела закрыть их. Проходивший мимо минервитянин после недолгой погони поймал одного из них, затем велел стоявшим поодаль нескольким самцам изловить другого. Пока те гонялись за элочонком, абориген, крепко держа своего пленника, подошел к Саре.

— Тебе не стоило оставлять ворота открытыми. Счастье, что убежать успели только двое отпочковавшихся.

— Прошу прощения. — Саре показалось, что она узнала голос минервитянина; ей так и не удалось научиться различать их по внешнему виду. — Извини… Тернат.

— Ладно, ничего страшного. Только в следующий раз не забывай, — сказал старший из старших, рачительный и незлобливый, как истинный будущий хозяин владения. Он повернул пару глазных стеблей в сторону трупа элочицы. — Вижу, тебе не очень-то повезло сегодня.

— Да, не очень, — согласилась Сара.

— Реатур хочет, чтобы у тебя получилось. — Тернат выглядел недовольным, только непонятно чем — тем ли, что операция провалилась, или тем, что Реатур ввязался в какую-то нелепую затею.

— Это первый попытка, — осторожно ответила Сара. — Здесь я кое-чему научиться, потом пытаться опять. Может, научиться достаточно, чтобы Ламра жить. Буду пытаться.

— А что если ты научишься недостаточно к тому моменту, когда Ламрины отпочковавшиеся отделятся от нее?

— Тогда опять неудача. Я не говорю Реатур, что я сделать, я только пытаться.

— Я вижу, что ты честный… честная самка, — заметил Тернат неожиданно мягко. — Тот, кто сразу дает много обещаний, чаще всего не выполняет ни одного. Полагаю, человеки тоже знают об этом… — Он опустил один глазной стебель на новорожденного элочонка, трепыхавшегося в его руке. — Я отнесу его в стадо, дабы он привык к жизни среди себе подобных. Если не сделать этого как можно быстрее, глупое создание вырастет слишком самонадеянным и рано или поздно отбежит слишком далеко от больших самцов и станет легкой добычей диких зверей.

Не снимая окровавленных перчаток, Сара достала из кармана блокнот, нашла чистую страницу и написала: «Сказать об элоках Пэт». Астронавты знали об аборигенах так мало, что любой случайный разговор, вроде этого, мог дать важную информацию.

Тернат уже двинулся прочь.

— Что ты делать с мертвая самка элока? — крикнула Сара ему вдогонку.

— Спасибо, что напомнила мне, — бросил он, не останавливаясь. — Я распоряжусь, чтобы ее разделали.

«Всего лишь домашнее животное, скот», — напомнила себе Сара. Она понимала, что к телам умерших самок-омало самцы наверняка относятся более трепетно, но услужливое воображение уже успело нарисовать перед ней жуткую картину: сообразительную, веселую малышку Ламру расчленяют каменными ножами, а затем подают к столу с местным овощем, напоминающим брюссельскую капусту, в качестве гарнира. Б-р-р! Тряхнув головой, Сара преисполнилась еще большей решимостью спасти любимую самку Реатура.

* * *

Толмасову пришлось значительно ускорить шаг, чтобы не отстать от Фралька. Тот заметил это, но даже не соизволил сбавить темп.

— Вы построить все лодки вам надо? — спросил полковник.

— Да, Сергей Константинович, у нас их будет достаточно, — ответил Фральк на русском. Он поднаторел в нем значительно больше, чем Толмасов в минервитянском. Зная об этом, последний старался как можно чаще выражать свои мысли на языке аборигенов.

— Вы иметь все самцы, которые будут ехать на лодках?

— Да, — сказал Фральк и сделал широкий жест тремя руками, как бы охватывая лежащий впереди лагерь.

Слева, из-за растущего близ тропы кустарника, послышался какой-то незнакомый Толмасову шум. Минервитянская живность постоянно издавала разнообразные звуки, и полковник уже привык не обращать на них особого внимания. Но Фральк отреагировал на шум весьма неожиданно: поголубев, он поспешил отпрыгнуть от большого куста, скрывавшего источник шума. Толмасов тоже попятился.

— Что это? — спросил он, указывая на силуэт животного, который ему удалось разглядеть сквозь листву.

— Кронг, — ответил Фральк. — Я и не знал, что они снова появились у города Хогрэма. — Будем надеяться, что он сыт и не хочет добавки.

Полковник скинул с плеча автомат и щелкнул предохранителем. Звуки, издаваемые этим самым кронгом, явно не походили на те, что издавали местные домашние животные.

И тут зверь выскочил на тропу. К своему удивлению, Толмасов тут же узнал его, хотя до сих пор видел этого красавца только на фотоснимках, привезенных Брюсовым и Руставели. Коричнево-белый длинноногий хищник с огромными когтями.

Между тем Фральк становился все синее и синее. Толмасов его понимал. Окажись он сам перед таким чудовищем без оружия, у него поджилки бы затряслись от страха. Даже с автоматом в руках полковник предпочел бы лицезреть кронга через толстые прутья клетки в зоопарке.

Зверь испустил низкий, рычащий вопль, отдаленно напоминающий рык рассерженного леопарда, готового к атаке. Но кронг не бросился в атаку сломя голову. Он приближался медленно, крадучись, глядя на Толмасова большим количеством глаз, чем на Фралька Облик минервитянина был ему знаком, а вот неизвестное существо внушало, как видно, опасение, смешанное с любопытством.

Долгий вопль перешел в пронзительный визг. В отличие от Толмасова, Фральк, несомненно, знал его значение.

— Бежим! — крикнул абориген, сорвавшись с места. — Он голодный!

Проворства хищнику было не занимать; взвизгнув еще пронзительнее, он стрелой бросился вслед за Фральком. Либо Толмасов показался ему малопривлекательным в качестве добычи, либо он счел его достаточно безобидным и решил сначала разобраться с Фральком, а уже потом взяться за странное существо.

Лай АК-74-го слился со страдальческим воплем кронга. Как только в него ударили первые пули, животное мгновенно сменило направление и бросилось на обидчика. Полковник палил короткими очередями. Ошметки тканей от брызжущих кровью ран разлетались в разные стороны. Пожалуй, вместо «Калашникова» здесь было бы уместнее применить что-нибудь посерьезнее — противотанковое ружье, например. Не добежав до Толмасова трех метров, хищник рухнул на тропу.

Через некоторое время вернулся синий, как новые «ливайсы» 501-ой модели, Фральк. Его глазные стебли поворачивались то к полковнику, то к издыхающему зверю, будто он никак не мог решить, кто их них заслуживает большего внимания.

— Кронги ходят стаями? — спросил Толмасов, прикидывая, сколько патронов осталось в магазине, и кляня себя за то, что не захватил запасную обойму.

— Нет, они охотятся поодиночке, — ответил старший из старших, с перепугу перейдя на свой язык Несколько его глаз вновь воззрились на крон-га. — Ты убил его — Мало-помалу синий цвет его тела сменялся зеленым.

— Да, — буркнул Толмасов, стараясь не думать о том, что кронг едва не убил его самого А ведь охота на крупную дичь всегда казалась ему развлечением. М-да…

— Ты убил его, — повторил Фральк, внимательно разглядывая человека, вернее «Калашникова» у него в руках. — Ты говорил об этом оружии прежде. Извини, я запамятовал, как оно называется.

— Стрелковое оружие, — машинально ответил полковник. — Автомат, если быть точнее.

— Автомат. Спасибо, — Фральк, видимо, уже совсем пришел в себя, если сумел вспомнить, как сказать «спасибо» по-русски. По-русски и продолжил: — Что мы должны тебе дать, чтобы ты дал нам автомат? Ты как-то говорил, что стрелковое оружие сильнее, чем топор, молоток. Сейчас вижу, насколько сильнее. Что ты хотеть за автомат?

Толмасов мысленно чертыхнулся. Никто из экипажа еще не сделал ни единого выстрела в присутствии аборигенов. Брюсов и Руставели наткнулись на «своего» кронга далеко в тундре, где и в помине нет здешней, так называемой, цивилизации. Ну вот Фральк и усек, что способны делать пули Не зря пялился теперь на изрешеченный труп сразу четырьмя зенками.

— Что ты хочешь за автомат? — опять спросил он.

— Извини, Фральк, но автомат мы тебе продать не сможем, — неуверенно произнес Толмасов.

— Почему? Мы хотим использовать автомат только для омало.

Полковник вздохнул.

— Фральк, я ведь уже говорил тебе, что на той стороне Ущелья Эрвис есть другие человеки. Если ты использовать автомат против омало, ты можешь также ранить или убить одного из тех других чело-веков. Тогда между их владением и нашим владением может начаться война, а там, откуда мы родом, есть оружие посильнее, чем автоматы… — «И мы уже не раз использовали его друг против друга», — закончил он мысленно.

— Что если другие человеки давать омало автоматы, чтобы омало наделать в нас дырок? — спросил старший из старших. — Ты лишаешь нас его, чтобы мы не могли обороняться?

Толмасов нахмурился.

— Поговорим позже, — отрезал он. Фральк уже интересовался, могут ли американцы дать стрелковое оружие минервитянам-восточникам, но не особенно настойчиво. А теперь, узнав, что могут делать пули, кажется, обеспокоился по-настоящему. Разумеется, Толмасов и представить себе не мог, что Брэгг способен дать аборигенам стрелковое оружие, но не учитывать такого варианта по долгу службы не имел права. Помощь скармерам в вооруженном конфликте будет некрасиво смотреться с Земли, но что скажет Москва, если тех же скармеров начнут мочить из американских пистолетов?

А Фральк уже разошелся вовсю. Он размахивал всеми руками сразу, безостановочно лопотал на умопомрачительной смеси русского и скармерского. В общем, старался как мог.

— Мы дадим тебе все, что ты захотеть, если ты дать одну из эти автоматы, которые мы брать с собой через ущелье и использовать против омало. Что угодно1 Любая цена быть не слишком высокая!.. — Внезапно старший из старших умолк, сообразив, что ни один здравомыслящий коммерсант не должен позволять себе столь несдержанные, выдающие с головой, речи.

— Фральк, если я дам автомат твоим самцам, то буду волноваться не только за жизнь человеков на другой стороне ущелья, но и за безопасность своего экип… своих человеков. — Толмасов повторил эту фразу по-русски, затем снова на языке скармеров, чтобы Фральк получше понял его.

— Нет, Сергей Константинович, нет, — торопливо возразил Фральк. — Никогда ранить вас… вы наши друг. Мы дать вам… — Не разобрав последнее слово, Толмасов поднял руку. — Дать вам самцы, которых вы держать у вас, которым вы делать больно, если мы делать вам плохо, — объяснил Фральк.

— Короче, заложники, — кивнул полковник.

— Заложники, — с готовностью повторил Фральк. — Спасибо. Да, я уверен, что Хогрэм согласится дать вам сколько хотите ЗАЛОЖНИКИ, чтобы вы смогли доверить нам один из ваших автоматов.

Вдруг Толмасов абсолютно четко осознал, что должен сказать «нет» и уйти восвояси. Разборки минервитянских племен между собой — в общем-то, мелочь, но если в них ввяжутся люди, дельце запахнет крупным конфликтом между двумя сверхдержавами. Но… полковник не знал, каковы, черт подери, намерения янки, да тут еще этот Фральк. Кажется, вот-вот взорвется от напряжения. Впрочем, на его месте Толмасов тоже бы круто призадумался. А пока он решил держаться выжидательной политики.

— Я говорить с моими хозяевами владения. Если они сказать «да», мы торговать автоматы. Если «нет», мы не торговать, — слова легко слетали с толмасовских уст. Даже у московских маразматиков достанет ума не допустить, чтобы аборигены наложили свои трехпалые лапы на АК-47-ые.

Судя но возбужденному подрагиванию Фральковых конечностей, новоявленный милитарист воспринял услышанное как «добро».

— Спасибо, Сергей Константинович! Мы и так победили бы омало, а теперь мы разобьем их наголову. О, они расширятся перед нами навсегда…

— Хмм, — только и вымолвил Толмасов. Фральк входил в роль завоевателя со слишком уж большим энтузиазмом. Надо бы сменить тему, может, этот шестиглазый Наполеон немного остынет… — Мы оставлять это здесь? — указал он на труп кронга.

— Да, думаю, да… мясо его отвратительно, — ответил Фральк. — Когда-то давно когти его весьма ценились, но сейчас спрос на подобный товар низок… Может, потому, что кронгов не видели вблизи города уже много лет. — Старшему из старших явно не хотелось говорить о дохлом кронге; все его мысли были сейчас сосредоточены на «Калашникове». — С какого расстояния он может убивать?

— Дальше, чем ты сможешь бросить камень, — неохотно ответил полковник. Он не стал объяснять Фральку, что АК-74-ый прицельно бьет на три-четыре сотни метров, а пуля, пущенная наугад, способна убить существо размером со взрослого самца на расстоянии километра от стреляющего.

Впрочем, минервитянин и так был в восторге. — Великолепно! — воскликнул он. — Великолепно! Хогрэм придет в восторг, когда узнает, что мы сможем убивать глупых омало издалека, оставаясь в безопасности!

— Не забывай, что я говорить, — предупредил Толмасов. — Мои хозяева владения могут не позволить продавать вам автомат. Если они говорить «нет», мы не продавать. — Он двинулся прочь от мертвого кронга, обратно к городу Хогрэма. Может, когда у Фралька не будет перед глазами изрешеченного пулями трупа, его жар поостынет… «Тьфу, какой там у него жар», — подумал полковник.

Дудки. Всю дорогу до палатки старший из старших продолжал восхищенно лопотать, и Толмасову не оставалось ничего другого, как довольно жестко попросить его не заходить внутрь. Ковырявшийся отверткой в рации Лопатин поднял голову.

— Уж больно усталый у вас вид, — проговорил он участливо. — Будто марш-бросок совершили.

Толмасов чувствовал себя настолько изможденным, что с ходу выложил гэбэшнику все об инциденте, не думая, чем с ним следует делиться, а чем нет.

— Я даже думаю, что лучше бы эта тварь нас сожрала, — закончил он. — Тогда аборигены не узнали бы, на что способен автомат.

— А я думаю, что вы напрасно расстраиваетесь, товарищ полковник, — возразил Лопатин, заставив Толмасова насторожиться: гэбэшник переходил на официальный тон только в тех случаях, когда замышлял какую-нибудь гадость. — Разве братская помощь здешнему прогрессивному обществу в борьбе с деспотическим режимом на восточной стороне каньона не соответствует принципам марксизма-ленинизма? Диалектика истории на стороне скармеров; как же мы можем идти с нею вразрез?

— Есть два «но». Первое — мы на Минерве, а не на Земле. Второе — на той стороне есть люди, такие же земляне, как и мы. Судьба мне подобных волнует меня больше, нежели святость постулатов диалектического материализма, — отчеканил Толмасов и тут же сообразил, что последнюю фразу, пожалуй, говорить не стоило. Тем более гэбэшнику.

Но Лопатин отреагировал на нее на удивление спокойно.

— Принципы марксизма-ленинизма универсальны и незыблемы, Сергей Константинович, — произнес он с добротной менторской ноткой. — И вы знаете об этом не хуже меня. Итак, как вы намерены отнестись к просьбе Фралька?

— А никак, — честно ответил Толмасов. — Вернее, я просто скажу ему, что проконсультировался с Москвой и не получил разрешения на продажу оружия. Ну, и осторожно выясню у Брэгга, не собирается ли он снабжать омало своими пушками.

— Да, обязательно выясните насчет Брэгга, — кивнул Лопатин. — И, полагаю, стоит на самом деле запросить Москву на предмет поднятого Фральком вопроса. Просто чтобы не возникло никаких недоразумений. Естественно, это всего лишь мое предложение, товарищ полковник.

«Знаю я твои „всего лишь предложения“, сукин сын», — подумал Толмасов, казня себя за собственную дурость. Угораздило же разоткровенничаться с чекистом!

— Но сначала я прощупаю Брэгга, — упрямо повторил он. — А если получу от него недвусмысленный намек на то, что он собирается вооружить омало, решения Москвы нам ждать не обязательно. Но в противном случае…

— Правильно, — неожиданно легко согласился Лопатин, к вящему удивлению полковника. — Почему бы вам не связаться с янки немедленно? Если откровенно, я и сам не всегда доверяю компетентности некоторых московских коллег. Порой решения их несвоевременны, скажем так.

Сказал так, будто позволил себе великую откровенность, выболтал тайну. Толмасов и без него знал о степени «компетентности» московских экспертов, зачастую напрочь оторванных от действительности. Чего стоила хотя бы эта идиотская затея с мирными переговорами. А ведь он уверял их в бесполезности этой авантюры… И в итоге оказался прав.

Интересно, что за инструкции пришлет Москва на сей раз? Кремлевские старцы, шамкая, прикажут снабдить скармеров автоматами, абсолютно не думая, что таким образом сделают экспедицию уязвимой? Профессиональный военный, Толмасов не любил, мягко говоря, чувствовать себя уязвимым. Рисковать получить пулю из собственного автомата — то еще удовольствие.

«Ну, Брэгг, не подведи», — подумал он, садясь к рации. В конце концов, Брэгг не болван. Он не станет вооружать аборигенов.

Покрутив ручку настройки, Толмасов поймал нужную частоту.

— Советская база «Минерва» вызывает «Афину», — сказал он по-английски.

— «Афина» слушает, Сергей Константинович, — немедленно отозвался женский голос с сильным акцентом. — На связи Пэт Маркар.

— Здравствуйте, миссис Маркар. Я хотел бы поговорить с полковником Брэггом, если можно.

— Минуточку подождите.

Спустя несколько секунд Брэгг взял микрофон.

— Здрасьте, Сергей Константинович. Не ожидал сегодня услышать вас. Что случилось?

Сглотнув комок в горле, Толмасов решил сразу взять быка за рога.

— Знаете, Эллиот, я тут гадаю… не продали ли вы что-нибудь из оружия минервитянам с вашей стороны каньона? — В эфире повисла тишина, нарушаемая лишь легким потрескиванием атмосферных помех. — Полковник Брэгг? — сказал, подождав, Толмасов.

— Я слышу, слышу, — отозвался американец. — Почему вас это интересует? — спросил он с нескрываемым подозрением. «Потому что если не продал, то у меня гора с плеч упадет», — хотелось сказать Толмасову, но он помнил о том, что все разговоры между «Циолковским» и «Афиной» записываются, а потому ответил: — Мне любопытно было бы узнать, насколько быстро аборигены могут освоить земное оружие. Вы не в курсе?

