Мадлен. Пропавшая дочь. Исповедь матери, обвиненной в похищении собственного ребенка (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Кейт Мак-Канн Мадлен Пропавшая дочь

Нашим троим прекрасным детям, Мадлен, Шону и Амели, за то, что обогатили нашу жизнь и сделали нас счастливыми родителями


ПРЕДИСЛОВИЕ

Решение опубликовать эту книгу далось очень нелегко и было принято с тяжелым сердцем. Чтобы осмелиться поведать нашу историю, моему мужу Джерри и мне пришлось принять во внимание множество самых разных моментов, не последний из которых — как это отразится на жизни наших троих детей.

Причина, побудившая меня приступить к работе, проста — желание рассказать правду. Я давно собиралась достоверно и подробно описать то, что случилось с нашей семьей, для наших детей, Мадлен, Шона и Амели, чтобы, когда они будут к этому готовы, в их распоряжении оказались факты, собранные в одном месте. Я хотела, чтобы у них всегда был доступ к хронике того, что произошло в действительности, независимо от того, сколько пройдет времени. Им уже пришлось пережить слишком много и впереди их ждут новые испытания. Понимание того, через что мы прошли, позволит им в будущем справиться с тем, что может преподнести им жизнь.

Решиться поделиться очень личным с миром оказалось труднее, чем мы предполагали. Конечно же мы хотим, чтобы люди узнали правду, ибо за последние четыре года вокруг исчезновения Мадлен, вокруг Джерри, меня и нашей семьи возникло слишком много домыслов, постоянно опровергать которые порой мучительно. В прессе можно было прочесть десятки историй, авторы которых часто даже не знали, а может, для них это было не важно, есть ли в них хотя бы крупица истины. Нашей семье они причинили немало боли, но главное — они мешают поискам Мадлен. Кое-кто воспользовался возможностью заработать на нашем горе, в результате чего появилось несколько книг о нашей дочери, и в некоторых даже якобы открывали глаза читателям на то, «что произошло на самом деле». Это по меньшей мере странно, потому что единственный человек, которому все известно, — тот, кто похитил ее 3 мая 2007 года. Многие из этих авторов получали информацию не из первых рук и основывали свои теории на полуправде, домыслах и чистой воды лжи, почерпнутых из прессы и Интернета.

Поиски Мадлен не оставляют нам ни сил, ни времени отвечать на эти выпады против нашей семьи. Пережить этот ужас — исчезновение нашей дочери — было нелегко. Все остальное отошло на второй план. Страданиям, которые может вынести человек, есть предел. Но это не означает, что несправедливость не причиняет боли. Нам с Джерри удалось сосредоточиться на одной цели и провести тщательное расследование, хотя, поверьте, иногда нас захлестывало желание звонить во все колокола и кричать о том, что произошло. Не раз мне с большим трудом удавалось сдерживать себя, когда я пыталась понять, как можно позволять подобной несправедливости повторяться снова и снова и как такое вынести. Мне приходилось повторять себе: я знаю правду, мы знаем правду, Господь Бог знает правду. И когда-нибудь наступит день, когда правду узнают все.

Однако публикация правдивой истории сопряжена с большим риском для нашей семьи. Начать с того, что это чревато новым потоком критики в наш адрес. Мы открыли для себя, что в мире всегда найдется кто-то, кто будет тебя осуждать. Неважно, кто ты, чем занимаешься и для чего это делаешь. Мы не знаем, что движет этими людьми (хотя у меня есть некоторые предположения). Поначалу подобная критика меня очень расстраивала и даже ужасала. У нас украли любимую дочь, мы ЖЕ-жестоко страдали, и я не могла понять, для чего кому-то заставлять нас мучиться еще больше. Со временем я научилась как-то справляться с этим, либо объясняя себе, зачем люди делают это, либо пытаясь попросту не обращать внимания на выпады. Этим клеветникам нет дела до Мадлен, поэтому зачем вообще их слушать и мучить себя? За это время мы встретили много умных людей, которые говорили нам о том, как важно не позволять тем, кто преследует свои корыстные цели, сбивать себя с пути. Мудрый совет.

Мы осознали, что похищение Мадлен стало ударом для многих родителей. Эта трагедия показала всем, насколько уязвимы наши дети и насколько хрупка жизнь. Со временем я поняла и то, что некоторые из этих критиков действуют из соображений, так сказать, самосохранения. Когда они обвиняют в чем-то нас, это дает им ощущение безопасности, и они меньше переживают за своих собственных детей. Кто знает, как повели бы себя мы, если бы это случилось с другой семьей, если бы не они, а мы наблюдали сейчас за происходящим со стороны? Что бы ни лежало в основе этих нападок, они не заставили нас прекратить делать для Мадлен то, что мы считаем необходимым, и не заставят. Действуя в ее интересах, мы готовы к тому, что в нас будет пущена не одна стрела.

Нас беспокоило и то, что придется пожертвовать неприкосновенностью своей частной жизни. Будь у нас выбор, мы бы предпочли сохранять анонимность, что до 3 мая 2007 года считали само собой разумеющимся. Но анонимность осталась в прошлом, и теперь нам постоянно приходится соразмерять свое право на личную жизнь с необходимостью продолжать поиски Мадлен. Иногда я думаю, не слишком ли многим наша семья уже пожертвовала? Нам с этим нелегко мириться, но к принятию таких решений зачастую приводят обстоятельства, которым невозможно противостоять. При работе над этими воспоминаниями мне пришлось затронуть личные, интимные и эмоциональные стороны нашей жизни. Делиться подобным с незнакомыми людьми для меня трудно, но если бы я не сделала этого, книга не дала бы полной картины случившегося. Как и все действия, предпринятые нами за последние четыре года, эта публикация — шаг вперед в непрекращающихся поисках Мадлен. Если ответ на вопрос, удалось ли нам сделать этот шаг, — «да», или даже «возможно», значит, мы достигли своей цели.

Несомненно, больше всего меня тревожило то, что я вторгаюсь в личную жизнь своих детей. Мой рассказ выставляет ее напоказ, так же как и личную жизнь Джерри и мою. Возможно, когда-нибудь мои близкие сочтут, что я сделала достоянием общественности то, о чем стоило умолчать. И все же чутье подсказывает мне, что для Шона и Амели будет куда более важным знать, что их мама и папа сделали все возможное для того, чтобы найти их старшую сестру, и если для этого пришлось написать и издать книгу, я уверена, что они поймут и примут эту необходимость. Мадлен тоже с этим согласится, в этом я не сомневаюсь.

К окончательному решению выпустить эту книгу нас подтолкнула постоянная необходимость финансировать поиски Мадлен. До тех пор, пока она не найдена, только мы отвечаем за то, чтобы поиски продолжались, поскольку уже ни одна правоохранительная организация не ищет ее активно. Расследование и проводимые нами кампании требуют денежных вливаний, что должны обеспечивать мы. Для меня все еще непросто заглядывать в будущее. Каждый день я просыпаюсь с надеждой на то, что сегодня Мадлен найдется. Но после четырех тягостных лет без моей любимой дочери мне скрепя сердце приходится признать, что наши поиски могут растянуться еще на недели, месяцы, годы, и нам нужно обеспечивать должное их финансирование продолжительное время. Но для нас нет ничего важнее, чем найти нашу девочку.

Еще мы надеемся, что эта книга сможет помочь расследованию. Может быть, благодаря ей кто-то, обладающий важной для нас информацией (кто, возможно, об этом и не догадывается), поделится нею с нашей командой. У кого-то должен быть главный недостающий кусочек мозаики. Косвенно это может помочь нашему поиску уже тем, что переубедит тех, кто по каким-то причинам считает, будто Мадлен нет в живых или что дальнейшие поиски бессмысленны. Мы верим, что эта книга развеет мифы, которыми обросло похищение. Как станет ясно из повествования, хоть нам до сих пор неизвестна судьба Мадлен, нет никаких оснований полагать, что она могла серьезно пострадать.

Написание этой книги отняло у нас много времени и причинило много боли, а несколько облегчило наш труд то, что с конца мая 2007 года я веду дневник. Это была не моя идея. Завести дневник мне посоветовал человек, с которым я познакомилась в то время на одной из бесчисленных встреч со специалистами, помогавшими нам справиться с психологическим кризисом, да и вообще с кризисом всей нашей жизни. За этот совет я перед ним в неоплатном долгу. Первоначально это воспринималось как хороший способ сохранить для Мадлен то, что происходило в те дни, когда ее не было с нами, но со временем необходимость вести ежедневные записи стала для меня отдушиной, успокоительным лекарством. Дневнику я доверяла свои мысли и переживания. На страницах дневника я могла высказать то, что не решалась произнести во всеуслышание. А еще это была возможность общаться с Мадлен.

Кроме того, мои записи пригодились позже, когда нам с Джерри пришлось отвечать на вопросы, где мы находились и чем занимались в тот или иной момент. Теперь же он еще раз сослужил службу, поскольку именно на нем основана большая часть этой книги. Дневник помог мне воскресить в памяти самые сокровенные мысли, которые посещали меня в то время, когда мое сердце переполняло отчаяние, и именно благодаря ему я спустя четыре года имею возможность столь точно указывать время, когда происходили те или иные события.

Далее следует повествование очень личного характера, и я не извиняюсь за это. После 3 мая 2007 года наверняка произошло много такого, о чем мы не знаем и, быть может, никогда не узнаем. Обо всех, кто имеет отношение к этой истории, я написала настолько правдиво, насколько это было возможно. Поскольку наше расследование продолжается, а также по юридическим причинам некоторые высказывания и эпизоды не могут быть упомянуты до тех пор, пока Мадлен не будет найдена. Надеюсь, читатели это поймут и не станут строго судить мой рассказ.

Я благодарю вас за то, что вы купили и читаете эту книгу. Этим вы помогаете вести поиски нашей дочери.

1 ДЖЕРРИ

До 3 мая 2007 года я была Кейт Хили, врачом-терапевтом, женой консультирующего кардиолога и матерью троих детей. Мы были самой обычной семьей. Можно даже сказать, неинтересной. Решив посвятить себя воспитанию долгожданных детей, мы с Джерри настолько отстранились от внешнего мира, что превратились в постоянную мишень для добродушных шуток наших друзей. Сейчас мы бы отдали все, чтобы вернуть ту неинтересную жизнь.

Для меня все началось в Ливерпуле, где я родилась в 1968 году, в первый день одиннадцатинедельной забастовки водителей автобусов, если верить моей матери. Родители мои тоже родились и выросли в Ливерпуле, хотя семья отца родом из Ирландии, а мать моей матери родилась в графстве Дарем. Отец мой, Брайан Хили, был столяром и работал в судостроительной компании «Кэммел Лэрд». Моя мама, Сьюзен, пока я была маленькой, овладела профессией учителя — что наверняка было совсем непросто, — но в конце концов поступила на государственную службу. Я была единственным ребенком в семье, что многим дает повод считать (и совершенно напрасно), будто я росла избалованной или замкнутой в себе. Это не так. Конечно же, не было такого, чтобы мне не хватало еды, одежды или родительской любви. Но что касается материальной стороны жизни, я не была испорчена. И хотя я была немного застенчивой девочкой, не помню, чтобы когда-нибудь страдала от одиночества.

Пока мне не исполнилось пять лет, мой мир ограничивался нашим домом в Хайтоне, восточном районе города. В этом же доме жили еще несколько больших семей, и мои самые ранние воспоминания — это игры во дворе с соседскими детьми. Когда мы уехали из Хайтона, я часто приезжала туда, чтобы играть с друзьями в камушки или классики. Наверняка местным обитателям наши игры доставляли куда меньше удовольствия, чем нам, поэтому, если кто-нибудь еще помнит наши шумные проказы, я прошу у них прощения. Лучше поздно, чем никогда.

Через пару лет после того, как умерла моя бабушка по материнской линии, не дожив до шестидесяти лет, мы переехали к моему деду в район Энфилд. Он тогда уже был на пенсии, но до этого работал управляющим в фирме, занимающейся импортом орехов и сушеных фруктов. Что касается бухгалтерии, здесь он не знал себе равных, но, как многие мужчины его поколения, совершенно ничего не смыслил ни в ведении домашнего хозяйства, ни в кулинарии, поэтому без моей бабушки ему приходилось туго. Однако я помню его всегда аккуратно одетым, а еще помню, что он каждый день ходил в церковь в белой рубашке, при галстуке и в жилете. Я тоже регулярно посещала церковь. Меня крестили и воспитали в католической вере. Училась я в католической школе и по воскресеньям посещала мессу. Так было заведено, я к этому привыкла и не имела желания что-либо менять.

Таким образом, католичество и вера в Бога стали частью фундамента моей жизни, и их я под сомнение не ставила. По крайней мере, всерьез. Да, были минуты, когда я пыталась спокойно осмыслить главное в жизни (Бог, мироздание, мое собственное существование), но, по большому счету, меня вполне удовлетворяло то, во что я верила, и то, что мне говорили люди, мнение которых было мне небезразлично. Однако я не размышляла о вере ежедневно. В моей жизни были периоды, когда церковь отходила на задний план, особенно когда я училась в университете, но она всегда была где-то рядом — источник уверенности в себе, к которому я могла припасть в трудную минуту, ища поддержку.

Возможно, из-за того, что у меня не было родных братьев и сестер, я всегда была очень близка с моими двоюродными сестрами и братьями, и у меня было немало друзей, многие из которых дороги мне и по сей день. Одна моя подруга, Линда, соседка по Хайтону, знает меня с самого рождения. Наши матери были подругами тогда и продолжают дружить сейчас. Надо сказать, что я была не только застенчивым, но еще и очень впечатлительным ребенком — не самые завидные качества, как оказалось, — но мне всегда нравилось находиться в компании, и я была не из тех детей, которые могут спокойно часами сидеть в одиночестве.

С Мишель и Ники мы дружим с начальной школы. Мишель я впервые встретила в Энфилде в школе Всех святых, и с первой же минуты мы стали неразлучны. В то время мои родители задумали съездить в Канаду в гости к тете Норе, сестре моего отца, которая туда эмигрировала, и я очень волновалась в предвкушении путешествия. Наверное, Мишель мне сразу понравилась, потому что при первой же встрече я спросила у нее, не хочет ли она поехать с нами. Разумеется, она согласилась и ужасно расстроилась, когда ее мама в тот же вечер пресекла это начинание. Мы с Мишель успешно сдали вступительные экзамены, и нас обеих приняли в Эвертон Велли (Нотр-Дам колледж). Туда же через год поступила ее сестра Линн, которая младше Мишель на десять месяцев. У них была большая католическая семья, и по вторникам вечером я ходила к ним в гости. Они бывали у нас по пятницам. Даже выходные мы редко проводили порознь. Я бывала и на вечеринках, которые футбольный клуб «Ливерпуль» устраивал на их улице (не забывайте, дело было в семидесятых), и это прекрасное свидетельство того, как сильно я любила Мишель, потому что все Хили были настоящими фанатами клуба «Бирмингем Сити».

Ники тоже училась в школе Всех святых. Она жила рядом со мной, поэтому мы продолжали дружить даже после того, как наши пути разошлись, когда я поступила в Эвертон Велли. Если вы спросите мою маму, какое самое яркое воспоминание о Ники той поры у нее осталось, она не задумываясь ответит: «Чипсы с луком». Когда Ники у нас ночевала, мы, бывало, устраивали полуночные объедаловки и прятали улики под кроватью. Ели мы, конечно же, не только чипсы с луком, но, очевидно, их запах до сих пор сохранился в памяти моей мамы с той невинной поры.

Ники всегда была беспечной, веселой и полной энергии. Она прекрасно пела и танцевала (потом она стала инструктором по фитнесу), и мы провели много вечеров вместе, выплясывая под диско-хиты семидесятых, наподобие «Yes Sir, I Can Boogie» группы «Баккара». Признаюсь, мне бы хотелось думать, что мы обе давали жару, но, боюсь, что это можно сказать только об одной из нас. Ах, Ник, она была такой милой! И сейчас остается такой же.

В школе я училась прилежно и всегда имела хорошие оценки. Думаю, от зачисления в разряд зубрил меня спасло лишь то, что я любила спорт. Какое-то время я даже была капитаном школьной сборной по нетболу, а летом играла в лапту. Решение посвятить себя медицине созрело у меня постепенно, после того как я сдала экзамены по программе средней школы первого уровня. Так что это не было мечтой всей жизни. Сначала я хотела стать гематологом и изобрести лекарство от лейкемии (понятия не имею, откуда у меня появилось это желание и как я вообще узнала, что такое гематология). Еще какое-то время я подумывала стать ветеринаром. Перед экзаменами в школе второго уровня я долго не могла выбрать, что сдавать: математику, экономику или французский, а потом, думая уже об университете, — чему посвятить себя: инженерному делу или медицине. Оба раза я могла избрать другой путь.

Конечно, я хотела иметь достойную работу и сделать карьеру, но каких-то особенных амбиций у меня никогда не было, за исключением одного: для всех, кто меня знал, не было секретом, что для меня главная цель в жизни — стать матерью, а еще лучше — многодетной матерью. Я точно была не из тех девушек, которые готовы на все ради карьеры, и жертвовать семейной жизнью и детьми я не собиралась. Кто-то сочтет, что это неразумно и неправильно, но большинство матерей, полагаю, меня поймут. Когда я окончила университет в Данди, напротив моего имени в студенческом университетском ежегоднике значилось: «Прогноз на будущее: математик, шестеро детей». Ни одно из этих предсказаний не исполнилось, но я была горда и безмерно счастлива, когда получила лучшую награду, о которой могла мечтать: троих прекрасных детей.

Университет в Данди может показаться довольно странным выбором для ливерпульской девушки, не имеющей шотландских корней, но тогда для выпускников английских школ считалось чуть ли не священной обязанностью выбирать университет как можно дальше от дома, и Данди появился на моем горизонте, когда мне его порекомендовала одна хорошая подруга, которая была знакома с кем-то, кто там учился. Я отправилась туда на разведку, и компания очень приветливых четверокурсников устроила мне экскурсию по университету. Помню, приехала я туда как раз в День Гая Фокса. Вечером все студенты шли на вечеринку и пригласили меня с собой. В течение следующих нескольких дней там происходило еще столько всего интересного, что я задержалась в Данди намного дольше, чем планировала. Мне было ужасно весело, да и студенты приняли меня очень тепло.

Итак, я остановила выбор на Данди. Студенческая жизнь, как и обещала, оказалась довольно насыщенной (для студентов-медиков вечеринки — дело святое), и я обзавелась кучей друзей. В университете я провела фантастические годы и старалась сохранять равновесие между учебой и весельем, что мне, признаюсь, не всегда удавалось. Выступления за университетскую сборную по нетболу помогали мне поддерживать форму. В 1992-м, после окончания университета мне предстояло пройти две полугодовых стажировки в качестве младшего врача в больнице, одну по терапии, а вторую по общей хирургии или ортопедии (я выбрала ортопедию). Отработав первые шесть месяцев в больнице «Кингз Кросс» в Данди, я почувствовала, что готова сменить обстановку. Меня манили яркие огни большого города — Глазго.


Насколько я помню, Джерри Макканна я впервые встретила в Глазго в 1993-м. Он утверждает, что это произошло раньше, в 1992-м, когда мы претендовали на одну должность (ни он, ни я ее так и не получили). Если такое и было, я об этом не помню. Извини, Джер. Он в том же году, что и я, окончил медицинский факультет университета в Глазго (в Шотландии, наоборот, принято учиться в местных университетах). Несмотря на то что поначалу мы работали не вместе, вращались мы в одних кругах и наши пути часто пересекались, к примеру, на многочисленных вечеринках, столь любимых молодыми врачами, в том числе и на печально известных «ночах врачей и медсестер» в клубе «Клеопатра», который местные жители ласково называют «Клатти пэтс».

Джерри был симпатичным, уверенным в себе и общительным молодым человеком. У него была репутация эдакого рубахи-парня, но, узнав его поближе, я поняла, что это добрый и искренний человек. Когда он рассказывал о своей семье, за внешне неприступным фасадом открывалась отзывчивая и ранимая душа.

У нас было много общего и помимо профессии. И он, и я выросли в рабочих католических семьях с ирландскими корнями. Как и я, Джерри учился в католической школе и ходил на воскресные мессы. Разумеется, впервые встретившись, мы ничего этого не знали друг о друге, и ни ему, ни мне не пришло бы в голову об этом расспрашивать, хотя, если вдуматься, наши фамилии сами по себе о многом могут рассказать. Отец Джерри, как и мой, был столяром, а его мать, Айлин, родилась в Глазго в ирландской семье. Вскоре после начала Второй мировой войны ее отправили в Донегол к бабушке. В Глазго она вернулась после войны. Отец Джерри, Джонни, родом из деревни Сент-Джонстон, которая находится в графстве Донегол, на самой границе с Северной Ирландией.

Детство Джонни было тяжелым. Он потерял мать, старшего брата и отца, когда ему не было и шестнадцати. Пожив какое-то время с дядей в Слайго, он взял на себя отцовский паб и воспитание младшего брата. Ему пришлось бросить учебу в Иезуитском колледже, и, может быть, поэтому, желая лучшей судьбы для своих детей, он заставлял их упорно трудиться в школе, чтобы они могли поступить в университет.

Семья Джерри, в отличие от моей, была большой и шумной. Родился он, как и я, в 1968-м и был младшим из пяти детей Джонни и Айлин. Старшим из детей был его брат, тоже Джонни, остальные — сестры: Триш, Джеки и Фил. По рассказам Джерри, у них была веселая, яркая, иногда даже безумная семейка. Но жилось им, должно быть, непросто: все-таки семь человек в съемной квартире с одной спальней в многоквартирном доме в Глазго. Им даже не у кого было пожить какое-то время. Джонни-старший подолгу пропадал на работе, Айлин тоже периодически устраивалась на работу, сначала продавщицей, а потом уборщицей, поэтому «малыша Джерри» часто доверяли заботам его старших сестер. Однако жизнь в многолюдном доме вместе с другими католическими семьями с кучей детей имеет больше плюсов, чем минусов. Все находятся «в одной лодке», и для детей Макканнов и их соседей такая ситуация было совершенно нормальной — никто не чувствовал себя ущемленным.

Как и я, Джерри хорошо учился в школе. К тому времени, когда он ее окончил, в его семье уже сложилось свое представление о работе и добывании денег, поэтому перед ним были поставлены четкие цели и он пошел по стопам старшего брата и сестер, соревнуясь с ними и стараясь их превзойти. Слова «застенчивый» и «Джерри» несовместимы. Все Макканны очень общительны и уверены в себе, ну а характер у каждого такой, что хоть гвозди куй, кого хочешь переспорить могут.

Джерри тоже увлекался спортом. И он не был бы Джерри, если бы и в спорте не стремился к вершинам. Его сильной стороной был бег на средние дистанции, и в семнадцать лет он стал лучшим в Шотландии бегуном на 800 метров в своей возрастной группе.

В университете Глазго он бегал за клуб «Хэирс энд хаундс». Клубные футболки ужасного ядовито-желтого цвета хороши разве что для занятий спортом, но Джерри свою так любил, что носил ее постоянно. Его можно было заметить за милю.

Благодаря особенностям своего характера — несгибаемая воля и несдержанность в сочетании с абсолютной искренностью и открытостью — Джерри стал для меня очень привлекательным и обаятельным мужчиной. Он в то время был очень веселым человеком, настоящим балагуром, но при этом оставался добрым, серьезным и нежным. И все же я до поры до времени старалась держаться от него на почтительном расстоянии и не поддаваться его обаянию. Думаю, меня сдерживало то, что многие считали его крутым парнем, несколько развязным и грубым. Я не спешила заводить отношения, которые могли закончиться для меня болезненно, да и гордость, наверное, сыграла свою роль: я не хотела быть просто одной из череды его подруг. Сейчас все это кажется довольно глупым, потому что за годы совместной жизни я много раз имела возможность убедиться в его прекрасных качествах. Не хочу сказать, что репутацию ловеласа он заслужил безосновательно, это не так, но, как часто бывает, все это было сильно преувеличено. Я же придавала слишком большое значение слухам, и, поверьте, я знаю, к каким бедам это может привести. Так вышло, что нам обоим пришлось уехать на край земли, чтобы наконец сойтись.

Мне всегда хотелось путешествовать, и я решила, что для того, чтобы моя мечта не осталась несбыточной, ее нужно воплотить в жизнь как можно скорее. Чем выше я буду продвигаться по карьерной лестнице, тем сильнее увязну в работе и тем сложнее будет мне вырваться. Покончив с «домашней работой», как тогда называли первый год врачебной практики после интернатуры, я решила заняться акушерством и гинекологией. Хоть это было не то, к чему я стремилась (я просто хотела приобрести опыт, необходимый для дальнейшей работы), мне нравилась моя работа. Оглядываясь назад, не могу не признать, что на мой выбор повлияло и то, что в гинекологическом отделении царили довольно свободные нравы. Но это была очень трудная работа, и брались за нее, как мне показалось, по большей части неудовлетворенные, уставшие от жизни женщины, не достигшие особых высот в своей профессии, и я не была вполне уверена, что это именно то, что мне нужно.

В начале 1995-го, переведясь в онкологическое отделение для повышения квалификации, я начала подыскивать работу в Австралии. Еще я наудачу послала письмо в одну новозеландскую больницу, воспользовавшись советом моей коллеги, которая была родом из этой страны. Я рассчитывала получить формальный ответ через положенное время и была несколько удивлена, когда мне позвонили прямо на работу и предложили место консультанта в Оклендском неонатальном центре. Конечно, я приняла это предложение.

Рассылая свои резюме, я в глубине души сожалела о том, что, уехав, потеряю связь с Джерри. Мы с ним не обсуждали планов на будущее, и я не знала, что он тоже подыскивает работу за границей, в США или Новой Зеландии. Позже по больницам Глазго ходили слухи, будто Джерри, узнав, что я уезжаю в Окленд, решил мчаться за мной и тут же сам начал подыскивать место в стране Длинного Белого Облака. Конечно, такая версия событий для меня лестна, но в действительности он в то время уже ожидал ответа из нескольких новозеландских и американских больниц. Все же я тешу себя надеждой, что новость о моем отъезде в Окленд повлияла на его выбор страны!


Первой уехала я. И в июле 1995-го я прибыла в страну, где не знала ни души. В мой первый день на новой работе мне позвонил новозеландский друг одного моего знакомого, к которому я по предварительной договоренности в случае чего могла обратиться. Он поинтересовался, как я устроилась, и спросил небрежным тоном: «Не хочешь сегодня побегать?», примерно так, как у нас говорят: «Не хочешь по пивку после работы?» Хоть я и была спортсменкой, бегом я не занималась, это была стихия Джерри, но, поскольку этот парень был моим единственным знакомым в Окленде, я согласилась.

Тот вечер я провела на поле, хлюпая по жидкой слякоти. При каждом шаге нужно было делать усилие, чтобы вытащить ногу из топкой грязи. Мой новый знакомый указал на виднеющуюся впереди гору и предложил: «Это Уан-три хилл. Поднимемся?» Я решительно кивнула. Пока мы поднимались, он все время что-то говорил, о чем-то меня спрашивал, но дыхания у меня хватало только на то, чтобы произнести одно-два слова в ответ. Честно говоря, я думала, что умру прямо там, на склоне горы. Когда мы, слава Богу, взобрались на вершину, он сделал широкий жест рукой, охватывая открывшуюся нам панораму. С этого 182-метрового потухшего вулкана, который считается одной из главных достопримечательностей Окленда, весь город видно как на ладони. «Ты только посмотри! — восторженно произнес он. — Посмотри, какие облака!» Но в ту минуту у меня была только одна мысль: «Пропади они пропадом, эти облака, меня сейчас стошнит!»

Но я не собиралась пасовать перед Уан-три хиллом. Следующим вечером я сама отправилась бегать и поднялась на гору и потом делала это снова и снова, пока не почувствовала, что она мне покорилась. Такая я. Может быть, я не самая амбициозная женщина в мире, но чего-чего, а целеустремленности и настойчивости мне не занимать. С тех пор я изменила своим привязанностям и, продолжая играть в нетбол, начала заниматься бегом. Наверное, я полюбила этот вид спорта не меньше, чем Джерри.

Мне нравилось работать в неонатальном центре и заниматься новорожденными, но это было своего рода крещение огнем. Хоть у меня не было опыта работы с новорожденными, под моим началом оказались несколько молодых врачей, у которых такой опыт был. Мне предстояло делать уколы двадцатичетырехнедельным малышам. «Зови, если что. Мы поможем поначалу, а потом пообвыкнешь», — сказал мне один из консультантов. Так и вышло. Мне нужно было время, чтобы приспособиться к неторопливому течению жизни в Новой Зеландии. И, привыкнув к этому, я поняла, что новозеландцы — милые, толковые и простые люди, которые работают для того, чтобы жить, а не наоборот.

Джерри приехал в Новую Зеландию через два месяца после меня, но нельзя сказать, что мы были соседями: он занимался терапией и кардиологией в Нейпире, до которого от Окленда больше пяти часов езды на машине. Но, несмотря на разделяющее нас немалое расстояние, мы старались встречаться как можно чаще. Вдали от дома и от близких мы сосредоточились друг на друге, и наши отношения сразу же поднялись до романтического уровня. То, что до этого мы дружили больше двух лет, сделало этот переход проще. В конце концов, мы уже хорошо знали друг друга. Однако ощущать себя в новой роли было довольно странно, и я даже чувствовала себя неловко, поэтому поначалу мы оба очень нервничали, как подростки на первом свидании. К счастью, мы быстро миновали эту стадию.

Поработав в неонатальном центре, я устроилась на шесть месяцев в акушерско-гинекологическое отделение в Веллингтоне, который находится от Нейпира примерно на таком же расстоянии, что и Окленд. Всего в Новой Зеландии мы провели год. Это было прекрасное время, и там мы были счастливы. Мы оба всем сердцем полюбили эту страну. Думаю, Джерри серьезно подумывал остаться там навсегда, но мне было трудно находиться так далеко от семьи, от друзей и особенно от родителей, и я скрепя сердце приняла решение уехать. К этому времени уже было понятно, что если мы и будем уезжать куда-либо, то только вместе. Обретя наконец друг друга, мы были самыми счастливыми людьми в мире.

Итак, в сентябре 1996-го мы вернулись в Глазго. Джерри стал работать в больнице Уэстерн Инфирмари и взялся за докторскую по спортивной физиологии. Я же сначала нашла место в родильном отделении госпиталя Королевы-матери, а примерно через год устроилась анестезиологом в Уэстерн. Для начала мы вместе сняли квартиру, а потом купили собственный дом недалеко от того места, где со своей семьей жил Джонни, брат Джерри. Поженились мы в Ливерпуле в декабре 1998-го. Обвенчал нас наш добрый знакомый отец Пол Седдон. Для свадьбы мы специально выбрали выходные перед Рождеством, чтобы к нам могли приехать как можно больше разбросанных по всей стране друзей и родственников. Вдобавок к этому мне всегда нравилось Рождество. Это был радостный день, и мы представляли себе наше счастливое семейное будущее и детей, которые сделают нашу жизнь полноценной.

2 МАДЛЕН

Мы с Джерри очень хотели детей, но когда в течение двух лет мне не удалось забеременеть, стало понятно, что это будет не так просто, как мы предполагали. Те женщины, которым посчастливилось зачать без труда, часто не понимают, в какое мучительное испытание превращаются бесплодные попытки завести ребенка: месяцы горького разочарования, отягощенные необходимостью заниматься сексом по расписанию, из-за чего эти занятия перестают быть спонтанными и уже не приносят удовольствия. В таком случае секс становится медицинской необходимостью, а не приятным интимным занятием. И со временем тебе все труднее заставлять себя радостно улыбаться, поздравляя подруг, которым, похоже, удается забеременеть без всяких проблем.

В 2000-м мы приняли решение переехать на юг, где Джерри мог заняться преподаванием кардиологии, и переселились в Лестершир. Ему, можно сказать, повезло, потому что получить такую должность очень тяжело. Но при этом он должен был отработать обязательные полгода в линкольнширском Бостоне, до которого от нас добираться два часа через всю страну. Я к этому времени была уже заведующей отделением анестезиологии в Глазго и заканчивала ординатуру. Через полгода я смогла перевестись в Лестер, и мы обосновались в Куиниборо, живописной деревеньке с парой пабов, универмагом и отличным мясником.

Так совпало, что брат моей матери, Брайан Кеннеди, жил в соседней деревне Ротли, до которой от Куиниборо десять минут езды. Он уже был на пенсии, но до этого работал директором школы в Лафборо. Я была близка с дядей Брайаном, тетей Дженет и их детьми, Джеймсом и Аилин, потому что в детстве мы каждый год на Рождество и на Пасху ездили к ним в гости. Джеймс и Аилин были мне как братик с сестричкой. Иметь родственников по соседству было приятно, потому что Лестер — не Ливерпуль и не Глазго, и местные жители показались мне довольно замкнутыми, что для меня было непривычно. Помогало и то, что среди наших соседей (половина — молодежь, половина — пенсионеры) не было старожилов. Наш дом представлял собой старинное поместье, лишь недавно переделанное под коммунальное жилье, поэтому там все были новенькими.

Вскоре после того, как мы переехали в Куиниборо, я решила оставить анестезиологию и заняться подготовкой к частной врачебной практике. Это было трудное решение — мне нравилась анестезиология и передо мной открывались хорошие карьерные перспективы, но как раз когда Джерри решил оставить работу в Бостоне, должна была начаться моя полугодовая отработка там. Я чувствовала, что, если мы оба будем работать в больнице и наши графики не будут совпадать, это не только пагубно скажется на нашей личной жизни, но и уменьшит шансы зачать ребенка.

Так как я имела за плечами разнообразный опыт работы в больнице, для того чтобы получить разрешение на частную практику, мне оставалось только полгода поработать в психиатрии и пройти специальную подготовку. Однако мне не хотелось бросать ординатуру в своем анестезиологическом отделении. Это означало, что мне придется справляться с огромным объемом работы, и все говорили мне, что нужно быть сумасшедшей, чтобы взвалить на себя такое. Но раз уж я взялась за это, то должна была довести начатое до конца. Джерри хорошо понимал меня. Мы с ним оба перфекционисты, и ни он, ни я ничего без веских причин не бросаем.

Подготовку я проходила в городе Мелтон Мобрей, в одном из первых в стране центров подготовки терапевтов, который был и остается самым большим в Соединенном Королевстве.

В нем работают не только специалисты в разных областях медицины, включая кардиологию, офтальмологию, дерматологию, спортивную медицину и отоларингологию, но и внушительная команда медсестер, фармакологов и так далее. К тому же там существует система взаимодействия врачей, позволяющая любому из терапевтов при необходимости направлять пациента к специалисту более узкого профиля. Эта система позволяет значительно уменьшить количество направляемых в больницы пациентов, поскольку терапевт может лечить их амбулаторно.

Пройдя подготовку, я устроилась в поликлинику. Работа эта мне нравилась, особенно общение с пожилыми людьми, хотя во многом работать там было сложнее, чем в больнице. В поликлинике ты, можно сказать, находишься на передовой и не знаешь, с чем тебе придется столкнуться в следующую минуту. Несмотря на поддержку коллег, ты все же работаешь более независимо, к тому же в течение дня тебе приходится самому принимать решения по самым разным вопросам, не видя ни лабораторных анализов, ни рентгеновских снимков. Безусловно, везде хватает стрессовых ситуаций, и все же я считаю, что заниматься общей практикой сложнее: для этого нужно иметь соответствующие навыки и обладать способностью подмечать малейшие отклонения от нормы, не говоря уже о сострадании и умении сопереживать.

Несмотря на огромные перемены и дома, и на работе, мы вскоре обзавелись друзьями. Одними из самых близких стали Фиона Уэбстер и ее парень Дэвид Пейн. Впервые с Фионой я встретилась в декабре 2000-го, в буфете отделения интенсивной терапии клиники Лестерского университета, где мы обе работали анестезиологами. За день до нашей встречи я окончила ординатуру, и у меня было самое радужное настроение. Довольно быстро я поняла, что у нас с ней много общего. Мы стали такими подругами, что один наш коллега даже в шутку нас называл «ангелами Чарли».

Когда у нас было свободное время, мы с Джерри ходили в гости к друзьям или бегали по полям вокруг Куиниборо. Джерри, правда, иногда еще играл в сквош и вступил в гольф-клуб «Ротли Парк». Жили мы тогда насыщенной жизнью и были счастливы, если не считать неудач с зачатием. Я старалась даже Джерри не показывать, как тяжело мне было с этим справляться. Я не хотела, чтобы меня воспринимали как сумасшедшую или одержимую идеей зачатия, хотя, думаю, любая женщина становится несколько зацикленной на этом, когда принимает самое важное в своей жизни решение — завести ребенка. В моем случае, конечно, не было ни малейших сомнений в том, что я стану матерью. Это было лишь вопросом времени.

В конце концов я обратилась к врачу, прошла тесты, и мне был поставлен диагноз: эндометриоз. Это распространенное заболевание, при котором клетки внутреннего слоя стенки матки разрастаются за пределами этого слоя, что иногда приводит к бесплодию. Я прошла курс лазерной терапии, мне больше года кололи гормоны, но ничего не помогло. Естественным путем зачать ребенка у нас так и не получилось, поэтому оставался лишь один выход: искусственное оплодотворение.

Я имела опыт работы в гинекологии и видела печаль в глазах женщин, которым приходилось лечиться от бесплодия. Тогда я была на сто процентов уверена, что на их месте никогда не согласилась бы на ЭКО (экстракорпоральное оплодотворение) и скорее приняла бы свою судьбу, потому что это слишком болезненный процесс, как физически, так и психологически, который нередко заканчивается разочарованием. Ох, эта юношеская убежденность! Тогда я и помыслить не могла, что мне самой придется столкнуться с этим. Довольно часто невозможно предугадать, как ты поведешь себя в той или иной ситуации, пока не угодишь в нее. Когда выяснилась причина нашей с Джерри беды, я долго не раздумывала. Не сомневаясь ни секунды в решении стать матерью, чтобы разделить свою жизнь и любовь с целым выводком детей, я посчитала, что, раз для этого нужно пройти через ЭКО, значит, так тому и быть.

Странным образом само принятие этого решения принесло мне огромное облегчение. Тяжесть ответственности за зачатие ребенка вдруг как будто свалилась с наших плеч, давление, которое мы с Джерри ощущали, уменьшилось. Первая проба ЭКО прошла гладко, и лечение (уколы, сканирование и последующие процедуры) меня ничуть не расстроило и не встревожило. Все шло замечательно. Мой организм прекрасно реагировал на лекарства, произвел множество яйцеклеток, и большой процент из них, оплодотворенный спермой Джерри, развился в эмбрионы. Не все они пережили первые несколько дней, и мнения о том, когда их переносить в матку, разделились. Одни специалисты считали, что это нужно сделать как можно быстрее, потому что «внутри им все равно лучше, чем снаружи», другие же полагали, что эмбрионы, которые достигнут стадии бластоцисты вне матки, окажутся самыми жизнеспособными, и потому у них будет больше шансов развиться. Всего мы получили тринадцать оплодотворенных яйцеклеток. Было решено имплантировать две из них, а остальные заморозить.

Радуясь тому, что течение лечения соответствует прогнозам, окрыленные оптимизмом команды ЭКО («Все проходит идеально!»), мы с Джерри наивно полагали, что успех нам обеспечен. Но даже учитывая это, мы не хотели рисковать, и я принимала все возможные меры предосторожности: полностью отказалась от алкоголя, физических нагрузок и секса. Я даже перестала принимать ванну и мылась в душе, как будто вода могла вымыть из меня эмбрионы. Я жила под таким крепким стеклянным колпаком, что и бомбой не пробьешь.

Хорошо помню, как через две недели я пошла в больницу проверяться на беременность. Внешне я была совершенно спокойна, но внутри у меня все сжималось от волнения. Но еще более отчетливо я помню, какую боль причинил мне последовавший удар. Результат был отрицательным. Я не могла поверить в это. Тогда мне казалось, что муки страшнее той, которую испытывала я, быть просто не может. Даже сегодня я не понимаю, как позволила себе быть столь уверенной в успехе, тем более что я не только как потенциальная мать, но и как врач прекрасно понимала, насколько сложное дело ЭКО. Мой необоснованный оптимизм многократно усилил боль от падения с небес на землю. Не знаю, сколько я проплакала.

Поделившись горем с Джерри, который был раздавлен этой новостью почти так же, как и я, и с мамой, я отправилась бегать. Быстрый изнуряющий бег помог мне до некоторой степени избавиться от тоски, боли и злости.

Через пару дней я взяла себя в руки, как сказала бы тетя Нора, вернулась в колею и приготовилась ждать следующей попытки.

Через два месяца мы были готовы. Решено было использовать два эмбриона из тех, которые были заморожены. На этот раз мне следовало только в нужное время прийти в больницу, чтобы эмбрионы ввели мне в матку. Я была на работе, когда мне позвонили из больницы. Но это был не долгожданный вызов. Мне очень спокойным тоном сообщили, что замороженные эмбрионы, к сожалению, не выжили, и поэтому мы не сможем продолжить. Очередная груда кирпичей обрушилась на мою голову. Тем вечером, нарыдавшись, мы с Джерри, чтобы успокоиться, пошли выпить пива. По крайней мере, мы есть друг у друга, говорили мы. Оправившись после удара, мы приготовились начать все сначала.

Несмотря на то что команда ЭКО предложила нам для обсуждения следующего шага прийти через шесть недель, я, хорошенько все обдумав, не нашла причин, почему мы не можем начать новый цикл в конце этой недели, если в больнице есть для этого все необходимое. Время как раз было подходящее, и я не принимала никаких лекарств, которые могли повлиять на процесс. Для тех, кто лечится от бесплодия, поразительно, что все остальные так спокойно говорят о неделях и месяцах, как будто ты можешь забыть об этом и сконцентрироваться на чем-то другом. Месяц ожидания для женщины, которая годами пытается забеременеть, — невыносимо долгий срок. Попав в колею, последнее, чего тебе хочется, — это сойти с нее.

Мы очень обрадовались, когда нам пошли навстречу. Однако возникло непредвиденное обстоятельство. Выяснилось, что в то время, когда Джерри нужно будет сдать сперму для оплодотворения, он должен находиться в Берлине. Его пригласили на крупнейшую в Европе кардиологическую конференцию, чтобы он мог представить результаты своих исследований. Это была важная ступень в его карьере, и он, конечно же, был несказанно рад предложению, у меня же внутри все оборвалось. Это означало очередные несколько месяцев ожидания. Но мог ли он пропустить столь важную конференцию? Вечером, когда я готовила ужин, Джерри пришел в кухню, обнял меня и сказал, что решил не ехать в Берлин. Он заверил меня, что ЭКО для него намного важнее. Как же я была ему благодарна!

На этот раз все прошло не так гладко. Я по-прежнему хорошо воспринимала лекарства, быть может, даже чересчур хорошо, потому что мои яичники увеличились слишком сильно. Мне вообще показалось, что они стали размером с тыкву! Как бы то ни было, я чувствовала себя очень неспокойно. С врачами мы решили, что эмбрионы будут вводиться на третий день. Однако на второй день нам позвонил эмбриолог и сообщил, что состояние эмбрионов, похоже, ухудшается. Он посоветовал мне немедленно приехать в больницу и сразу же провести процедуру. Нас с Джерри вдруг охватило отчаяние. Если ничего не получилось, когда все было «идеально», можно ли надеяться на успех при таких обстоятельствах? В мою матку были помещены два эмбриона, но на этот раз мы не позволили себе даже малейшей радости, и стеклянный колпак испарился. Вернувшись домой из больницы, я сразу пошла работать в сад. «Чему быть, того не миновать», — думала я, стараясь не обольщаться надеждой.

Помня о том, чем закончилась первая попытка, мы решили провести тест на беременность дома, за день до того, как мне нужно было идти на проверку в больницу, чтобы, если результат будет отрицательным, чужие глаза не увидели наших слез. На индикаторе проступила одна голубая полоска. Мы переглянулись. «Она слишком светлая», — сказала я, хотя прекрасно знала, что, согласно инструкции, любая линия свидетельствует о позитивном результате. У меня просто не хватило духу поверить в это!

С трудом сдерживая переполнявшее меня волнение, той ночью я заснула с большим трудом. Наутро положительный результат подтвердился в больнице. Всех охватил неописуемый восторг, но больше остальных радовались, конечно же, мы с Джерри. Я снова расплакалась, но теперь это были слезы счастья. Я почувствовала себя так, словно превратилась в другую женщину: высокую, жизнерадостную, светящуюся от счастья. Улыбка не сходила с моего лица, и я не переставала благодарить Бога за наш успех. Никому из родных и друзей мы пару недель ничего не рассказывали, боясь сглазить удачу, и тогда у нас было такое ощущение, будто все это происходит не по-настоящему, а снится нам. Дни напролет я повторяла себе: «Тест был положительным, тест был положительным», вместо того чтобы признать: «Я беременна». Лишь спустя шесть недель, увидев во время ультразвукового сканирования бьющееся сердечко, я заставила себя поверить в это.

В тот день мы впервые увидели нашу Мадлен. Даже тогда она была прекрасна.

Помню, как сердце у меня замирало от восторга, когда я сказала своим папе и маме, что они станут дедушкой и бабушкой. Нужно ли говорить, как они обрадовались! Я уверена, что этот ребенок был им особенно дорог, потому что, кроме меня, детей у них не было, и я была их единственной надеждой на внуков.

Беременность проходила без каких-либо осложнений: ни тошноты, ни кровотечений, ни болей в спине, ни отеков. Я чувствовала себя прекрасно. Чуть ли не за день до родов я сходила в бассейн. Да и быть беременной мне ужасно нравилось. Втирать лосьон для тела в округлившийся животик было непередаваемо приятно, я как будто прикасалась к ребенку. Как любая мать, я навсегда запомню восхитительное ощущение того, как внутри тебя шевелится ребенок. Ни Джерри, ни я не хотели знать, кто у нас будет — мальчик или девочка. Всем моим знакомым известно, насколько я люблю сюрпризы. Я из тех людей, которые ни за что в жизни не откроют ни единой коробки с подарком до Рождества. По какой-то причине я была уверена, что у нас будет мальчик. Сама не знаю почему. Может быть, просто потому, что так часто в мечтах представляла себя с сыном. Мы даже выбрали ему имя — Айдан. Несколько вариантов имен для девочки мы тоже обсуждали, но так ни на одном и не остановились.

12 мая 2003 года, за девять дней до ожидаемого срока, во время очередного предродового осмотра у меня начались схватки. Как большинство матерей, рожающих первый раз, я заранее до мелочей спланировала, как все должно проходить: какая музыка будет звучать, что взять с собой из еды, каким охлаждающим спреем для лица я буду пользоваться, но меня из смотрового кабинета повезли прямиком в родильное отделение. Пока не позвали Джерри, у меня не было даже туалетных принадлежностей. Впрочем, когда дошло до дела, я не хотела ни на что отвлекаться и полностью сосредоточилась на том, что мне предстояло. Когда Джерри стал ободрять меня, я, дыша через кислородную маску, начала раскачиваться из стороны в сторону, и мне вдруг подумалось, что я похожа на Стиви Уандера. Удивительные мысли порой приходят на ум в экстремальных ситуациях.

Рожать ребенка адски больно, от этого никуда не денешься, но я была очень спокойной и тихой роженицей, не замечавшей никого и ничего вокруг. К счастью, роды прошли без осложнений и довольно быстро. Помню, наконец почувствовав, как начала выходить головка ребенка, я стала говорить что-то жалостливое акушерке. «Печет очень», — если память меня не подводит. А в следующий миг появилась наша малышка.

После долгих лет ожидания наконец свершилось: мы стали родителями. Более прекрасного чувства человек, наверное, не испытывает за всю свою жизнь. Перед нами предстала она: не милый сыночек, а милая дочурка. Даже не знаю, почему это нас тогда удивило, в конце концов, существует всего два варианта, но оттого, что это было для нас неожиданностью, та минута стала еще более волнующей. Наша дочь была совершенна. Идеально круглая головка без каких-либо отметин и абсолютно не деформированная. Огромные глаза и аккуратное маленькое тельце. Никогда до этого я не видела ничего более прекрасного. Я полюбила ее с первого взгляда. Разумеется, об Айдане пришлось забыть. Из всех имен, которые мы обсуждали, Мадлен мне нравилось больше всего. И она стала Мадлен. Мадлен Бет Макканн. Едва появившись на свет, она принялась кричать (ну, за следующие полгода мы к этому привыкли). Сестра Джерри, Триш, наведалась к нам, когда мы были еще в родильном отделении. «Это твоя так вопит? — спросила она не без удивления, услышав визг в 200 децибел. — Ничего себе!»

Я не могла отвести глаз от Мадлен. Про себя я снова и снова благодарила Бога за то, что он подарил нам ее. Каждый раз, когда она смотрела на меня, мои глаза наполнялись слезами. Я и не знала раньше, что кого-то можно так любить, а ведь Джерри я очень люблю, поверьте. Это была моя Мадлен!

Став матерью, первую ночь я не спала. Все никак не могла насмотреться на свою красавицу. Признаюсь, свою роль сыграло и то, что почти все это время она проверяла работоспособность своих голосовых связок. Помню, ночью пару раз ко мне приходила акушерка и спрашивала, не забрать ли Мадлен на время, чтобы я могла отдохнуть. Забрать? Этого мне хотелось меньше всего. На сон мне было наплевать. Мне тогда нужно было одно — видеть Мадлен.

На следующий день, вечером, мои мама с папой и старинная подруга Ники приехали посмотреть на нашу дочь. Папа признался, что, выехав из Ливерпуля, гнал по трассе чуть ли не сто миль в час, чтобы успеть до конца приемного времени (только, чур, я вам этого не говорила, хорошо?). По части родов у него опыт имелся, поскольку в родильном доме на Оксфорд-стрит, где я появилась на свет, он был одним из первых отцов, которому позволили быть рядом с рожающей женой, а не отправили нервно расхаживать по коридору. Мне рассказывали, что бабушка Хили была шокирована этим возмутительным новшеством.

Мои родители, новоиспеченные бабушка и дедушка, были очарованы Мадлен с первого взгляда. Я думаю, что моей маме, рано потерявшей свою мать, очень недоставало ее помощи, когда я была маленькой, и она всегда сожалела о том, что я не узнала свою бабушку лучше. Поэтому для нее было очень важно иметь возможность заботиться о собственной внучке и помогать мне. А что касается моего отца, он мне сразу сказал, что, если бы у него спросили, какой он хотел бы видеть свою внучку, он описал бы Мадлен. «Кажется, я буду ее любить даже больше, чем тебя», — прибавил он. Не уверена, подразумевался ли под этими словами комплимент, но, зная, как сильно он любит меня, я решила, так сказать, оправдать его за недостаточностью улик. Родители Джерри вместе с его братом и сестрами прибыли следом за моими, и все были в полном восторге.