— Нет, не в курсе, — буркнул Брэгг. — Кажется, я понял, к чему вы клоните. Вам хочется узнать, чем встретят омало ваших друзей-скармеров, когда те переберутся через каньон. А это, товарищ полковник, — американец как-то особенно презрительно произнес последние два слова, чем больно ужалил Толмасова, — не вашего ума дело. Конец связи.

Полковник тупо уставился на умолкшую рацию, потом перевел взгляд на Лопатина.

— Москва? — спросил тот, не пряча самодовольной ухмылочки.

— Москва, — эхом ответил Толмасов.

* * *

— О, это надо было видеть, отец клана! — ликующе повторил Фральк. — Кронг почти догнал меня, но тут АВ-ТО-МАТ, — он тщательно выговорил чужацкое слово, — взревел громче, чем половина восемнадцати кронгов, и проделал в хищнике дыры. Кронг бросился на Сергея, но тот заставлял автомат реветь снова и снова, пока зверь не упал замертво.

— Кронг, так близко от города? — Хогрэм озабоченно сжал и разжал пальцы. — Обязательно пошлю отряд самцов проверить, не оставили ли самки кронга где-нибудь поблизости своих отпочковавшихся Я думал, мы их давно всех перебили. Рад, что зверь не причинил тебе вреда, старший из старших.

«Ты и на одну восемнадцатую не рад так, как рад я», — подумал Фральк. Хогрэм будто и не обратил никакого внимания на его слова о чудесном оружии. Старый хитрец выжидал.

— Конечно, отец клана, посылай охранников, но, умоляю, приобрети хотя бы один автомат за какую угодно цену. Если он наделал столько дыр в кронге, представь, что он сотворит с омало.

— Хм-м. Возможно, ты прав. Заметь, человеки ОЧЕНЬ осторожны в обращении со своими… автоматами, как ты их называешь. Они их никогда и нигде не забывают, не показывают нам их работу. Я давно подозревал, что штуковины эти весьма ценны.

— Весьма? — Фральк едва сдерживал свои плещущие через край эмоции. — Но послушай, отец клана… Сергей Константинович сказал, что не продаст нам автомат ни за какую цену, если не получит на это разрешения своих хозяев владения.

— Он ТАК и сказал?

«Ага, клюнул старый хрыч», — удовлетворенно подметил Фральк.

— Именно так он и сказал. А еще сказал, что человеки на той стороне Ущелья Эрвис могут дать такое стрел-ко-вое оружие омало.

— Да? — спросил Хогрэм, и теперь старший из старших был абсолютно уверен, что хозяина владения зацепило основательно. — А эти человеки — наши человеки — могут и отказать нам?

— Что бы мы ни предложили взамен.

— Человеки покупают наши товары, да, но я никогда не видел, чтобы они пользовались ими так же, как мы пользуемся их инструментами и приспособлениями, — задумчиво проговорил Хогрэм. — Это убеждает меня в том, что человеки — действительно те, кем себя называют, — исследователи. Они просто изучают, для чего предназначен тот или иной наш товар, и не являются торговцами в том смысле, в каком ими являемся мы.

Об этом Фральк как-то не задумывался, но старик, как всегда, все подметил точно. Благодаря врожденной проницательности, он и сделал свой клан самым могущественным среди всех скармерских кланов.

— Если они и в самом деле мало нуждаются во всем, что мы им предлагаем, это значительно ослабляет нашу позицию, — признал старший из старших — Так как же нам поступить, отец клана?

Хозяин владения задумался и предавался этому занятию так долго, что Фральк испугался, уж не сморил ли старика сон.

Наконец Хогрэм шевельнул глазными стеблями и спросил:

— Ты сказал, что наши человеки будут говорить со своими хозяевами владения и с человеками на той стороне Ущелья Эрвис?

— Да, отец клана.

— Но на это потребуется некоторое время. Давай дадим им, ну, скажем, половину восемнадцати дней. Если по истечении этого срока человеки по-прежнему будут отказывать нам в продаже одного из этих… автоматов, тогда мы умерим их рвение к исследовательской работе. Ответь мне, старший из старших, насколько преуспеет исследователь в своей работе, если запретить ему проводить исследования?

— Какие уж там исследования, если… — начал было Фральк и умолк, ухватив мысль Хогрэма. Ну и голова у старика! Такому глазной стебель в рот не клади… — Я понял, отец клана, — он почтительно расширился. — Ты намерен…

— Вот именно. Посмотрим, как им понравится исследовать грязные внутренности своего нелепого дома с мягкими оранжевыми стенами — цвет этого проклятого сооружения напоминает мне шкуру самки пресапа, когда та созревает для почкования.

— Он уродлив, не правда ли? — Глазные стебли Фралька слегка дернулись.

— Отвратителен, я бы сказал, — ответил Хогрэм и неожиданно поинтересовался: — Лодки уже готовы, я полагаю?

— Да, отец клана. У нас есть лодки и хватает самцов, которые сядут в них. Теперь остается только ждать, когда вода успокоится. Как ты правильно заметил, нам не нужны несчастные случаи при пересечении ущелья. — Фральк чуточку кривил душой, прекрасно понимая, что самое меньшее половина восемнадцати лодок непременно перевернется, и самцы в них потонут. Но если ждать, пока воды в Ущелье Эрвис станут совсем гладкими, ожидание кончится тем, что они просто высохнут.

Впрочем, Хогрэм тоже прекрасно понимал это, но не стал спорить со старшим из старших, а спросил:

— Как поведут себя наши самцы, оказавшись в лодках на воде? Ведь ничего подобного им никогда прежде делать не приходилось. Если они прибудут на ту сторону синими от страха, то станут легкой добычей для омало

— Отец клана, что до меня, то Джуксала я боюсь больше любой воды, — выпалил Фральк. На этот раз глазные стебли Хогрэма сильно заколыхались. — Можешь смеяться надо мной сколько угодно, но я не думаю, что только у меня одного такое чувство.

— Хорошо, — Хогрэм все еще СМЕЯЛСЯ. — Приятно знать, что наши ветераны все еще способны внушать страх. Если им удастся таким же образом запугать Реатуровых самцов, то триумф нам обеспечен. — Хозяин владения умолк, глазные стебли его замерли. — А вот сам Реатур… Насчет него я беспокоюсь. Он умен.

— Да, он умен, — согласился Фральк. — Но до тебя ему так же далеко, как от нашей стороны ущелья до восточной.

— Хм-м, — Хогрэмова кожа приобрела более насыщенный оттенок зеленого; лесть явно доставила старику удовольствие. Но несмотря на это, он остался верен себе.

— Позволь напомнить тебе, старший из старших, не МНЕ придется иметь дело с Реатуром на той стороне Ущелья Эрвис, а ТЕБЕ.

«Обошелся бы и без твоего напоминания, трухлявый ты масси», — подумал Фральк.

* * *

— ЧТО они сделали? — возопил Реатур, и все услышавшие его самцы — а их было порядочно — обратили к нему по паре глазных стеблей. В возгласе хозяина владения слышалась нескрываемая тревога. Они пока не знали, чем она вызвана, но в том, что тревога уже витает здесь, среди них, не сомневались.

— Они угнали целое стадо масси во владение Дордала, отец клана, — повторил самец по имени Гарро, на сей раз обращаясь ко всем.

Реатуру не нужно было смотреть на себя, чтобы понять, что кожа его пожелтела.

— Дордал, похоже, совсем обезумел, если считает, что это сойдет ему с рук, — гневно проговорил он. — Ему известно, что мы вдвое превосходим его по количеству самцов. Он что же, думает, что я не в состоянии завязать его глазные стебли в узел? Я пошлю туда отряд воинов и…

Гарро почтительно расширился.

— Двое его самцов покачивали глазными стеблями и отпускали глумливые выражения насчет того, что мы якобы ничего не сможем им сделать, поскольку слишком увлечены воображаемой опасностью, грозящей нам с запада.

— С запада… — Реатур почувствовал, как сильно сжались его дыхательные поры, словно не желая пропускать внутрь зловонный запах. К несчастью, угрозы скармеров были далеко не воображаемыми. Хозяин владения не смог бы, возможно, внятно доказать это словом или поступком, но он знал. Просто знал, что западники нападут. Желание немедленно вооружить всех самцов своего владения и бросить их на разрушение Дордалова замка растаяло, как лед жарким летом. Ярость уступила место здравому смыслу, и кожа Реатура приобрела свой обычный зеленый оттенок.

— Я не могу позволить Дордалу оставить наших масси у себя, — медленно проговорил хозяин владения. — Если закрыть глаза на это преступление, самцы Дордала украдут снова. А потом и Гребур решит, что сможет поживиться в моем владении. Эти два паршивца, будь они прокляты, способны причинить мне чуть ли не больше неприятностей, нежели скармеры.

— Способны и, вероятно, причинят, — согласился Гарро. — Что до скармеров, то я до сих пор не могу взять в толк, как они намерены пересечь Ущелье Эрвис, если в нем полно воды.

— Я тоже понятия не имею, а вот Хогрэм знает. Не забывай, я ведь говорил с ним через волшебную коробочку человеков. Он уверен, что пересечет ущелье. Почему он так уверен?

— Он — скармер. Разве всегда можно объяснить, почему скармер делает то или другое? — презрительно заметил Гарро.

— Хогрэм хитер и коварен, но вовсе не глуп, — сказал Реатур. — Я не могу этого не признать. — Хозяин владения ненадолго задумался. — Вот что.

Найди Терната. Скажи ему, чтобы он собрал восемь… нет, девять по восемнадцать самцов и походным маршем отправлялся во владения Дордала. Пусть они заберут там больше масси, чем было украдено у нас, и пригонят стадо на наши земли. Скажи ему, чтобы он поспешил: никто не знает, когда придут скармеры, а для отражения их нападения нам потребуется много самцов. Каждый будет на счету.

Реатур велел Гарро повторить полученный приказ несколько раз вслух, пока не удостоверился, что самец запомнил все.

Вежливо расширившись перед отцом клана, Гарро торопливо удалился на поиски Терната. Глядя ему вслед тремя глазами, Реатур подумал о том, что давно уже следовало сделать. А именно: свергнуть Дордала и поставить на его место верного самца из своего клана — того же Энофа, к примеру. Это решило бы проблему с одним из соседей, по крайней мере до тех пор, когда титул хозяина владения унаследует преемник Энофа. Впрочем, к тому времени его, Реатура, скорее всего, уже не будет на свете.

«Но, если я поставлю Энофа на Дордалово место, чем это будет отличаться от стремления Хогрэма поставить Фралька на мое?» — спросил себя Реатур. И отличия нашлись очень быстро. Во-первых, Эноф и Дордал — оба омало, а не чужаки вроде скармеров. А во-вторых — есть большая разница, когда свергаешь ты, или когда сбрасывают тебя. Правда, вряд ли Дордал по достоинству оценит последний аргумент… Сам виноват: нечего таскать масси из чужих владений.

От размышлений о вероломном соседе Реатура отвлек бегущий к нему самец. Боги, неужели опять что-то стряслось? Реатуру вдруг захотелось отвернуть свои глазные стебли от самца и представить, что его и не существует вовсе. Как ни печально, позволить себе такого он не мог.

— В чем дело, Апбаджур? — спросил хозяин владения, выпустив воздух из дыхательных пор.

— У нас неприятность, отец клана. Начали таять северные стены замка, — доложил Апбаджур.

Реатур снова вздохнул. Северная стена подтаивала каждое лето, а в жаркое лето — в такое, как нынешнее — расплывалась так, что наводила на мысль о катастрофе.

— Полагаю, пришло время раскидывать грязь, — сказал он. Хороший слой грязи на крыше и стенах защищал лед от солнечных лучей.

— Я тоже так подумал, отец клана, — ответил Апбаджур. Он был искусным гравировщиком по льду, неплохим литейщиком и хорошо разбирался в подобных делах. — Я только хотел получить твое позволение на то, чтобы отвлечь для этого самцов от полевых работ.

— Бери, сколько тебе надо, — позволил Реатур, изрыгая мысленные проклятья. Сначала подавай самцов для наблюдения за Ущельем Эрвис, потом посылай отряд на разборку с Дордалом, а теперь еще и замок надо укреплять. А между тем посевы будут страдать без должной прополки. Но, с другой стороны, от них и вовсе ничего не останется, если вторжение скармеров все же увенчается успехом или Дордаловы самцы повадятся совершать набеги… К тому же что за жизнь в замке с обваливающимися стенами?

С двух сторон к Реатуру неслись двое самцов.

— Отец клана, отец клана, элоки!.. — кричал один.

— Отец клана, носвер пробрался в… — голосил второй.

Теперь Реатуру захотелось не просто отвернуть свои глазные стебли от подданных, а втянуть их в голову и прикинуться пнем. Он так и поступил бы, если бы не знал, что Ондити и Веноц даже тогда не отвяжутся от него — будут скакать вокруг ни в чем не повинного пня и задавать ему дурацкие вопросы.

— По очереди, — сказал Реатур устало, и Ондити первым приблизился к нему. — Ну что там натворили эти проклятые, жалкие, глупые элоки на сей раз?

* * *

— Ты уверен, что следовало отфутболивать Толмасова так резко? — спросил Ирв, прослушав запись последнего разговора с «Циолковским».

— Да, уверен, мать твою! — свирепо гаркнул Брэгг. Если он матерился, значит, был настроен не только зло, но и совершенно серьезно. — Пока русские торчат на своей стороне чертовой ямы, не их собачье дело, чем мы занимаемся здесь. К тому же если они вообразят, что мы решили снабдить Реатуровых парней пистолетами, то серьезно задумаются над тем, чтобы удержать банду Хогрэма на месте.

— Или решат установить паритет. То есть дадут скармерам автоматы.

— Об этом я не подумал, — нахмурился Брэгг. — Нет, они не пойдут на такое. Толмасов не тупица. Неважно, что он думает о нас, но плясать под дудку аборигенов он точно не станет. По крайней мере, я на его месте не стал бы.

— Хотелось бы надеяться, — сказал Ирв. — Если мы начнем палить друг в друга здесь, это обернется очень крупной заварухой дома, на Земле. Ни наши «ястребы», ни советские «голуби» не устоят от соблазна хорошенько пощипать друг другу перышки.

— Точно, — Брэгг кивнул. — Я же говорю, Толмасов не тупица. Но и не наш дружок… А потому надо время от времени совать ему в клюв пилюлю. Да погорше, чтоб жизнь медом не казалась.

— Ладно, Эллиот, — несколько успокоившись, Ирв вернулся к работе. Брэгг был излишне резок, но по сути прав. С русскими надо держать ухо востро — доверяй, но проверяй.

* * *

Толмасов еще раз прослушал запись присланного с Земли сообщения и покачал головой. «Принимайте решение относительно продажи огнестрельного оружия минервитянам по своему усмотрению»… Кто бы мог подумать, что Москва окажется столь щедрой при рассмотрении такого серьезного вопроса?

— И каково же будет ваше решение, о государь? — скорчив жалостливую рожу, спросил Руставели.

— Будь я государем, перво-наперво наказал бы одного дерзкого подданного путем обрезания оному чрезмерно длинного языка, — парировал полковник и, как ни пытался, не смог удержаться от улыбки. Сердиться на вечного приколиста Шоту смысла не имело: себе дороже. — А если серьезно, то решение я уже принял — извиниться перед Фральком за то, что мои хозяева владения не позволили мне продать скармерам автоматы.

Руставели зааплодировал, не снимая перчаток.

— Браво, товарищ полковник, отличное решение.

— Да, — согласилась Катя, поднимая голову от микроскопа.

Лопатин только молча повел своими широченными плечами. Толмасов догадывался, что принятым решением гэбэшник недоволен, но оспорить его не посмеет. Чего у него было не отнять, так это дисциплины. Лопатин повиновался командиру беспрекословно, с армейской аккуратностью.

«Да будь ты хоть трижды недоволен», — подумал полковник, выходя из палатки на поиски Фралька. Искать того долго ему не пришлось.

Выслушивая объяснения человека, старший из старших медленно, но неуклонно желтел. Толмасов знал, что аборигены желтеют только тогда, когда ссорятся между собой, но никогда не позволяют себе этого в общении с пришельцами. Если даже хитрый и дипломатичный Фральк не мог скрыть сейчас своей ярости, значит, дело принимало дурной оборот.

— Твои хозяева владения не понимают, что нам нужны автоматы, — сказал старший из старших. — Твои хозяева владения далеко. Ты — здесь. Продай нам автомат, и успех, которого мы добьемся с его помощью, проплывет над приказами твоих хозяев подобно льду по воде.

— Извини, — Толмасов развел руками. — Хотя мои хозяева владения и далеко, я не могу не подчиняться им, так же как ты не можешь не подчиняться Хогрэму.

— Не можешь? — переспросил Фральк, ужасно похожий сейчас на огромный банан, правда снабженный множеством не свойственных тропическому фрукту отростков. — Я думаю, вернее сказать, не хочешь…

«Бойся банана, когда он свиреп», — ни с того ни с сего подумал Толмасов и мотнул головой — надо поменьше общаться с Руставели и слушать его дурацкие шуточки.

Этот чертов Фральк его все-таки раскусил. Толмасову не хотелось лгать минервитянину, но пришлось.

— Что сделает с тобой Хогрэм, если узнает, что ты ослушался и не выполнил его волю? То-то. А мои хозяева владения накажут меня за неповиновение, когда я вернусь домой.

— Это твое последнее слово? — спросил старший из старших.

— Сожалею, но да.

— Тебе придется сожалеть еще больше. — Будь Фральк человеком, он развернулся бы на каблуках и потопал бы прочь. Старший из старших человеком не был, но, уходя, отвернул от Толмасова все свои глазные стебли, что тоже смотрелось не слабо.

Полковник рассеянно гулял по окрестностям города Хогрэма, пока не забрел на одну из многочисленных торговых площадок. Если бы он закрыл глаза и просто вслушался бы в многоголосый шум вокруг, то без труда смог бы представить себя стоящим посреди смоленского колхозного рынка, где приезжие селянки и городские домохозяйки вовсю торгуются из-за картошки, моркови, яблок… Тонкие голоса аборигенов лишь усиливали сходство.

Двое самцов возникли у Толмасова по бокам и мягко оттеснили его в сторону. Один держал в руке копье, другой — топор советского производства.

— Пожалуйста, возвращайся в свой дом из ткани, человек, — сказал самец с копьем. Слово «пожалуйста» звучало в этом приказе явно лишним.

— Почему? — спросил Толмасов, но осекся, больше чем уверенный, что оба воина были в русском явно «не бум-бум», а потому добавил на минервитянском: — Много раз я, человеки, подобные мне, приходить сюда. Мы не делать вреда, не беспокоить самцы Хогрэма. Почему я не смотреть сейчас?

— Потому что Фральк приказал, от имени Хогрэма, — ответил самец, выставляя вперед копье. — Немедленно возвращайся в свой дом из ткани.

— Я уходить, — согласился полковник. Вот тебе и банан! Банан не банан, а фрукт еще тот. Времени зря не теряет. Хоть и по-мелкому, но мстит.

Вернувшись в лагерь экспедиции, он обнаружил, что мстить старший из старших умел не только по-мелкому. Штук девять минервитян уже окружили оранжевый пузырь палатки. Предводитель отряда что-то втолковывал Лопатину. «Счастливчик, и не боится же запросто болтать с гэбэшником, — подумал полковник с улыбкой. — Незнание — великая сила».

Улыбка сползла с его губ, когда он, подойдя ближе, услышал, ЧТО говорил минервитянин.

— … Вы, странные существа, имеете интересные приспособления, и за то, чтобы вы давали их нам, мы позволяли вам ходить куда угодно и что угодно делать. Теперь же, когда вы не желаете поделиться с нами одним из этих приспособлений, мы отказываемся предоставлять вам привилегии, которые вы заслуживали лишь своим хорошим поведением.

Воин долдонил явно заученный им текст, как солдат, раз и навсегда вызубривший устав.

— Я только хотел выходить, посмотреть, — запротестовал Лопатин на своем корявом минервитянском.

— Вы, странные существа, имеете… — снова завел свою пластинку самец. Кто-то хорошенько вбил эту песенку в его осьминожью башку. Кто-то… Хогрэм или Фральк, больше некому.

Оторвавшись от своего «эскорта», Толмасов направился прямо к спорящим. Лопатин одарил командира исполненным благодарности взглядом, на которые никогда не был особенно щедр. Самец, конечно же, немедленно выставил в направлении полковника «свободный» глазной стебель. Идеальный охранник — никогда не застанешь врасплох.

— Что ты здесь делать? — спросил полковник сурово и резко поднял руку, когда самец снова завел речь про «вы, странные существа… ». — Это я уже слышать. Что ты делать с человеки?

Граммофонная игла на заезженной пластинке наконец-то перескочила на другую дорожку.

— Впредь вам надлежит оставаться внутри этого дома. Не выходить наружу. Если вы не делаете того, чего хотим мы, говорит хозяин владения, мы не позволим вам делать того, чего хотите вы. Хозяин владения — торговец, а не даритель.

— Мы делать только то, что приказывать наши хозяева владения, — попробовал возразить Толмасов.

— А я делаю только то, что приказывает хозяин владения мне, — спокойно ответил самец.

Полковник решил сменить тактику.

— Мы показывать, что мы друзья Хогрэма, много, много раз. Почему он так сердится сейчас, из-за одно маленькое дело?

Не стояла бы здесь такая холодрыга, его прошибло бы потом. Неожиданный домашний арест грозил сорвать сбор необходимых экспедиции данных. И, кажется, Хогрэм прекрасно понимал это. Толмасов просто шалел от мысли, что эти темные, живущие бог знает при каком строе и уровне развития аборигены пытаются давить на него, видят в нем ровню. Но приходилось признать, что мозгов Хогрэму и его бананообразному сынишке не занимать.

И тут полковник получил еще одно веское доказательство того, что минервитянам известно о «человеках» больше, чем последним хотелось бы.

— Одно маленькое дело, да? — передразнил его самец. — Тогда почему же вы скрывали от нас, что один из вас — взрослая самка? Мы догадались сами и поняли, что вы еще более чудовищные создания, чем нам казалось раньше.

— Мы не скрывать, — Толмасов обменялся тревожным взглядом с Лопатиным. — Просто нас никто не спрашивать.

— Ага, поэтому и вы ничего не сказали? Мы называем это ответом торговца, — сказал самец. Полковник почувствовал некоторое облегчение. Сравнение с торговцем в устах скармера означало похвалу. — Если вы — торговцы, — продолжил самец, — вы поймете, что мы делаем то, что должны делать, чтобы заставить вас вести себя так, как хотим мы. Если вы послушаетесь, то получите обратно ваши привилегии. А до тех пор оставайтесь здесь. Войди в свой дом.

— Как долго мы оставаться? — спросил Толмасов.

— Я уже сказал: до тех пор, пока не начнете вести себя так, как нужно нам. А как долго — зависит от вас.

— Не можем сделать то, что вы хотеть.

— Тогда вы останетесь здесь надолго, — последовал безапелляционный ответ.

— Нам не хватит провианта и на неделю, — сказал Лопатин по-русски.

— Похоже, им наплевать, — ответил Толмасов.

— Немедленно войдите в дом, — повторил минервитянин, не желая слушать непонятную ему болтовню человеков. По его жесту стражники вскинули копья. Толмасову и Лопатину пришлось повиноваться.

Сидевшие в палатке Катя и Руставели слышали все, что происходило снаружи. При виде вошедшего первым Лопатина биолог подскочил и церемонно поклонился.

— Добро пожаловать в ГУЛАГ, Олег Борисович.

— Ну ты меня достал, грузинская… — гэбэшник осекся, как только в палатку вошел Толмасов.

— Прекратите вы оба! — рявкнул полковник. — Я не жду от вас взаимной приязни, но уважения друг к другу требую, хотя бы внешнего. До вас что, ни хрена не дошло, что случилось?

— Дошло, — буркнул Руставели. — Прошу прощения, товарищ полковник.

Лопатин, помедлив, кивнул.

— Думаю, не так уж сложно представить, что мы просто живем в хорошей двухкомнатной квартире, где, правда, ютятся четыре поколения нашего семейства, — сказала Катя.

Мужчины рассмеялись.

— Да, — ответил Толмасов. Ему не стоило большого труда представить то, о чем сказала Катя. Почти все так жили в Смоленске после войны, когда, как уродливые поганки, вырастали из обугленной земли обожаемые Сталиным а-ля готические дома, где за неуклюжей роскошью фасадов ютились в коммуналках люди. Полковник и в мыслях никогда не держал, что придет день, и эти воспоминания вызовут у него смех. Катя, умница, чисто по-женски сумела разрядить напряженность момента.

— Сходство станет еще более разительным, когда засорится наш скромный химический сортир, — без тени улыбки заявил Руставели.

Толмасов не мог с ним не согласиться. Пройдет несколько дней, от силы неделя, и в палатке будет царить такая вонь, что…

— Обогревателю скоро понадобится газ, — напомнила Катя. — Да и плите тоже. Не сможем ни чайку вскипятить, ни консервантов разогреть. А как насчет воды? Где ее брать?

Толмасов поморщился. Минервитяне могут сжалиться и позволить им собрать льда или снега… А могут и отказать. Если так, то осада закончится довольно быстро.

— Послушайте, но если аборигены так уж жаждут заполучить «Калашников», то, может, дать им попробовать? — сказал Лопатин, но, не дожидаясь ответа, сам покачал головой: — Нет, не пойдет. Нравится нам это или нет, но мы живем в эпоху средств массовой информации. Несколько пуль здесь могут аукнуться несколькими бомбами там, на Земле.

— Да, Империю Зла всегда приятнее и удобнее строить втихую, так, чтобы слухи о строительстве не просачивались за ее пределы, — сказал Руставели — Грузия на собственном опыте узнала это очень хорошо, — на какое-то мгновение в его глазах, черными углями выделявшихся на узком лице, промелькнуло такое мрачное выражение, что трое русских, сидевших в палатке, поежились. Им показалось, будто кавказец — такой же инопланетянин, как те, что окружали палатку. Только абсолютно запредельный, темный, неизученный.

Из его слов могло разгореться пламя конфликта. Может, он к этому и стремился. Но тут снаружи позвали:

— Сергей Константинович, выйди, пожалуйста. Один.

— Фральк, — прошептал Толмасов одними губами и, не видя иного выбора, откинул полог палатки и шагнул наружу. — Привет. Что ты намерен делать с нами? — с ходу спросил он.

— Делать с вами? — невинно переспросил Фральк на своем языке. — Ничего, просто мы будем держать вас здесь, а других двух человеков — в большой небесной лодке. — Он сделал небольшую паузу, как бы сомневаясь, стоит ли продолжать. — Машина, которая путешествует туда-сюда между ПАЛАТКА и большой небесной лодкой, может продолжать делать это при… условии, что будет пользоваться только тем путем, которым всегда.

— Спасибо хоть за то, что позволяешь нам питаться и оставаться в тепле, — сказал Толмасов по возможности вежливо. Внутри у него все кипело. Надо отдать минервитянам должное, они сумели нащупать у землян самую уязвимую точку. Находиться на Минерве и не иметь возможности исследовать ее — это все равно что лежать в койке с красивой — и дорогой, ох, какой дорогой! — проституткой и не заниматься с ней любовью.

— Мы никаким образом не причиним вам вреда, — заверил Фральк. — В особенности я, ты ведь спас мне жизнь. Просто Хогрэм, желая сохранить с помощью твоего автомата жизни множества самцов, не хочет больше сотрудничать с вами, поскольку вы не хотите сотрудничать с нами.

— Тебе бы, мудила, статейки для «Правды» кропать, — пробормотал Толмасов, почуяв в речах старшего из старших знакомые нотки газетных передовиц. Все эти штампики вроде «мы скорее опечалены, нежели разгневаны», «все делается для вашего же блага» и далее в том же духе. — Пойми, — проговорил он внятно, — мои хозяева владения…

— Очень далеко, — Фральк не дал ему договорить. — А Хогрэм здесь, и вы тоже здесь. Тебе лучше помнить об этом.

Толмасов махнул рукой в сторону вооруженных копьями воинов.

— Об этом трудно забыть.

— Считай, что они здесь, чтобы оберегать вас, — любезно посоветовал старший из старших.

Толмасов не знал, как сказать «лицемер» по-скармерски, а русского слова Фральк бы не понял. Так что разговор на этом и прекратился. Когда полковник зашел в палатку, Фральк крикнул ему в спину:

— Хорошо подумай, что ты делаешь, Сергей Константинович.

— К чертовой… — Толмасов тяжело рухнул на стул перед рацией и с яростью опустил кулак на кнопку вызова. «Циолковский» вышел на связь, и полковник, не делая пауз, оттарабанил в микрофон сжатый рассказ о том, что случилось за последние часы.

— Правильно ли я вас понял, товарищ полковник? — осторожно спросил Брюсов спустя минуту. — Нам следует беспрекословно подчиняться минервитянским самцам, когда они прибудут?

— Да, Валера, да, — прорычал Толмасов. — Другого выхода я пока не вижу. Оружие не применять, это приказ. Будем сидеть и ждать, пока не выяснится, кто более упрям, мы или Хогрэм.

За последующие десять дней у полковника выработалась стойкая ненависть к оранжевому цвету. Не питая особо нежных чувств к Лопатину, теперь он почти открыто презирал его. Постоянные шуточки Руставели обрыдли ему до скрежета зубовного. Даже Катя начала действовать на нервы. Впрочем, Толмасов догадывался, что его «сожители» платили ему и друг другу той же монетой.

Тарантулы спокойно шипели себе в своей банке, пока на одиннадцатый день не пришел вызов с «Циолковского».

— Москва недоумевает, почему мы не присылаем им свежих данных о новых поездках, а продолжаем давать информацию о работах, проведенных минимум две недели назад, — доложил Ворошилов.

— Пошлите Москву куда подальше, Юрий Иванович, — ответил ему Толмасов. По негласному сговору узники не упоминали в разговорах слово «москва», все еще надеясь, что конфликт с минервитянами как-нибудь разрешится сам собой.

— От этого воздержусь, но сказать им хоть что-нибудь давно пора… — пробормотал химик.

— Если говорить, то только правду, — вздохнул полковник. Раз уж сверхтерпеливый тихоня химик начал ворчать, значит, дела действительно обстояли плохо.

Пришедшая на следующий день радиограмма с Земли была суха и конкретна: «Используйте любые средства, необходимые для поддержания хороших отношений с аборигенами, и продолжайте запланированную программу исследований».

— Нужен инструктор по стрельбе, — пропел Руставели. — Есть добровольцы?

Толмасов только хмыкнул.

* * *

Фральк в пять глаз наблюдал за тем, как человек открыл небольшую задвижку и вставил в нижнюю часть автомата кривую коричневую коробочку.

— Здесь содержатся пули, — сказал Олег.

— Пули, — повторил Фральк. Как много слов предстояло заучить! И ведь ни одно никак не переведешь на скармерский; эквивалентов новым понятиям в нем не существовало. — Пули, пули, пули.

— Хорошо. Пули выходить из дула, когда ты спускать курок.

— Дуло. Курок — Фральк повторял слова, а Олег, держа автомат в одной из своих многопалых рук, указывал на его части.

Затем он протянул автомат старшему из старших.

— Давай. Спускай курок.

— Что? — Фральк начал тревожно синеть. — Ты сказал, что… пули должны выйти! — Он уже видел, ЧТО сделали пули с кронгом. А что если сейчас они сделают то же самое с ним или с Олегом?

— Давай. Нажимай, — повторил Олег.

Фральк с опаской дотронулся когтем до спускового крючка — твердого как камень и гладкого как лед. Потом нажал на него. Ничего не произошло.

— Нет пуль, — сказал он облегченно.

— Нет пуль, — согласился Олег, забрал автомат и щелкнул маленькой штучкой, чуть повыше спускового крючка. — А это регулятор.

— Регулятор, — послушно повторил Фральк.

— Да. Когда регулятор вверх, ты не нажимать на курок. Когда регулятор вверх, автомат не стрелять случайно.

— Вверх, — сказал Фральк. При мысли о том, что автомат может выстрелить случайно, ему снова захотелось посинеть. Копье или топор делали только то, чего требовал от них воин. Автомат, похоже, мог изредка действовать по собственному усмотрению. Старший из старших сильно сомневался, что осмелится ходить с автоматом, когда рядом не будет никого из человеков.

— Смотри! — Олег сдвинул регулятор. — Когда он здесь, не вверху, не внизу, автомат стрелять много пуль сразу, одна за другая. — Он еще раз щелкнул регулятором. — Когда внизу, автомат стрелять по одна пуля.

— Зачем? — спросил Фральк.

— Если враг близко, ты использовать меньше пуль и сохранять их для другие враги.

— А-а, — сказал старший из старших, — ясно. До чего же много нужно было запомнить!

ГЛАВА 9

Завывающий южный ветер дул так сильно, что подхваченные им большие хлопья снега долго летели над землей почти горизонтально, прежде чем упасть. Реатур стоял посреди поля, широко раскинув руки.

— Наконец-то погода меняется к лучшему, — произнес он удовлетворенно. — Вряд ли надолго, но все равно хорошо. Ох, как мне надоела жара!

— Жара? — пробормотала стоявшая рядом человечья самка. Сегодня Луиза напялила на себя еще больше фальшивой кожи, чем обычно. Даже глаза прикрыла двумя пластинами, соединенными друг с другом и прозрачными как лед.

— Такой приятный южный ветерок, — продолжал хозяин владения, энергично жестикулируя, — очень полезен. Он помогает стенам моего замка оставаться твердыми.

— Приятный южный ветерок, — эхом отозвалась Луиза и вздохнула, в точности как взрослый самец омало. — Я рада, что холод может быть полезен хоть для что-то.

— Это не холод, — возразил Реатур, и человечья самка вздохнула еще раз.

«Да, — подумал он, — как видно, под понятием „хорошая погода“ мы и они подразумеваем совсем разные вещи». Какие же все-таки странные эти человеки! Вон идут еще трое… Приглядевшись, Реатур узнал Ирва, Пэт и Сару. Идут и болтают о чем-то на своем языке.

— Ну что, сегодня удачно? — крикнул хозяин владения.

Когда все трое, вздрогнув, обернулись, он увидел, что спереди их внешние покровы сильно забрызганы элочьей кровью. Ветер донес до него ее знакомый запах, смесь ароматов почкования и смерти. Обоняние не подвело Реатура, поскольку мгновение спустя Сара угрюмо ответила:

— Не очень.

— Частично, — поправила ее Пэт. — Почкование уже начинаться, когда мы добираться до загона элока. Не иметь много времени подготовиться. Надеемся, следующая попытка лучше.

Человеки повторяли примерно одно и то же с тех пор, как Сара впервые попробовала спасти самку элока. «Ничего у них не выйдет», — мрачно подумал Реатур. Будто подхватив его мысль в воздухе, как снежинку, Сара сказала:

— Нам пока не везет. Если бы эта самка была Ламра, Ламра умирать.

— Как много времени осталось до ее почкования? — спросил Ирв. Постоянно общаясь с омало, он уже довольно хорошо владел их языком.

— Два раза по восемнадцать и еще половина восемнадцати дней, — ненадолго задумавшись, ответил Реатур. Когда Сара в первый раз заговорила с ним о том, что попытается спасти Ламру, он долго колебался, прежде чем согласиться, и сделал это в основном из соображений вежливости. А теперь… Попытки проваливались одна за другой, надежда на успех улетучивалась, а Реатур все сильнее переживал, хватаясь за эту призрачную надежду всеми шестью руками. Смысла в своих переживаниях он не видел, но уже привык к тому, что всякий здравый смысл тает, когда человеки прикасаются к нему.

— Пойду чиститься, — сказала Пэт, дотронувшись до своей залитой кровью одежды, и направилась в сторону летающего дома. Сделав несколько шагов, она обернулась. — Жалко, нет горячая вода.

Последняя фраза сбила хозяина владения с толку. Почти так же его когда-то поразила Сарина идея насчет того, что Ламра может остаться в живых после почкования.