И по сей день меня не перестает изумлять, что один маленький человечек может переменить всю твою жизнь. Неожиданно весь твой мир начинает вращаться вокруг этого крошечного существа, и ты ни капельки не жалеешь об этом. Огромная любовь и желание защитить своего ребенка захватывают тебя с головой и делают очень ранимой. Наверное, такой же ранимой, какой ты была в детстве. Между тем, теперь ты понимаешь, что ранимость эта уже не оставит тебя никогда.

3 СЕМЬЯ ИЗ ПЯТИ ЧЕЛОВЕК

У Мадлен были колики. Первые четыре месяца большую часть дня она плакала. Когда она готовилась закричать, ее маленькие кулачки крепко сжимались, а личико недовольно морщилось и краснело. Мы с Джерри часами проверяли свои списки, пытаясь понять, что ее тревожит (ей холодно? жарко? может быть, она голодна или нужно менять подгузник?), прежде чем догадались, что это колики и что при коликах ребенок обычно так и ведет себя. К несчастью для Мадлен, приступ мог начаться в любое время, не только ранним вечером, как это чаще всего бывает. Помню ощущение беспомощности, которое охватывало меня, когда я делала все, чтобы уменьшить ее боль, — укладывала то на один бочок, то на другой, то кормила, то не кормила, массировала животик, поила укропной водой и инфаколом, — и ничего не помогало. Те дни казались мне очень долгими, и я почти все время держала ее на руках. «Будешь ее так долго держать, она не захочет идти ни к кому другому», — предостерегали меня знакомые.

Не могу поверить, что мне удалось все это выдержать, когда я, оглядываясь назад, вспоминаю, как в одной руке держала Мадлен, а другой намазывала маслом тост, или как никогда не могла подойти к телефону или даже сходить в туалет без нее. Бывало, что мы с Мадлен дни напролет танцевали в комнате под MTV. Больше всего ей нравились «Crazy in Love» Бейонсе и «Rock Your Body» Джастина Тимберлейка, ну и мамина интерпретация «She’ll Be Coming Round the Mountain».

Бедный Джерри! После работы, едва он переступал порог дома, ему вручался орущий сверток, а я убегала наверх, чтобы посидеть в туалете, отдохнуть от криков и вернуть силу рукам. Несколько раз бывало, что мы втроем сидели в кухне и плакали: Мадлен — из-за колик, а мы с Джерри — от бессилия ей помочь.

Я всегда боялась, что с Мадлен может что-то случиться. Помню, однажды, когда ей было недели четыре, я отказалась ехать с ней в машине, потому что мне показалось, что детское сиденье в ней чуть-чуть качается. Я знаю, Джерри думал, что я иногда перегибаю палку, но младенцы кажутся такими беззащитными, и с первым ребенком порой бывает трудно не удариться в крайности. Я всегда была склонна проявлять излишнюю бдительность.

Помимо того, что Мадлен мучили колики, похоже, она питала отвращение ко сну. Мы до сих пор не можем понять, как ей удавалось спать так мало. Она глядела по сторонам своими прекрасными большими глазами, внимательно рассматривая каждого, кто к ней приближался. Может быть, ее любопытством и наблюдательностью объясняется то, что она развивалась очень быстро и превратилась в смышленую милую девочку в столь юном возрасте. «Тетя Мишель», моя близкая подруга, купила ей развивающий центр со съемными мягкими игрушками со встроенными мелодиями. Овца, если нажать ей на голову, начинала играть «You Are Му Sunshine». Я помню, что часто пела Мадлен эту песенку, немного изменив слова:

You are my Madeleine,
Му only Madeleine.
You make me happy when skies are grey.
You’ll never know, dear, how much I love you.
Please don’t take my Madeleine away[1].

Сейчас, после того, что произошло, на глаза у меня наворачиваются горькие слезы, когда я думаю о том, что произносила именно эти слова. Теперь эта песенка для меня обрела жуткий скрытый смысл, точно мелодия колыбельной в фильме ужасов.

К счастью, Мадлен вскоре избавилась от бессонницы, и случилось это вдруг, совершенно неожиданно. В сентябре мы всей семьей поехали в Италию на свадьбу Фионы и Дэвида, и однажды ночью малышка заснула и без каких бы то ни было очевидных причин проспала целых шесть часов. Для нас это был настоящий праздник.

Вообще-то первые шесть месяцев после рождения дочери я жила практически затворницей. Все мои друзья в Ливерпуле и Глазго имели детей, но в Лестере дело обстояло иначе, и это означало, что днем они работали, а я почти все время проводила со своей маленькой, самой любимой подружкой. Куиниборо — красивая деревня, но гулять там неинтересно, поскольку нет кафе или других мест, где можно было бы провести время. В поля, где мы с Джерри бегали, с коляской тоже не пойдешь. Поэтому в ноябре 2003-го, отдав Мадлен в ясли, которые находились недалеко от нашего дома, я решила выйти на работу на неполный день. Хоть мне меньше всего хотелось расставаться с ней, я осознавала, что не должна терять квалификацию: с точки зрения профессии надолго выпадать из рабочего процесса нежелательно. К тому же я понимала, что ясли привнесут разнообразие в жизнь Мадлен. Расставшись с ней в первый раз, я не находила себе места и ужасно скучала. Но со временем я почувствовала, что такой режим дает мне своего рода передышку, возможность заниматься чем-то другим, встречаться с людьми. В конце концов это помогло моему мозгу заработать с прежней силой.

Однако такая жизнь продлилась недолго: в январе 2004-го, когда Мадлен было семь месяцев, мы уехали на год в Амстердам, где Джерри должен был освоить работу на магнитно-резонансном томографе (МРТ).

Для Великобритании использование этого метода в кардиологии в то время было делом относительно новым, и это предложение стало для Джерри большой удачей. Его замечательные новые коллеги быстро превратились в настоящих друзей, и знания, почерпнутые в Амстердаме, немало поспособствовали его карьерному росту, когда мы вернулись домой.

Поскольку для меня работы в Амстердаме не предвиделось, я снова полностью посвятила себя Мадлен. Я всегда считала, что мне повезло — иметь возможность постоянно быть рядом с ней в такой важный период ее жизни. Мы записались в две группы молодых мам и стали ходить в бассейн, где быстро обзавелись друзьями. Мы гуляли в парках, заходили в кафе или же просто бездельничали дома — смотрели кино и баловали себя тортиком. То был маленький островок рая на земле.


Да, Мадлен была нам дорога, да, мы чувствовали, что нам с ней очень повезло, но мы с Джерри были полны решимости увеличить нашу семью. Учитывая сложности с зачатием, это означало, что нам опять придется пойти на ЭКО. Мы не могли знать, удачной ли будет эта попытка, и, даже если и так, сколько времени это займет. Начали мы с того, что весной я сходила к врачу. Не будучи гражданами Нидерландов, мы не были уверены, станет ли нами вообще кто-нибудь заниматься, поэтому были немало удивлены и обрадованы, когда ровно через месяц нас пригласил на консультацию специалист. Всего через шесть недель мы уже начали новый цикл ЭКО в Амстердаме.

На этот раз психологически все было намного проще. Как мне ни хотелось еще одного ребенка, теперь, слава Богу, у меня была Мадлен, которая спасала от отчаяния, и теперь я относилась к ЭКО более философски. Если получится — чудесно, если нет — что ж, нужно довольствоваться тем, что уже имеем. И все же меня одолевали противоречивые чувства. С одной стороны, я не могла отделаться от подспудного чувства вины, как будто мы, торопясь завести «очередного», стали пренебрегать Мадлен, обделять ее вниманием. Но, с другой стороны, я ни секунды не сомневалась, что люблю ее всем сердцем, и знала, что с братиком или сестричкой ей будет лучше.

Пройдя все процедуры ЭКО, я снова забеременела. Мы были на седьмом небе от счастья. Но на этот раз сканирование показало два бьющихся сердца. Близнецы! Круто! Однако к радости примешивалась тревога. Я, поработав в акушерстве и анестезиологии, слишком хорошо знала, что для женщины вынашивание двойни сопряжено с большим риском, в том числе и осложнений. К тому же меня одолевали сомнения, сможет ли мое тощее тело вместить двух детей. Впрочем, мы избавились от всех наших страхов благодаря двум голландским коллегам мужа. Когда Джерри поделился с ними своими тревогами, молодой врач Робин прервал его радостным восклицанием: «Супер! Двое по цене одного!», а милый Эрнут посмотрел на Джерри и, пожав плечами, мол, «и что тут такого?», произнес: «Я сам близнец». И сразу же наше беспокойство показалось если не неуместным, то, по крайней мере, излишним.

Тем не менее вторая беременность была совсем не похожа на первую. Во-первых, теперь у меня была Мадлен, которую следовало нянчить и развлекать, то есть времени на то, чтобы спрятаться от всех и немного отдохнуть, не было. Но самым существенным было то, что я физически чувствовала себя по-другому, даже в первые недели. Весь второй месяц мне ужасно хотелось жирной еды. Затрудняюсь сказать, сколько моих эсэмэсок со слезными просьбами купить по дороге домой чипсы получил за это время Джерри. Вообще-то в обычной жизни мне противно даже думать о таком количестве жира, но тогда мой организм утверждал, что это именно то, что мне нужно. Джерри и мои друзья подтвердят, что сочетание слов «Кейт» и «голод» — это что-то экстраординарное. Но на той стадии беременности мое тело требовало чипсов, хот-догов, пиццы и батончиков «Марс», и я поглощала их в огромных количествах.

И, как оказалось, не напрасно, потому что следующие пять или шесть недель меня беспрерывно тошнило. Помню, меня посещали сомнения, смогу ли я снова пройти через все это, что, учитывая мое безграничное желание иметь большую семью, говорит о том, насколько плохо мне было. Я не могла есть, и даже воду глотать мне приходилось через силу. Запах еды и само упоминание о ней вызывали острую реакцию организма. Слыша, как Джерри обращается к Мадлен с вопросом: «Не хочешь картошки с брокколи?», я зажимала уши и сворачивалась в клубок.

Не знаю, осознанно это происходит или нет, но все мы чувствуем себя лучше, когда те, кто находятся рядом с нами, хорошо питаются. Я всегда испытываю огромное удовлетворение, когда вижу, как мои дети с аппетитом уплетают то, что я им приготовила. И Джерри начало беспокоить мое отвращение к еде. Он волновался обо мне и о малышах, и, я уверена, скучал по тем временам, когда мы втроем садились за обеденный стол. Но я ничего не могла с собой поделать: мое тело хотело, чтобы его ничто не беспокоило.

Еще одной заботой стали постоянное давление и ощущение дискомфорта в области нижнего таза на шестнадцатой неделе беременности. Помню, как следующие восемь недель я гуляла по Амстердаму, поддерживая руками живот, чтобы хоть немного уменьшить его вес, при этом забавляя весьма энергичную Мадлен. Учитывая, насколько гладко прошла моя первая беременность, я немного волновалась. Но всего лишь чуть-чуть: в конце концов, ведь результат этих страданий был более чем оправдан.

Однако вскоре дело приобрело драматический оборот. На двадцать четвертой неделе ультразвуковое сканирование шейки матки через влагалище (чем она короче, тем больше риск преждевременных родов) выявило, что она сократилась до минимальных размеров. Меня сразу положили на каталку и отвезли в палату, где я должна была лежать на кровати, не вставая, чтобы уменьшить гравитационное давление. У меня сами собой потекли слезы, но не из-за угрозы срыва беременности, а из-за того, что придется разлучиться с Мадлен. «Если дети родятся сейчас, — прямо заявил мне врач, — они умрут». Может быть, он слишком плохо владел английским для того, чтобы проявить сочувствие или такт, а может, в Нидерландах просто так принято разговаривать с пациентами, не знаю, но, как бы то ни было, когда я осознала всю серьезность своего положения, страхи мои усилились и я стала чаще молиться. К счастью, тогда у нас гостил мой отец, и он мог помочь Джерри с Мадлен. Через несколько дней неподвижности мое состояние улучшилось, и мне разрешили вернуться домой при условии, что и там я буду двигаться не больше, чем в больнице. А попросту — лежать не вставая. Поэтому с того дня и до самого рождения малышей нам с Джерри нужна была помощь, и когда отец уехал, на смену ему явились наши с Джерри мамы. А потом, в течение следующих шести недель, со всей Великобритании к нам на подмогу начали съезжаться друзья и родственники, которых мы должны были каким-то образом размещать в своей небольшой квартире. Я была лишена возможности заниматься Мадлен, даже просто играть с нею. Все, что мы могли, — это лежать, обнявшись, на кровати. И все же я радовалась тому, что мне, по крайней мере, не пришлось остаться в больнице.

В том году не только осложнения беременности омрачили нашу жизнь. В 2003-м отцу Джерри поставили диагноз рак пищевода, и он слабел с каждым днем. Бедной Айлин пришлось наблюдать, как жизнь покидает ее мужа, с которым она прожила больше сорока лет. Она и сама болела, ей пришлось перенести гистерэктомию, а также операцию по удалению опухоли слюнной железы и курс радиотерапии. Потом неожиданно распался брак наших очень хороших друзей, как раз перед тем, как их дочери исполнился годик, и нам пришлось приютить одинокую мать с ребенком. Тогда Джерри называл 2004-й нашим annus horribilis[2], но все эти невзгоды меркнут в сравнении с тем, что нас ждало впереди.

На двадцать седьмой неделе у меня началось кровотечение, и я вынуждена была вернуться в больницу. Если бы дети родились раньше времени в Нидерландах, нам бы пришлось остаться там после окончания стажировки Джерри, без поддержки семьи и не имея доходов, поэтому нам обязательно нужно было вернуться домой как можно скорее. При условии, разумеется, что мой врач разрешит мне ехать. Он разрешил, и 1 декабря, на месяц раньше, чем планировалось, мы вернулись в Великобританию. По совету врача я вместе с тетей Дженет полетела на самолете, а Джерри, Мадлен и большая часть наших вещей отправились на машине и пересекли пролив на пароме. Джерри потом пришлось вернуться в Голландию, чтобы доработать оставшиеся две недели, но в тот момент, к счастью, в Куиниборо приехала новая партия добровольных помощников из числа родственников. Еще одним плюсом нашего возвращения стало то, что я смогла отправить Мадлен в ясли на несколько дней в неделю до рождения детей, а не после. Меньше всего мне хотелось, чтобы она чувствовала себя заброшенной, когда в семье появятся новые малыши.

В последние недели вид у меня был, надо сказать, весьма диковинный. Ноги мои, которые на самом деле меня никогда не подводили, никто не рискнул бы назвать крепкими. Скорее, к ним подходит эпитет «жалкие». Но они представляли собой еще более печальное зрелище, когда спичками торчали из-под огромного живота. Вообразите пасхальное яйцо на тоненьких ножках и вы получите представление, как выглядела я в то время. Но я очень гордилась своим телом и его достижениями, и еще раз повторюсь: несмотря на все трудности и волнения, мне нравилось быть беременной. Как и в случае с Мадлен, мы попросили не называть нам пол близнецов. Но после множества УЗИ у нас собралось большое количество их фотографий, и мы, разумеется, не могли не разглядывать их. Джерри и мне казалось очевидным, что это две девочки.

На тридцать девятой неделе врачи приняли решение стимулировать роды, что вызвало у меня ироническую улыбку, поскольку до этого я три месяца изо всех сил старалась не позволить моим малышам появиться на свет слишком быстро. Все же я не хотела бы испытывать их на выносливость. Зная, что лежание на спине в течение пятнадцати недель поможет малышам родиться здоровыми, я не жалела ни об одной минуте, проведенной в таком положении.

За три дня до того, как я отправилась в больницу, к нам приехали из Эссекса родственники Джерри — дядя Пэт и тетя Алексис. И спустя час после их приезда у дяди Пэта, бывшего профессионального футболиста, случился сердечный приступ. Когда он схватился за плечо Алексис, мы сначала подумали, что он просто дурачится, но быстро поняли, что это не так. Когда Джерри вызвал «скорую», а я собралась делать Пэту массаж сердца (что, учитывая размеры моего живота, было не так просто), явился посыльный из китайского магазина, где мы заказали еду. Потом посреди этого ада из своей комнаты вышла Мадлен, неся перед собой игрушечный набор доктора. Она прижала пластмассовый стетоскоп к груди дяди Пэта и сказала: «Бум-бум!» Сюрреалистическое кино!

Джерри удалось дозвониться кому-то из своих коллег и объяснить ситуацию, так что, несмотря на небольшую задержку «скорой», как только дядю Пэта привезли в больницу, его сразу же направили в операционную, где прочистили заблокированную артерию. Слава Богу, он быстро пошел на поправку. Если уж вам суждено пережить сердечный приступ, думаю, дом кардиохирурга — не самое плохое место для этого.

Днем 1 февраля 2005 года на свет появились Шон и Амели. Мне повезло — роды прошли нормально. Дорогу головкой проложил Шон. За ним последовала его сестра, решившая первым делом явить миру свою попу. Появление мальчика застало нас врасплох — мы-то были уверены, что у нас две девочки! Надо же было нам так опростоволоситься! Видно, не быть нам светилами в акушерстве. Снова роды преподнесли нам приятный сюрприз. О том, как рад был Джерри сыну, говорила его широкая лучезарная улыбка, с которой он ничего не мог поделать. Что касается меня, я, признаться, слегка ошалела, когда увидела лежащего на своем животе мальчика. Видит Бог, он не был самым красивым из новорожденных: немного деформированное тельце и повернутая набок головка, но я все равно полюбила его сразу, и с радостью могу сказать, что сейчас он превратился в очень даже милого мальчика, настоящего симпатягу. Амели была красавицей с момента рождения: крохотный комочек с розовыми пухлыми губками. Вдруг нас в семье стало пятеро. Как же мы радовались!

Через несколько часов Джерри привез Мадлен знакомиться с братиком и сестричкой. Она, будучи старше их всего лишь на каких-то двадцать месяцев, вошла в палату в своей смешной сиреневой пижамке, на ногах тапочки с собачьими мордочками. Когда Мадлен увидела Шона и Амели, глаза ее загорелись, ротик открылся от удивления, и она подняла вверх руки, растопырив маленькие пальчики. У меня при виде ее восторга сердце буквально растаяло от нежности. Оценивающе осмотрев своих будущих товарищей по играм, она примостилась рядом со мной на каталке, и нас увезли в послеродовую палату. То был особенный момент. Это одно из моих любимых воспоминаний о Мадлен, и сейчас я не могу думать об этом без слез.

К счастью, Шон и Амели оказались простыми в обращении детьми, с родительской точки зрения: они ели и спали, ели и спали. Мадлен приспособилась к изменившимся условиям на удивление легко, особенно учитывая то, что она сама была еще совсем маленькой. Понятное дело, что после рождения близняшек нам с Джерри небо показалось с овчинку, но наш дом был полон любви и смеха. В рабочие дни ко мне на несколько часов приходила моя подруга Аманда, что давало мне возможность заняться кое-какими домашними делами и забрать Мадлен из яслей. Для меня всегда было важно, чтобы я сама ее забирала. Мне хотелось, чтобы она понимала, насколько она мне дорога и как сильно я ее люблю.

Шона и Амели я, так же как и Мадлен, кормила грудью, и иногда мне очень хотелось обзавестись парой дополнительных рук. Обычно такое настроение меня охватывало во второй половине дня, ближе к вечеру, когда я оставалась одна с детьми. Близняшек я кормила по очереди, это означало, что, пока я занималась первым, второй, голодный, не только сердился, но еще и превращался в потенциальную жертву старшей сестры, которая требовала к себе внимания. Бывало и такое, что я, кормя одного ребенка, ногой качала колыбель другого, пока Мадлен карабкалась мне на плечи.

Ночью мне было проще, потому что тогда я могла кормить обоих одновременно, и на это, соответственно, уходило в два раза меньше времени. Но это мне удавалось исключительно благодаря мужу. Он просыпался вместе со мной, помогал пристроить второго малыша к груди и готовил мне чай и тосты. Мы с ним стали прекрасной командой, хотя сейчас, думая об этом, я не могу сказать наверняка, кому из нас было тяжелее.

Через шесть недель после рождения Шона и Амели умер отец Джерри. Когда сестра Джерри, Триш, позвонила нам и сказала, что Джонни совсем плох, мы побросали самое необходимое в машину, взяли детей и помчались в Глазго. Вечером мы уже были рядом с Джонни в больнице, а под утро его не стало. Нам очень жаль, что он так и не увидел близнецов, но нас согревает мысль о том, что он в свои последние годы имел возможность общаться с «малышкой Мадлен». Между ними образовалась связь, которая, я уверена, обогатила их жизни.


Следующие два года были наполнены счастьем. Джерри получил должность кардиолога-консультанта в Гленфилдской больнице в Лестере вскоре после рождения Шона и Амели, а когда им исполнился годик, я снова вышла на работу: полдня принимала больных, полдня наставляла студентов-медиков. Времени на себя у нас с Джерри почти не оставалось — благодатные денечки, когда мы могли в пятницу после работы пойти с коллегами в паб, остались в прошлом. Мы теперь даже не имели возможности вместе бегать, нам приходилось заниматься этим по очереди, но мы были совсем не против. У нас была такая семейная жизнь, к какой мы стремились, наши мечты стали явью. В тех редких случаях, когда мы все же выбирались куда-нибудь, сами или с друзьями, за детьми присматривали дядя Брайан и тетя Дженет.

В старом доме в Куиниборо нам пятерым было тесно, тем более что мы часто принимали у себя родственников и друзей, поэтому в 2006-м мы переехали в большой дом на тихой улице в Ротли, деревне, где жили дядя Брайан и тетя Дженет. Там были почтовое отделение, универмаг, кафе, несколько неплохих пабов и интересных магазинов, благодаря чему мои прогулки с детьми приобрели больше смысла.

Но детям несравненно больше нравилось ходить в соседнюю деревню, где была открытая для посещения ферма с развлечениями наподобие катания на тракторе и кормления животных. Мадлен, бывая на Стоунхерстской ферме, любила кормить овец, разговаривать с осликами и качаться на веревке в сенном сарае. Еще она могла всю экскурсию болтать с фермером Джоном. Ее, похоже, больше всего удивлял тот факт, что у его жены почти такое же имя, как и у нее, только (о чем не уставала напоминать нам Мадлен) пишется по-другому, через «э» — Мэделин. Кульминацией экскурсии обычно становилось катание на тележке, прицепленной к трактору. Фермер Джон поднимал на прицеп Шона и Амели в их двухместной коляске, мы с Мадлен карабкались сами, усаживались рядом с остальными посетителями, и трактор трогался.

О нашем первом лете, проведенном в Ротли, у меня сохранились только хорошие воспоминания. Новый дом нам сразу стал родным, и мы впятером провели немало солнечных веселых дней в саду, на качелях и горках, пуская мыльные пузыри и раскрашивая раскраски «в одних трусиках», как выражалась тетя Триш (спешу добавить, что последнее относится только к детям), или разговаривали, купаясь вместе в «лягушатнике».

Захватывающе было наблюдать за тем, как дети ладили между собой, как они росли и как у каждого проявлялся свой собственный характер. Когда они были маленькими, Мадлен больше походила на Шона, и со временем между ними установилась особенная связь, хотя потом Мадлен и Амели стали настоящими подружками. Амели была девочкой уверенной, храброй, немного с сумасшедшинкой. Поначалу мне казалось, что она на меня совсем не похожа, но от этого я любила ее еще больше. В саду она забегала по ступенькам на горку, бросалась на скат и стремительно съезжала вниз, заливаясь смехом. Шон всегда поднимался на горку осторожно, наверху задумывался на минуту, после чего разворачивался и так же осторожно спускался по ступенькам на землю. Они мне чем-то напоминали персонажей компьютерных игр — Бесстрашного Фреда и Осторожного Джорджа. Когда они собирали пазлы, Амели, используя грубую силу, составляла фрагменты в бессмысленные картинки, Шон же, напротив, дотошно изучал каждый кусочек головоломки, после чего сам, без посторонней помощи аккуратно складывал мозаику. Наверное, ему присуща методичность, а у Амели больше развиты интуиция и артистизм. Сейчас они, конечно, немного изменились. Шон стал держаться увереннее (дают о себе знать папины гены), и ему уже не свойственна навязчивая приверженность к порядку. Амели утратила чертовщинку (чему я несказанно рада), но все еще остается непоседой. И еще она выросла в самую красивую, самую любящую и заботливую девочку из всех, кого я когда-либо встречала. Они остаются лучшими друзьями.

Мадлен всегда была уверенной в себе и независимой. Для меня слова «робкий» и «Мадлен» так же несопоставимы, как слова «робкий» и «Джерри». В три года она была невероятно яркой и восприимчивой. Я это видела как мать, но то же самое отмечали и многие другие, более объективные наблюдатели. Она всегда, буквально с младенчества, была внимательна к своему окружению. Заходя в комнату, полную людей, она не бросалась прямиком ко мне и Джерри, ничего не замечая вокруг, как это нередко делают дети. Напротив, она останавливалась в дверях, оценивала обстановку, осматривала внимательно всё и всех и только после этого начинала задавать вполне разумные и подчас меткие вопросы.

Мадлен любила Гарри Поттера. Помню, когда мы еще жили в Куиниборо, как-то под вечер она вышла в коридор и постучала в дверь. «Кто там? Входите!» — крикнула я. Мадлен вошла, явно чем-то взволнованная и озабоченная. Наклонив голову набок, она прошептала: «Мама, со мной Гарри Поттер».

«О, здравствуй, Гарри! Рада познакомиться! Проходи, выпьем чаю». Через несколько минут она снова вышла и вернулась с Гермионой. Но это было только начало. Вскоре в нашей гостиной собрались Рон Уизли, профессор Дамблдор и профессор Макгонагалл. Мадлен была прекрасной актрисой, и я очень любила с ней играть, хотя, когда мы играли в дочки-матери, я неизменно была дочкой.

Мы с Джерри не хотели, чтобы дети, будучи маленькими, ели много конфет и шоколада. Тетя Нора поддразнивала меня за то, что я на сладкое давала Мадлен сухое печенье. «И это ты называешь угощением? Ну ты даешь!» Я готова поклясться, что Мадлен слышала хруст печенья или шелест обертки на расстоянии пятисот ярдов. Вся наша семья знает, насколько дедушка Брайан неравнодушен к шоколадному печенью. Я не думаю, что он в своей жизни выпил хотя бы одну чашку чая или кофе без него. Много раз мы застигали его врасплох, когда он, прячась за дверцей буфета, отправлял в рот печенье. Стоило раздаться даже тишайшему шуршанию, в тот же миг Мадлен — маленькая блюстительница порядка — оказывалась рядом с моим отцом: «Что это у тебя там, дедушка?» Закончив смеяться от вида ее хмурого, подозрительного личика, он был вынужден делиться добычей.


Впервые идея провести весенний отпуск в Португалии возникла 1 января 2007-го. Фиона и Дэвид Пейн, приехавшие к нам со своими детьми, Лили и Скарлетт, встречать Новый год, планировали съездить на неделю в Алгарве — это курорт, принадлежащий туристической компании «Марк Уорнер». Они хотели, чтобы у них были попутчики — еще две семейные пары, и предложили нам присоединиться к ним.

Мы уже несколько раз путешествовали с Фионой и Дэвидом и всегда были довольны их обществом. Они, как и мы, не любили жить в шикарных гостиницах, предпочитая небольшие, хорошо зарекомендовавшие себя курорты, где можно было заниматься спортом и имелись развлечения для детей. Мы с Джерри возили своих детей повсюду (за всю их жизнь я лишь одну ночь провела вдали от них), так что они были привычны к путешествиям. Они сопровождали нас во всех семейных поездках — в Глазго, Ливерпуль, Стратфорд, Скиптон и Крифф, Донегол, на остров Гернси и в Испанию — и любили эти «мини-выходные», как мы их называли.

С нами собрались ехать еще две пары — Рассел О’Брайан с Джейн Таннер и Мэтт и Рейчел Олдфилд. Рассел и Мэтт тоже были врачами. Джейн, специалист по маркетингу, хотела отдохнуть от работы и побыть полноценной мамой для своих детей. Рейчел, по профессии адвокат, работала рекрутером. Все они были друзьями Дэвида и Фионы, но мы их тоже хорошо знали (Джерри даже когда-то работал и с Расселом, и с Мэттом), поэтому у нас не возникло сомнений в том, что мы с ними уживемся.

Я никогда не была в Португалии, хотя Джерри несколько лет назад пару раз ездил туда играть в гольф. От людей, отдыхавших в Алгарве, я узнала, что это спокойное, благоустроенное место, где можно хорошо отдохнуть всей семьей. Услугами фирмы «Марк Уорнер» мы до этого тоже не пользовались, но остальным из нашей компании приходилось бывать на их курортах в Сардинии и Греции, и все они остались очень довольны местом, условиями и обслуживанием.

Джерри загорелся идеей отдохнуть в Португалии. Его привлекло то, что там были условия для занятий спортом и детские клубы. Я к этой идее отнеслась сдержаннее. Не то чтобы мне не понравился курорт или у меня возникли какие-то предчувствия. Нет, мои сомнения были вызваны причинами более практического свойства. Отдых там был весьма недешевый, а помимо этого, хотя Мадлен, Шон и Амели любили путешествовать, я просто не была уверена, стоит ли затевать возню с перелетом троих малолетних детей, если масса прекрасных и интересных мест для отдыха есть и в Великобритании. В прошлом году мы дважды выбирались в дачные поселки компании «Сентер паркс», и на этот раз я предпочла бы нечто подобное.

Но все остальные хотели ехать в Португалию, и в конце концов я прониклась воодушевлением Джерри и поддалась уверениям друзей, что будет весело и что мне понравится (по крайней мере, когда мы окажемся на месте). Таким образом, в нашу компанию должны были войти: Дэвид, Фиона, их дети, двухлетняя Лили и Скарлетт, которой еще не исполнился год; Мэтт и Рейчел с маленькой Грейс; Джейн и Рассел с детьми, Эллой, которой скоро должно было исполниться четыре (то есть, она была почти одного возраста с Мадлен), и малышкой Иви; нас пятеро и Дайан, мать Фионы. Все дети, кроме Шона, были девочками, так что он оказался в меньшинстве.

Мадлен так радовалась, что полетит на самолете, да еще с друзьями! В детском садике она только об этом и говорила. Когда я приходила ее забирать, от воспитательниц я слышала комментарии наподобие: «Говорят, вы в Португалию собрались!» или «Кое-кто ждет не дождется отдыха!»

Это было первое из нескольких, казалось бы, несущественных решений, за возможность изменить которые я бы сейчас отдала все на свете.

4 ОТДЫХ

В субботу, 28 апреля 2007 года в семь утра Фиона, Дэвид и Дайан с девочками приехали к нам домой (остальные, жившие южнее, вылетали из другого аэропорта — «Гатуик»). Детей, едва они протерли глазки после сна, охватило радостное волнение. В микроавтобусе, который мы заказали, чтобы добраться до аэропорта «Ист Мидландс», разговоры и смех зазвучали еще громче, и теперь даже я прониклась всеобщим приподнятым настроением. В аэропорту мы все вместе позавтракали.

Когда поднимались по трапу в самолет, Мадлен, которая одной рукой сжимала свой розовый чемоданчик с диснеевскими принцессами, а второй держала за руку Лили, споткнулась и ударилась ногой об острый край одной из металлических ступенек. Но даже это не омрачило ее радости. Она мужественно терпела боль и только негромко вскрикнула, хотя почти сразу у нее на голени проступил огромный синяк. Больше за время перелета не случилось ничего примечательного. Детская компания не скучала. Боюсь показаться предвзятой, но должна отметить, что Мадлен вела себя идеально. Позабыв об ушибе, она весело щебетала, читала и раскрашивала картинки. Она всегда этим занималась в дороге.

В аэропорту «Фару» нас встретил водитель микроавтобуса, который мы заказали заранее. Он отвез нас в комплекс «Оушен клаб», расположенный в поселке Прайя-да-Луш. После регистрации представитель компании «Марк Уорнер» повез нас к нашему корпусу. Наши номера находились в пятиэтажном здании, расположенном прямо у дороги Руа Доктор Агостино да Силва. Рядом с домом была парковка. Веранда в задней части здания выходила в сад, к бассейну и теннисным кортам. Дэвид, Фиона и Дайан поселились на втором этаже, а все остальные — на первом. Джейн и Рассел заняли номер 5D, а Мэтт с Рейчел — 5В, соседний с нашим 5А, который был угловым. Номер оказался замечательным. Он был даже красивее и просторнее, чем мы ожидали, к тому же был оснащен всем необходимым. Хоть я и завидовала Дэвиду с Фионой, у которых из окна открывался вид на море, нам зато можно было не бояться, что кто-то из детей свалится с балкона.

Позже в британской полиции нам объяснили, что первый этаж, прямой доступ с дорог, проходивших вдоль фасада и торца здания, а также отдельный вход, частично скрытый деревьями, делали наш номер отличной мишенью для грабителей и прочих преступников. Однако тогда мы ни о чем таком не задумывались. С нашей точки зрения, мы поселились в безопасном семейном доме отдыха. Слева от входной двери находилась кухня, дверь из которой вела в гостиную. Справа от входной двери располагались две спальни, разделенные ванной. В гостиной стояли два синих дивана, кофейный столик, телевизор, обеденный стол и кресла. За стеклянными раздвижными дверьми находилась веранда с лестницей, которая вела к калитке — это был выход из корпуса. Наверху лестницы были установлены специальные воротца, чтобы маленькие дети не могли выйти самостоятельно. Прожив там пару дней, мы практически перестали пользоваться передней дверью. Выходили из дома и входили в него мы через раздвижные двери. Специальные складные детские кроватки для Шона и Амели, которые принесли нам по нашей просьбе, были поставлены в ближайшей к передней двери спальне. Поскольку рядом с другой спальней находилась дверь на веранду, а сама комната была больше и ярче, мы решили, что поселим в передней спальне всех троих детей, так как не сомневались, что в ней они будут только спать. В своей комнате мы сдвинули две кровати вместе. В комнате детей мы кровати, наоборот, отодвинули к стенам, а посередине поставили две складные детские кроватки.

Обустроив места для сна, мы вышли к бассейну, чтобы встретиться с остальными, — Джейн, Рассел, Рейчел, Мэтт и их дети приехали несколькими часами раньше. С задней стороны дом был отгорожен от пешеходной дорожки невысокой стенкой с калитками, через которые можно было пройти в номера первого этажа. Бассейн с другой стороны дорожки тоже был обнесен стеной, поэтому, чтобы туда попасть, нужно было, выйдя из дома, свернуть налево, пройти несколько ярдов по Руа Доктор Франсиско Гентиль Мартинс, повернуть направо и войти в ворота. Поскольку мы занимали угловой номер, наша калитка выходила прямо на Руа Доктор Гентиль Мартинс.

Погода был достаточно приятной. Правда, дул прохладный ветер, но дело было в апреле, поэтому мы не жаловались. Поскольку я из тех людей, которые очень чувствительны к холоду («Нарасти мяса!» — постоянно твердят мне закаленные шотландские родственники Джерри), когда Мадлен потянула меня в бассейн купаться, не скажу, что я обрадовалась. Но увидев ее горящие глазки, возбужденное личико, я пошла надевать купальник. Вода была ледяная, но Мадлен запрыгнула в бассейн сразу же, хотя от внезапного ощущения холода у нее даже на несколько секунд пропал голос. «Не бойся, мамочка!» — крикнула она, когда снова смогла говорить. Я неуверенно подступила к воде. Помню, с ближайшего шезлонга за нами наблюдал мужчина с двумя сыновьями. «Чего только не сделаешь ради детей!» — пожаловалась я ему. Потом я попросила Мадлен считать до трех и приготовилась прыгнуть в воду. Это стоило того и всегда будет стоить, — видеть, как она заливисто хохочет. Пусть даже после этого нам пришлось три часа греться в номере.

Все еще дрожа, мы отправились на встречу с представителями компании «Марк Уорнер», которые рассказали обо всех удобствах в гостинице и о том, и какие мероприятия будут проводиться в комплексе. Детей мы записали в Детский клуб, который начинал работать со следующего дня. Клуб предлагал самые разные развлечения, как в помещении, так и на открытом воздухе, каждый день другие: купание в бассейне, путешествие за мороженым, катание на лодках у пляжа, строительство замков из песка, мини-теннис, а также всякие художества, пение и чтение вслух.



После встречи мы пошли обедать в ресторан «Миллениум». Гостиничные комплексы компании «Марк Уорнер», в которых раньше отдыхали наши знакомые, были довольно компактными, но в Прайя-да-Луш жилые корпуса и прочие принадлежащие комплексу здания были разбросаны по всему поселку, и чтобы попасть в некоторые из них, нужно было идти минут десять. До ресторана от нас было полмили — далековато для целой оравы маленьких детишек. Поскольку отдыхать планировалось всего неделю, мы решили путешествовать налегке и не брать с собой двухместную коляску Шона и Амели, рассудив, что много ходить нам не придется, раз все, что нам нужно, сосредоточено в одном месте. Поэтому по дороге в ресторан мы часто останавливались и решали, чья очередь кого нести. Официанты в ресторане оказались очень вежливыми и приветливыми. По нашей просьбе для нас сдвинули столы, чтобы мы могли сидеть все вместе.

Поев, все мы вдруг почувствовали себя очень уставшими. Когда вернулись в свой номер, начались обычные приготовления детей ко сну (ванна, пижамы, молоко, сказка, укладывание). Мы выбились из графика на целый час. Мадлен была в восторге от того, что ей придется жить с близняшками. Дома у нее была своя комната. Мы тоже были довольны, что они оказались вместе. Ее кровать стояла ближе к двери. Кровать у окна пустовала. Поселившись в номере, мы сразу опустили управляющиеся изнутри наружные жалюзи и задернули шторы. В таком положении они и оставались всю неделю. В это время года ночи еще не были теплыми, поэтому открывать окна мы не собирались. А днем, посчитали мы, закрытые жалюзи и шторы, наоборот, сохранят внутри номера прохладу. Из-за этого в комнате всегда было темно, но днем дети все равно проводили время в другом месте, а по ночам мы всегда оставляли дверь приоткрытой, чтобы в комнату попадал свет.



Уложив Мадлен и близняшек, мы с Джерри, перед тем как лечь спать, еще какое-то время разговаривали и читали. В первую ночь все спали как убитые. Утром в воскресенье, 29 апреля, мы проснулись рано, бодрые, освеженные и полные сил. Быстро умывшись, мы снова отправились в «Миллениум», где присоединились к уже завтракавшим друзьям, а потом развели детей по клубам. Пока наши трое проводили время с ровесниками, у нас с Джерри появилась редкая возможность побыть наедине, поиграть в теннис, побегать или просто расслабиться. Нам казалось, что для всех это идеальный способ получить от отдыха максимум удовольствия.

Но мы не хотели забывать, что у нас все-таки семейный отдых, поэтому сказали Мадлен, что она может не ходить в клуб, если не хочет. Мы были бы совсем не против, если бы она проводила все время с нами, потому что нам нравилась ее компания, но Мадлен, похоже, гораздо меньше заботила временная разлука с Джерри и со мной, чем нас разлука с нею. Главное — чтобы все были довольны.

Шон и Амели попали в Клуб для малышей, куда отдавали детей до двух лет. Он располагался в здании, примыкающем к бару и открытому ресторану «Тапас», прямо напротив наших номеров, по другую сторону главного бассейна. Воспитательница, которая должна была за ними следить, показалась нам очень доброй и прекрасно подготовленной профессионально. Амели, как и следовало ожидать, восприняла разлуку совершенно спокойно, но чуткий Шон вначале немного расстроился. И для Амели, и для Шона это была вполне естественная реакция. Мы оставили в клубе номера своих телефонов и рассказали, где нас можно найти, если что-нибудь случится или если Шон не сможет приспособиться.

Группа Мадлен, Мини-клуб для детей от трех до пяти лет, занимала светлое, просторное помещение над работавшей круглые сутки приемной администратора. Это здание находилось на некотором расстоянии от нашего корпуса, и прошло несколько дней, прежде чем мы, сориентировавшись, нашли более короткий путь туда. Эллу отдали в тот же клуб, и хоть до этого девочки не виделись несколько месяцев, они вскоре стали не разлей вода. Воспитательница Мадлен, ее звали Кэт, мне сразу понравилась, как, впрочем, и Мадлен. Это была живая, улыбчивая женщина, из которой энергия била ключом. Было видно, что она занимается этим делом, потому что любит детей, а не просто ради того, чтобы провести несколько месяцев на курорте и подзаработать.

Пристроив детей, мы пошли на корт. Вообще-то нас с Джерри нельзя назвать заядлыми теннисистами, но, став родителями, мы часто проводили выходные, гоняя мячик. У нас у обоих, если можно так выразиться, очень развит бойцовский дух, и за годы, прожитые вместе, между нами прошло немало ожесточенных матчей на корте. К счастью, они всегда заканчивались мирно, с обниманием над сеткой и послематчевым пивом. Так что нам очень хотелось, когда у нас появилось время, поиграть и, может быть, развить свои навыки. Сыграв несколько геймов, мы записались на групповые занятия на оставшиеся дни: я на первый уровень, а Джерри — на второй (увы, должна признать, что он играет в теннис лучше меня).

Через пару часов после полудня мы забрали из клубов детей. Я всегда любила забирать своих детей, когда они были маленькими. Когда твой ребенок, заметив тебя, бросается к тебе, чтобы обнять маленькими ручками, твое сердце сжимается от счастья. Конечно, такое происходит не каждый раз, но у меня сохранилось много воспоминаний о том, как меня встречала Мадлен в яслях и дома. Когда я появлялась в яслях, она бежала ко мне через всю классную комнату с криком: «Моя мама!», как будто показывая остальным детям, кому я принадлежу. Я бы все отдала, чтобы пережить это снова.

Джерри съездил в супермаркет «Баптиста», который находится недалеко от «Оушен клаб», на Руа Доктор Гентиль Мартинс, и купил кое-какие продукты и хлопья, чтобы нам не ходить завтракать каждое утро в «Миллениум». Пообедали мы на балконе номера Фионы, Дэвида и Дайан. Там же решили заказать на вечер места в ресторане «Тапас» для взрослой части нашей компании. Этот ресторан, скорее даже не ресторан, а открытая пристройка к бару со своей крышей, мог обслуживать не больше пятнадцати посетителей одновременно, и зарезервировать места можно было не раньше утра интересующего вас дня. К нам он был намного ближе «Миллениума», и потому ходить туда для нас было удобнее. Дети могли раньше попить чаю, немного поиграть, а потом лечь спать в обычное для них время. К тому же они бы не уставали, и на следующее утро все были бы довольны. Мы же, уложив их спать, могли вечером поужинать.

После обеда дети вернулись в свои клубы, и мы с Джерри, посидев часок у бассейна с Фионой, Дэвидом и Дайан, отправились бегать вдоль пляжа. Возможность впервые за несколько лет играть вдвоем в теннис и вместе бегать доставляла нам огромную радость.

С воспитательницами было договорено, что к пяти часам они приведут всех детей к «Тапасу» на «большой чай», как они это называли, и будут там ждать родителей. Детки из Мини-клуба Мадлен пришли цепочкой, держась за «змею» — длинную веревку с привязанными через равные промежутки разноцветными кольцами. Выглядела эта процессия очень мило. На соседней игровой площадке было несколько невысоких горок и небольшой домик для игр, который наши дети обожали, и после чая мы задержались там еще примерно на полчаса, а потом пошли к себе.

Дети все устали, но были довольны тем, как насыщенно прошел день. Дома близняшки обычно ложились спать сразу после семи, а Мадлен на правах старшей сестры задерживалась с Джерри и со мной еще на полчаса. Шон и Амели всегда хорошо спали, и Мадлен уже не была такой капризной, как раньше, поэтому, если не считать болезни и редкие случаи, когда игры затягивались допоздна, к восьми часам в нашем доме уже становилось относительно тихо. Если Мадлен когда-нибудь и просыпалась ночью, это случалось под утро, но не раньше двух-трех часов.

В Португалии единственным отличием было то, что все трое детей ложились в семь, самое позднее в семь пятнадцать. В течение нескольких месяцев до поездки никто из них не спал днем, поэтому после активного дня они засыпали сразу. В Португалии мы не стали менять правила, поэтому перед сном, как обычно, напоили детей молоком и почитали им сказку. Угомонились они очень быстро. Подобная практика существует в Великобритании давным-давно и принята на вооружение большинством родителей, поэтому нас поразило, что в последующие месяцы такой распорядок вызывал скептические замечания со стороны португальцев.

Уложив детей, мы с Джерри приняли душ, переоделись и выпили по бокалу вина. Места в ресторане «Тапас» были зарезервированы на половину девятого. В то время в большинстве гостиниц, принадлежащих компании «Марк Уорнер», предоставлялась специальная услуга — наблюдение за детьми. Вернее, не наблюдение, а «слушание», ибо заключалась она в том, что кто-то из сотрудников комплекса подходил через определенное время к дверям номеров и вилл и слушал, не проснулся ли кто-нибудь из детей. В «Оушен клаб» такая услуга не предоставлялась, очевидно потому, что его жилые корпуса были разбросаны по большой территории. Зато здесь были ясли, где дети могли находиться примерно с половины восьмого до одиннадцати вечера. Однако, поскольку наши дети должны были ложиться спать до того времени, когда начинали работу ясли, нам такой вариант не подходил. Мы оба чувствовали, что изменения в распорядке дня плохо скажутся на их сне.

Поскольку ресторан находился близко, мы договорились, что сами будем проверять, как спят дети. Это решение, принятое всеми нами, потом, конечно же, много раз ставилось под сомнение, и в первую очередь нами самими. Нужно ли говорить, что теперь мы горько сожалеем об этом и будем сожалеть до конца наших дней. Но легко быть умным после того, как все произошло. Что касается меня, могу сказать положа руку на сердце, что у меня даже мысли не возникло, что это может быть небезопасно. Если бы у меня были хотя бы малейшие сомнения, я бы ни за что не пошла на это. Я своих троих детей люблю больше всего на свете. Они мне дороже, чем сама жизнь, и я бы никогда осознанно не подвергла их опасности, даже наименьшей.

Если бы мы о чем-то таком задумывались, то попросту наняли бы сиделку. Я, конечно, могла бы поспорить, что оставлять детей с тем, кого ни мы, ни они не знают, — не самое мудрое решение, и дома мы на такое никогда бы не пошли, но дело в том, что нам попросту в голову не приходили мысли о мерах безопасности. До нашего номера мы могли дойти за сорок пять секунд, и хотя там росли кусты, нам из ресторана «Тапас» были видны окна нашего номера. Мы себя чувствовали точно так же, как если бы сидели теплым весенним вечером во дворе у друзей, зная, что наши дети спят в доме.

Мы жили в казавшемся безопасным гостиничном комплексе, не вызывавшем никаких опасений и приспособленном для отдыха с детьми. Вокруг нас было полно таких же семей. Дети крепко спали, и каждые полчаса их проверяли. Даже если бы в гостинице была услуга наблюдения за детьми, персонал не отнесся бы к ним с таким вниманием, как мы, потому что мы не только слушали, но и заходили в номера. Позже мы узнали, что в подобных гостиницах так поступали до нас многие родители. Но рискну предположить, что после нашего случая таких стало гораздо меньше.

Воспитание детей, как и любая другая сторона жизни, требует принятия сотен маленьких и, казалось бы, несущественных решений каждый день. При этом приходится балансировать между желанием баловать и «политикой полного невмешательства». Иногда оказывается, что наши решения были правильными, иногда — что неверными. Обычно, понимая, что совершил ошибку, ты просто берешь это на заметку и стараешься в следующий раз поступить иначе. Трагедия нашей семьи заключается в том, что именно это конкретное решение привело к таким катастрофическим последствиям.

В тот воскресный вечер мы пошли в ресторан. Там собрались все наши, кроме Мэтта, у которого болел живот. По его словам, он отравился чем-то еще в дороге. Мы с удовольствием поужинали. Еда была прекрасной, и всем нам было приятно провести какое-то время «по-взрослому». Кроме нас, посетителей было немного, и, поскольку наша группа была многочисленной, разговор получился оживленным, увлекательным, и мы ни на кого не обращали внимания. Помню, было очень холодно и ветрено. Мне, чтобы чувствовать себя комфортно, пришлось натянуть несколько одежек. Каждые полчаса мы бегали в корпус проверять детей. Все, кроме Рейчел, потому что Мэтт остался в номере, и Дэвида и Фионы, у которых была при себе какая-то суперсовременная радиосистема для слежения за детьми. Кроме того, эти походы в номер позволяли нам сходить в туалет или, как в моем случае, надеть еще один кардиган.

Мы с Джерри вернулись в свой номер в одиннадцать. Хочу отметить, что в то время половина одиннадцатого уже считалась поздней ночью. Как я уже говорила, мы не из тех людей, которые предпочитают ночную жизнь. Дэвид и Фиона даже посмеялись над нами из-за того, что мы так рано ушли, но мы проигнорировали насмешки. Мы были счастливы и хорошо отдохнули. Из некоторых статей о нас, появившихся в последующие месяцы, можно сделать вывод, что мы в Португалии устраивали безумные вечеринки до утра. Это не так. Возможно, мы и шумели — в конце концов, нас было девять человек, и разговаривали мы через столики, — но допоздна мы никогда не засиживались, и количество выпитого нами алкоголя никто не назовет излишним. Все мы были с маленькими детьми (а любой родитель знает, что это не оставляет возможности безрассудно тратить силы) и вставали каждое утро в семь — семь тридцать.


Следующие дни проходили так же: мы завтракали в номере, отводили Мадлен, Шона и Амели в их клубы и шли к расположенным за рестораном «Тапас» кортам на часовое групповое занятие (мое начиналось в девять пятнадцать, Джерри — в десять пятнадцать). Между двенадцатью и половиной первого мы забирали детей и возвращались в номер пообедать и послушать рассказы детей о том, чем они это время занимались. Затем мы заглядывали к Дэвиду и Фионе или выходили ненадолго на игровую площадку. Чаще всего днем дети возвращались в клубы, а мы играли в теннис, бегали или читали и разговаривали у бассейна. Обычно мы и остальные из нашей компании встречались с детьми и их воспитательницами, когда те приходили пить чай. После этого мы снова шли на игровую площадку, чтобы дети хорошенько набегались перед сном. Иногда в конце дня проходили шуточные теннисные мероприятия: в понедельник, например, был «женский вечер», а во вторник прошло состязание по «предметному теннису», когда гости давали тренерам различные предметы, которые те должны были использовать вместо ракеток.