По его мнению, вода обладала единственным достоинством: мыться ею было удобнее, чем льдом или снегом. Но ГОРЯЧАЯ вода? Горячая вода пригодна в качестве оружия на войне — ею приятно обдавать противника или подмывать толстые ледяные стены вражеского замка. Неужели Пэт действительно хотела бы в ней помыться? Реатур знал, что человеки любят тепло и даже жару, но, проклятье, не до такой же степени! Наверняка в их владении не строят домов изо льда.

* * *

Самцы-скармеры тащили к Каньону Йотун готовые лодки. В хвосте процессии, весело насвистывая, шагал Олег Лопатин. Остальные члены экипажа «Циолковского» очень удивились бы, услышь они этот свист. Тем не менее Лопатин считал, что у него есть все причины для хорошего настроения.

Во-первых, идти ему сейчас было гораздо легче, чем воинам. Конечно, на плече у него висел АК-74, а за спиной — тяжелый рюкзак, но их вес смешно сравнивать с весом лодок, каждую из которых волокли шесть аборигенов. Ничто так не согревает душу, как наблюдение за теми, у кого работа труднее, чем у тебя.

Во-вторых, вскоре Лопатину предстояло заняться тем, о чем должен мечтать любой советский офицер. Он будет воевать с американцами — не с теми далекими и отстраненными врагами, которые держат руки на кнопках запуска ядерных боеголовок, а с реальными, теплыми на ощупь янки, все вооружение которых — пяток пистолетов.

Итак, гэбэшник насвистывал.

Фральк обратил к нему второй глазной стебель.

— Каким образом ты издаешь такие необычные звуки, Олег Борисович? — спросил он на хорошем русском.

— Надо немного округлить губы, — начал было Лопатин, но затем махнул рукой. — Ладно, не обращай внимания. Твой рот, мой рот — неодинаковые.

— Это уж точно, — вздохнул Фральк, после чего все же попробовал с шипением втянуть воздух и выпустить его изо рта.

На свист этот звук совершенно не походил, зато чем-то напомнил Лопатину утечку пара из поврежденного вентиля. Иллюзия была бы полной, если бы при дыхании изо рта у Фралька вырывался дымок. Дымок не вырывался — дыхание слишком холодное.

Тут гэбэшник мысленно отметил третью причину своего приподнятого настроения — «маршируя» вместе со скармерами, он почти не мерз.

Вскоре отряд добрался до места. Лодки тотчас уложили на землю, и воины, усевшись в них, принялись «насухую» упражняться в гребле. У некоторых получалось неплохо, другие же то и дело сбивались с ритма, особенно когда поворачивали к гулявшему рядом Лопатину по три, а то и по четыре глазных стебля. В отличие от гэбэшника, им не грозило почти мгновенное окоченение в случае, если лодка перевернется и выбросит седоков в ледяную воду, бурлящую в Каньоне Йотун. С другой стороны, опять же в отличие от него, никто из самцов не умел плавать.

В том, что многие скармеры утонут при переправе, Лопатин не сомневался. Понимали это и Хогрэм с Фральком. Последний, видимо, понял раньше всех, потому что уже давно отобрал для своей лодки лучших гребцов. Не додумайся он сам, Лопатин посоветовал бы ему сделать это, поскольку в той же лодке предстояло плыть и ему. Когда дело касается спасения собственной шкуры, все разумные существа мыслят одинаково.

Рев потока доносился со стороны каньона с утра, но где-то на середине пути Лопатин так свыкся с ним, что перестал обращать на него внимание. Точно так же в Москве он игнорировал уличный шум. Но теперь, стоя неподалеку от ущелья, ему удалось различить в общем гуле зловещий скрежет льдин. Если лодка наткнется на одну из них, то и лучшие гребцы не спасут.

Мысль об этом только укрепилась, когда Лопатин осторожно глянул вниз с края каньона и сквозь кружащий над ним снег увидел здоровенные куски льда, несомые бурным потоком.

Лопатин поспешно отошел от края и поискал глазами Фралька. Тот в данный момент был всецело поглощен надзором за подготовкой к спуску лодок на воду. Бригады самцов начали работу над разравниванием и расширением тропы еще до начала наводнения, но даже сейчас она не была абсолютно гладкой и достаточно широкой. Крутой, и обледенелой, это да. Спуск лодок с воинами на воду представлялся Лопатину дельцем весьма нелегким. Впрочем, это забота Фралька, а не его.

Старший из старших проявил себя неплохим организатором. Самцы, тянущие лодки на веревках, сменяли друг друга с почти балетной точностью. Но самое главное — доставка лодок непосредственно к воде — было еще впереди.

Но и в выполнении этой задачи Фральк оказался на высоте. Больше ориентирующийся в электронике, чем в механике, Лопатин все же по достоинству оценил творческое решение старшего из старших: приблизившись к краю каньона, самцы-«тащилыцики» мигом превращались в «держальщиков», заходя сзади лодок и придерживая их, чтобы они не устремлялись вниз быстрее, чем требовалось.

Лопатин вытащил «никои» из чехла и быстро сделал несколько снимков. Он хотел взять с собой единственную на «Циолковском» видеокамеру, но Толмасов не разрешил. В общем-то, правильно сделал: дорогостоящая японская игрушка могла погибнуть при переправе или же на восточной стороне ущелья, где передряг будет достаточно.

Понаблюдав за спуском еще несколько минут, гэбэшник понял, что сравнение с балетом здесь, пожалуй, не совсем верно. Скорее, такая математическая слаженность напоминала о показательных выступлениях гимнастов-комсомольцев во время праздничных торжеств на Красной площади

— Олег Борисович, тебе пора бы уж и вниз спуститься, а не глазеть здесь без толку, — заметил Фральк, повизгивая от волнения.

Лопатин почувствовал, что краснеет, хотя к лицу то и дело липли хлопья снега.

— Ты прав, старший из старших. Прошу прощения, — сказал он и начал осторожно спускаться по склону, всякий раз тщательно прощупывая почву шипованными подошвами сапог, которые надел вместо валенок.

— Эй, осторожнее там! — орал на самцов Фральк, неутомимый и строгий, как милиционер-регулировщик на Калининском Проспекте. — Смотри не запутай веревки, ты, порождение артритного элока!

Спускаться становилось все труднее, и Лопатин впервые позавидовал минервитянам с их шестью ногами. Скармеры цеплялись когтями за крошечные трещины и, даже упав, успевали ухватиться за что-нибудь одной из шести рук.

Мимо, едва не задев гэбэшника, пронесся Фральк.

— Нет, идиоты! Не отпускайте веревки! Не отпускайте, — крикнул он, теперь уже обращаясь к самцам, добравшимся до конца тропы и собиравшимся спустить первую лодку на воду.

Слишком поздно. Лодка уже устремилась вниз по течению. Провинившиеся воины опасливо поглядывали на нее и на старшего из старших, который не замедлил обрушить на них поток проклятий. Лопатин тихонько рассмеялся. Он не понял и половины из того, что орал Фральк, но интонацию узнал сразу — так в армии сержант-старослужащий поливает матерщиной солдата-первогодка.

Спускаясь, гэбэшник поравнялся с самцом, шагавшим по крутой тропе неторопливо и твердо. Явно ветеран: шкура разукрашена бледными шрамами, копье и щит — старые и тусклые, а не блестящие, как у большинства скармеров.

— Именно я, Джуксал, учил этого мальчишку боевому искусству, — неожиданно обратился он к Лопатину. — Он даже говорит сейчас, как настоящий воин, верно?

— Да. Как воин-вождь.

— Именно я обучил его всему, — повторил Джуксал, хвастливый, как любой старый рубака. Когда Лопатин был моложе, то слышал массу разных историй о войне с фашистами от старика-соседа по лестничной площадке. Гэбэшнику чем-то нравился этот дед, любитель кефира и домино, но к россказням его он относился с профессиональным цинизмом — почти сплошь вранье.

Сейчас он вспомнил, как старик, побывавший под Сталинградом — о чем, кстати, свидетельствовала медаль, — делился с ним воспоминаниями об исторической битве: «Хреновей всего пришлось, когда немцы прижали нас к Волге… Из-за ледохода сидели без боеприпасов и провианта. Оно и понятно — как с другого берега доберешься? По льдинам не больно попрыгаешь».

Наконец Лопатин спустился к воде и застыл, глядя вперед. Потом он посмотрел на готовые к спуску лодки. Желание садиться в одну из них и плыть в ней навстречу неизвестности и возможной смерти быстро улетучилось. Да тут еще эта история… Врал старик. Явно заливал, как всегда. Тьфу, черт!

* * *

Хмуря брови, Брэгг изучал последнее фото, полученное с одного из оставленных на орбите метеорологическо-картографических спутников. За время экспедиции Ирв подметил в арсенале командира целый спектр таких вот «нахмуриваний» — сейчас, например, сдвинутые к переносице брови означали, что Эллиот размышляет над по-настоящему серьезной проблемой.

— Что на сей раз? — спросил антрополог.

— Не пойму, — ответил Брэгг; его брови слегка изогнулись, что теперь означало неуверенность.

— На-ка, посмотри, может, ты сообразишь. — Он наклонился к Ирву и шариковой ручкой ткнул в снимок.

— Темная линия? — спросил Ирв.

— Да, — Брэгг кивнул. — Раньше ее здесь не было. Это место немного западнее Каньона Йотун.

— Я узнал его, — приглядевшись, антрополог тоже сдвинул брови. — И все же, как ты думаешь, что бы это могло быть?

— Черт его знает… На этом снимке не разберешь. Облака мешают, да и разрешающая способность у камеры не ахти какая. Надо было требовать, чтобы нам дали спецаппаратуру из Пентагона.

— Кто мог предположить, что в определенный момент качество снимков потребует такой резкости? Все равно что карточную масть за сто футов угадывать.

— Никто не мог, — ответил Брэгг. — И напрасно. Знаешь, эта линия вполне может оказаться скармерским войском в походном порядке.

— Полагаешь? — Ирв помрачнел еще больше. — Как бы нам выяснить поточнее?

— Спросил у больного… — Командир на секунду задумался, затем включил рацию.

— Кого хочешь вызвать?

— Фрэнка, — сказал Брэгг и заговорил в микрофон: — Фрэнк? Ты где? Отзовись, будь добр.

— Ваш покорный слуга здесь, карабкается по стене каньона, — ответил геолог через минуту. — Полчаса назад наткнулся на любопытную окаменелость. В чем дело, Эллиот?

— Точно не знаю, но может статься, что скармеры выступили в поход. Если это так, то скоро они будут на нашей стороне каньона. Думаю, тебе лучше побыстрее выбираться.

— Ты уверен, что они выступили? — спросил Фрэнк. — Не хочу уходить. Интересный слой.

— Не могу сказать, что уверен, — неохотно признал Брэгг.

— Тогда я остаюсь, — заявил Фрэнк.

Брэгг саданул кулаком по колену и оглянулся на Ирва. «Прикажи ему возвращаться», — хотел сказать антрополог, но не успел; командир снова заговорил в микрофон: — Обещай, что будешь начеку. Слышишь меня, Фрэнк?

— Обещаю, хотя насчет чека тебе лучше сразу обратиться к русским. На всякий случай.

— Не время шутить, — фыркнул Брэгг. — Конец связи. — Он положил микрофон на стол и покачал головой. — Остряк, мать твою. Опасность-то рядом.

— Фрэнк почешется только тогда, когда увидит ее в упор, — пробурчал Ирв, вспомнив слова Пэт, сказанные ею в ту ночь, когда Сара летала через каньон к русским. С тех пор он старался думать о Пэт только как о коллеге, но изредка нет-нет, да и вспоминал ее жадные объятия и мягкие губы.

— Я знаю, — голос Брэгга выдернул Ирва из эротических грез. — Но мои фантазии еще не повод для того, чтобы приказывать ему вернуться. У него своя работа в каньоне. Любимая работа.

— Не спорю.

Брэгг ответил Ирву пристальным взглядом.

— Считаешь, что мне все же следовало отдать приказ?

— Да. Впрочем, чисто логически ты прав.

— Ну, если чисто логически… — хмыкнул Брэгг. — Ох, не нравится мне что-то в моей правоте. Перебор с логикой.

* * *

Приезжавшие в Штаты сановники КГБ любили провести часок-другой в «Диснейлэнде», этом легендарном символе бесящегося с жира загнивающего Запада. Один подполковник рассказывал Лопатину об аттракционе под названием «Бешеные скачки мистера Тоуда». Бортинженер «Циолковского» понятия не имел, что за сказка из англо-американского фольклора послужила основой этого аттракциона и насколько бешеные скачки предпочитал этот самый «мистер Жаба», но был абсолютно уверен, что путешествие, которое он совершал в данный момент, могло бы привести в ужас любое земноводное, когда-либо вылуплявшееся из икринки.

Лодку мотало так, будто она была игрушечным корабликом, гоняемым в ванне не в меру бойким трехгодовалым ребенком. Если бы Лопатин обладал способностью менять цвет кожи, то наверняка посинел бы так же, как сидевшие рядом самцы-скармеры. Он стал всерьез подозревать, что Толмасов позволил ему сопровождать скармеров в твердой надежде на его погибель. Чтобы не сойти с ума, гэбэшник начал раздумывать о том, как бы получше отомстить коварному полковнику после возвращения на Землю.

«Если я ВЕРНУСЬ на Землю», — мысленно добавил Лопатин. Сейчас он и ломаного гроша не дал бы за свои шансы добраться до восточной стороны Каньона Йотун, не говоря уже о возвращении домой. Совсем недавно два ледяных валуна едва не расплющили лодку, еще один — к счастью, сравнительно небольшой — Лопатину удалось оттолкнуть веслом.

«Флагманской» лодке везло пока что больше, чем многим другим. Одну лодку вместе с пассажирами раскрошил на мелкие кусочки устрашающих размеров ломоть айсберга. Паре самцов удалось уцепиться за проплывавшую мимо корягу, остальные просто исчезли.

Наблюдая за происходящим круглыми от страха глазами, Лопатин погрузился в какое-то тупое оцепенение. Он прекрасно понимал, что если свалится в воду, то неминуемо погибнет, даже если и ухватится за что-то. Вода здесь была ледяной, как во владивостокской гавани в декабре. В этом плане минервитяне имели перед ним свои преимущества. Любая незаледеневшая жидкая субстанция казалась им теплой. Они могли утонуть, но не замерзнуть. В общем-то, хрен редьки не слаще.

От летящих в лицо ледяных брызг закоченел и едва не отваливался нос, а когда Лопатин склонился и начал пригоршнями вычерпывать воду из лодки, холод укусил его за пальцы через кожаные, подбитые изнутри мехом, перчатки. Да и ноги так замерзли, что казались чужими.

— Гребите! — вдруг заорал Фральк. — Гребите сильнее, вонючие испражнения элоков! — Гэбэшник поднял голову и увидел, что прямо на лодку надвигается настоящая ледяная гора.

— Божья матерь! — вскричал он истошно. Родню дьявола ему по роду службы доводилось поминать частенько, а вот господних родственников… Да, наверное, никогда. Хорошо, что никто из своих не слышал. Минервитяне — не в счет.

Лопатин выхватил у сидевшего справа самца весло и начал грести сам. Гребец из него был неважнецкий, но полагаться в деле собственного спасения на неуклюжего и напуганного шестирукого придурка он не хотел. Медленно, мучительно медленно лодка вроде как подалась в сторону, в то время как голубовато-белая скала, величественная, словно вдовствующая королева, спокойно покачивалась на воде, равнодушная к судьбе трущегося внизу искусственного насекомого.

Воин, у которого Лопатин столь грубо позаимствовал весло, испустил пронзительный вопль ужаса и прыгнул за борт. Остальные, удвоив усилия, налегли на весла. Гэбэшник уперся глазами в пол и греб, греб, греб.

Удастся ли избежать столкновения? Он старался не думать об этом, боясь сглазить, но каким-то седьмым чувством осознавал, что да, удастся. Спустя несколько секунд волна, отбежавшая от айсберга, задрала корму лодки…

Гора все-таки продефилировала мимо, и крики самцов на плывущих сзади лодках известили о том, что теперь опасность угрожает им. «Еще несколько таких штучек, и всей флотилии кранты», — подумал Лопатин, прислушиваясь к бешеному стуку своего сердца.

— Что, вода всегда такая? — спросил Фральк уже не синий, а фиолетовый.

— Надеюсь, нет, — ответил Лопатин, сам тот еще моряк. Пережитый вместе страх перед неминуемой гибелью, казалось, сблизил его с Фральком больше, чем учебные стрельбы. Неожиданно он подумал о том, что самым доступным способом для старшего из старших разжиться «Калашниковым» для клана было бы вытащить автомат из его, Лопатина, мертвых окоченевших рук.

Восточная стена Каньона Йотун заполняла собой все больше неба впереди. Фральк заметил это и начал понемногу зеленеть.

— У нас получится, Олег Борисович, — произнес он довольно спокойно.

— Да, — Лопатин оглянулся. — И у большинства остальных тоже.

Фральк уже понял это и гордо заметил:

— Вполне достаточно самцов для большого боя.

Лопатин кивнул, внимательно приглядываясь к берегу в поисках места, удобного, чтобы причалить.

— Вон там! — крикнул он на скармерском, указывая рукой. — Правьте туда. Там хороший причал.

— Хороший… что, Олег Борисович? — спросил Фральк. — Скажи мне, что означает новое слово.

— Хорошее место, чтобы ставить лодка, — нетерпеливо повторил Лопатин и снова вытянул руку. — Тот кусок скала, что выступает в воду, защищать лодку от самые сильные потоки, когда она с другой стороны выступа.

— О, — старший из старших не поленился уважительно расшириться. — Отличная мысль. Мне бы не пришло в голову. Я рад, что ты с нами.

Еще через несколько минут, когда лодка причалила и ее привязали к большому валуну, Фральк забрался на него и торжественно заявил:

— Я вернулся, омало, как и обещал! — Самцы в лодке замахали руками и восторженно загикали.

Не испытывая никаких чувств, кроме легкого шока и желания помочиться, Лопатин быстро выбрался на сушу вслед за Фральком.

* * *

Джуксал поднимался вверх по склону. Подобно Лопатину, он не видел смысла оставаться в лодке хотя бы на мгновение дольше, чем требовалось. То же самое он думал теперь обо всем Ущелье Эрвис. Омало могли запросто перебить всех скармеров, застань они их здесь — в естественной ловушке на дне провала. Сейчас нужно как можно скорее вывести воинов вверх, на равнинную местность.