Нам с Джерри всегда нравилось, чтобы соблюдался порядок, хоть я не могу сказать, что для нас это была навязчивая идея, и нашим детям, как, впрочем, и большинству детей, это, похоже, тоже нравилось. Эти выходные не были исключением. Трудно смириться с тем, что наше стремление жить размеренной жизнью могло стать причиной беды. Кто-то следил за нами ту неделю? Наблюдал за Мадлен? Запоминал, как мы проводим дни?

Вопреки тому, что нам рассказали насчет бронирования столиков в «Тапасе», Рейчел удалось в половине девятого вечера заказать столик на девять. Поговорив с администратором у бассейна, она каким-то образом уговорила ее оставить за нами этот столик до конца недели.

Лишь спустя год, просматривая материалы, собранные португальской полицией, я обнаружила, что наша просьба зарезервировать для нас столик была внесена в книгу учетных записей, которая почти весь день лежала на стойке администратора у бассейна. Не только любой из сотрудников гостиницы мог спокойно заглянуть в нее, это мог сделать кто угодно. К своему ужасу, я увидела, что администратор, несомненно, без всякой задней мысли и лишь для того, чтобы объяснить, почему она ради нас нарушает правила, добавила к этой записи причину нашей просьбы: мы хотели иметь возможность питаться недалеко от наших номеров, потому что оставляли там маленьких детей одних и должны были время от времени проверять, как у них дела.

Вечером 30 апреля мы с Джейн совершили первый набег на «Баптиста». Мы хотели запастись кое-какими предметами первой необходимости, поскольку следующий день был выходным. В тот день мы все собрались в «Тапасе». Снова дул пронизывающий ветер, но нас согревали оживленный разговор и смех.

В нашем номере в понедельник и в среду проводилась уборка (еще одно приятное дополнение к сервису). Занималась этим португалка средних лет. Во вторник, 1 мая, после моих занятий по теннису к нам зашли два механика проверить стиральную машину, которая отказывалась включаться. Вдобавок к этому Джерри чуть ли ни в первый день приезда умудрился сломать механизм, закрывающий жалюзи в нашей спальне, хотя там была табличка с просьбой не прикладывать силу, открывая или закрывая жалюзи. Что тут скажешь? Если Джерри к чему-то прикасается… Механики первым делом осмотрели стиральную машину. Когда они выяснили, что проблема пустяковая (нет, я не забыла нажать на кнопку «пуск», не настолько пустяковая, но и не намного сложнее), я, оставив механиков чинить жалюзи, пошла к Джерри, у которого тренировка началась на час позже моей, в десять пятнадцать.

Пока шла тренировка, Мадлен с Эллой вместе со своим Мини-клубом пришли на соседний корт играть в мини-теннис. Мы с Джейн остались посмотреть на игру. Сейчас меня душат слезы всякий раз, когда я вспоминаю, как мое сердце переполнялось гордостью в те минуты. Она была такой веселой, такой счастливой! Стоя на корте и слушая инструкции Кэт, она так потрясающе выглядела в маленькой футболке и шортиках, в розовой шляпке, гольфиках и новых сандалиях, что я бросилась в номер за фотоаппаратом. Теперь одна из моих фотографий известна всему миру: на ней улыбающаяся Мадлен прижимает к груди несколько теннисных мячиков. После игры детей попросили побегать по корту и собрать как можно больше мячиков. Мадлен очень старалась и гордилась тем, как у нее все хорошо получалось. Джерри очень любит эту фотографию.

Днем мы с Джерри решили сводить детей на пляж. Честно говоря, мне кажется, они бы с большим удовольствием вернулись вместо этого в свои клубы, но нам хотелось сделать для них что-то необычное, а еще — побыть всем вместе. Мы взяли в гостинице напрокат двухместную коляску, чтобы Шон с Амели не устали от долгой ходьбы. С погодой не повезло: когда мы пришли на пляж, начало моросить. Небольшой дождь такому бравому шотландцу, как Джерри, не помеха, но Шону и Амели не понравилось ходить по мокрому песку, и они настояли, как это умеют делать двухлетние дети, на том, чтобы мы взяли их на руки.

Короче говоря, прогулка по пляжу не удалась, и дети остались недовольны. Но мы нашли способ спасти положение: предложили поесть мороженого, и дети тут же оттаяли. Я с детьми села на скамейку, а Джерри пошел за мороженым. До магазина было не больше десяти шагов, но когда Джерри попросил меня помочь принести пять порций мороженого, у меня екнуло сердце. Вдруг что-нибудь случится с детьми, если я оставлю их одних на скамейке? Я поспешила через улицу, не сводя с них глаз. Как могла я бояться отойти от детей на несколько шагов за мороженым и при этом вечером оставлять их одних в номере, уходя на ужин? Я так и не смогла найти удовлетворительного объяснения этой несообразности. Возможно, мой подсознательный страх, что трое непоседливых детей подерутся, могут что-нибудь натворить или что их кто-то обидит в общественном месте, был сильнее, чем переживания о трех детях, спящих в своих кроватях, которых регулярно проверяет кто-то из взрослых. Если я когда-нибудь и боялась похищения, то в ситуации, подобной первой.

Покончив с мороженым, Мадлен спросила: «Мама, можно мне обратно в клуб?» Вот тебе и отдых по-семейному! Прежде чем пойти обратно, мы остановились у киоска на углу Руа де Прайя и Авенида дос Пескадорис. Это была одна из многочисленных открытых лавочек наподобие базарных. Джерри хотел купить солнцезащитные очки. Две продавщицы стали восхищаться нашими детьми и заигрывать с ними, что тем ужасно понравилось. Добрые, приветливые женщины. Такое происходит каждый день, особенно в южно-европейских странах, и я помню об этом только из-за произошедшего потом.

Вы можете подумать: какое отношение все эти мелочи могут иметь к чему-либо, да и как я могла их запомнить так отчетливо? Дело в том, что через пару дней, казалось бы, самый несущественный факт, каждая деталь происходящего с нами во время отдыха станут жизненно важными, и мы с Джерри скоро будем изо всех сил стараться извлечь из памяти каждое, даже самое незначительное, событие. Вооружившись ручкой, блокнотом и датированными фотографиями и собравшись с силами, я попыталась воссоздать последовательность событий последних нескольких дней. Из-за того, что наша жизнь в гостинице проходила однообразно, любые отклонения, конечно, вспомнить было несложно.

Мы отвели детей в клубы на последние полтора часа и встретились с ними, как обычно, за чаем. Лишь два незначительных обстоятельства того вечера отличали его от всех предыдущих. Во-первых, мы ужинали без Рассела. Иви плохо себя чувствовала, поэтому он остался в номере с девочками, и Джейн отнесла ему еду. Во-вторых, рано утром Мадлен пришла в нашу спальню и пожаловалась, что Амели плачет и разбудила ее. Джерри пошел к Амели, и та быстро успокоилась. После этого мы разрешили Мадлен забраться к нам в постель.


Среда, 2 мая 2007 года. Наш последний счастливый день. Последний пока что день, когда нас в семье было пятеро. Если бы было возможно вернуть это время, хотя бы на час!

В тот день шел дождь. Дети пошли в клубы, но наши тренировки отложили на более позднее время, и мы отправились с Фионой, Дэвидом и Дайан в «Миллениум» пить кофе. После этого мы вернулись в наш номер, и через какое-то время я снова ушла — бегать с Мэттом. За несколько дней до отъезда в Португалию я купила новые кроссовки, и теперь использовала их по полной программе. Они были розовыми, и это меня немного смущало (как посмотрят люди на бегуна в розовых кроссовках?), но после нескольких пробежек по песку они уже не казались чересчур гламурными. Когда мы пересекали место для гуляния, из-под скамейки выпрыгнула маленькая собачонка и цапнула меня за правую икру. Было очень больно, но я не остановилась и, стараясь сохранять спокойствие, побежала дальше. Может быть, ей просто не понравились розовые кроссовки.

Мы с Джерри забрали детей, перекусили в номере, а потом провели с ними час на игровой площадке, прежде чем отвести обратно в клубы. Затем начались занятия по теннису: сначала тренировалась группа Джерри, потом моя. После этого все шло обычным чередом: чай с детьми, игры, ванна, молоко, сказка, укладывание детей, переодевание, «Тапас» в половине девятого. На этот раз Рейчел почувствовала себя нехорошо и пропустила ужин, оставшись в своем номере, соседнем с нашим. Единственное, что еще отличало этот вечер, — после ужина мы зашли в закрытый бар (где, к моей неописуемой радости, оказалось тепло), чтобы выпить ликера. Из-за этого мы вернулись в номер несколько позже, чем обычно. Это, в свою очередь, означало, что между тем, как мы последний раз приходили проверять детей, и нашим возвращением прошло почти сорок пять минут.

В баре, примерно в 23:50, Джерри вдруг заявил: «Ну все, я иду спать. Спокойной ночи». Когда он встал, чтобы уйти, Дэвид в шутку обронил: «Не бросай жену, Джерри. Она очень даже ничего!» Должна признаться, меня немного задело то, что Джерри хотел уйти без меня, как будто я была чем-то не важным и он попросту не подумал обо мне. Замечание Дэвида указывало на то, что ощущение это возникло не на ровном месте. Но я хочу сказать кое-что о Джерри. Его открытость и искренность делают его очень прямолинейным, иногда грубоватым, и он не из тех людей, которые выставляют свои чувства напоказ. Как большинство мужчин, он полагает, что я должна догадываться о его чувствах ко мне, и не понимает, зачем их надо доказывать ласковыми словами, цветами или открытками. И хотя я, как большинство женщин, была бы благодарна ему за что-нибудь в романтическом духе, для меня осознание того, что он меня любит и всегда любил по-настоящему, глубоко, что он мне верен, значит гораздо больше. Просто Джерри такой. Я привыкла к его недостаткам и на нехватку галантности внимания не обращаю.

По мнению Джерри, было уже поздно, он устал и хотел лечь спать. Точка. Не знаю, почему именно в тот вечер я на него обиделась. Быть может, потому что остальные мужчины из нашей компании по сравнению с Джерри были внимательными, к тому же они были «новыми», и я немного смутилась. Как бы то ни было, я последовала за мужем через несколько минут. Он действительно устал, потому что, когда я вошла в номер, уже спал, даже храпел. Все еще чувствуя обиду, я решила, что буду спать с детьми. Раньше такого никогда не было. Мы спали не вместе, только если кто-то из нас был на работе или на дежурстве. У меня и в мыслях не было уходить на ночь в другую комнату, и дома я никогда бы так не поступила.

Я думаю, что сделала это, потому что в другой комнате была пустая кровать, и в ту минуту мои мирно спящие дети показались мне более приятными соседями, чем храпящий муж. Но все это буря в стакане, и мне неприятно даже упоминать об этом случае, который никоим образом не характеризует наши отношения. Лишь потому, что очень скоро каждая крупинка информации приобрела огромное значение, я считаю необходимым отметить, что я провела ту ночь в детской спальне.

Хоть я и не представляю, какое это может иметь отношение к последующим событиям, от мысли о том, что мы с Джерри спали в разных комнатах именно в эту ночь, мне становится грустно.

5 ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

В четверг, 3 мая, я проснулась в детской спальне. Не помню, кто вышел из спальни первым, но к семи часам все уже были на ногах. Честно говоря, я даже не уверена, что Джерри заметил, что я спала в другой комнате, я же решила не говорить ему об этом. За завтраком Мадлен озадачила нас вопросом: «Почему вы не пришли, когда я и Шон вчера вечером плакали?»

Мы удивились. «Плакали, когда купались или когда уже легли?» — спросили мы. Дети часто капризничают, когда ложатся спать, хотя я не припомню, чтобы Мадлен или Шон плакали перед сном в тот вечер. Не могли они плакать и ночью, потому что я была в их комнате, даже ближе к ним, чем обычно.

Мадлен не ответила и не стала уточнять, а заговорила о чем-то другом. Она явно не придавала этому значения и тогда не выглядела ни расстроенной, ни взволнованной. Она никогда не держала мысли в себе. Случись что-то такое, из-за чего она могла заплакать, она бы рассказала об этом нам, если бы, конечно, помнила о том, что произошло.

Мы с Джерри не знали, что и думать. Может быть, Мадлен и Шон просыпались, когда мы были в ресторане? Тогда это нехорошо, но такое предположение не показалось нам вероятным. Как я уже говорила, они всегда крепко спали и лежали на кроватях очень тихо и неподвижно. Если и шевелились, то, я подчеркиваю, только под утро. Если все же что-то случилось, это означает, что они проснулись, поплакали и снова заснули в течение получаса. Или сорока пяти минут, если это произошло после того, как мы в последний раз приходили их проверять. Проснувшись, маленькие дети обычно не сразу засыпают сами, тем более если двое из них в одно и то же время проснулись и из-за чего-то расстроились. И немыслимо, чтобы все это не наложилось по времени на один из наших приходов. Конечно, нельзя исключать такую возможность, но подобное казалось маловероятным.

Нам и в голову не пришло увидеть в том, что произошло, — если что-то и в самом деле произошло, — какой-то зловещий знак. Ах, если б мы могли заглядывать в будущее так же легко, как оглядываться на прошлое! Спустя несколько часов ее слова приобрели громадное значение. Я до сих пор не могу простить себе то, что не расспросила ее обо всех подробностях.

Почему это не заставило меня насторожиться? И на каком основании я пришла к выводу, пусть даже подсознательно, что, если она проснулась, на то была какая-то самая обычная причина — плохой сон или что-нибудь в этом роде? Ее вопрос просто завис в воздухе и остался без ответа. Ведь это могло быть единственным шансом предотвратить то, что случилось потом, и я им не воспользовалась! В те редкие минуты, когда я бываю к себе снисходительна, я пытаюсь убедить себя в том, что у меня не было ни единого повода для подозрений и что все мы крепки задним умом. И все же я не сомневаюсь, что в тот вечер кто-то проник в их спальню или попытался это сделать, что их и потревожило.

Единственная не имеющая объяснения деталь того вечера — большое коричневое пятно, которое я заметила на ее розовой пижамке с осликом Иа. Я не могла припомнить, чтобы видела это пятно накануне вечером, и понятия не имела, как оно могло там оказаться. Больше всего оно было похоже на пятно от чая. Мы с Джерри пьем много чая, и Мэдин тоже была не прочь выпить чашечку. Поэтому я тогда решила, что это обычное пятно, которое мы просто не заметили раньше, не более. Но теперь, конечно же, мы не можем отмахиваться от того, что не имеет объяснения.

День продолжился как обычно: дети пошли в клубы, мы с Джерри — на занятия по теннису. После своей тренировки я какое-то время прогуливалась по игровой площадке, наблюдая за Джерри и разговаривая с Расселом, которого встретила там. Потом появился еще один отдыхающий с видеокамерой, который хотел заснять, как его трехлетняя дочь играет в мини-теннис. Он выглядел несколько смущенным и со смехом заметил, что со стороны, наверное, его можно принять за старого извращенца. Завязался разговор. Мы заговорили о педофилах. Помню, как Рассел говорил о том, что мир впал в паранойю, что в наши дни люди уже боятся заговорить с незнакомым ребенком. Он сказал, что хочет, чтобы его дочь доверяла людям и росла с ощущением свободы. Мы с другим отцом высказали свое мнение (я упомянула о запрете фотографировать детей в бассейнах), и все мы согласились с тем, что такое положение вещей ужасно и что больше всего от этого страдают дети. Если бы мы знали, при каких обстоятельствах нам придется вспоминать этот разговор!

Чуть позже, расположившись на шезлонгах у бассейна, ближе к «Тапасу», несколько наших друзей стали решать, не отменить ли сегодняшний ужин здесь, чтобы сходить вместе с детьми в «Миллениум». Мы услышали, что одна знакомая нам пара безуспешно пыталась заказать столик в. «Тапасе», и подумали, что с нашей стороны, наверное, нехорошо оккупировать это заведение. Хоть ресторан резервировал столики не только для нас, наша компания в девять человек занимала почти все места. Не знаю, как остальные, но я чувствовала себя очень виноватой. Впрочем, когда кто-то сказал, что мы в субботу уезжаем, а эта пара остается еще на неделю, нам этот довод показался разумным, и мы решили не менять планов. Еще одно из тех решений, которые кажутся несущественными, но на самом деле определяют судьбу…

В номер я вернулась до того, как закончилась тренировка Джерри, постирала пижаму Мадлен и повесила ее сушиться на веранде. Потом приготовила обед, встретила Фиону, и мы вместе пошли забирать Мадлен и Скарлетт. Их клубы располагались рядом. Я повела свою подругу короткой дорогой, о которой она не знала. В то утро Фиона с Дэвидом занимались виндсерфингом и видели группу Мадлен, которая пришла на пляж на «мини-плавание». Потом мы узнали, что они плавали на катере и на ялике. Фиона сказала, что видела среди детей Эллу, но Мадлен не заметила.

Некоторые образы навсегда врезались мне в память. Встреча с Мадлен в тот день — один из них. Она была в одежде, которую я купила ей специально для этой поездки: свободная персикового цвета рубашка «Gap» и широкие кружевные шорты «Monsoon». Несколько необычное сочетание, но мне показалось, что ей в них будет хорошо, и не ошиблась. Она шагала ко мне с Фионой, размахивая голыми ручками. Тогда было довольно прохладно, и я, помню, пожалела, что не захватила для нее кардиган, хотя она, казалось, не замечала погоды, была веселой и беззаботной. Я смотрела на нее не отрывая глаз и не могла налюбоваться. Сейчас у меня комок подступает к горлу, когда я думаю, что в ту минуту за ней наблюдала не только я.

Фиона забрала Лили из Клуба для малышей, находящегося рядом с рестораном «Тапас», и они пошли домой. Мы с Мадлен, встретив Шона, Амели и Джерри, тоже пошли к себе обедать. Поскольку дети никак не могли угомониться в номере, мы решили вывести их на время на улицу. Пошли мы на игровую площадку, которая так нравилась детям, что они, похоже, готовы были жить на ней. Потом мы уселись вокруг детского бассейна, опустили ноги в воду, и я сфотографировала Мадлен. Это оказалась последняя на сегодняшний день сделанная мною фотография нашей доченьки. У меня разрывается сердце, когда теперь я смотрю на этот снимок, но в нем схвачена ее сущность: такая красивая и такая счастливая девочка!

Шона и Амели мы отвели обратно в Клуб для малышей примерно в 14:40, а через десять минут оставили Мадлен в ее Миниклубе. Элла была уже там. Джерри и я заказали парную часовую тренировку с профессиональным тренером по теннису, и она должна была начаться в три тридцать, но поскольку корты были свободны, мы решили пока погонять мячик. Ближе к концу занятия, когда я отчаянно пыталась поставить удар слева, пришел еще кто-то из отдыхающих, и они с Джерри решили сыграть гейм.

Договорившись с Джерри, что он заберет детей, я решила побегать вдоль берега. Там я увидела остальных членов нашей компании. Заметив меня, они стали кричать что-то ободряющее. По крайней мере, мне так показалось. Помню, я слегка расстроилась из-за того, что мы не знали об их планах пойти на пляж, ведь было бы здорово погулять с ними. Детям наверняка бы это понравилось. Еще я подумала, не обиделась ли на нас Мадлен из-за того, что Эллу забрали из Мини-клуба, а ее нет. Я тогда не знала, что они пришли на пляж только что. Быть матерью — это тяжелая работа: постоянно думаешь о том, как отразится на твоих детях любое, даже самое незначительное событие. Я не сомневаюсь, что большинство этих волнений и страхов безосновательны, но от этого их не становится меньше, и мы обречены мириться с ними до конца наших дней.

Бегать я закончила в половине шестого, добежав до «Тапаса», где увидела Мадлен и близнецов, пьющих чай. Остальные решили кормить детей в ресторане «Параиз» на берегу. Мадлен сидела на террасе «Тапаса». Она показалась мне очень бледной и уставшей. Я сразу подошла к ней и спросила, как она себя чувствует, не случилось ли чего-нибудь в клубе после того, как Эллу забрали на пляж. Она ответила, что у нее все хорошо, просто она очень устала и хочет, чтобы я взяла ее на руки, что я и сделала. Минут через десять мы впятером вернулись в наш номер. Я несла Мадлен на руках. Из-за того, что она сильно устала, мы в тот вечер решили обойтись без игр перед сном.

Джерри вечером должен был встретиться с Дэвидом и Мэттом — в шесть часов начинался теннисный матч. Мы намеревались выкупать детей пораньше, тем более что все они порядком устали. Потом я могла бы все же вывести их ненадолго на игровую площадку в пижамах, если они еще не будут готовы ложиться спать. Джерри ушел почти в шесть, когда я вытирала детей и надевала близняшкам подгузники. Когда на всех уже были пижамки, мы пошли в гостиную, и я принесла им молока и печенья (в качестве особого угощения они в тот вечер получили еще и по пачке чипсов). Пока они рассматривали свои книжки и играли, я по-быстрому приняла душ. В любой другой день я пошла бы в ванную, когда они уже лежали бы в кроватках, но поскольку мы опережали график, я решила, что могу воспользоваться этими несколькими минутами спокойствия. Примерно в шесть сорок, когда я вытиралась, в стеклянную дверь постучали, и я услышала, что меня зовет Дэвид. Наскоро обмотавшись полотенцем, я вышла в гостиную.

Дэвид выглядывал из-за двери. Джерри на корте упомянул, что я, может быть, поведу детей на игровую площадку, и Дэвид заглянул узнать, не нужна ли помощь. Поскольку дети уже были готовы ложиться и, похоже, увлеклись книжками, я решила, что прогулка им ни к чему. Дэвид вернулся на корт, а я быстро оделась и села на диван с детьми.

Еще одно яркое, ставшее очень дорогим воспоминание: Мадлен в своей пижамке с Иа сидит у меня на коленях и обнимает меня за шею — она любила обниматься, когда уставала. Мы сидели на одном из синих диванов лицом к стеклянным дверям. Шон и Амели расположились справа от меня. Я почитала детям рассказ про кота Мога писательницы Джудит Керр. Тетя Эйл (моя двоюродная сестра Эйлин) и дядя Энди подарили эту книжку Мадлен на трехлетие, и она любила ее больше остальных. Мадлен спросила, можно ли ей поносить мое обручальное кольцо (она это часто делала), я разрешила, и она на пару минут надела его на средний палец. Джерри вернулся ровно в семь, сел на соседний диван, и мы все вместе какое-то время разговаривали. Потом он повел уставших малышей в ванную чистить зубы, а Мадлен — еще и делать «пи-пи» на ночь.

Я всех троих отвела в детскую спальню. Мадлен первой забралась в постель, потом легли Шон с Амели. Я села на кровать и стала читать им последнюю сказку перед сном — «Если ты счастлив и знаешь об этом», еще один подарок Мадлен, на этот раз от двоюродной бабушки Дженет и двоюродного дедушки Брайана. Если ты счастлив и знаешь об этом — хлопай в ладоши, говорит обезьянка. Топай ногами, говорит слон.

Если ты счастлив и знаешь об этом… В ту минуту эти слова казались такими уместными! Мадлен явно очень устала, ее головка то и дело падала на подушку, хоть она и отвечала вместе с лопотавшими что-то маленькими братиком и сестричкой. Странные вещи порой откладываются в памяти. Две страницы в конце этой книги разделены на квадратики, и почти в каждом из них нарисовано животное, упоминавшееся ранее. Мадлен принялась их считать. Она прибавила пару пустых квадратиков, и я уже хотела указать ей на это, но вдруг поняла, что она считает не животных, а квадратики. В конце концов, какая разница? Я почувствовала, что она гордится собой. Неинтересная и ненужная подробность, можете подумать вы, но я храню каждое вспоминание о моей девочке, и особенно для меня важны последние.

Зашел Джерри пожелать спокойной ночи. Мы помогли Шону и Амели поцеловать старшую сестричку на ночь и уложили их в кроватки. Потом мы поцеловали близнецов и Мадлен, уже уютно свернувшуюся под одеялом в обнимку с Котом-соней. Эту мягкую игрушку ей подарили вскоре после рождения, и с тех пор она не ложилась спать без нее. Мы не сомневались, что все трое заснут сразу же. Как всегда, мы оставили дверь приоткрытой, чтобы в комнату попадал свет.

Между 19:15 и 19:30 Джерри принимал душ, а я уложила феном челку и накрасилась. Потом мы сели в гостиной, где минут сорок пять разговаривали и расслаблялись, потягивая напитки. Говорили мы об отдыхе в Португалии и о том, чем стали бы заниматься, если бы приехали сюда еще раз (а мы были не против снова отдохнуть здесь). Мы оба думали, что в следующий приезд хорошо было бы провести несколько вечеров одним, без друзей (остальные пары, наверное, хотели того же), ужинать спокойно в гостиной или на веранде и ложиться спать пораньше, как мы привыкли. Вообще-то мы даже думали поступить так сейчас, но отдых наш здесь был таким коротким, да к тому же подходил к концу, и нам показалось, что будет не очень красиво, если мы не присоединимся к остальным. Короче говоря, мы отказались от этой идеи. Еще одно решение, изменившее все.

Ровно в 20:30 Джерри заглянул к детям, и мы отправились в ресторан «Тапас». Вышли мы через стеклянные двери, с той стороны корпуса, которая обращена к «Тапасу» и бассейну, точно так же, как выходили и в предыдущие три вечера. В гостиной осталась гореть лампа. Длинные занавески на внутренней стороне дверей были задвинуты, сами двери были закрыты, но не заперты. Закрыв за собой, как всегда, детские воротца на верхней площадке лестницы и калитку внизу, мы направились в ресторан. По дороге мы никого не встретили, и в ресторан пришли первыми из нашей компании. Заметив Стива и Кэролин Карпентер, пару из теннисной группы Джерри, мы подошли к ним и минут пять разговаривали. В это время начали появляться наши друзья. Первой примерно в 20:40 пришла Джейн, через несколько минут появились Рейчел и Мэтт. Потом пришел Рассел и, наконец, Фиона, Дэвид и Дайан. Джейн сообщила, что Иви все еще плохо ест, хотя к ней уже вернулась ее обычная веселость. К девяти часам, собравшись полной компанией, мы начали заказывать напитки и еду.

Мы сообщили остальным, что тем утром сказала Мадлен. Никто из нас не хотел, чтобы его дети проснулись и начали думать, где мы, почему нас нет рядом, и хоть такое казалось маловероятным, мы все равно чувствовали себя обязанными периодически проверять их. Благодаря этому мы с Джерри впоследствии смогли так точно указывать время тех или иных событий.

Заказав еду, ровно в 21:05 по его часам Джерри отправился на первую проверку. В номер он вошел через стеклянную дверь и почти сразу заметил, что дверь в детскую спальню открыта шире, чем перед нашим уходом. Он заглянул в нашу спальню проверить, не перебралась ли туда Мадлен, что она вполне могла сделать, проснувшись. Не увидев свернувшегося тельца на наших кроватях, он пошел в детскую. Мадлен лежала на левом боку, ноги ее были прикрыты одеялом, — в общем, в той позе, в какой мы ее оставили. Для Джерри эта картина стала одним из тех образов, о которых я говорила раньше, — мгновенный фотографический отпечаток, навсегда сохранившийся в памяти. Он задержался рядом с Мадлен на пару секунд, отметив про себя, до чего же она красива. Вернув дверь в исходное положение, он, прежде чем выйти из номера, зашел в туалет.

Закрыв за собой калитку, Джерри увидел Джереми Уилкинса, или Джеса, как все его называли, парня из его теннисной группы, который шел по другой стороне Руа Доктор Франсиско Гентиль Мартинс ему навстречу, везя в коляске своего младшего ребенка. Еда в ресторане уже была заказана, поэтому Джерри решил, что не стоит тратить время на разговор с Джереми, но, сделав несколько шагов, передумал и перешел через улицу. Джес объяснил, что гуляет с ребенком, чтобы тот поскорее заснул, Джерри в ответ рассказал ему о том, как мы следим за детьми. Разговор их длился всего несколько минут, но мне этого времени хватило, чтобы начать думать, куда это Джерри запропастился. Вернувшись, он рассказал о встрече с Джесом. К этому времени Джейн уже ушла проверять своих дочек. Как мы узнали позже, она видела Джерри и Джеса, разговаривающих у дороги.

Справедливости ради стоит отметить, что впоследствии возникла некоторая неопределенность с тем, на какой стороне улицы Джерри и Джес разговаривали. Джейн и Джес утверждают, что это было на той стороне, на которой расположен вход в «Тапас», но Джерри уверен, что переходил через улицу. Но в любом случае, их точное месторасположение не столь важно. Важно то, что они втроем были там.

В 21:30 я встала из-за стола, чтобы идти на вторую проверку. Почти одновременно со мной поднялся и Мэтт, чтобы сходить к Грейс. Поскольку их номер находился рядом с нашим, он предложил по дороге зайти и проверить нашу троицу. Я заколебалась. Я вполне могла и сама сходить, но было бы нелепо настаивать на этом, раз уж Мэтт все равно туда шел. «Ну хорошо. В следующий раз будет моя очередь». Вернувшись, Мэтт заверил нас: «Все спокойно!»

В десять я сама пошла в наш номер. Войдя через раздвижные стеклянные двери, как Джерри и Мэтт до меня, я остановилась и несколько секунд прислушивалась. Все было тихо. Потом я обратила внимание на то, что дверь в детскую была довольно широко открыта, не так, как мы ее оставляем. Сначала я решила, что это Мэтт открыл ее. Я подошла и осторожно потянула ее на себя, но неожиданно она захлопнулась как от сквозняка.

Немного удивившись, я обернулась посмотреть, не оставила ли стеклянную дверь открытой, потом подошла к ней и убедилась, что дверь закрыта. Вернувшись к детской, я немного приоткрыла дверь и посмотрела на кровать Мадлен. В темноте она была плохо видна. Помню, как я смотрела на кровать. Смотрела, наверное, несколько секунд, но мне показалось, что намного дольше. Сейчас это кажется глупым, но я не включила сразу свет. Наверное, сила привычки: не хотела разбудить детей.

Поняв, что Мадлен нет на ее кровати, я пошла в нашу спальню, проверить, не перебралась ли она на нашу кровать. Это бы объяснило и открытую дверь. Когда я не нашла ее и там, меня захлестнула первая волна паники. Когда я вбежала в детскую, шторы на окнах колыхнулись от порыва ветра. Сердце мое сжалось, когда я поняла, что окна за ними распахнуты настежь, а жалюзи с внешней стороны подняты. Тошнота, неверие, страх. Ледяной ужас. О Боже, нет! Пожалуйста, нет!

На кровати Мадлен верхний угол покрывала был откинут треугольником. Кот-соня и ее розовое одеяльце были на месте, там же, где они находились, когда мы целовали ее на ночь. Я, не помня себя, кинулась ко второй кровати, стоявшей по другую сторону кроваток близнецов, которые мирно спали, потом выглянула в окно. Не знаю, что я ожидала там увидеть.

Отказываясь признать то, что мне уже стало понятно, и, наверное, автоматически переключившись в знакомый режим врача, оказывающего неотложную помощь, я быстро прошла по всему номеру, методично исключая все прочие возможности и вычеркивая в уме пункт за пунктом, хотя сердцем уже чувствовала, что это бессмысленно. Я проверила шкаф в детской комнате, побежала в кухню и открыла все дверцы буфета. Потом обыскала шкаф в нашей спальне и зашла в ванную. На все ушло не больше пятнадцати секунд. После этого я выбежала через стеклянные двери и бросилась к Джерри и нашим друзьям. Едва заметив наш столик, я начала кричать: «Мадлен пропала! Ее забрали!» Все на секунду замерли, быть может, не в силах понять, как такое могло случиться. Помню, что Джерри сказал: «Она наверняка где-то там!» Но у меня к этому времени уже началась истерика: «Ее нет! Она пропала

Все бросились в наш номер, кроме Дайан, оставшейся в «Тапасе», и Джейн, которая до этого ушла проверять своих детей. Помню, какую острую обиду я ощутила, когда Дэвид сказал: «Давайте как следует осмотрим номер!» Я это уже сделала и знала, знала, что Мадлен похитили. Я выбежала на улицу и стала метаться по парковке, крича в отчаянии: «Мадлен! Мадлен!» Там было так холодно, так ветрено! Я все представляла ее в пижамке с короткими рукавами и осликом Иа на груди, и думала, как ей должно быть сейчас холодно. Сейчас это не укладывается в голове, но в ту минуту мне вдруг подумалось, что было бы лучше, если бы она надела пижамку с Барби, у которой длинные рукава. Страх разрывал меня на части.

Тем временем в детской Джерри опустил жалюзи на открытом окне. Выбежав на улицу, он с ужасом обнаружил, что они поднимаются и опускаются не только изнутри, как мы думали, но и снаружи. Джерри, Дэвид, Рассел и Мэтт разбились на пары и обежали вокруг корпуса. Вернулись они через несколько минут. В десять минут одиннадцатого Джерри попросил Мэтта сбегать к администратору и вызвать полицию. Крики и шум к этому времени уже услышали другие отдыхающие и служащие гостиницы. Поняв, что стряслась какая-то беда, люди стали выходить из номеров. Отчетливо помню, как, рыдая, я твердила: «Нет, нет, нет!» Я изо всех сил старалась заглушить терзавший меня внутренний голос, который неумолимо повторял: «Ее больше нет! Ее больше нет!» И даже когда темные тучи сгустились надо мной, я молила: «Нет, нет! Господи, верни мне мою Мадлен!»

Мы с Джерри вошли в гостиную и обнялись, совершенно раздавленные случившимся. Я не могла взять себя в руки и тем более успокаивать Джерри, на которого было больно смотреть. Он надломленным голосом звал нашу девочку, а я все повторяла: «Это мы виноваты! Мы не смогли ее уберечь!» На это Фиона, которая стояла рядом, со слезами на глазах говорила: «Вы не виноваты, Кейт! Вы не виноваты!»

К этому времени все работники компании «Марк Уорнер» уже были на ногах. Некоторых подняли с постели. Ближе к половине одиннадцатого задействовали план «Поиск пропавшего ребенка»: группы людей отправились прочесывать комплекс и окрестности. В 22:35 полиции еще не было, поэтому Джерри попросил Мэтта сходить к администратору и узнать, что происходит. К нам на веранду пришел Джон Хилл, управляющий комплекса. Я помню, что кричала на него, требовала что-то делать, спрашивала, где полиция. Он отвечал, что полиция уже в пути и скоро будет здесь, но я чувствовала, что ему ожидание тоже давалось нелегко. Минуты казались часами.

Меня настолько переполняли страх, ощущение беспомощности и отчаяние, что я стала бить кулаками по всему, что попадалось под руку, потом вышла на веранду и несколько раз ударила по металлическим перилам, чтобы физической болью заглушить непереносимую душевную боль. Джерри сходил в Мини-клуб, расположенный над приемной администратора, подумав, что, если Мадлен где-то оставили, она могла пойти в знакомое место. Наши друзья побежали в «Тапас», чтобы оттуда еще раз вызвать полицию.

Несмотря на ужас происходящего, необходимость разобраться в ситуации заставила наших друзей действовать спокойно и методично, они попытались восстановить некое подобие порядка в происходящем хаосе. Но что можно было сделать? Что нужно было сделать? Понимая, что от нас всего час с четвертью езды до границы с Испанией, а дальше простиралась не имеющая границ Европа, не говоря уже о том, что через Гибралтар было рукой подать до Северной Африки, Дэвид сказал: «Надо перекрыть дороги. Необходимо предупредить пограничников на границах с Испанией, Марокко и Алжиром». Позже Рассел спросил, есть ли у нас цифровые фотографии Мадлен и куда-то ушел с нашим фотоаппаратом.

Тем временем Джерри не находил себе места. Он попросил меня остаться в номере с близнецами, чтобы, если Мадлен найдут и вернут, я была на месте. Фиона сочла необходимым побыть со мной. Я вошла в нашу спальню, упала на колени рядом с кроватью и начала неистово молиться, прося Бога и Деву Марию защитить Мадлен и вернуть ее нам. В прошлом они слышали от меня много просьб, но ни одна моя мольба не была такой яростной и такой искренней, как эта.

Через какое-то время в комнату вошла Эмма Найтс, менеджер по обслуживанию, и села рядом со мной на кровать. Она очень переживала и всячески старалась утешить меня, но мое горе было таким острым, таким глубоко личным, что мне ее присутствие было неприятно. В ту минуту я хотела видеть рядом с собой только близких мне людей. Через некоторое время еще одна англичанка появилась на веранде. Она все пыталась обнять меня за талию. Эта женщина была пьяна, и от нее пахло сигаретным дымом. Помню, мне очень хотелось, чтобы она ушла.

Потом на одном из балконов появилась какая-то дама (это было до одиннадцати, когда полиция еще не приехала) и недовольным голосом произнесла: «Сколько можно шуметь? Что тут происходит?» Я попыталась настолько внятно, насколько позволяло мое состояние, объяснить, что мою девочку похитили, на что она будничным голосом произнесла: «А, понятно», как будто ей сказали, что на кухне с полки упала банка. Помню, что меня поразила и разозлила ее совершенно неадекватная реакция и нескрываемое безразличие. Я припоминаю, что мы с Фионой крикнули ей что-то лаконичное и недвусмысленное.

Я несколько раз заходила в детскую к Шону и Амели. Они оба лежали на животе, повернув голову набок и подогнув коленки. Несмотря на шум, свет и столпотворение, они даже не пошевелились. Мои близняшки всегда крепко спали, но как они могли не проснуться сейчас? Мне это показалось странным, и я, испугавшись, положила ладони им на спину, проверить, дышат ли они. «Может быть, Мадлен дали что-то успокоительное, чтобы она не шумела? Что, если они и близнецов усыпили?» — пронеслось у меня в голове.

Лишь около одиннадцати из ближайшего города, Лагуша, расположенного в пяти милях от «Оушен клаб», приехали двое полицейских. Они оба выглядели растерянными и, похоже, никак не могли сообразить, что происходит. Из-за языкового барьера мы не понимали друг друга, драгоценное время уходило, и, может быть, это несправедливо, но мне они совершенно не внушали доверия.

Мы лишь позже узнали, что эти двое были офицерами Guarda Nacional Republicana (GNR), Национальной республиканской гвардии (НРГ), которая по сути является военной полицией, наподобие жандармерии во Франции или Гражданской гвардии в Испании, и подчиняется министерству внутренних дел. Они занимаются патрулированием дорог, сдерживанием толпы во время протестных акций и исполняют правоохранительные функции в сельской местности, наподобие Алгарве, но уголовных расследований не проводят. В то время мы, конечно же, не были знакомы со структурой португальской полиции. Нам тогда было важно только то, что они полицейские.

Мы попытались объяснить, что произошло. Дэвид повторил свое предложение перекрыть дороги и обратиться к пограничникам, а я поделилась своими страхами по поводу того, что все трое детей были усыплены. Переводить вызвалась одна из работниц «Оушен клаб» по имени Сильвия. Позже мы узнали, что она была менеджером по техническому обслуживанию гостиницы. Помню, она сообщила, что у нее самой две взрослых дочери. Она показалась мне очень доброй, и я была признательна ей за помощь и поддержку.

Тогда я еще не знала, что примерно в 21:15 Джейн видела на Руа Доктор Агостино да Силва мужчину, который нес на руках ребенка, судя по всему, спящего. Когда я поняла, что Мадлен пропала, Джейн была в своем номере, через три двери от нашего. Услышав шум, она вышла и узнала о случившемся. Отведя в сторону Фиону, она рассказала ей, как, в первый раз выйдя из ресторана, к детям, пройдя мимо Джерри и Деса, разговаривавших на Руа Доктор Гентиль Мартинс, она увидела этого мужчину, который переходил улицу на перекрестке Руа Доктор Агостино да Силва, футах в десяти-пятнадцати перед ней. Естественно, тогда она не придала этому никакого значения, ведь все мы в это время еще полагали, что Мадлен спит в своей кроватке, да и, увидев Джерри, она посчитала, что он только что вышел из нашего номера. Разумеется, она приняла этого человека за отца, который несет уставшего ребенка из садика домой. Но едва она узнала об исчезновении Мадлен, как у нее открылись глаза. Джейн рассказала об этом полицейским. Джерри тоже об этом сообщили, но он, видя, в каком я состоянии, решил не делиться со мной этой новостью до утра.

Пока офицеры осматривали номер, Джерри позвонил своей сестре Триш. Как ни тяжело нам было сообщать об этом горестном событии семье, мы чувствовали, что нам нужна помощь из дома и как можно скорее. Триш, которая работает медсестрой, и ее муж Сэнди — энергичные и неунывающие люди. Джерри был не в себе, «ревел как бык», как выразилась потом Триш, и плакал в трубку. Она с трудом понимала, что он говорит. Мне было больно видеть моего сильного, напористого мужа раздавленным горем, я даже испугалась за него. Наверняка и его сестре было страшно из-за того, что ее брат в таком состоянии. Он снова и снова повторял: «Она пропала, Триш. Она пропала!»

После разговора с Джерри Триш и Сэнди позвонили в Лондон в министерство иностранных дел, в британское консульство в Алгарве и в посольство Великобритании в Лиссабоне. Также им предстояло рассказать о случившемся остальным членам семьи Джерри. Триш сразу поехала к их матери — такую новость нельзя было сообщать по телефону.

В 23:52 Джерри по моей просьбе поговорил с моими дядей Брайаном и тетей Дженет. Дженет — очень набожный человек, и я хотела, чтобы она как можно скорее начала молиться за Мадлен. После этого дядя Брайан связался с дежурным сотрудником министерства иностранных дел.

Теперь нужно было сделать звонок, который я откладывала до последнего. Мои мама и папа обожали Мадлен, и я просто не могла заставить себя сообщить им новость, которая перевернет их мир. Мне было даже страшно подумать, что с ними будет. Поэтому я попросила Джерри сделать и это, и он позвонил им в полночь. Обезумев от горя, они стали звонить друзьям и родственникам, которые вскоре стали съезжаться к ним, чтобы поддержать их.

Я не сомневаюсь, что те двое офицеров из НРГ сначала решили, что Мадлен просто сама куда-то ушла. Но к полуночи они, видимо, настолько вникли в ситуацию, что наконец-то связались с Polícia Judicária (PJ), судебной полицией (СП), основной структурой, занимающейся расследованием преступлений и подчиняющейся министерству юстиции. Ближайшее отделение судебной полиции находилось в городе Портиман, примерно в двадцати милях от Прайя-да-Луш. На то, чтобы добраться до нас, у полицейских ушел час, но нам показалось, что прошел целый день. Наконец в начале второго появились два офицера. Снова были пересказаны события вчерашнего вечера, и они поговорили с каждым из нас. Дэвид спросил, не стоит ли привлечь средства массовой информации или собрать побольше людей для поисков пропавшего ребенка. Ответ был быстрым и однозначным: «No media! No media!»

Последние три часа люди постоянно входили в наш номер и выходили из него, и пока офицеры судебной полиции не натянули полицейскую ленту поперек двери детской спальни, Джерри старался никого туда не пускать. Наконец в детскую, где все еще спали близнецы, с кистью и в резиновых перчатках вошел один из работников СП. Я отчетливо его помню: очень молодой и, как мне показалось, совсем неопытный. Он попытался снять отпечатки пальцев и у нас с Джерри. Как потом выяснилось, неудачно, потому что на следующий день нам пришлось ехать в полицейское отделение, чтобы повторить эту процедуру. Потом нас попросили предоставить паспорта и документы на Мадлен.

Больше всего в те минуты я надеялась на вмешательство высших сил и попросила работников гостиницы пригласить к нам священника, чтобы тот помолился с нами и поддержал нас. Думаю, они пытались выполнить мою просьбу, но то ли не смогли ни с кем связаться, то ли все священники были заняты, так что я продолжала молиться в одиночестве. Боль, ужас и удушающую беспомощность, которые тогда разрывали меня, невозможно описать. Не существует таких слов, которые передали бы эту муку. В начале третьего ночи я позвонила своему другу, отцу Полу Седдону, который венчал нас с Джерри и крестил Мадлен. Он произнес слова утешения, а потом помолился за нашу девочку.

После этого я позвонила своей лучшей подруге Мишель. Мне хотелось, чтобы ее большая католическая семья тоже молилась. По домашнему телефону никто не ответил, что неудивительно для такого времени. Наконец часа в три я смогла дозвониться по мобильному ее другу Джону Корнеру. Когда я рассказала ему, что случилось, думаю, он сначала мне не поверил. «Это что, шутка?» Наверняка, когда я позвонила, он спал. Но и я тогда была не в состоянии говорить внятно, к тому же то, что я рассказывала ему, очень трудно воспринять человеческому разуму. Бедный Джон! Думаю, он несколько секунд ничего не мог сообразить. Потом он сказал, что Мишель спит и что, если я звоню, чтобы просто бессвязно лепетать в трубку, сейчас не самое подходящее время для этого. «Меня никто не слушает! — воскликнула я. — Никто ничего не делает!»

Следующее, что я помню: оба офицера из СП направились к передней двери. Меня снова охватила паника. Когда я взволнованно спросила, куда они идут, они ответили, что на сегодня закончили и что мы можем забрать из детской комнаты все, что нужно близнецам. Еще больше встревожившись, я попыталась узнать, что они собираются предпринимать дальше. Но они лишь сказали, что вернутся утром. Однако я не унималась и спросила, когда именно, и они ответили: «После девяти». После этого они ушли, предоставив нас самим себе. Я не могла в это поверить. Не может быть, что этим все закончилось! Ощущение беспомощности и тревога продолжали расти. Дэвид, видя, как страдает Джерри от того, что для спасения Мадлен делается так мало, понял, что нужно действовать самим. Незадолго до того, как полицейские ушли, он попросил у одной престарелой английской пары из соседнего номера разрешить воспользоваться их компьютером и послал электронное письмо с сообщением о похищении нашей дочери в «Скай ньюз» на адрес, указанный на их сайте.

Очевидно, это не лучший способ связаться с новостным каналом, поскольку, как потом выяснилось, письмо Дэвида просто-напросто затерялось в каком-то электронном почтовом ящике. Вопреки появившимся позже измышлениям по поводу того, что мы якобы обратились в средства массовой информации раньше, чем в полицию, на самом деле вышло так, что в «Скай ньюз» впервые узнали об исчезновении Мадлен от «Пресс ассошиэйшн» и после интервью с одним из наших друзей, показанному по Джи-эм-ти-ви на следующий день. Хотя мы тогда понятия не имели, что происходит у нас на родине, новость действительно просочилась в прессу в считанные часы. Рейчел обратилась к своему другу, работавшему в Би-би-си, за помощью и советом, и еще несколько наших друзей сообщили прессе о похищении после семи утра.

Мы, наверное, могли бы продолжать жить в нашем номере, но не хотели этого. Теперь у меня не укладывается в голове, как нас могли оставить в номере, который стал местом преступления. Как они могли позволить нам забрать вещи из детской? Нам предоставили другой номер на первом этаже соседнего корпуса, но мы с Джерри не хотели оставаться одни. Мы о себе не могли позаботиться, что уж говорить о близнецах. Поэтому по нашей просьбе в гостиную номера Фионы и Дэвида поставили две дополнительных детских кроватки, и мы перенесли спящих Шона и Амели. Но я хотела быть рядом с ними. Я опустилась на диван рядом с Фионой. Она взяла на руки одного из близнецов, и мы какое-то время сидели там, обнимая моих детей. Это, хоть и ненадолго, позволило мне немного успокоиться, что для меня было крайне необходимо.

По моему настоянию Джерри и Дэвид снова отправились на улицу, чтобы отыскать какие-нибудь следы Мадлен. Они в темноте обошли весь пляж, зовя Мадлен, и отчаянно пытались найти хоть что-нибудь. Лишь позже Джерри признался мне, что уже тогда начал вспоминать другие случаи исчезновения детей и с ужасом осознал, что Мадлен, возможно, не будет найдена. Я же не допускала такой мысли. Мне неизвестно, занимались ли в это время поисками сотрудники компании «Марк Уорнер».

Я никого не видела, только пару полицейских машин на дороге перед нашим корпусом и нескольких людей в форме возле них. Никто из полицейских никаких активных действий не предпринимал. Я не могла смириться с тем, что ничего не происходит, тогда как время неумолимо несется вперед. Мадлен могла быть уже за много миль от нас. Я вышла на улицу, чтобы поговорить с полицейскими, — мне, чтобы успокоиться, нужна была хоть какая-то надежда. Общаться было трудно, полицейские меня не понимали и были раздражены моей настойчивостью, поэтому спокойствия мне этот разговор не принес. Тогда я пошла на Руа Доктор Агостино да Силва, походила вверх и вниз по улице, иногда срываясь на бег, надеясь, что смогу что-нибудь заметить в темноте. Страх, что Мадлен лежит где-нибудь и умирает от холода, лишил меня способности мыслить. Когда мы вернулись в номер, холодная черная ночь замкнула нас в свои объятия и не отпускала, как нам казалось, целую вечность. Мы с Дайан просто сидели и смотрели друг на друга, неподвижно, как изваяния. «Так темно! — произнесла она. — Поскорей бы рассвет». Я хотела того же. Джерри лежал на детской кровати со спящей Амели на груди. Он все повторял: «Кейт, нам надо отдохнуть». Ему удалось прикорнуть, но совсем ненадолго, меньше чем на час. Я и не пыталась заснуть — все равно не смогла бы. Я ощущала страх Мадлен и должна была бодрствовать вместе с ней. Я понимала, что мне нужно чем-то заняться, но не знала чем, и тогда я встала, торопливо пересекла комнату и вышла на балкон.

Небо посветлело — наступил долгожданный рассвет.

6 ПЯТНИЦА, 4 МАЯ

Пятница, 4 мая. Наш первый день без Мадлен. Едва рассвело, мы с Джерри возобновили поиски. Мы ходили по улицам, которых никогда раньше не видели, потому что всю неделю практически не покидали территорию комплекса «Оушен клаб». Мы перелазили через стены и шарили в кустах. Мы заглядывали в ямы и дыры. Все было тихо, если не считать лая собак, который только усиливал нервное напряжение. Помню, как я, открывая большой контейнер для мусора, молилась про себя: «Господи, пусть ее здесь не окажется!» Самым поразительным и ужасающим было то, что мы занимались этим совершенно одни. Казалось, что никто не ищет Мадлен кроме нас, ее родителей.