Воинов?.. Джуксаловы руки сжали копье так крепко, что когти впились в древко. Сколько ни называй кучку крестьян и дворцовой челяди — пусть и вооруженную топорами и копьями — войском, воинственней они от этого не станут. Вот будет чудо, если у этих больных недержанием масси хватит ума и выучки, чтобы двинуться в наступление толпой, а не группами, на которые они сейчас разбиты, и сделать все, что им сказано.

Больше всего Джуксала сейчас беспокоили омало. Стоят ли на восточном краю дозорные отряды и сколько в них самцов? Если они заподозрят неладное и достаточно быстро повернут глазные стебли в нужном направлении, скармерам придется туговато. Правда, кто поверит, что можно пересечь Ущелье Эрвис во время летнего наводнения? Год назад Джуксал и сам бы презрительно рассмеялся, если бы услышал подобное. Глупые омало тоже не верят, даже не предполагают… А когда поверят, будет слишком поздно что-либо делать.

Снегопад, кажется, усиливался. «Вали побольше», — подумал воин, глядя на небо. Снег помог бы замаскировать лодки и взбирающихся вверх по отвесной стене Ущелья Эрвис скармерских самцов. Проклятье, если омало не полнейшие идиоты, они, разумеется, выставили дозоры. Никто не доживает до старости, если считает своих врагов идиотами. Джуксал идиотом не был.

Словно в ответ на его мысли сверху что-то шевельнулось. Беззвучно выругавшись, воин нырнул за большой камень и осторожно высунул из-за него глазной стебель, пытаясь разглядеть источник шума. Животное? Или самец омало? Теперь сыпавший с неба густой снег мешал ему.

— Ну ладно, посмотрим, кому эта встреча доставит больше неприятностей, — прошептал ветеран, крепче сжимая копье, достаточно длинное и острое, чтобы даже кронг призадумался, бросаться ли в атаку.

Расширившись, будто приветствуя Хогрэма, Джуксал метнулся под прикрытие другого валуна. Выставил наружу глазной стебель… и опять практически ничего не смог разглядеть. Будь там самец омало, он уже поднял бы тревогу. Зверь?

Сквозь бормотание ветра Джуксал услышал звук, который никакой зверь издавать не мог: СТУК-СТУК-СТУК. Молоток стучал о камень. Стало быть, все же самец и, судя по всему, даже не догадывается, что где-то поблизости от него находится скармерский воин.

Джуксал устремился вперед, тихо, как крадущийся к бегунку зосид.

* * *

Руставели нервно оглянулся через плечо, входя в рубку «Циолковского». Он имел с десяток законных причин, чтобы прийти сюда днем. Ворошилов, как всегда, работал в своей лаборатории в дальнем конце корабля и плевал на весь окружающий мир. И все же Руставели нервничал.

— Штирлиц из меня плохой, — пробормотал он по-грузински, прислушиваясь к учащенному биению своего сердца. Лишняя осторожность не помешает — золотое правило преступника. Может, и преступника, но не предателя. Нет, не предателя.

Биолог снова оглянулся. Коридор был пуст — из лаборатории доносился еле слышный звон пробирок. Руставели включил радиопередатчик и быстро нашел нужную частоту.

— Алло, «Афина», вас вызывает «Циолковский», — тихо проговорил он, держа микрофон у самых губ. — Алло, «Афина»…

— «Афина» слушает. На связи Луиза Брэгг, — ее ответ тоже прозвучал едва слышно: Руставели вывел регулятор громкости вниз почти до отказа. Правда, магнитофон автоматически записывал разговор, но думать об этом не было времени. — Ваш вызов незапланированный, «Циолковский». Что случилось?

— Флот скармеров пересекает Каньон Йотун, вот что. С ними Олег Лопатин. Он прихватил с собой своего лучшего дружка «Калашникова», а язык, на котором говорит последний, я полагаю, вам известен… Все. Конец связи.

Рука его потянулась к выключателю передатчика и… застыла над ним. Индикатор питания погас сам по себе. Руставели заскрипел зубами. Вот же дерьмо, испортился еще раз…

И тут из коридора донесся звук шагов. Спустя секунду Ворошилов появился на пороге и застыл, привалившись плечом к косяку.

— Глупо, Шота Михайлович, — сказал он, покачав головой.

— О чем вы? — спросил Руставели, изо всех сил изображая невинное удивление и все еще надеясь вывернуться. — Проклятое радио опять подложило нам свинью. Отрубилось. Я как раз проверял передатчик…

— И для проверки связались с янки, — закончил Ворошилов.

Биолог сник.

— Мне следовало догадаться, что поломка случилась слишком уж вовремя.

— Да, следовало, — согласился химик. — Надеюсь, мне удалось вырубить сеть прежде, чем ты наболтал лишнего, но я не уверен. А ты удивил меня, Шота.

— Безмерно рад, — пробормотал Руставели, приходя в себя. — Ты шпионил за мной.

С достоинством, несколько необычным для признания подобного обвинения, Ворошилов кивнул.

— А это означает, что ты гэбэшник.

Ворошилов снова кивнул.

— Но ведь вы не станете с кем-либо делиться своим открытием, верно, Шота Михайлович? К чему? Это не относится к делу. Кем бы я ни был, я поступил бы точно так же, застукав вас у передатчика.

— Но почему? Вы ненавидите Лопатина… — выпалил Руставели, чувствуя, что вот-вот тронется. С Лопатиным-то все было ясно с самого начала — гэбэшник как гэбэшник, — но Ворошилов?..

— Лопатин — свинья, — отчеканил химик. Потом, тщательно подбирая слова, продолжил: — Но он выполняет приказы, полученные не только от полковника Толмасова, но и от всей нашей Родины. Вы не имеете права мешать ему выполнить его миссию.

— Нет? А что если его шестипалый корефан начнет палить в американцев? Юрий Иванович, миссис Левитт рисковала собой, перелетая через каньон, чтобы помочь Валере. Неужели я не могу отплатить им хотя бы тем, что предупрежу об опасности?

Ворошилов нахмурился. Выглядел он, как всегда, эдаким старательным, незлобливым тихоней. «С мотором пламенным в груди», — подумал Руставели. К сорока годам пора бы и научиться разбираться в людях. Хотя чего уж теперь…

— Лопатин и САМ, вполне вероятно, подвергнется опасности, — ответил химик. — Брэгг ушел от ответа, когда его спросили, снабжал ли он минервитян стрелковым оружием. Если бы он прямо сказал «нет», Толмасов, возможно, оставил бы Лопатина здесь. А так ему пришлось сопровождать Фралька.

— А как ты думаешь, что сказала бы Катя, если бы узнала, что ты столь доблестно прервал связь? — спросил Руставели. — Как ты считаешь? — До сего момента он никогда не задумывался о том, что у сотрудника КГБ могут быть какие-то чувства, что гэбэшник может любить, страдать… Или, как все нормальные люди, приходить после работы домой к жене и детям и, плюхнувшись в кресло, жалобно сообщать супруге о том, какой тяжелый сегодня выдался денек.

Но Ворошилов… Может, он и ОТТУДА, но парень совсем неплохой. И — на этот счет Руставели мог заключить любое пари — действительно любит Катю Захарову. Очень любит.

— Не знаю, — ответил химик после долгого молчания. Он был явно расстроен. Затем кивнул на умолкший передатчик — В любом случае, говорить об этом сейчас слишком поздно.

Ворошилов круто развернулся и ушел в лабораторию, к своим пробиркам, анализам… » И к магнитофону с секретным переключателем», — про себя добавил Руставели.

— Дерьмо! — громко сказал грузин и что есть силы треснул по спинке кресла, но боли не ощутил: оно было обито поролоном. — Дерьмо!

* * *

Стук, стук, стук. Фрэнк опустился на колени, так, чтобы можно было работать геологическим молотком с большей точностью и аккуратностью. На такой мелкозернистый конгломерат он наткнулся впервые и собирал образцы с особым старанием.

Колени мерзли даже в утепленных штанах. Фрэнк вздохнул. Как же его задрал этот чертов холод! Уроженец Лос-Анджелеса, проживший там тридцать пять лет, он не имел опыта жизни в холодильнике. А когда на отборочной комиссии его спросили об отношении к морозному климату, Фрэнк, честными глазами глядя в лицо пожилому профессору, соврал, что на холод ему плевать. Профессора ответ удовлетворил.

Пэт тоже была родом из Калифорнии, но к минервитянской холодрыге относилась вполне нормально. По крайней мере, Фрэнку так казалось. Последнее время он частенько задавался вопросом, насколько вообще Пэт свойственна скрытность. Занимаясь с женой сексом, он иногда испытывал странные, не самые приятные ощущения, какую-то неуверенность, что ли… И это после стольких лет совместной жизни! Ладно, все как-нибудь перетрясется.

Краем глаза Фрэнк уловил какое-то движение и поднял голову. Что за черт, откуда здесь взялся минервитянин?

— Что ты делать здесь, самец клана Реатурова? — спросил он на языке омало.

Самец не ответил, но подошел поближе. Как ему удалось подкрасться так незаметно ? Неожиданно на поясе у Фрэнка запищала рация. В тот же момент он увидел в руках у минервитянина копья.

— Фрэнк! — кричала, срывая голос, Луиза в микрофон. — Ты где? Отзовись, Фрэнк!

* * *

— Боже мой, — выдохнул Лопатин, когда раздувшийся от гордости Джуксал показал ему окровавленные наконечники копий.

— У него был с собой маленький молоток, но я не дал ему возможности им воспользоваться. — Он поднял одну из рук, и в ней сверкнул геологический молоток, взятый у убитого.

— Боже мой, — повторил Лопатин. Теоретически ему очень нравилась идея войны с американцами, но теперь, когда минервитянин воплотил ее на практике, это повергло его в совершеннейший шок. Он закрыл лицо руками.

— Не позволяй своим глазным стеблям поникать, Олег Борисович, — сказал Фральк. — Ты же сам говорил, что человеки на этой стороне ущелья враждебны твоему великому клану.

— Да, но…

Мысли о катастрофических последствиях инцидента огненными красками расцвели в мозгу Лопатина. Янки точно решат, что именно он убил их товарища. По крайней мере, у него на их месте сомнений не возникло бы. Если в момент убийства поблизости шатался человек с автоматом, кому придет в голову вспоминать об аборигенах и об их жалких копьях? Впрочем, как выяснилось, не таких уж и жалких…

Лопатин усиленно ворочал мозгами. Профессиональная привычка хранить все в тайне глубоко, до мозга костей, въелась в его нутро, и теперь он понимал, что здесь она может сослужить ему плохую службу. Надо обязательно сообщить о случившемся на «Циолковский» и заявить, что он, Лопатин, не имеет к убийству американца никакого отношения. Главное не молчать. Нет ничего хуже молчания.

Он включил рацию и поднес к губам микрофон.

— Лопатин вызывает «Циолковского», — начал гэбэшник и лишь потом заметил, что индикатор режима ПЕРЕДАЧА не загорелся. Он переключился на ПРИЕМ. Динамик молчал. Никаких звуков. Даже атмосферных помех не слышно.

Трясущимися руками Лопатин открыл заднюю панель рации. На внутренних интегральных схемах тускло мерцали капельки воды. Во время переправы он держал рацию во внутреннем кармане телогрейки, но вода в нее все же попала; корпус не был водонепроницаемым. Конструкторы, прекрасно знавшие о царящей на Минерве вечной мерзлоте, просто не подумали об этом. Лопатин тщательно вытер капли носовым платком и попытался включить рацию еще раз. Ничего не вышло.

Может быть, дело не в воде? Рация, хоть и укрытая телогрейкой, наверняка много раз ударялась о камни, пока он взбирался по стене каньона. На первый взгляд все цело: ни сломанных плат, ни оборванных проводов, а без специальных приборов характер скрытой неисправности не определишь. Хорош современный инженер-электронщик, ничего сказать. Ладно, самобичеванием дела не исправишь, тем более что дело пахнет керосином.

Брэгг придет в неистовство, когда узнает о гибели своего подчиненного. А Брэгга побаивался даже сам Толмасов.

* * *

— Вы СВЯЖЕТЕСЬ с ним по рации и ВЫЯСНИТЕ, чем он занимается, вы меня поняли, Сергей Константинович?

«Рычит, как взбешенный тигр», — подумал Толмасов, впрочем прекрасно понимая состояние американца.

— Я вызываю его, полковник Брэгг, вызываю непрерывно, поверьте мне. Но он не отвечает.

— И Фрэнк Маркар тоже. Это вам ни о чем не говорит?

— Ни о чем хорошем, — признал Толмасов.

— Мне тоже, — рявкнул Брэгг. — Насколько я разумею, ваш человек тайно проник на нашу сторону каньона. Мне это не нравится, Сергей Константинович, о-очень не нравится. Смею вас заверить, что приму все возможные меры, дабы обеспечить защиту членов моего экипажа. Я пойду на что угодно. Только не говорите потом, что я вас не предупреждал.

— Я понял. — Попадись сейчас Лопатин полковнику на глаза, он бы точно вытряс из гэбэшника всю душу.

— Надеюсь, что поняли. Конец связи.

В палатке повисла гнетущая тишина. Толмасов долго сидел, глядя на рацию невидящим взглядом, а потом вскочил со стула. Миссия «Минерва», а вместе с ней и вся советская космическая программа трещали по швам, грозя разлететься в лоскутья. Сначала кто-то, находящийся на «Циолковском» — Руставели или Ворошилов, — выходит на связь с «Афиной», затем второй прерывает сеанс связи. В данный момент полковнику было почти все равно, кто выходил в эфир, а кто прерывал. Он анализировал факты.

Лопатин. Неужели гэбэшник настолько закусил удила, что даже не считает нужным связаться с командиром и доложить о ситуации? Нет, несмотря на всю свою гнусность, Лопатин не настолько глуп, чтобы выказывать открытое неповиновение руководителю экспедиции.

Полковник обернулся к Брюсову и Кате. Судя по их виду, его обмен любезностями с Брэггом ошеломил обоих.

— Какие имеются соображения, господа-товарищи? — спросил он. Может, чем черт не шутит, кто-то из них заметил что-нибудь, что он упустил из виду?

— То, что происходит, ставит под вопрос успех всего дела, — ответила Катя, и Брюсов кивнул в знак согласия.

«Очень ценное замечание, — ехидно отметил полковник. — Будто я сам не вижу. Как выпутаться? От кого ждать помощи?»

* * *

Ирв напряженно вглядывался в глубь каньона. Он брал с собой пистолет всегда, когда отлучался с «Афины», но только сегодня действительно ощущал на бедре его вес. Мысль об использовании пистолета против аборигенов приводила его в ужас. Мысль о возможном противостоянии «магнума» АК-74-ому тоже не радовала. Утешало одно: за пару дней до старта «Афины» антрополог догадался сходить к нотариусу и оформить завещание.

«Вообще-то это работа Брэгга, а не моя», — подумал он, стараясь слиться с растущим на краю пышным кустом. Эллиот — солдат, а антрополог, пусть даже и старающийся вести себя как натуральный «коммандос», — нет. Но Брэгг еще и пилот. Вторым пилотом-дублером считается Фрэнк, и его передатчик молчит уже полтора часа. Если с ним случилось ХУДШЕЕ, Эллиота надо беречь как зеницу ока. Пыль с него сдувать.

Внешне минервитяне, ползущие вверх по стене, ничем не отличались от Реатуровых самцов. Но самцов-омало в каньоне не было, это точно. Значит, те, которых видел сейчас Ирв, — враги. Скармеры, как их называют русские. Олег Лопатин тоже с ними.

Если бы не отчаянный вызов с «Циолковского», он и не знал бы, что западников сопровождает советский бортинженер. Подкрутив на бинокле наводку на резкость, антрополог разглядел его. Лопатин лез по склону, то и дело оступаясь и покачиваясь от ветра — это бросалось в глаза, так как сами минервитяне передвигались неожиданно плавно и ловко. На какое-то мгновение у Ирва промелькнула надежда, что человек среди аборигенов — это Фрэнк, но увы, роскошная меховая шапка, венчавшая голову русского, убедила его в обратном.

Как же скармеры сумели переправиться через каньон? Ирв отвел бинокль от Лопатина и посмотрел еще ниже, туда, где серебрилась вода. Потом направил бинокль на берег. Что это там? Какие-то большие корзины… Черт, да это же лодки. Что ж, в смелости скармерам не откажешь. Для того, чтобы пуститься в плаванье на столь ненадежных судах, нужно обладать недюжинной отвагой. Хотя, вполне возможно, они и не подозревали, на какой риск шли. Уцелели, благодаря собственному невежеству. Не все, конечно. Многие наверняка потонули.

Ирв снова направил бинокль на ползущих вверх скармеров. Его внимание привлекла плотная кучка воинов, столпившихся на большом плоском выступе, торчащем из скалы почти горизонтально. Когда они расступились и двинулись дальше, Ирв увидел распростертое на валуне неподвижное тело Фрэнка Маркара и едва не выронил бинокль.

Он вскочил на велосипед и покатил обратно к «Афине», неистово крутя педали.

* * *

«Уж лучше бы Дордал отпочковался самкой, — злобно подумал Тернат, — тогда этот кусок бегунковых испражнений умер… умерла бы молодой, не наплодив стольких подобных себе отпрысков — законченных идиотов».

— Что-то я не пойму, старший, это все еще наше владение, или уже Дордалово? — спросил молодой самец.

Тернат задумался. Он уже ходил этой тропой в начале лета, когда пытался убедить Дордала в реальности угрозы со стороны скармеров, но не достиг в этом успеха и теперь надеялся, что роль военачальника получится у него лучше, чем роль посланника.

— Все еще наша, Фелиг.

Глазные стебли самца разочарованно поникли.

— Значит, я не могу сломать вон тот забор?

— Боюсь, что нет. — Это был уже второй пустой загон, на который наткнулся отряд Терната после того, как солнце начало спускаться на запад, к Ущелью Эрвис. Снег припорошил все следы, но Тернат чуял прогорклую вонь от испражнений масси, и этот запах подсказывал ему, что двигаться следует на север.

— Мы отгоним в наше владение любое стадо скота, которое попадется на пути, — прокричал Тернат. Самцы приветствовали его слова радостным гиканьем

Граница между владениями Реатура и Дордала ничем отмечена не была; хватало того, что самцы, проживавшие по обе ее стороны, просто знали, кто отец их клана Поэтому Дордаловы подданные, если и болтались поблизости, то, видимо, сочли нужным не попадаться на глаза большому отряду чужаков, идущему с юга.