После примерно часа поисков мы вернулись в номер Фионы и Дэвида. Шон и Амели к этому времени уже проснулись. Близнецы, радовавшиеся возможности поиграть с Лили и Скарлетт, о Мадлен, к счастью, не вспоминали. Постепенно начали собираться наши друзья. Пришли Рассел, Джейн, Мэтт, Рейчел и их дети. Все советовали мне позавтракать, но я не могла есть. От безумного волнения у меня пропал аппетит, а горло будто сжалось. Да и могла ли я тогда думать о еде? На это не было времени. Кто-то забрал у нас нашу Мадлен, и мы должны были ее найти.

В то утро мне рассказали о человеке с ребенком, которого Джейн видела на улице. Хотя Джерри и наши друзья не спешили делиться со мной этим, чтобы не расстроить меня еще больше, когда они это сделали, я испытала странное облегчение — по крайней мере, Мадлен не исчезла с лица земли. Зацепка была.

Это был мужчина лет тридцати пяти — сорока, темноволосый, с лицом южно-европейского или средиземноморского типа. Из-за его повседневной одежды (бежевые или песочного цвета брюки и темная куртка) у Джейн создалось впечатление, что он не был туристом. Он нес спящего ребенка перед собой на руках. Свисавшие ноги ребенка безвольно раскачивались из стороны в сторону. Несмотря на то что в ту минуту у Джейн не было причин для подозрений, что-то в этом человеке было необычное, иначе он бы не запомнился ей так хорошо. Сам мужчина был тепло одет, но ребенок был босым и не завернут в одеяло. Хотя Джейн никогда не видела пижамы Мадлен с осликом Иа и даже не знала о ее существовании, данное ею описание одежды ребенка, которого нес мужчина (светлая, розовая или белая пижама с цветочным узором на отвороте штанишек) почти в точности соответствовало тому, во что была одета Мадлен той ночью. По виду пижамы Джейн решила, что это была девочка.

У меня не возникло сомнений тогда, и я в этом уверена и сейчас, что той ночью Джейн увидела похитителя, который уносил Мадлен. Однако, несмотря на тот факт, что она сразу же сообщила об этом и НРГ, и СП, ее описание этого человека появилось в прессе только 25 мая.

Я никогда не испытывала ни злости, ни раздражения по отношению к Джейн. Напротив, я была благодарна ей за то, что она хоть что-то видела. Наверняка с того дня эта случайная встреча лежит тяжким грузом на ее душе, и я ей искренне сочувствую. Я много раз представляла себе, что было бы, если бы тогда не она, а я прошла по той улице. Обратила бы я внимание на мужчину с ребенком? Подсказало бы мне материнское чутье, что происходит? В противном случае, войдя в номер и увидев, что Мадлен нет, уловила бы связь, бросилась бы за ним? Я даже представляла себе, как хватаю его за плечо, как спасаю Мадлен.

Примерно с восьми утра мне начали звонить и присылать текстовые сообщения друзья из Великобритании, которые узнали о случившемся из новостей. В основном это были сообщения типа: «Пожалуйста, скажи, что это не твоя Мадлен».



Примерно в девять мы все вместе вышли на Руа Доктор Агостино да Силва узнать, что происходит, и найти полицейских из СП. Патруль НРГ мы увидели, хотя по-прежнему не было заметно, чтобы они предпринимали какие-то активные действия. Так чем же занималась полиция? Трудно сказать. Согласно документам судебной полиции, к которым мы не имели доступа до августа 2008-го, в Прайя-да-Луш 4 мая в два часа ночи были привезены две собаки-ищейки, а в восемь утра — еще четыре спасательно-розыскных собаки. Я же не помню, чтобы видела служебных собак до утра, и если полицейские проводили какую-то розыскную работу, это заметно не было.

Согласно тем же документам, поисковых собак привлекли к делу в одиннадцать часов вечера 4 мая. Действительно, на следующий день (когда именно, я не запомнила, но, скорее всего, утром) один из офицеров НРГ попросил у нас что-нибудь из вещей Мадлен для идентификации запаха. Я принесла розовое одеяло, которым мы всегда укрывали ее ночью, и кое-что из одежды Мадлен, но они взяли только одеяло. Несколько человек, которых я приняла за отдыхающих, ходили вокруг нашего корпуса, и кто-то из мужчин предложил помощь. Стив Карпентер рассказал нам, что был у Джона Хилла, управляющего комплексом, и потребовал открыть и обыскать все пустующие номера (в несезон многие номера были незаняты). Опрос всех находящихся в корпусе до того времени не проводился. Он был проведен только спустя несколько часов, но мне и по сей день неизвестно, насколько полным он был.

К нам пришла женщина, жившая в корпусе, расположенном на противоположной стороне Руа Доктор Гентиль Мартинс. Из окон ее номера была видна наша калитка. Она рассказала, что прошлой ночью видела машину, поднимающуюся по дороге на Роша Негра — черный вулканический утес, возвышающийся над поселком. До этого никто никогда не видел, чтобы машина заезжала так высоко днем, а тем более ночью. Тут же возникло предположение, что Мадлен бросили где-нибудь на вершине нависающего утеса. Я пошла поговорить с полицейским, который немного понимал по-английски. Но он никак на это не прореагировал. «Это был кто-то из НРГ, осматривал местность», — пояснил полицейский.

Я продолжала получать текстовые сообщения и звонки. К этому времени наш друг Джон Корнер, креативный директор одной ливерпульской медиагруппы, уже передал фотографии и видео Мадлен в полицию, Интерпол и новостные компании, чтобы ее портрет как можно скорее стал достоянием общественности, как советует делать Национальный центр США по делам пропавших и эксплуатируемых детей (НЦДПЭД). Одна моя коллега из Мелтон Мобрей предложила нанять частного детектива и вызвалась подыскать подходящего человека. Это предложение заставило меня призадуматься. Тогда я представляла себе частных детективов эдакими одинокими скитальцами наподобие Джима Рокфорда из сериала «Досье детектива Рокфорда». И в то время я не понимала, что именно нам следует предпринять, хотя, конечно же, любая помощь была бы нелишней. Если бы тогда я знала то, что знаю сейчас, возможно, я бы воспользовалась ее советом.

В пятницу из Лиссабона прибыла группа экспертов. В какое время они приехали, мы не знали, потому что жили в другом номере. Их работу мы видели только по телевизору: в новостях показали какую-то женщину с длинными волосами и в гражданской одежде, снимающую отпечатки пальцев с жалюзи на окне детской спальни. Насколько я помню, она работала без перчаток.

Проведя двадцать шесть часов без сна, я начала понимать, что совсем обессилела, но роившиеся в голове мысли, одна страшнее другой, не давали мне заснуть. Каким-то образом рядом со мной неожиданно возникла англичанка средних лет. Она представилась то ли социальным работником, то ли офицером подразделения по защите детей и настояла на том, чтобы я посмотрела ее документы, в том числе, если не ошибаюсь, удостоверение сотрудника Бюро регистрации преступлений. Она попросила меня сесть, сама села рядом и потребовала, чтобы я рассказала ей обо всем, что произошло накануне вечером. Вела она себя довольно бесцеремонно, и ее манеры, да и само присутствие, были мне неприятны.

Дэвид, находившийся с нами в комнате, отвел меня в сторонку и указал на то, что мы не знаем, кто эта женщина на самом деле и зачем она сюда пришла. Он сказал, что я не обязана ей отвечать, если не хочу. А я не хотела. Кем бы она ни была, какими бы полномочиями ни обладала, для меня ее появление стало непрошенным вторжением. И что-то в ней меня настораживало. Так что я отказалась с ней разговаривать. В последующие дни и месяцы эта женщина появлялась еще несколько раз, но я до сих пор не знаю, кто она и чего добивалась.

Стив Карпентер привел человека, который вызвался помочь. Он одинаково хорошо владел английским и португальским языками и мог стать для нас переводчиком. Я была признательна за любую помощь. Этому мужчине было за тридцать, он носил очки, и у него что-то было не в порядке с одним глазом. Сначала я подумала, что у него косоглазие, но потом мне сказали, что этот глаз у него незрячий. Своим видом он внушал доверие и явно искренне хотел помочь. Когда один из офицеров НРГ пришел, чтобы подробнее расспросить о Мадлен, узнать ее особые приметы, этот человек стал переводить.

Я показала ему фотографию Мадлен. Посмотрев на нее, он сказал, что в Англии у него осталась дочь такого же возраста и что она похожа на Мадлен так, что их с трудом отличишь. Меня это немного покоробило. В тех обстоятельствах это высказывание мне показалось довольно бестактным, даже если он просто хотел подчеркнуть, насколько его дочь красива. Я не допускала мысли, что она может быть такой же красивой, как моя Мадлен (конечно, для меня как для ее матери ни одна девочка не смогла бы сравниться с ней в красоте).

Закончив переводить, он быстро пошел к выходу. Вдруг сообразив, что не знаю его имени, я окликнула его и поинтересовалась, как его зовут.

«Роберт», — ответил он. «Спасибо, Роберт», — сказала я.

Около десяти утра к нам пришли двое полицейских из СП. Одного из них, молодого, наверное, лет тридцати, и хорошо сложенного, я все эти долгие годы знала как Джона, и лишь совсем недавно мы узнали, что его зовут Жоао Карлос. Они сказали, что должны доставить всю нашу компанию в полицейское отделение в Портимане. Все вместе мы ехать не могли, потому что кому-то нужно было присматривать за детьми. После короткого обсуждения было решено, что сначала поедем мы с Джерри, Джейн, Дэвид и Мэтт, а позже полицейские приедут за остальными. Фиона и Дайан отвели Шона и Амели в клуб вместе со своими детьми. Когда наша жизнь рушилась, единственным способом сохранить их мир было продолжать делать то, к чему они привыкли.

Мы с Джерри поехали в одной полицейской машине, остальные — в другой. Поездка была ужасной. Ехали мы минут двадцать или двадцать пять, но мне показалось, что намного дольше. По дороге я позвонила коллеге, тоже очень верующей женщине. Большую часть пути она молилась в трубку, а я на другом конце линии слушала и плакала. Я перед ней в вечном долгу за ее помощь и поддержку в то страшное время.

Первые впечатления от полицейского отделения не вселили в нас надежду. Массивное обшарпанное здание не было похоже на оплот законности и правопорядка. Нас провели в небольшую приемную, отделенную от диспетчерской, куда приходили звонки и факсы, окном и стеклянной дверью нараспашку. В диспетчерской люди в джинсах и футболках курили и оживленно разговаривали. Однако разговор их напоминал больше беззаботную болтовню, чем обсуждение каких-либо серьезных тем.

Я не хуже других знаю, что не стоит судить о людях по их внешности, но меня эта обстановка с первой минуты заставила нервничать. Меня удивило и расстроило то, как нас приняли в отделении. Полицейские ходили мимо нас, словно не замечая. Никто не поздоровался, не спросил, как мы себя чувствуем, не поинтересовался, хотим ли мы есть или пить, нужно ли кому-нибудь в туалет. Наш ребенок был похищен, а я чувствовала себя так, будто перестала существовать. Потом я пыталась найти объяснение такому отношению: может быть, они просто не понимали, как чувствуют себя родители, оказавшиеся в таком положении, или, не зная английского, посчитали, что проще будет просто избегать общения с нами? Как бы то ни было, мы чувствовали себя там никому не нужными.

В тот день утром мы узнали, что наши друзья и родственники в телеинтервью упоминали о нашем беспокойстве относительно того, что полицией так мало было сделано по горячим следам. Кажется, когда я смотрела телевизор в нашем номере, видела Триш и одну свою хорошую подругу из Глазго. Джерри помнит, что увидел несколько знакомых лиц по телевизору, стоявшему в диспетчерской полицейского отделения. Мы были удивлены, что люди давали интервью, но это можно было понять, ведь мы всю ночь напролет звонили родственникам и друзьям, жаловались, что ничего не делается, и умоляли хоть чем-нибудь помочь. И мы были признательны за столь быстрый отклик, только боялись, что критика действий полиции может не лучшим образом отразиться на нас или, что гораздо важнее, на Мадлен.

Мы были очень благодарны за поддержку и британскому консулу в Алгарве Биллу Хендерсону, а также заместителю консула Анджеле Морадо, которые приехали в полицейское отделение. Не существовало таких слов, которые могли в те минуты приглушить нашу боль, но они оба проявили неподдельное сочувствие и очень тепло к нам отнеслись. Особенно важным для меня было присутствие Анджелы, женщины приблизительно одного возраста со мной. У нее тоже были дети, но главным для меня было то, что от нее веяло уверенной внутренней силой. Мне показалось, что определенная схожесть между нами поможет ей понять, каково мне. Также в тот день из Лиссабона к нам приехал британский посол Джон Бак. Он был очень любезен и явно обеспокоен случившимся.

Я помню, Билл Хендерсон рассказал, что не так давно стало известно о нескольких случаях растления малолетних детей, но похищений раньше не случалось. Не могу сказать, почему это не ввергло меня в панику и не удвоило мои страхи. Еще много месяцев после этой трагедии я находилась в неком ступоре. А тогда мой разум попросту не мог уловить что-то общее между этими случаями и исчезновением Мадлен. Те, о ком рассказывал консул, были жертвами насилия, но, несмотря на весь ужас этих преступлений, положение Мадлен было намного хуже. Наш ребенок был похищен. Мы не знали ни где она, ни что с ней.

Примерно через час ожидания на допрос вызвали Джерри, Мэтта и Джейн. Помню, что постоянно смотрела на часы, определяя, сколько времени прошло с тех пор, как мы в последний раз видели Мадлен. Мой страх усиливался с каждой минутой. Тело мое, как и разум, пребывали в оцепенении. Билл и Анджела пошли за едой, но мой организм не требовал пищи.

Джерри рассказал потом, что, когда он предложил задействовать для поисков вертолеты и улавливающее тепло оборудование, полицейский, который его допрашивал, сказал: «Здесь вам не Англия». У судебной полиции нет вертолетов и инфракрасных приборов, пояснили ему. Джерри также настаивал на том, чтобы они поговорили с Джесом Уилкинсом — тот, вероятно, мог видеть человека с ребенком на руках, о котором рассказала Джейн. Позже мы узнали, что один из полицейских вместе с переводчиком Робертом Мюратом (тем самым человеком, который переводил для меня утром) посетил Джеса и его подругу Бриджет О’Доннел в их номере в тот же день.

В своей статье, которая была опубликована в газете через несколько месяцев, Бриджет рассказала, что полицейский записывал ее ответы не в блокнот, а на отдельном листе бумаги. Однако примечательнее его реакция на отксерокопированную фотографию маленькой девочки, которую он заметил на столе в их номере. Он спросил, не их ли это дочь. Бриджет ответила, что это Мадлен, похищенная девочка, которую полиция должна искать. «Мне стало очень жаль Макканнов», — вспоминала она.

Между тем в полицейском отделении Портимана продолжался допрос. Меня вызвали только в два часа. Пока Жоао Карлос вел меня по лестнице, я поинтересовалась, есть ли у него дети. Он ответил, что нет, и прибавил: «Но не волнуйтесь. Мы найдем вашу дочь». Именно эти слова мне в ту минуту больше всего хотелось услышать.

Меня ввели в просторную комнату с несколькими письменными столами. Джерри попросил Жоао Карлоса разрешить ему остаться со мной, потому что волновался о моем психологическом состоянии. К счастью, ему позволили остаться, но при условии, что он будет сидеть у меня за спиной. Сейчас я знаю, что в полиции обычно этого не разрешают, так что я благодарна за это Жоао. Он задавал вопросы на португальском, молодая женщина переводила их для меня на английский, а мои ответы — для него на португальский. Наш разговор не записывался ни на магнитофон, ни на видео. Жоао Карлос сразу вносил мои ответы (так, как передавала ему переводчица) в компьютер. Как вы догадываетесь, на все это уходило немало времени. Я то и дело посматривала на часы — либо на висевшие на стене, либо на мои наручные. С каждой прошедшей минутой, с каждым часом я внутренне сжималась все больше и больше.

Офицер начал с вопроса о том, как мы оказались в Португалии, а затем сосредоточился на том моменте, когда я обнаружила исчезновение Мадлен. Когда он спросил, бывала ли я раньше в Португалии, у меня вырвалось: «Нет, и больше я сюда не приеду!» Переводчица укоризненно посмотрела на меня и сказала: «Миссис Макканн, это могло произойти где угодно». Конечно, она была права, и мне стало немного стыдно за вырвавшиеся сгоряча слова, но стоит ли удивляться, что в тех обстоятельствах я была в таком состоянии? Когда я начала рассказывать о том, как увидела аккуратно сложенное одеяло Мадлен, у меня задрожал голос. Джерри положил мне руку на плечо и легонько сжал, пытаясь успокоить.

Допрос длился долгих четыре часа. После этого мы встретились с Гильермину Энкарнасаном, главой судебной полиции Алгарве, который приехал из Фару, чтобы наблюдать за ходом расследования. Он сказал, что вечером с нами свяжутся, сообщат, как идут дела, и оставил нам номер телефона, по которому мы могли звонить, если у нас возникнут вопросы. Это был номер одного офицера в Портимане по имени Таварес де Алмейда. Энкарнасан добавил, что, если мы захотим поговорить с ним, в Портимане знают номер его мобильного и свяжутся с ним в любое время.

Тем временем в полицейское отделение привезли Фиону, Рассела, Рейчел и Дайан. Их допрос продлился до вечера.

Была уже половина восьмого, когда один из офицеров СП повез нас обратно в гостиницу. Нас сопровождала Анджела Морадо. Минут через десять-пятнадцать после того, как мы выехали, полицейскому позвонили из отделения. Он сказал что-то Анджеле, и та пояснила нам, что ему приказали везти нас обратно. Объяснять, почему, ему запретили. Мы ехали пугающе быстро, но он резко развернул машину, и, вдавив в пол педаль газа, помчал нас на сумасшедшей скорости обратно в Портиман. Не могу передать, что я тогда чувствовала. Что случилось? Они нашли Мадлен? Живую? Мертвую? Мы с Джерри тесно прижались друг к другу. Не выдержав пытки неизвестностью, я заплакала и стала неистово молиться.

В полицейском отделении мы провели как минимум еще десять мучительных минут в приемной, прежде чем кто-то показал нам фотографию, явно сделанную с записи камеры видеонаблюдения какой-то автозаправки, на которой была изображена женщина со светловолосой девочкой. Объяснять нам ничего не стали, только спросили, не Мадлен ли на снимке. Это была не она. Больше мы были не нужны, и нас, полностью опустошенных, снова выпроводили.

Мы были совершенно не готовы к тому, что увидели, вернувшись в гостиницу около девяти вечера. Вдоль дороги, ведущей к нашему корпусу, в пять-шесть рядов стояли, как нам показалось, сотни репортеров и телевизионных журналистов.

Хотя Джерри мне тогда ничего не сказал, но, едва увидев эту армию журналистов, он понял, чем обернется для нас такое вторжение в нашу личную жизнь в столь трудное для нас время. Сами мы до этого никогда не попадали в поле зрения медиа, но могли представить, что при этом происходит с людьми, какими назойливыми могут быть представители СМИ, особенно таблоидов. Но тогда такие мысли не возникли у меня в голове, сосредоточиться на чем-то одном у меня получалось лишь на секунду.

Мы вышли из полицейской машины в море микрофонов, ослепительных вспышек, щелкающих и жужжащих фото- и видеокамер. Неожиданно оказаться в центре такого внимания — жадного и в то же время отстраненного, холодного, как к каким-то диковинным животным в зоопарке, — было очень непросто и еще больше усилило стресс. Все это в тот миг показалось мне очередной фантастической сценой какого-то безумного, кошмарного сна, от которого я не могла пробудиться.

Наш новый номер 4G был полон людей. Среди них были мои мама с папой и тетя Нора, приехавшие из Великобритании. Нора, прилетевшая погостить из Канады, должна была как раз сегодня возвращаться домой, но отказалась лететь, чтобы приехать сюда с моими родителями и поддержать нас. Обнимая всех по очереди, мы не хотели размыкать объятий. Все плакали. Встреча при таких обстоятельствах была отнюдь не радостной. Для меня все было как будто окутано туманом, я даже не могу точно сказать, кто еще там находился, но, кажется, помню Джона Хилла, Эмму Найтс и Крэйга Мэйхью из компании «Марк Уорнер», а еще посла Джона Бака, британского консула Билла Хендерсона и Анджелу Морадо, которые приехали с нами из Портимана. Были там и несколько новых лиц: Лиз Доу, британский консул в Лиссабоне, пресс-атташе британского посольства Энди Боус и Алекс Вулфол, специалист по связям с общественностью в кризисных ситуациях из английской компании «Белл Поттингер», приехавший по приглашению руководства компании «Марк Уорнер», как и психолог из Центра кризисной психологии (ЦКП), расположенного в Северном Йоркшире.

Работники «Оушен клаб» принесли в номер еду, но я по-прежнему не могла себя заставить съесть хоть что-нибудь. В ту минуту у меня было одно желание — увидеть Шона и Амели. Пока нас не было, за ними присматривала Эмма, и незадолго до нашего возвращения она уложила их спать, но я все равно пошла к ним. Моя потребность быть с ними пересилила страх потревожить их сон.

Только сейчас я заметила уродливые сине-черные кровоподтеки у меня на кистях и на предплечьях. Я опешила, не понимая, откуда они могли взяться. Джерри напомнил мне, что я вчера вечером била кулаками по металлическим перилам веранды и стенам номера. Помнила я об этом смутно.

Несмотря на свое недоверие к прессе, Джерри все же решился сделать заявление. Он понимал, что мы обязаны попытаться обратить на себя внимание тех, кто мог что-нибудь знать о похищении. Когда об этом сообщили мне, внутри у меня все сжалось от страха. Я никогда не умела как следует держаться перед аудиторией, и тем более после того, как у нас похитили дочь. Джерри объявил собравшимся в номере о своем намерении. Никто не стал ему советовать не делать этого. Хотя, надо отметить, тогда никто не владел ситуацией, кроме разве что Алекса Вулфола, главной задачей которого было представлять компанию «Марк Уорнер». Джерри нашел какой-то листок бумаги, сел за стол и за несколько минут написал текст обращения.

Я спустилась вместе с ним. Выходя из номера, я взяла Кота-соню Мадлен и прижала к себе ее любимую игрушку. Это давало мне ощущение близости с ней. Меня очень волновало, что она осталась без сони. Быть может, что-то знакомое успокоило бы ее хотя бы чуть-чуть, хоть капельку! В десять часов вечера было уже темно, отчего беспорядочный фейерверк фотовспышек испугал меня еще сильнее. Хорошо, что хоть Джерри привык к выступлениям перед публикой, и мне не пришлось ничего говорить, хотя и ему было нелегко. Это было совсем не то, что выступать на конференции, и от переполнявших его чувств у него срывался голос.


«Словами не передать ту боль и отчаяние, которые испытываем мы, родители прекрасной девочки Мадлен.

Мы обращаемся с просьбой к каждому, кто обладает любой, пусть даже самой незначительной информацией, имеющей отношение к исчезновению Мадлен, обратиться в португальскую полицию и помочь нам вернуть ее.

Пожалуйста, если Мадлен у вас, отпустите ее домой к маме, папе, брату и сестре.

Мы не сомневаемся, что все понимают, насколько тяжела для нас эта ситуация, и просим уважать нашу личную жизнь и позволить нам продолжать помогать полиции проводить расследование».


Нам оставалось только уповать на то, что это обращение услышит кто-нибудь, кому хоть что-то известно.

Я не знаю, где Джерри нашел силы выступить с заявлением в тот день и почему он посчитал это необходимым. Наверняка он думал, что обращение к похитителям Мадлен и просьба ко всем, кому что-либо известно, не оставаться в стороне, была нашей единственной надеждой. Еще он понимал, что в Великобритании от нас ждали чего-то подобного, хотя для Португалии, как мы позже узнали, это было необычно.

Позже нас навестил священник англиканской церкви с женой, который временно служил в церкви английского сообщества в Луше, пока не приехал новый священник из Канады. Поскольку католического священника не нашлось, они приехали, чтобы поддержать Джерри, меня и нашу семью, за что мы им были несказанно благодарны. Они помолились с нами, а потом священник прочитал отрывок из Евангелия от Марка, начинавшийся со слов: «Пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им, ибо таковых есть Царствие Божие», что заставило меня вспомнить свое детство.

К полуночи мы перестали получать какие-либо сведения от полиции о том, как продвигается расследование (если оно вообще хоть как-то продвигалось). Прошло больше двадцати четырех часов с момента похищения Мадлен. Боль, ужас и ощущение бессилия разрывали меня на части. Я позвонила по номеру, который мне дал Гильермину Энкарнасан, и попала в полицейское отделение в Портимане. Я так и не поняла, кто мне ответил, но попыталась объяснить, как нам тяжело оставаться в неведении, однако меня, похоже, тоже не поняли. Я пояснила, что господин Энкарнасан разрешил нам звонить по этому телефону с любыми вопросами и сказал, что нас будут переключать на него. Мне ответили, что это невозможно. На все мои вопросы я получила единственный ответ: «Мы делаем все возможное». В течение последующих суток эту короткую фразу мы слышали не раз. Какими пустыми кажутся сейчас эти слова! Джерри взял у меня трубку, подумав, что, может быть, у него получится лучше. Не получилось.