Запах от выделений масси усиливался, и Тернат начинал беспокоиться — а не ведет ли он отряд в ловушку? Вряд ли у самого Дордала хватит ума устроить засаду, но кто-то из более молодых и энергичных его самцов вполне мог додуматься до этого.

Фелиг окликнул старшего из старших и указал рукой на большой валун в нескольких десятках метров от тропы. Тернат повернул в ту сторону один глазной стебель и увидел спрятавшегося за камнем самца. Шпион Дордала?

— Сделаем вид, что не заметили его, и пройдем вперед. Потом неожиданно сменим направление и окружим валун, — сказал Тернат вполголоса. — Передай остальным.

Самцы омало невозмутимо миновали валун, прошли еще шагов двадцать, а затем, повинуясь жесту и короткой команде старшего из старших, вскинув копья и улюлюкая, устремились к соглядатаю.

— Возьмите его живым! — проорал Тернат. — Я хочу поговорить с ним.

Задумай шпион спастись бегством, далеко от девяти восемнадцаток молодых воинов ему убежать бы не удалось. Но он, похоже, бежать и не собирался. «Доходяга какой-то», — отметил Тернат. Даже смиренно расширившись, самец Дордала выглядел болезненно худым. А грязный настолько, что смотреть противно.

Однако кожа его, покрытая толстым слоем грязи, не посинела от страха, и спустя мгновение старший из старших понял почему.

— Ура! — завопил самец тонюсеньким голоском. — Мы вернем наш скот!

«Ошалел от испуга», — решил Тернат и опустил три свои копья — какая опасность могла исходить от эдакого заморыша?

— Вернем? Так ты что же, один из Реатуровых пастухов?

— Именно, старший из старших. Я — Эланти, погонщик масси и подданный отца клана нашего — Реатура. Наконец-то вы пришли. Я совершенно изголодался, пока кустами и оврагами крался за ворами, угнавшими наш скот.

— А-а… — сказал Тернат. — Фелиг, дай-ка ему чего-нибудь перекусить. — Пока Эланти, повизгивая от удовольствия, пожирал предложенную пищу, Тернат негромко спросил у воинов: — Кто-нибудь может подтвердить, что он действительно из наших?

Самцы заколыхали стеблями, поглядывая друг на друга и на Эланти. Наконец самец по имени Олгект, проживавший в северной части владения Реатура, подтвердил:

— Он — наш, старший. Я помню его. Эланти давно пасет масси у границы. — Несколько самцов дернули глазными стеблями в знак согласия.

На мгновение Эланти перестал жевать и произнес с укоризной:

— Это не делает тебе чести, старший из старших. Реатур узнал бы меня, не спрашивая.

Тут он был прав.

— На то Реатур и хозяин владения, чтобы знать такое, что пока неведомо мне.

— Хмм. Логично. — Эланти откусил кусок сушеного мяса, прожевал его, проглотил, а затем продолжил: — Дордаловы ворюги отогнали наших масси в маленькую долину неподалеку отсюда, где пасется их стадо. Они выставили охрану.

— Мы разделаемся с проклятыми грабителями, — мрачно заявил Тернат. — Сколько бы их там ни было.

— Не сомневаюсь, — ответил Эланти, не прекращая жевать. — Не сомневаюсь, что ты покажешь этим подонкам, где бегунки зимуют. Однако позволь мне показать тебе, как к ним лучше подобраться. Я ведь следил за ними и знаю, откуда они не будут ждать атаки. Зачем тебе рисковать жизнями своих самцов?

— Разумно, — одобрил Тернат. — Если ты говоришь истину и поможешь нам, Эланти, отец клана вознаградит тебя. — «Если лжешь, больше никогда никого предать не сможешь», — хотел добавить он, но не добавил.

Пастух оказался на редкость понятливым парнем.

— Не вознаграждение меня интересует. Я лишь желаю вернуть отцу клана его скот. Впрочем, от нескольких Дордаловых масси в подарок я бы не отказался. За мои труды, так сказать.

— Ты их получишь, — пообещал Тернат, едва удержавшись, чтобы не закачать глазными стеблями. Алчность, прозвучавшая в словах Эланти, насмешила его. За этим пастухом следовало присмотреть. Слишком много амбиций для столь тщедушного самца.

* * *

Ламра критическим взглядом оглядела себя со всех сторон. Вообще-то она уже привыкла к шести выпуклостям над ногами, но иногда все-таки задавалась вопросом — а не делают ли они ее смешной в глазах других? Впрочем, такие моменты были редки. Почки — это нормально и естественно, разве нет?

Ламра попыталась вспомнить, как выглядела раньше, до появления почек, и после недолгих размышлений пришла к выводу, что она ничем не отличалась от других самок.

И была, между прочим, даже проворнее многих своих подружек, которые теперь больше не приглашают ее поиграть вместе, поскольку считают неуклюжей и медлительной.

Дверь приоткрылась, и в зал вошел Реатур, очень усталый на вид, с поникшими руками и глазными стеблями. Однако к сбежавшимся самкам он отнесся с обычной терпеливой лаской: похвалил изрисовавшую всю стену Пери и одобрительно прогнул пару глазных стеблей, когда Морна и Нумар продемонстрировали ему, как ловко они умеют играть с мячом.

Ламра осталась на месте, понимая, что, скорее всего, не сможет сама протолкнуться к хозяину владения, а потому лучше подождать его, но вскоре не вытерпела и крикнула:

— Реатур!

Два его глазных стебля повернулись в ее сторону.

— Твоя очередь придет, малышка, — ответил он и заговорил с какой-то прыткой юной самкой.

Обещание успокоило Ламру, но совсем ненадолго, и она вновь позвала:

— Реатур!

— Погоди! — отозвался он довольно резко. Единственное, что оставалось делать Ламре, — это стоять и переминаться с ноги на ногу, с ноги на ногу, с ноги на ногу.

Наконец хозяин владения, на прощание погладив молодую самку, снова обратил свой взгляд к Ламре.

— А теперь, малышка, ступай за мной, нам нужно поговорить.

Он провел ее в одну из маленьких комнат; остальные самки почтительно расступились перед ними. Поначалу все они возмущались тем, что Реатур как-то особенно выделяет одну из них, но очень скоро привыкли к этому — как привыкали ко всему: к тем же человекам, к примеру.

— Ну, малышка, чем ты занималась с тех пор, как я виделся с тобой в последний раз? — спросил хозяин владения.

Ламра взмахнула куском пергамента.

— Я выучила много новых знаков. Смотри, вот эти говорят: «В тот год растаяло так много льда, что потолок… » Дальше я не разобрала, — она указала пальцем на непонятное слово.

Реатур обратил к пергаменту глазной стебель.

— «Потолок обвалился». А ты молодчина, Ламра. Потрудилась на славу.

— Ты тоже много работаешь, — ответила самка. — Иначе навещал бы меня гораздо чаще.

Хозяин владения с шипением выпустил воздух из дыхательных пор.

— Ты права, маленькая. Работы у меня много, — он неожиданно умолк, а затем добавил: — И работы трудной.

— Но почему ты так печален, Реатур?

— Причин много. Одна из них в том, что человекам по-прежнему не везет в их опытах с самками элоков, а время твоего почкования неумолимо приближается. Я никогда не хотел, чтобы ты умирала, Ламра, но появившаяся было, а теперь угасающая надежда на твое спасение причиняет мне боль.

— Да я и сама не хочу умирать, Реатур. Может, и не умру. А если все же умру, ну что ж…

— Не говори об этом, — попросил хозяин владения, и Ламра не стала повторять древнюю поговорку о старых самках. Помолчав немного, он продолжил: — Знаешь, Ламра, самцы Дордала украли наших масси, а скармеры пересекли Ущелье Эрвис с помощью штуковин, которые они называют «лодками» и убили одного из человеков. А в остальном все ХОРОШО.

Ламра не всегда понимала сарказм, присущий Реатуру, не поняла его и сейчас. Ее поразило известие о гибели человека. Неужели они способны умирать?

— Которого из них убили? — спросила она озабоченно; странные существа стали для нее друзьями. Особенно трое из них.

— Самца по имени Фрэнк, — ответил Реатур.

Ламра почувствовала некоторое облегчение. Человека по имени Фрэнк она видела всего один раз и почти его не помнила. Но выразить сочувствие все равно следовало.

— Как прискорбно. Ведь человеков так мало. Они, должно быть, грустят по погибшему.

Реатур сердито взмахнул руками и слегка пожелтел.

— Мы будем грустить куда сильнее, чем они, если не сможем сбросить проклятых скармеров на дно ущелья. Когда во главе нашего владения встанет новый хозяин — хозяин-скармер, — твои отпочковавшиеся, скорее всего, погибнут не своей смертью. А что сделает скармерский вождь с тобой? Не знаешь? А я знаю — ничего хорошего.

Ламра поняла, что синеет. Слова Реатура о том, что с ней сможет сделать плохое какой-то другой самец, привели ее в ужас.

— Тогда нам нужно победить этих… скармеров, — тихо сказала она. — И мы их одолеем, я уверена. У них ведь нет такого хозяина, как ты, — в ее голосе прозвучала гордость, а глазные стебли радостно качнулись.

— Хотел бы я, чтобы это было так просто, — вздохнул Реатур, снова зеленея. — Напрасно я беспокою тебя разговорами о делах, которые должен решать сам. Прости.

Реатур почтительно расширился и вышел прочь, не дав Ламре возможности ответить ему тем же.

* * *

Пэт шла к загону, опустив голову, но глядя куда угодно, только не себе под ноги. Споткнувшись о камень, она едва не упала.

— Осторожно, — уже не в первый раз повторил Ирв.

— Извини, — буркнула Пэт отрешенным голосом.

— Послушай, — осторожно сказала Сара, — может, тебе лучше вернуться на корабль?

В глазах у Пэт появилось осмысленное выражение, и она покачала головой.

— Нет. Мне там нечего делать. Когда я помогаю тебе, это помогает мне отвлечься от мыслей… о Фрэнке.

Сара внимательно посмотрела на мужа. Тот кивнул — мол, Пэт права. Сара пожала плечами, но ничего не сказала, а лишь еще больше нахмурилась. И было отчего — до сих пор, несмотря на все старания, не удалось спасти ни одну беременную самку элока. А тут еще вторжение с запада. Если скармеры одержат верх над омало, то продлять жизнь Ламре, возможно, и смысла не имеет.

Ирва же больше всего беспокоило то, что скармеров сопровождал Олег Лопатин. Судя по реакции Толмасова, советский полковник и сам не в восторге от поведения своего бортинженера. А тот, похоже, больше не подчиняется своему командиру. И имеет при себе АК-74.

Против «Калашникова» с шестью — вернее, теперь уже с пятью — пистолетами не попрешь.

— Как мы будем обороняться, если что? — спросил он у Сары тихо, так, чтобы не услышала Пэт.

Сара лишь раздраженно мотнула головой — то ли не зная, что ответить, то ли не желая думать об этом сейчас. «А возможно, и то, и другое», — решил Ирв.

Беременная самка уже настолько привыкла к «человекам», что даже не попыталась ни боднуть их, ни отковылять в дальний угол загона. Только обратила к ним еще один глазной стебель, когда они подошли поближе.

— Теперь надо ждать, — хмуро сказала Сара. Ирв догадывался, что долго ждать не придется:

почки у самки набухли так, что, казалось, вот-вот лопнут. Впрочем, как случается и у беременных женщин, готовность элочицы разродиться могла оказаться обманчивой. С месяц назад Ирв, Пэт и Сара провели на морозе, в загоне, трое суток рядом с самкой, которая, казалось, с минуты на минуту должна была разрешиться от бремени… И стоило им отлучиться на одну ночь, как наутро по загону сновали шестеро детенышей, не обращавших никакого внимания на лежавшую в луже собственной крови маму.

Правда, в тот раз просто сидеть и ждать было легче, потому что тогда скармеры еще не перебрались через ущелье и не убили Фрэнка. Ирв ловил себя на мысли, что его беспокоит не столько смерть друга, сколько состояние Пэт. Она совершенно ушла в себя и в данный момент, вместо того чтобы по обыкновению язвительно комментировать происходящее, без толку слонялась по загону, едва не натыкаясь на жерди. Если Сара или Ирв спрашивали ее о чем-то, она отвечала односложно — «да» или «нет». Поэтому они и друг с другом практически не разговаривали состояние депрессивной скорби очень заразительно. В общем, время тянулось невыносимо медленно.

— Кожа начинает трескаться. Будьте готовы, — наконец воскликнула Сара, не спускавшая глаз с набухших почек.

Ирв мгновенно подскочил к самке и положил ладони на две ее почки, слева от Сары. Спустя пару минут к ним подошла Пэт и взялась за две почки справа.

— Попробуем действовать по-другому, — сказала Сара. — Надо сразу же перекрыть кровотоки. Возьмите, — она протянула Пэт и Ирву по паре хирургических зажимов. — Как только детеныши отвалятся, зажимайте кровеносные сосуды. Сначала перекройте один, потом другой. Прошу об одном: как можно быстрее.

Ирв помнил, как истекали кровью Байал и другие «подопытные» самки, и понимал, что жена права. Вот уж где действительно промедление смерти подобно.

Элочица стояла совершенно спокойно. Разрывы удлинились уже настолько, что Ирв увидел шевелящиеся ножки детенышей, готовых спрыгнуть на землю.

— Сейчас отпочкуются, — выдохнула Сара. Вскоре стали видны кровеносные сосуды, связывавшие новорожденных с матерью. Еще секунда, и они оборвутся…

Как всегда, отпочкование произошло совершенно неожиданно. Только что Ирв лицезрел детенышей прикрепленными к самке — и вот они уже свалились на землю и резво устремились прочь.

Он все же успел защелкнуть зажимы достаточно быстро; поток крови, пару секунд бивший ключом, почти прекратился Довольный собой антрополог взглянул на жену — та тоже оперативно справилась со своей задачей и ответила ему кивком.

— Как дела у тебя? — в один голос спросили они у Пэт.

— Один зажим на месте, — помедлив, отозвалась та. — Сейчас прикреплю второй.

— А, ч-черт! — воскликнула Сара, метнувшись к подруге. — Давай его мне, живо1 — Она выхватила из рук остолбеневшей Пэт зажим и прищепила им кровеносный сосуд. «Слишком поздно, — подумал Ирв, увидев лужу крови, расплывающуюся на снегу. — Одним трупом больше».

— Это я виновата, — пролепетала Пэт, глядя на обмякшее тело рухнувшей на розовый снег самки — Простите меня.

— Да ладно, чего уж теперь… — Сара вздохнула. — А я ведь надеялась, что нам удастся спасти беднягу. Тогда и Ламра могла бы рассчитывать на удачную операцию.

Они с Ирвом нагнулись над трупом и быстро сняли окровавленные зажимы.

— Ну что, пошли? — спросил он, глядя вслед Пэт, которая, словно сомнамбула, медленно брела к воротам загона.

— Наверное, мне следовало взять в помощь кого-нибудь из минервитян, — вполголоса сказала Сара. — От Пэт сейчас мало толку; Я не виню ее, но…

— Наверное, — согласился Ирв, затем, после секундного раздумья, покачал головой. — Нет, тут ты не права. Насколько я разобрался в психологии местных мужиков, никто из них — кроме Реатура и, может быть, Терната — не одобрил бы мысль о борьбе за спасение жизни самки какого-то элока. Да и сам Реатур не разбежался бы с помощью, не питай он нежных чувств к Ламре. Но Тернат сейчас далеко, а у Реатура…

—… море других проблем, — закончила за него Сара, — в которых и нам придется разбираться. Разве нет?

ГЛАВА 10

Минервитянские летние денечки не казались особенно холодными Лопатину, привыкшему к временами весьма суровому московскому климату Чего не скажешь о летних ночах — стабильно десяток, а то и больше градусов ниже нуля От такого и сибиряк бы взвыл, особенно если учесть, что проводить эти ночи гэбэшнику приходилось под открытым небом.

Все это напоминало Лопатину учебные сборы, на которые он ездил в юности, будучи курсантом военного училища. Правда, тогда это был охраняемый со всех сторон лагерь и рядом находились товарищи, такие же курсанты, как он, а сейчас…

Сейчас Лопатин торчал в гуще Фралькова «воинства», потрепанного переправой через Каньон Йотун. Хорошо еще, что омало пока не предприняли мер по отражению нашествия. Завтра, если повезет, скармеры выберутся-таки из страшного ущелья на равнину и разделаются с восточниками.

«Только без меня», — сказал себе Лопатин.

Конечно, неплохо было бы проучить самонадеянных америкашек, возящихся, будто с малым ребенком, с отсталым феодальным строем омало, вопреки незыблемой логике диалектического материализма… Но без связи с «Циолковским» он этого делать не станет.

Выход из строя рации в корне поменял всю ситуацию.

Если советский офицер проявил враждебность по отношению к экипажу «Афины», не получив на это санкции руководства, то последнее, мягко говоря, не одобрит подобного поведения. Теперь янки в Хьюстоне и Вашингтоне глотки себе надорвут, вопя об убийстве Фрэнка Маркара.

Московское начальство, естественно, станет утверждать, что Лопатина послали через Каньон Йотун всего лишь в качестве наблюдателя, но самого его по возвращении чистеньким явно не отпустит. Не скажут: гуляй, мол, Вася. Стало быть, самое разумное, что ему можно придумать сейчас, это как можно скорее добраться до своих… нет, лучше до американцев, и по-быстрому объяснить им, что же произошло на самом деле.

Лопатин огляделся вокруг. Скармеры спокойно спали В любом подобном лагере на Земле путь гэбэшнику освещали бы костры… и они же сделали бы его видимым для дозорных. Минервитяне костров не жгли: погодка их вполне удовлетворяла. А вот караулы наверняка выставили. Лопатин надеялся, что темнота позволит ему избежать встречи с ними.

Выскользнув из спального мешка, он аккуратно свернул его и запихнул в рюкзак. Автомат повесил на плечо. Конечно, лучше бы держать его на изготовку, но обе руки должны быть свободны Да и что толку открывать пальбу? Ну, укокошит он десяток-другой скармеров, и что потом? Только шума наделает… да и на советской миссии после такой бойни можно будет поставить жирный крест.

Лопатин осторожно двинулся вперед по склону, осторожно огибая спящих скармеров и размышляя о том, каким образом он потом, уже повидавшись с Брэггом, переберется через Каньон Йотун, чтобы попасть на «Циолковский». Если самцы Фралька, от которых он собирается улизнуть сейчас вместе с автоматом, повстречают его на обратном пути, то ничем хорошим эта встреча не кончится. Впрочем, может, это и не важно? После смерти Маркара одно местечко на «Афине» освободилось.

Неужели придется лететь домой с янки? Домой… Лопатин горько усмехнулся. До Земли бы добраться, а о возвращении на Родину, видно, придется забыть. Времена, конечно, изменились, и в лагерь его, как советских солдат, возвращавшихся из фашистского плена и виноватых только в том, что увидели, как живут люди в Западной Европе, не посадят. Однако изменились они не настолько, чтобы КГБ с распростертыми объятиями принял своего сотрудника, побывавшего в лапах ЦРУ. А в том, что американские спецслужбы крепко ухватятся за такой лакомый кусочек, как советский космонавт, Лопатин не сомневался.

Ему хотелось и смеяться, и плакать, и материться одновременно. Он-то всегда считал себя хорошим коммунистом и лояльным советским гражданином, а вот поди ж ты, обстоятельства толкают его на дезертирство, и он им повинуется.

Наконец Лопатин выбрался за пределы лагеря и теперь пошел быстрее, не опасаясь отдавить глазной стебель какому-нибудь спящему скармеру.

Сильнейший ветер на мгновение разорвал низкий облачный покров, и гэбэшник заметил в образовавшемся просвете одну из местных лун — какую именно, он не знал. Ее тусклый свет немного разбавил почти кромешную темень. Беглец прибавил шагу.

Лунный свет все же подвел его.

— Стой? Кто идет? — крикнул дозорный воин. Лопатин замер. Слишком поздно — абориген не только увидел, но и узнал его. — Человек! Человек убегает от нас! — заголосил минервитянин.

Лопатин метнулся в сторону.

— Туда! Он побежал туда! — закричал у него за спиной дозорный.

Матерясь на чем свет стоит, гэбэшник со всех ног припустил прочь от лагеря. «Не паникуй», — приказал он себе. Гористый склон давал возможность укрыться. Пригнувшись, Лопатин перебегал от валуна к валуну, надеясь, что проклятый караульный потеряет его из виду. Минервитянская луна, как назло, и не думала исчезать за облаками. Если несколько мгновений назад беглец был рад узреть небесное светило, то теперь от всей души желал ему провалиться в тартарары.

Притаившись за очередным камнем, он прислушался к шуму, доносящемуся из лагеря. Судя по всему, по его следу цепочкой двигался отряд самцов, перекликавшихся между собой. Лопатин поежился. И в самом кошмарном сне такое не привидится — человека преследует стая вопящих вакханок.

А самцы все приближались. Приближались на удивление быстро. «Как им удается так хорошо ориентироваться?» — спросил себя гэбэшник и спустя секунду получил ответ, услышав крик одного из преследователей:

— Да не туда, болван! Запах ведет вон в ту сторону!

Запах! Лопатин выпрямился и побежал, уже не пытаясь прятаться за камнями. Что толку, если аборигены чуют его по запаху? Надо было прихватить с собой на Минерву один из тех вонючих спецпорошков, с помощью которых сбивают со следа собак. Очень бы сейчас пригодился.

Лопатин подавил соблазн развернуться и выпустить в догоняющих его воинов пару коротких очередей из «Калашникова». Несомненно, это бы их припугнуло хорошенько. Нет, огонь открывать нельзя.

Автомат гэбэшник с плеча все же снял… И тут неизвестно откуда выскочивший самец сильным ударом копья вышиб оружие у него из рук. АК-74 с металлическим стуком упал на мерзлую землю и откатился в сторону. Лопатин нырнул вслед за автоматом и тут же почувствовал, как скармер схватил его за плечи.

Копье самец выронил, а может, сам отбросил, чтобы не мешало в рукопашной схватке. Изловчившись, гэбэшник пнул противника чуть повыше одной из ног. Тот взвыл, но вцепился в обидчика когтями, порвав ему одежду. Один из когтей оцарапал Лопатину щеку, едва не выцарапав глаз.

Подбежали еще несколько воинов.

— Человек, у нас у всех есть копья, — закричали они. — Не сопротивляйся, иначе мы проткнем тебя.

Лопатин понял, что придется подчиниться. Убедившись в том, что противник перестал дергаться и больше драться не намерен, самец отпустил его.

— Так-то лучше, — пробормотал минервитянин. — А то едва внутренности мне не вышиб своей проклятой здоровенной ногой.

По этому голосу, в котором чисто профессионального интереса было больше, чем ярости, Лопатин узнал Джуксала.

— Вот его оружие, — доложил из темноты другой самец.

— Хорошо, — отозвался Джуксал. — Подбери его. Оно нам понадобится, в отличие от его хозяина. Без своих инструментов человеки совсем не опасны.

Подталкивая пленника в спину древками копий, аборигены отконвоировали его обратно в лагерь и подвели к Фральку.

— Олег Борисович, уж не сошел ли ты с ума? — спросил старший из старших по-русски, что не прибавило Лопатину надежды на легкий разговор.

— Нет, — выдохнул он.

— Тогда в чем дело? — Фральк вскинул вверх руки, как это сделал бы чем-то взволнованный или расстроенный человек, но поскольку рук у самца было втрое больше, то и жест его показался гэбэшнику в три раза более выразительным.

— Политика. Человечья политика. Извини, Фральк, но я больше не помогать тебе против омало и других человеков.

Лопатин ожидал, что его слова еще больше расстроят старшего из старших, но тот лишь как-то странно закачал глазными стеблями и сказал примерно то же самое, что и Джуксал несколькими минутами ранее:

— Олег Борисович, теперь уже не важно, будешь ли ты нам помогать или нет. У нас твой автомат, у нас твои пули. Ты нам больше не нужен.

Фральк повторил то же самое по-скармерски, обращаясь к стоявшим вокруг самцам. Те ответили ему тем же странным покачиванием стеблей, и Лопатин наконец догадался, что оно означало злорадный смех. Нормальный, почти человеческий, злорадный смех.

* * *

Прежде Реатуру никогда не доводилось видеть больше половины восемнадцати скармеров сразу. Впрочем, будь на то его воля, он бы предпочел не видеть их и впредь. Сейчас же прямо на него из Ущелья Эрвис двигалось много, очень много скармеров.

Ближе к вершине ущелья склон его становился все более покатым, и скармеры наступали почти так же быстро, как если бы они шли по равнине. И все же некоторая крутизна у склона имелась, и вскоре захватчикам предстояло убедиться в том, что омало не ждали врага, сложа руки, а подготовились к его встрече.

Который из них. Фральк? Хозяину владения очень хотелось самому разобраться с наглецом, но он понимал, что не сможет позволить врагам приблизиться настолько, чтобы одного из них можно было отличить от другого. Наступающие все еще находились за пределами досягаемости копий и дротиков омало. «Ну и ладно,. — подумал Реатур, — возможно, нам и не придется тратить на них копья».

— Готовы, воины? — окликнул он своих подданных. Выстроившиеся в неровную шеренгу самцы криками и взмахами рук подтвердили свою готовность. — Тогда толкайте! — прокричал хозяин владения.

В течение последних нескольких дней омало прикатили к краю ущелья множество больших камней. Теперь они стояли по трое и по четверо возле каждого. По команде Реатура самцы посильнее, поднапрягшись, столкнули валуны вниз.

В том, что склон все-таки недостаточно крут, Реатур убедился сразу. Два-три валуна откатились всего на несколько шагов. Еще несколько, перевернувшись пару раз, застряли в глубоких ямках. Правда, остальные покатились вниз и, набрав скорость, обрушились на передние ряды наступающих скармеров.

Воины омало издали торжествующий клич, видя, как валуны крушат ненавистных врагов и как те извиваются в агонии.

— Не мешкайте! — прокричал Реатур. — Подавайте еще камни!

Но как только омало устремились к другим камням, произошло нечто ужасное. Нечто настолько не понятное хозяину владения, что он на мгновение оторопел. Он увидел вспышки огня, исходящие от одного из скармеров, и услышал громкий лающий рев. Что-то просвистело совсем рядом, и его, Реатуровы, самцы начали падать на землю, крича от страха и боли.

Рядом со скармером, метавшим вспышки, хозяин владения разглядел человека. Незнакомого человека. Это ему кое-что объяснило. Очевидно, скармеры получили от пришельцев некое мощное и смертоносное оружие. У самца, упавшего в двух шагах от Реатура и корчившегося на земле, между двух рук зияло отверстие, похожее на то, какое могло бы получиться от удара дротиком. Пока хозяин владения ошеломленно глядел на своего воина, тот еще раз дернулся и затих, потеряв слишком много крови, хлынувшей из страшной раны.

Лающий рев повторился, и опять что-то просвистело мимо Реатура. Послышался влажный чмокающий звук — и самец позади него пронзительно завизжал. Реатур указал рукой на скармера со странным оружием.

— Убейте его!

Новая партия камней покатилась вниз. Один из них едва не угодил в человека, а другой непременно расплющил бы скармера, не отскочи тот в сторону. Он снова направил на омало свое грозное оружие.

— Еще камней! — возопил Реатур. — Еще! Еще! Несколько камней покатилось вниз по склону, в то время как некоторые самцы омало уже улепетывали в сторону замка. Хозяин владения не посмел обвинить их в трусости; он и сам испугался странного оружия, которое убивало и наносило ужасные раны почти всякий раз, когда вспыхивало и лаяло.

А скармеры, воодушевленные позорным бегством части Реатурова воинства, уже достигли края ущелья и теперь делали обходной маневр, намереваясь взять в кольцо оставшихся на поле боя омало. Если бы им удалось окружить самцов Реатура, они не спеша разделались бы с ними, даже не обладая проклятым человечьим оружием. С ним же… Хозяину владения не хотелось думать об этом.

— Отступаем! — воскликнул он, сгорая от стыда, но понимая, что другого выхода нет. — Сохраняйте порядок!

Самцы повиновались. И, к облегчению Реатура, скармеры позволили им отступить. «Почему бы и нет?» — горько подумал хозяин владения. Они уже добились, чего хотели — выбрались из ущелья на равнину. Единственное, что теперь оставалось, это утешать себя тем, что каменная лавина все же уничтожила немало врагов.

— Мы причинили им порядочный урон, отец клана, — словно прочел его мысли тяжело шагающий рядом Эноф.

— Да, — вздохнул хозяин владения; он не мог позволить себе роскоши принять желаемое за действительное, не сейчас, во всяком случае. — Мы убили многих, но и они нас крепко потрепали. Даже крепче, чем мы их, Эноф. И я не знаю, кто одержит верх при следующей скармерской атаке.

* * *

— Ну так что же мы теперь будем делать?

Саре претила перспектива полного и безоговорочного повиновения мыслям и решениям Брэгга. Она с самого начала считала, что назначение руководителем научно-исследовательской экспедиции кадрового военного — это продукт скудоумия вашингтонских чинуш, воззрения которых на внеземной разум основываются на низкопробных фантастических видеофильмах. Если уж инопланетяне, то обязательно враги, а раз враги, с ними нужно сражаться, следовательно командовать должен военный. Как просто. Просто до тупости.

Но сейчас экипаж «Афины» оказался вовлеченным в чистой воды военный конфликт. Хорошо хоть, что не все минервитяне — враги; некоторые из них даже стали добрыми, хорошими друзьями «человеков». Во всяком случае, друзьями лучшими, чем тот же Олег Лопатин, чей «Калашников» убил и покалечил многих аборигенов.

Сара никогда не практиковалась на огнестрельных ранениях, которые на телах минервитян выглядели еще ужаснее, чем на людях, поэтому она в конце концов решила без обиняков спросить у Брэгга, что делать, — ведь он, как-никак, сам воевал. Но вместо того чтобы ответить, командир, нахмурившись, повторил ее же вопрос:

— Что мы будем делать? Откровенно говоря, не знаю. Будем надеяться, что старина Лопатин захватил с собой не слишком много обойм.

Сара поджала губы. Она ожидала услышать что-то более конкретное.

— У тебя в каюте…

Эллиот осклабился.

— Откуда ты знаешь, что там, у меня в каюте? Мне ведь даже ни разу не удалось затащить тебя туда.

— Слушай, не заткнуться бы тебе… — Сара и сама изумилась прозвучавшей в ее голосе ярости и продолжила, теперь уже тщательно подбирая слова: — У тебя в каюте есть большой сейф, который ты всегда держишь запертым. Вот я подумала, что там…

— … Что там у меня лежат себе, пылятся несколько автоматов «узи», присыпанных гранатами, — ответил он за нее. — К несчастью, ничего подобного там нет. А может, и к счастью.

Сара сложила руки на груди.

— Так что же ты там хранишь? — Она снова начинала злиться на Брэгга, на сей раз из-за разрушенных надежд.

— Так, кое-что, — уклончиво ответил командир, затем все же снизошел до частичного объяснения: — Например, спецшифры, которые не дай Бог нам когда-нибудь использовать… Я хочу сказать, что существуют вещи гораздо более неприятные, нежели один спятивший русский.

— Например? — спросила Сара с подозрением.

— Например… экипаж «Циолковского» в полном составе предпринимает против нас атаку, целенаправленную атаку, не случайную. Или аборигены, несмотря на отсутствие у них высоких технологий и прочего дерьма, окажутся кем-нибудь вроде агрессивных телепатов и вознамерятся завладеть «Афиной». Ну, типа как в «Захватчиках с Минервы»… Помнишь?

Несмотря на то, что для веселья особого повода не было, Сара хихикнула, вспомнив эту глупейшую ленту, ублюдочную «классику» фантастического боевика. Тамошние «минервитяне» совершенно не походили на настоящих и были одеты в какие-то безумные костюмы, имитировавшие «шкуры». Об общем уровне «шедевра» говорило хотя бы то, что в некоторых сценах в складках «шкур» предательски поблескивали замки-молнии.

— Помнишь ту дребедень? — Брэгг и сам негромко засмеялся. — А вообще, если хочешь знать, я бы с удовольствием выкинул весь хлам из сейфа и заменил бы его кое-чем другим.

— Чем же?

— Дюжиной бутылочек доброго виски. Самого старого и крепкого.

— Ну ты даешь, — только и вымолвила Сара.

* * *

Фральк удовлетворенно наблюдал за возвращением последнего отряда, который он посылал в северные земли владения омало. Воины гнали стадо масси и элоков, вполне достаточное для того, чтобы в течение нескольких дней кормить всю армию.

— Мы будем выжимать владение омало до тех пор, пока глаза Реатура не отвалятся от глазных стеблей, — важно заявил старший из старших.

Солдаты и офицеры клана Хогрэма ответили на его слова приветственным гиканьем и покачиванием глазных стеблей.

— Да пусть само владение погрязнет в пурпурной чесотке! — неожиданно выкрикнул кто-то. — Не о нем нам нужно сейчас думать, а о том, как разбить армию омало.

Торжествующее гиканье утихло. В рядах воинов произошел маленький переполох; самцы, шедшие рядом с крикуном, поспешили отойти от него подальше, будто желая показать, что вовсе не разделяют его мнения. Кто этот дерзкий? Фральк пристально вгляделся в толпу. Ну разумеется, Джуксал собственной персоной. Памятуя о заслугах ветерана перед кланом, как о старых, так и о совсем недавних — ведь именно он не дал человеку убежать, — старший из старших ответил твердо, но вежливо:

— Видишь ли, Джуксал, разграбляя владение врага, мы тем самым ослабляем и его армию.

Джуксал хмыкнул.

— Разобьем армию — и владение наше. Сейчас мы можем сделать с ним все, что угодно, но если омало разобьют нас, они вернут его себе. Лучше всего было бы добить их сразу после того, как мы выбрались из ущелья.

— Ты что же, забыл, в каком виде мы оттуда выбрались? — возмущенно спросил Фральк. — Эти проклятые валуны едва не передавили нас всех, несмотря на помощь автомата. — Старший из Старших даже немного втянул глазные стебли, демонстрируя, насколько неприятно ему вспоминать об этом.

— Омало выглядели намного хуже, — ответил Джуксал. — Иначе они не стали бы спасаться от нас бегством. Нам надлежало преследовать их, а не позволять им уйти.

— Всему свое время, — Фральк увидел, что его кожа начала приобретать желтый оттенок гнева, и усилием воли заставил ее снова стать зеленой. «На этот раз Джуксал не выведет меня из себя», — твердо решил он. Теперь, когда старый вояка у него под началом, а не наоборот — о, эти отвратительные, бесконечные упражнения с копьями и щитами! — он мог прислушиваться к его словам, а мог и напрочь игнорировать их. Фральк решил остановиться на последнем. — Через несколько дней, когда мы отдохнем и хоть немного залечим раны, тогда и предпримем новую атаку, дабы покончить с презренными омало раз и навсегда.

Однако старый грубиян и не думал сдаваться.

— Омало тоже будут отдыхать и поправляться, старший из старших, — почетный титул прозвучал в устах Джуксала почти как упрек.

Фральк снова начал желтеть и на этот раз уже не пытался скрывать свои чувства.

— Да, Джуксал, я — старший из старших, — гордо произнес он. — И я командую войском. Пожалуйста, помни об этом. Я командовал войском во время битвы и одержал победу. Не забывай об этом тоже.

— Победу ты, может, и одержал, но не знаешь, что делать с ней дальше.

— Воин Джуксал, я изгоняю тебя из армии! — пожелтев как солнце, Фральк сорвался на крик.

Джуксал с деланным почтением расширился и заковылял прочь. Но все-таки не удержался от последнего замечания:

— Не забывай о тех человеках, что на стороне омало. Как знать, может, и у них есть автоматы. Что тогда? Подумай об этом, КОМАНДИР. — К счастью, больше он ничего не добавил.

Что тогда? Фральку было неприятно думать об этом. Олег сказал, что у здешних человеков, наверное, нет автоматов. По крайней мере, у того, которого убил Джуксал, точно не было, иначе воин не подобрался бы к нему так близко, чтобы иметь возможность поразить копьем. Но после того, как Олег попытался убежать, Фральк перестал доверять ему и его словам. Стало быть, в речах мерзкого Джуксала вполне может таиться доля истины.

«А посему, — решил старший из старших, — сейчас нам следует вести себя крайне осторожно». В противном случае армия может прямиком угодить в западню. Так неопытный охотник торжествующе врывается в гнездо кронга, не ведая, что хищник только и ждал этого. Фральк вспомнил, как автомат Толмасова изрешетил грозного зверя на западной стороне Ущелья Эрвис. Чутье подсказывало ему, что у здешних человеков тоже имеются опасные штучки типа автоматов. Не может быть, чтобы не имелись.

* * *

— Вперед! — громогласно приказал Тернат, и его самцы, выкрикивая: «Да здравствует Тернат!», бросились сквозь низкий кустарник на воинов Дордала. В ответ те, естественно, проорали имя своего отца клана и выставили вперед копья. Громкое фырканье и посвистывание высвобожденных из-под власти грабителей масси только добавляло шума и неразберихи.

На этот раз неожиданной атаки не получилось. Конечно, ведь почти половина Дордаловых вояк, устроивших засаду карательному отряду омало, сумела убежать и предупредить своих. Жаль, что вражеские самцы не имели всего по две руки и по два глаза, как человеки, — тогда бы никому не удалось ускользнуть после того, первого боя.

Замечтавшийся старший из старших едва успел увернуться от дротика и тут же расширился, спасаясь от второго. На этот раз отряду пришлось иметь дело с довольно большой Дордаловой бандой К тому же теперь у неприятельских воинов имелось еще одно преимущество — они заняли хорошие оборонительные позиции за обломками стен и несколькими большими валунами.

— Воры! — истошно завопили самцы Терната, метнув по копью в вероломных соседей, которые, похоже, на оскорбление нисколько не обиделись.

— Почему вы не сидите в подвалах вашего замка в ожидании своих ненаглядных скармеров, которым якобы втемяшилось в головы на вас напасть? — проорал высокий самец, высунувшись из-за камня.

Тернат на миг застыл, пытаясь вспомнить, где он слышал этот голос, и вспомнил, хотя и чуть не заполучил дротик промеж глазных стеблей.

— Да ведь это сам Дордал! — прокричал старший из старших. — Омало, достаньте его, и тогда мы приведем домой еще больше масси!

Воины его отряда устремились вперед, выставив перед собой крепко зажатые в когтях дротики и копья. Не отстававший от них Тернат едва успел отразить щитом копье одного из воинов Дордала и мгновенно провел ответный удар, но тоже попал в щит, которым противник прикрыл нижнюю часть своего тела. Но нижнюю-то он прикрыл, а верхнюю на долю мгновения оставил незащищенной. Туда-то Тернат и направил сильный удар второго своего копья. Самец истошно взвыл, когда каменный наконечник вонзился в его пожелтевшую от ярости плоть. Тернат отдернул копье, и из раны противника потоком хлынула кровь, как у почкующейся самки.

Затем он набросился на другого солдата Дордала, с которым уже дрался один из воинов омало. Некоторое время вражеский самец пытался защищаться, но вскоре не выдержал напора двух противников и рухнул на землю, жалобно подвывая.

Брошенный кем-то камень сильно зацепил Терната чуть повыше одной из рук. Изрыгнув проклятие, старший из старших согнул глазной стебель, чтобы посмотреть на себя; на месте удара появилась небольшая опухоль, но крови не было. «Жить буду», — мрачно усмехнулся Тернат.

Он оглядел поле боя, выбирая себе очередную жертву… каковой не оказалось, поблизости во всяком случае. Бравада у Дордаловых вояк быстро улетучилась, когда они наконец-то сообразили, что у возглавляемого Тернатом отряда намерения более чем серьезные.

— Это работенка потруднее, нежели воровать беззащитных масси, не так ли? — прокричал Тернат.

Но Дордаловым воякам уже не хотелось отвечать оскорбительными замечаниями на колкости южан. Они немного отступили, рассчитывая укрыться за дальними валунами. Однако одного их желания оказалось недостаточно. Самец Терната, Фелиг, метнул дротик в северянина, высунувшего голову из-за камня, и тотчас же завладел его укрытием, устремившись туда в сопровождении нескольких воинов.

Вскоре сопротивление врага было подавлено полностью. Большинство самцов Дордала сдалось на милость победителя, остальные позорно бежали. Дордал попытался сделать то же самое, но трое воинов Терната успели схватить его.

— Отнимите у них оружие и позаботьтесь о раненых, — распорядился старший из старших и направился к Дордалу, потирая рукой место, в которое попал камень.

Крупный самец внушительной комплекции, Дордал был таким плотным, что казался расширившимся даже сейчас, когда стоял вытянувшись. Глазные стебли его, однако, понуро поникли. Дордал посмотрел на Терната, но не расширился, хотя и узнал его.

— Ты допустил ошибку, хозяин владения, — произнес Тернат, употребляя титул поверженного врага, дабы оказать тому надлежащее почтение.

— Что ты делаешь здесь, Тернат? — В голосе Дордала по-прежнему звучала гордость, но уж никак не замешательство. «Да он ничего не понял», — недоуменно подумал Тернат, затем сказал:

— Думаю, ты мог бы догадаться, хозяин владения. Мы возвращаем себе то, что нам принадлежало. Если бы вы не пересекли границу, мы не пришли бы сюда. А поскольку вы ее пересекли… — старший из старших предоставил Дордалу самому сделать выводы из сказанного.

Выводы оказались весьма странными:

— Я думал, вы все это время плели сказки про скармерское вторжение, чтобы соблазнить нас на кражу вашего скота.

«Ну и болван», — изумился Тернат, качнув глазными стеблями.

— Боюсь, твоя алчность простирается гораздо дальше границ твоего владения.

Дордал начал было желтеть, но, завидев, что Тернат угрожающе изогнул два глазных стебля, быстренько позеленел снова. При всей своей глупости он понимал, что сейчас не самый подходящий момент для того, чтобы взять да и разгневаться на победителя.

— Реатур решит, что с тобой сделать, — отчеканил Тернат. — Смею предположить, что он позволит тебе вернуться домой, после того как твой старший из старших заплатит нам хороший выкуп, такой, чтобы мог служить вам напоминанием — с кланом Реатура шутки плохи.

Дордал снова пожелтел от гнева, но на этот раз сдержать свои чувства был, похоже, не в состоянии.

— Мой старший! — возопил он. — Гревил не даст за меня и куска сушеного мяса! Как только он завладеет моими сокровищами и самками, то сразу забудет о моем существовании. Хапуга!

Тернат слегка качнул глазными стеблями: он пару раз встречался с сыном Дордала и остался о нем похожего мнения. Впрочем, Гревил вполне достоин своего папаши. Тернат почти не сомневался, что Дордал тоже не бросился бы выручать своего старшего из старших, угоди тот в плен.

— Думаю, Реатур что-нибудь придумает, — сказал он. — Если Гревил и в самом деле не проявит уважения и повиновения, которых заслуживает отец клана, тогда Реатур, возможно, пошлет на север новый отряд и поможет тебе вернуть свое владение… после того, как мы утихомирим скармеров, конечно.

— Да испражниться мне на ваших скармеров с высокой горы, — проскулил Дордал. — А если я верну свое владение с помощью самцов Реатура, то окажусь вечным его должником.

— Понятное дело, — с удовольствием констатировал Тернат. — Тебе следовало призадуматься об этом до того, как ты решил угнать наших масси. А сейчас собирайся. Совершим путешествие во дворец отца моего клана.

Дордал обиженно отвернул от Терната все свои глазные стебли, но старшего из старших это совершенно не задело. Поняв, что говорить с северянином больше не о чем, он пошел прочь. Дордал хотел сказать еще что-то, но передумал, сообразив, что слушать его больше некому.

А Тернат уже кричал на своих воинов, приказывая им построиться так, чтобы они могли конвоировать пленников и возвращенный скот и не растерять по дороге половину тех или других. Заодно он размышлял о неблагодарном отпрыске Дордала, Гренвиле, которому ничего не стоило при первой же возможности отнять у отца и имущество, и самок.

«Мое время еще придет, — сказал себе Тернат. — Незачем торопить события».

* * *

— Сомневаюсь, что сейчас на «Циолковском» кипит работа, во всяком случае та работа, что требует значительных умственных усилий, если только Юра в данный момент не читает Кате что-нибудь из своих лучших стихов, — с ленцой проговорил Руставели, откинувшись на спинку стула. Полчаса назад он отвез Катю на корабль.

Толмасов с неприязнью посмотрел на грузина.

— Здесь мы тоже от избытка работы не стонем, — мрачно заметил он.

— Вы, мой друг, слишком серьезны. Заметьте, я говорю вам об этом, по меньшей мере, в сотый раз.

— По меньшей мере, — согласился Толмасов. Руставели фыркнул.

— Но это не означает, что товарищ полковник не прав, Шота Михайлович, — вставил Брюсов, как всегда абсолютно непробиваемый по отношению к шуточкам биолога.

Толмасова мучило вынужденное безделье. Он привык осознавать свою значимость для всей миссии «Минерва» и теперь не находил себе места, чувствуя, что теряет ее остатки.

И все из-за этого чертова недоумка Лопатина!

«Афина» обкладывала матом Вашингтон и, как бы между прочим, Толмасова; Вашингтон материл Москву; а Москва по два раза на дню посылала по матушке того же Толмасова. Так что полковнику доставалось со всех сторон, а сам он не мог сделать втык даже Лопатину, потому что тот до сих пор не удосужился выйти на связь.

Попросить Хогрэма, чтобы тот послал весточку через каньон, тоже не представлялось возможным. Во-первых, местный хозяин владения и сам не имел возможности связаться со своей армией — перебраться через Каньон Йотун было для аборигенов столь же сложным делом, как «Афине» и «Циолковскому» слетать на Минерву.

Во-вторых, все проблемы между «человеками» Хогрэму что шли, что ехали. После радиосеанса с хозяином владения омало ему пришлось признать, что существуют пришельцы, с которыми он не знаком. Но в то, что где-то есть целая планета человеков, готовых вцепиться друг другу в глотки только потому, что один из них, проклятый Лопатин, спятил, старый скармер не поверил. Да и сам Толмасов не поверил бы, будь он Хогрэмом.

В принципе, экипаж «Циолковского» продолжал делать кое-какую работу — Брюсов проводил сравнительный анализ сельского и городского диалектов минервитянского языка, Руставели изучал многочисленных представителей местной фауны, Ворошилов и Катя ставили какие-то биохимические опыты, — но все это казалось сейчас Толмасову делом второстепенным.

— Ворошилова, кстати, ничуть не беспокоит молчание Лопатина, — напомнил полковнику Руставели.

— Тогда почему он прервал межкорабельную связь, когда ты вызывал американцев? — спросил Толмасов и сам же ответил: — Потому, полагаю, что его голова покатилась бы с плеч, если бы в «конторе»… — полковнику показалось, что он подыскал самую подходящую замену неприятной на слух аббревиатуре КГБ, — решили, что он ничего не предпринял, перехватив твой разговор.

— Думаю, есть и другие причины, — медленно проговорил Руставели. Медленно и, к некоторому удивлению Толмасова, вполне серьезно. — Юра возмущался, что Лопатин скопировал его стихи, посвященные Кате, и ввел их в свой секретный файл. В качестве улик, только для чего — не понял ни он, ни я.

— Я возненавидел бы любого, кто проделал бы такое по отношению ко мне, — заявил полковник и вдруг до него дошел полный смысл сказанного Шотой. — Погоди-ка. А каким образом Юрий узнал, что его стихи — в секретном файле Лопатина?

— Самым обычным, — Руставели пожал плечами. — Он их прочел.

— Это невозможно. — Положа руку на сердце, Толмасов и сам неоднократно пытался открыть пресловутый секретный файл, но всякий раз у него ничего не выходило. Если уж руководителя экспедиции не ознакомили со словами-ключами для проникновения в личный файл гэбэшника, то откуда их мог знать корабельный химик? — Разве что…

Руставели поймал взгляд полковника и кивнул.

— Именно. Но прошу отметить, что Я вам ЭТОГО не говорил.

— Конечно же нет, Шота Михайлович. Но Юрий! Кто бы мог подумать?

— Не пойму, чего не говорил Шота? — спросил Брюсов. — Что кто-то мог бы подумать о Ворошилове? — В голосе лингвиста прозвучало такое замешательство, будто Толмасов и биолог только что говорили на языке, скажем, индейцев-навахо.

— Пустяки, Валерий Александрович. Ничего особенного, — мягко сказал Толмасов. Иногда сталкиваешься с людьми настолько простодушными, что открывать им глаза на происходящие вокруг гнусности само по себе весьма гнусно.

Впрочем, гаденькое чувство самодовольного превосходства над наивным ученым теплилось в груди полковника всего пару-тройку минут. Потом он вспомнил, что совсем недавно считал таким же простачком и Ворошилова, который, как выяснилось, гусь еще тот.

* * *

— С тобой все в порядке, Реатур? — спросила Ламра, когда хозяин владения подошел к ней. Сегодня он почти не разговаривал с другими самками, а сразу дал ей знак отойти в сторонку для беседы.

Если в прежние свои посещения хозяин владения выглядел просто усталым, то сейчас — усталым и разбитым. Одна из его рук странно дергалась, когда он вздыхал. А вздыхал он часто.

— Со мной не совсем все в порядке, малышка. Вернее, со всеми нами. Скармеры сильно нас побили.

Ламра увидела, что тело ее предательски синеет, но чувства страха сдержать не смогла.

— Так что же мы будем делать теперь? — спросила она озабоченно.

— Мы? — нежно переспросил Реатур. — Тебе, дорогая, делать ничего не надо. Что до меня, то я намерен сражаться с врагами. Может быть, здесь, ближе к замку, где проживает большинство моих самцов, скармерам не удастся одержать столь легкую победу.

— А если удастся?

Хозяин владения втянул руки и глазные стебли, затем снова выпустил их — человек в такой ситуации пожал бы плечами. — Если им удастся, то третьего боя может и не быть. Понимаешь, о чем я?

Ламра задумалась.

— Мы проиграем? — неуверенно произнесла она несколько мгновений спустя.

— Верно, — подтвердил Реатур. — Твои мысли всегда должны быть тонким прозрачным ледком, Ламра, сквозь который ты сможешь видеть все ясно. Мыслить мало и глупо — все равно как смотреть на что-нибудь сквозь мутный грязный лед.

— А-а, — откликнулась Ламра и, желая тут же продемонстрировать, что такого рода устные уроки не проходят для нее даром, спросила: — Тогда ты, может быть, покажешь мне, что держишь в одной из рук. Это что-то для меня?

Глазные стебли Реатура зашевелились — довольно слабо, но все же заметно.

— Да, малышка. Я принес кое-что для тебя, — он протянул руку и показал самке подарок, на который она воззрилась сразу тремя глазами, а потом воскликнула:

— О, да ведь это же бегунок! Маленький бегунок, целиком вырезанный из дерева. Как красиво, Реатур! Спасибо. Где же ты его взял? Вырезал сам?

— Да, — ответил хозяин владения и ненадолго замолк, но затем продолжил: — Я хотел, чтобы какая-то вещь напоминала тебе обо мне, даже если… если случится худшее.

— Я никогда не потеряю его, — пообещала Ламра, не сводя глаз с игрушки. — Сегодня же высуну его из-за угла и напутаю глупышку Пери! — Она так и не научилась долго оставаться серьезной

На этот раз Реатур засмеялся, не пытаясь сдерживаться, как бывало раньше.

— Я рад, что пришел повидаться с тобой. Это помогает мне хоть ненадолго забыть о неприятностях. — Он согнул глазной стебель и посмотрел вниз, на ее набухшие почки. — Хочешь услышать от меня глупость, Ламра?

— Не думаю, что у тебя получится, отец клана.

— Это лишний раз доказывает, насколько ты молода и несмышлена, — усмехнулся Реатур. — Глупые мысли посещают порой и отцов клана, а не только обычных самцов. Я вот, к примеру, подумал сейчас, что не отказался бы еще раз внедрить в тебя почки.

— И вправду глупо, — согласилась Ламра. С тех пор как Реатур внедрил в нее почки, она потеряла всякий интерес к совокуплению, но понимала, что у хозяина владения, как и у любого зрелого самца, он, конечно же, сохранился. — Здесь множество других самок, с которыми ты мог бы спариться.

— Я знаю, — ответил Реатур, — но это будет не так. Не так, как с тобой. Снова внедрить в тебя почки, это все равно что… — он умолк, подыскивая подходящие слова, — совокупиться с другом, вернее, с подругой. — Казалось, что хозяина владения самого потрясли сказанные им слова. — Именно так, наверное, обстоят дела у человеков, самки которых живут так же долго, как и самцы. Я думаю, это утешает, особенно в плохие времена.

— Наверное, — сказала Ламра сухо, но затем все-таки спросила: — Если человекам удастся сохранить мне жизнь после почкования, мне захочется снова совокупиться с тобой?

— Я не знаю, Ламра, — пробормотал ошеломленный Реатур. — Если нам всем очень, очень повезет, мы, может быть, узнаем.

* * *

— Сомневаюсь, что эта элочица вообще когда-нибудь разродится, — скептически пробурчала Сара и перевела взгляд с мужа и Пэт на стоявшую вдалеке «Афину». За последние два дня они пять раз навещали самку элока. Почки у той выглядели совсем созревшими, но роды все никак не начинались. — Схожу-ка я в замок и снова осмотрю Ламру. Я все еще надеюсь, что она продержится до тех пор, пока мы не добьемся успеха.

Ирв пожал плечами.

— А я схожу на корабль. Проголодался.

— О'кей.

Оба вопросительно посмотрели на Пэт. Она молчала, будто прокручивая у себя в голове магнитофонную ленту со сказанными ими словами, чтобы со второй попытки уловить суть происходящего вокруг, а потом ответила:

— И я бы сходила на корабль.

— Проследи, чтобы она чего-нибудь поела, — вполголоса бросила Сара Ирву. Прозвучало это как фраза из репертуара заботливой, но практичной мамаши-еврейки, и антрополог хотел схохмить на эту тему, но вовремя одумался. Благодаря своему длинному языку, он не раз оказывался в глупейшем положении.

Сара направилась к замку.

— Пошли, — бросил Ирв