Чувство разочарования и злость распирали меня изнутри, как пар, готовый вот-вот разорвать котел. Я чувствовала себя как загнанное в клетку обезумевшее животное. Вне всякого сомнения, то была изощреннейшая из пыток. В конце концов я не выдержала и взорвалась. Я начала кричать, ругаться, метаться.

Я изо всей силы ударила ногой по ножке дополнительной кровати, которую принесли в номер, и та сломалась. Потом, конечно же, пришли слезы. Упав на пол, рыдая во весь голос, как ребенок, я чувствовала себя беспомощной и сломленной.

Сделав еще несколько звонков по совету Лиз Доу, около двух утра мы легли отдохнуть. Я не спала около сорока двух часов. Я совершенно выбилась из сил, и все мое тело болезненно ныло. Но я не могла лежать неподвижно. Мне было очень холодно и неспокойно. Руки и ноги то судорожно сгибались, то рывком разгибались, как будто это беспрестанное движение помогало избавиться от тисков мучительной боли. За последующие месяцы я привыкну постоянно испытывать беспокойство.

Так и оставшись в неведении относительно того, что делается для поиска нашей дочери (если что-нибудь вообще делалось), мы с Джерри забылись коротким беспокойным сном.

7 ПОСЛЕДСТВИЯ

Во время нашей первой встречи в полицейском отделении Гильермину Энкарнасан привел три возможных объяснения исчезновения Мадлен: ее могли забрать воры, которые, проникнув в наш номер, изменили свои намерения; ее могли похитить целенаправленно; возможность того, что она могла уйти самостоятельно, тоже нельзя сбрасывать со счетов.

Со временем мы узнали, что на этом участке побережья Алгарве квартирные кражи не такое уж редкое явление. В Прайя-да-Луш «воров, как мышей», если верить одному местному жителю, и хотя трудно себе представить, как кража могла перерасти в похищение, это не было чем-то неслыханным.

А вот третью версию, если честно, я всегда считала для нас оскорбительной. Да, полиция обязана отрабатывать все возможные варианты, но мы не сомневались, что Мадлен покинула номер не по своей воле. Взять хотя бы то, что Джейн видела того, кто, по всей вероятности, являлся похитителем Мадлен. Но даже если закрыть глаза на это, трехлетняя девочка никак не могла самостоятельно поднять жалюзи и открыть окно в детской комнате. Если и рассматривать эту версию, то придется признать, что она вышла в гостиную, раздвинула, а потом опять сдвинула шторы на стеклянных раздвижных дверях, после чего открыла стеклянные двери, открыла воротца наверху лестницы в веранде и калитку внизу, при этом не забывая все это аккуратно за собой закрывать. Вы знаете трехлетнего ребенка, способного на такое? А мы хорошо знали нашу Мадлен, знали, что она ни за что не вышла бы из дома одна.

Эта теория не только была совершенно безосновательна, но и, что гораздо важнее, катастрофически уменьшала шансы найти Мадлен быстро. Полиция, тратя драгоценное время на ее разработку, искала не в тех местах, где следовало, предпринимала не те шаги, какие были необходимы. В первые несколько дней у нас сложилось впечатление, что именно это и происходило. Вначале их усилия были направлены на поиски одинокого ребенка, потерявшегося где-то в Прайя-да-Луш или окрестностях. Позже мы узнали от британской полиции, что блокпосты были расставлены на дорогах только в пятницу в десять часов вечера, то есть спустя почти двенадцать часов после того, как была поднята тревога. И прошло еще пять дней, прежде чем Интерпол распространил «уведомление с желтым углом» (сообщение о пропавшем без вести человеке) среди стран-участниц.

Через какое-то время стало известно, что менее чем через пятьдесят минут после того, как Джейн увидела мужчину с ребенком на руках (то есть когда я еще не знала об исчезновении Мадлен), ирландская семья из девяти человек тоже видела мужчину, несущего ребенка, на этот раз на Руа да Эскола Примариа, что в нескольких минутах ходьбы от корпуса, где расположен номер 5А. Он шел в сторону Руа 25 де Април. Описание ирландцев поразительно совпадает с описанием Джейн: мужчина, рост метр семьдесят пять — метр восемьдесят, кремовые или бежевые брюки. Девочка примерно четырех лет со средней длины светлыми волосами лежала головой к его левому плечу. Она была в светлой пижаме, с босыми ногами и ничем не укрыта. Как и Джейн, эта семья приняла мужчину с ребенком за отца, несшего дочку, но заметила, что держал он ее несколько неуверенно, как будто для него это занятие было непривычным.


В субботу, 5 мая, мы должны были уехать домой, как сделали многие другие гости компании «Марк Уорнер». Полиция просто разрешила всем этим людям уехать из страны, не задержав для допроса ни одного из потенциальных свидетелей, а возможно, и подозреваемых. Наши друзья остались в «Оушен клаб». Они посчитали само собой разумеющимся, что им нужно быть рядом, чтобы помогать следствию, да и в любом случае, никто из них и не думал о том, чтобы вернуться в Великобританию, бросив нас в таком ужасном положении.

В то утро мы с Джерри проснулись в четыре, едва ли поспав пару часов, и все еще чувствовали себя опустошенными и совершенно игнорируемыми полицией. Мы оба находились на грани истерики и были не в силах утешать друг друга. И все же у нас не было сомнений, что мы готовы преодолевать трудности.

Вернувшись накануне вечером из полицейского отделения очень поздно, мы решили отложить встречу с психологом Аланом Пайком до утра. Но теперь мы понимали, что помощь нам нужна немедленно. Без нескольких минут пять Джерри позвонил Крэйгу Мэйхью, менеджеру компании «Марк Уорнер», и спросил, может ли Алан прийти к нам. В шесть часов он уже был у нас.

Алан — партнер Центра кризисной психологии. Этот центр первым начал заниматься лечением психологических травм, как бытовых, так и полученных вне дома. Его специалисты работали с семьями жертв и пострадавшими во время пожара на брэдфордском стадионе, гибели парома «Геральд оф Фри Энтерпрайз», террористической атаки на Всемирный торговый центр и цунами 2004 года. На счету самого Алана, как мы узнали позже, помощь жертвам железнодорожных катастроф на Гран-Канарии, Кубе и в Южной Африке, трех ураганов и взрывов в Шарм-эль-Шейхе двумя годами ранее.

Алан, наверное, привык общаться с людьми, испытывающими большое горе; двоих таких он и увидел в номере 4G. К этому времени я уже начала думать, что мы никогда не сможем преодолеть охватившего нас отчаяния. Психолог начал с того, что стал нас расспрашивать о нашем доме, о семье, об обычной жизни. А потом сказал, что мы, по его мнению, идеальные родители. Не могу передать, как много эти добрые слова значили для нас в ту минуту, ведь мы с Джерри оба обвиняли именно себя в том, что произошло. Правильно или неправильно мы вели себя как родители, Мадлен мы уберечь не смогли. С чувством вины трудно было смириться. Не оставляет оно нас и сегодня.

Алан заставлял нас говорить, пытаться рационально думать о сказанном, и мы проговорили несколько часов. Нам пришлось признаться в своем самом ужасном страхе: что Мадлен была похищена педофилом и убита. Тогда все наши мысли занимал только этот сценарий. Алан указал нам на то, что эти мысли — не более чем предположение. Мы не знали, что произошло. Нельзя было концентрироваться на негативном, мы должны были обратить мысли к будущему. «Мадлен может войти через эту дверь в любую секунду, — говорил он. — Вы должны быть готовы к этому». Он обсудил с нами, как важно не поддаваться панике и взять себя в руки. Начинать нужно постепенно, с самых простых, обыденных вещей, например, заварить себе чай. Эффект, который произвела на нас беседа с Аланом, был просто ошеломительным. Сказать, что он нам помог, — это ничего не сказать. Все сомнения по поводу того, может ли нам помочь психолог, исчезли. Алан был и остается нашим спасителем.

Мои мама, папа и тетя Нора — все находились в нашем номере вместе с нами. Когда они просыпались, следовать совету Алана насчет чая становилось не так-то легко, поскольку тетя Нора чайник кипятила постоянно. Бедная Нора! Не зная, чем еще можно помочь, она всех поила чаем. Сотрудники компании «Марк Уорнер» решили открыть Клуб для малышей (по субботам он обычно был закрыт), чтобы Шон, Амели и дети наших друзей не сидели без дела и находились под присмотром. Для нас это был настоящий подарок не только потому, что теперь дети могли заниматься тем, что для них было привычно, но и с практической точки зрения: этот день оказался очень напряженным для меня и Джерри, да и, учитывая наше состояние, сами мы не смогли бы о них должным образом позаботиться.

Ни Амели, ни Шон пока не упоминали Мадлен, по крайней мере, в нашем присутствии. И тогда мы были этому рады, потому что не знали, как стали бы, как должны были бы отвечать на вопросы о ней. Вокруг них были друзья, бабушка с дедушкой, поэтому они, очевидно, просто не замечали ее отсутствия. Немного было у нас поводов для радости в эти дни, и один из них — то, что близнецы еще слишком малы, чтобы понимать, что произошло. Кажется, на следующий день Шон первый спросил у меня: «А где Мадлен, мама?»

Боже, Боже… Я сказала ему, стараясь оставаться спокойной, и мои слова вскоре стали дежурным ответом: «Мы не знаем, солнышко. Она потерялась, но мы все ее ищем». Может быть, этот простой ответ ребенку нам тоже помог: Мадлен просто потерялась, и нам нужно ее найти. В таком свете это представлялось осуществимым.

Близнецы, как и прежде, стали по утрам (а иногда и днем) уходить в свой Клуб для малышей. Хоть мы и стремились сделать их жизнь насколько возможно «нормальной», самим нам было понятно, что все далеко не нормально и нормальным быть не может. Мы с Джерри видели их намного реже, чем обычно, а когда видели, не отходили от них, не уставая обнимать и целовать. Какое-то время мы не могли как следует кормить их и даже купать — каждая минута каждого дня была наполнена тревожными мыслями о Мадлен и о том, что следует сделать, чтобы найти ее. К счастью, Шон и Амели были всегда окружены родственниками и друзьями, которые знали их с самого рождения и любили.

Теперь присутствие полицейских в Прайя-да-Луш и окрестностях уже было заметно, хотя в газетах и по телевизору большей частью упоминались силы НРГ. Позже мы узнали и как проходили поиски — помню, по телевизору показывали полицейских, скачущих на лошадях через португальские поля.

Тем не менее мы были рады увидеть представителей британской полиции в лице трех офицеров по связям с семьями (ОСС) из Лестершира, где Мадлен официально внесли в список пропавших. Они приехали к нам, чтобы представиться и обрисовать свои задачи. Они должны были поддерживать нас и передавать нам информацию, стекающуюся в судебную полицию. Узнав об этом, мы испытали громадное облегчение, поскольку с нами никто из СП не хотел разговаривать. Правда, вскоре эти офицеры испытали почти такое же разочарование, что и мы.

Полиция и органы судопроизводства той страны, где было совершено преступление, всегда играют главенствующую роль при расследовании. Если необходимо провести допрос иностранца или нити следствия тянутся в другую страну, они могут рассчитывать на содействие в рамках договоров и соглашений о взаимопомощи с полицейскими органами этой страны. Поначалу португальская полиция неохотно соглашалась на выходящие за эти рамки меры, предпринимаемые коллегами из Великобритании, и все же на следующей неделе разрешила приехать в Прайя-да-Луш кроме лестерширских ОСС судебным психологам из Центра защиты детей от эксплуатации онлайн (ЦЗДЭО) и аналитику из Национального агентства по совершенствованию полиции. Беспрецедентное решение? Нам было известно, что это был первый случай, когда португальские власти позволили иностранной полиции оказывать помощь в расследовании на территории Португалии. В подобной ситуации не обходится без чувства соперничества, взаимоотношения двух полицейских структур становятся очень непростыми. К сожалению, до плодотворного обмена информацией или идеями так и не дошло.

Похоже, что британским полицейским о ходе следствия почти ничего не сообщали, и их роль, в сущности, свелась к тому, чтобы вносить свои предложения и оказывать материальную помощь. Местная полиция, не привыкшая раскрывать детали расследования кому бы то ни было, проявляла осторожность, отвечая на любые вопросы. Если верить тому, что мы услышали через несколько недель, лестерширским полицейским недвусмысленно дали понять, что СП оставляет за собой право не прислушиваться к их советам и не разрешать проводить дополнительные экспертизы. Если англичане с этим не согласятся, они будут отстранены от следствия полностью.

И все равно мы были очень благодарны им за участие, которое значительно облегчило нам взаимодействие с властями.

Позже мы встретились со старшим инспектором Бобом Смоллом, который оказался очень прямолинейным и честным человеком. Напряженная работа велась и по месту нашего жительства, где сержант Стюарт Прайер любезно пригласил наших родственников в полицейское управление и ознакомил их с результатами работы аналитиков. Потом он приглашал к себе и Джерри.

По мере прибытия в Луш все новых и новых журналистов Алекс Вулфол снабжал нас ценными подсказками, как лучше вести себя с прессой, и со временем он фактически превратился в нашего агента по связям с прессой. Именно он с самого начала указывал нам путь и именно он дал совет, который очень помогает нам до сих пор: прежде чем что-нибудь сказать любому представителю прессы, нужно себя спросить: с какой целью задан этот вопрос и как это может помочь? Впоследствии при каждом нашем общении с журналистами мы старались не забывать эти правила. Алекс объяснил нам, что по сути своей пресса чем-то напоминает собак Павлова: например, если мы начнем ежедневно делать заявления, они будут ждать от нас этого каждый день в одно и то же время. Иногда, говорил он, их нужно чем-то подкармливать, и им этого будет достаточно. Мы решили, что это может быть единственной целью нашего общения с ними.

Очень быстро мы поняли, что любые наши слова, произнесенные публично, должны быть тщательно взвешены. Во-первых, надо было помнить о том, что они могут дойти до ушей похитителя, а во-вторых, нам приходилось вести себя очень осторожно, чтобы нас не обвинили в дискредитации португальской судебной полиции, поскольку мы продолжали оказывать на них давление, требовали, чтобы расследование не приостанавливалось ни на день.

В тот и в последующие дни мы встречались с таким количеством людей, которые старались помочь нам, что сейчас трудно вспомнить, что тогда предлагалось, советовалось и обсуждалось. Ни Джерри, ни я не владели собой в полной мере. Угодив в этот головокружительный вихрь, мы просто старались как-то выжить.

В обед Джерри увидел толпу уезжающих гостей, которые стояли с чемоданами рядом с рестораном «Тапас» в ожидании автобуса до аэропорта. Среди них был и парень, с которым он несколько раз играл в теннис, вместе с женой и ребенком. У них впереди была еще неделя отдыха, но они решили уехать, потому что, как он пояснил Джерри «оставаться здесь слишком мучительно». Джерри от этих слов стало не по себе. Он вдруг осознал, что множество людей полиция теперь не сможет допросить. Уезжали сотни потенциальных свидетелей. Сколько ценной информации в результате будет потеряно навсегда!

С новой волной отдыхающих прибыли и другие наши родственники: мать Джерри, Айлин, его брат Джон и сестра Триш с мужем Сэнди, плюс Майкл, муж моей двоюродной сестры Энн-Мэри. Свою младшую сестру Фил Джерри попросил остаться в Глазго, чтобы представлять интересы семьи в Великобритании и общаться с журналистами, которые уже разыскивали наших родственников, знакомых — любых, даже тех, с кем мы лишь здоровались на улице, — чтобы узнать новости и их мнение по поводу случившегося.

Компания «Марк Уорнер» предоставила в наше распоряжение еще два номера, чтобы разместить всех, кто хотел находиться рядом с нами. Было приятно чувствовать поддержку, хотя приезд новых родственников вызвал и новые слезы. Особенно тяжело было видеть, в каком отчаянии пребывают наши родители. У меня сердце разрывалось при виде наших убитых горем матерей или моего отца, страдающего болезнью Паркинсона, который, рыдая, весь затрясся и буквально рухнул на диван рядом со мной. «Прости меня! Я подвел тебя. Прости меня, прости!» — все повторял он. Конечно же, отец меня ни в чем не подводил, он просто, как и мы все, чувствовал себя совершенно беспомощным. То, что нашим родителям пришлось в их возрасте пройти через этот ад, уже само по себе преступление.

Помню, как однажды, обессилено опустившись на стул в нашем номере, я посмотрела через окно на море. Меня охватило необоримое желание броситься в воду и плыть что есть мочи прочь, пока силы не иссякнут где-нибудь посреди океана и вода не поглотит меня, избавив от этих мук. И я не держала это желание в себе, я говорила о нем каждому, кто заходил в комнату. Думаю, что и само желание это, и подобное его выражение были отзвуком моих терзаний.

Еще меня тянуло бежать не останавливаясь, куда-нибудь, куда глаза глядят, лучше всего на самую вершину Роша Негра. Почему-то мне казалось, что единственный способ заглушить боль внутреннюю — причинить себе боль физическую. Еще одним по-настоящему страшным проявлением моих чувств было жуткое слайд-шоу из ярких картинок, безостановочно мелькавших у меня в голове. Не в силах удерживать это в себе, я во весь голос кричала, что видела Мадлен, холодную и истерзанную, неподвижно лежащую посреди камней на огромном валуне. Сейчас, вспоминая об этом, я понимаю, насколько тяжело было моим друзьям и родственникам, в особенности родителям, видеть меня такой, но я ничего не могла с собой поделать. Все это должно было выйти из меня. Мне страшно думать о том, что было бы со мной в противном случае.

Минул еще один день, а новостей по-прежнему не было. Джерри сделал очередное заявление для прессы. И снова я вышла вместе с ним и стояла рядом, держа его за руку, пока он читал наше послание. Оно было коротким. Мы поблагодарили всех, кто пытался нам помочь, как в Португалии, так и в Великобритании, сказали, что рады тому, что ОСС теперь сотрудничает с португальской полицией, призвали поделиться любой информацией, которая поможет вернуть Мадлен, и поблагодарили представителей прессы за уважение к частной жизни нашей и наших детей.

В тот вечер местный католический священник отец Жозе Мануэль Пачеко вернулся в Луш и пришел к нам, чтобы морально поддержать нас. Мое первое впечатление о нем: очень жизнерадостный человек. Ничего против этого я не имею, но тогда, в нашем царстве скорби, его улыбка казалась неуместной.


На следующий день, 6 мая, — это было воскресенье, — несмотря на сильную слабость, я решила пойти на мессу. Когда я узнала, что в Португалии 6 мая — День матерей, для меня это приобрело еще более глубокий смысл. С той минуты, как исчезла Мадлен, я интуитивно обращалась к Господу Богу и Деве Марии, ощущая потребность молиться и призвать делать это как можно больше людей. Я была уверена, что это важно. Хотя в первые дни мне было трудно смириться с тем, что случилось с Мадлен и с нами, я не винила в этом Бога и не считала, что Он «позволил» этому случиться. Я просто не могла понять, почему Он не услышал молитву, которую я произносила каждый вечер: «Спасибо, Господи, за то, что в моей жизни появились Джерри, Мадлен, Шон и Амели. Пожалуйста, пусть у них все будет хорошо, пусть они будут здоровы и счастливы. Аминь!» Пусть у них все будет хорошо… Нужно сказать, что, произнося эти слова, я думала: пусть никто из них не свалится откуда-нибудь и не расшибет голову или пусть никто не попадет в аварию. Я даже помыслить не могла, что может произойти нечто более ужасное, что мой ребенок будет похищен. Подсознательно я считала, что моя молитва распространяется на все возможные случаи. Теперь же, не зная, где Мадлен и с кем она, я пыталась убедить себя, что Господь все равно ее оберегает.

В местную церковь Носса Сеньора да Луш, расположенную в центре поселка, мы пошли всей семьей, вместе с друзьями. Учитывая наше состояние и тот факт, что журналисты следили за каждым нашим движением, мы поехали туда на машине. Алекс Вулфол, понимая, что мы не сможем и шагу ступить без сопровождения прессы, отправился с нами.

Я потеряла чувствительность ко всему, что меня окружало. Все, кроме Мадлен, перестало иметь какое-либо значение, но мое сознание отметило, что простая церковь, выкрашенная в желтый и белый цвета, красива, но в то первое воскресенье ее красота не тронула моего сердца. Позже я по-настоящему полюбила Носса Сеньора да Луш, и она стала моим прибежищем.

В тот день маленькая церковь была полна. Хоть мы и сидели в первом ряду, когда вышел отец Жозе — или падре Зе, как его называли в поселке, — мы не сразу поняли, что началась месса. Одна из местных дам при его появлении поднялась с места, поправила сбившуюся ризу, да еще отчитала его за неаккуратность, как школьника. Здесь богослужение проходило совсем не так, как у нас дома, в Великобритании. Я услышала, как Майкл пробормотал: «Беспорядок, а приятно!» В отсутствии формальностей было что-то очень человечное, доброе. Падре Зе, чья жизнерадостность вчера смутила нас, здесь был в своей стихии. На самом деле это очень интересный человек, полный жизни и страсти. В последующие дни, когда я думала о нем, мне часто вспоминался Кенни Эверетт в роли поющего пастора брата Ли Лава.

Все молились за Мадлен. Одна португальская девочка подарила мне букетик цветов, потом мне стали дарить цветы многие прихожанки. В конце мессы каждый ребенок и каждая мать подошли к нам, чтобы обнять и поцеловать. «Она вернется», — говорили они негромко. Снова и снова мы слышали три португальских слова, которые звучат в наших сердцах и по сей день: esperança, força, coragem — надежды, силы, мужества! Это было очень волнительно и необычайно приятно. Нас обволакивали теплые, защищающие флюиды Носса Сеньора да Луш и ее прихожан.

Алекс предложил нам выйти из церкви через боковую дверь, чтобы незаметно прошмыгнуть мимо журналистов и собравшейся толпы, но мы были так благодарны этим людям за сочувствие, что не хотели от них бегать. Советы Алекса всегда были мудрыми, и невозможно переоценить их значение, но все же я думаю, что мы тогда поступили правильно, выйдя вместе с остальными через главную дверь. И в тот миг мне вдруг захотелось говорить со всеми сразу, поблагодарить за то, что они для нас сделали, и когда мы подошли к ступенькам, ведущим на улицу, я так и поступила. Сейчас мне все это представляется словно подернутым туманом. По правде говоря, так же было и тогда. Я знаю, что плакала. Сам факт, что я вообще что-то произнесла, тем более учитывая мою нелюбовь к публичным выступлениям, указывает на то, насколько для меня важно было сделать это. Каждое мое слово шло из самого сердца:


«Мы с Джерри хотим выразить признательность и поблагодарить всех, но в особенности местных жителей, которые очень поддержали нас. О большем мы и мечтать не могли. Я просто хочу сказать спасибо.

Прошу вас, продолжайте молиться за Мадлен. Она хорошая девочка».


В скором времени обитатели поселка взяли нас с Джерри под свое крыло, и мы влились в их сообщество. Мы всегда будем им благодарны за невероятную доброту и отзывчивость. Они, наверное, даже не догадываются, насколько важна была для нас их поддержка в эти первые дни отчаяния. Мы стали постоянно посещать воскресные мессы в Носса Сеньора да Луш и всегда находили там поддержку и сочувствие. Теплые, обнадеживающие слова утешения, объятия, молитвы, цветы и картинки от детей — все это повторялось еженедельно. О Мадлен не забывали, как и о нас.

В следующую пятницу, накануне дня рождения Мадлен, в церкви прошла специальная служба для молодежи. Многие люди оделись в зеленое — это цвет надежды в Португалии — или принесли оливковые ветви. Также было много желтого — этот цвет в США символизирует надежду на возвращение близких. Позднее это символическое значение распространилось и на Великобританию. Просто удивительно, какое благодатное воздействие оказала на нас эта служба. Под конец мы все, держась за две длинные суровые нити, желтую и зеленую, которые как бы связали нас вместе, подхватили песнопение «Nada nos separará… do amor de Deus» — «Ничто не лишит нас… любви Господней». И снова у меня возникло ощущение, будто сотни невидимых рук поддерживают нас, люди перекладывают на себя наше бремя. В тот раз мы вышли из церкви улыбаясь — к счастью, мы не совсем забыли, как это делается, — и вскорости стали использовать эти два цвета, зеленый и желтый, в своей кампании по розыску нашей дочери.

В то первое воскресенье в Прайя-да-Луш приехали мои старинные подруги — Мишель и Ники. Обе хотели находиться рядом и, естественно, очень переживали за Мадлен и за меня. Видя, как страдаю я, Мишель так расстроилась, что ей самой понадобилась поддержка. Сочувствие Ники выразилось более практически: она сразу же спросила, что может для нас сделать и потом ни минуты не могла сидеть сложа руки. Наверное, это был ее способ справиться с психологической нагрузкой. Мне было приятно, что они приехали, что можно было их обнять и что они могли меня обнять, когда мне это было необходимо.

Мы так радовались тому, что наши родные и близкие оказались рядом с нами, что не заметили, как их собралось довольно много. Наше внимание на это тактично обратил Алан Пайк, который бдительно наблюдал за нами, нашей семьей и друзьями. У Алана прекрасно получалось замечать и предотвращать возможные проблемы. Зная, что с нами происходит, никто из наших близких не мог оставаться в стороне. Они ехали в Португалию, чтобы поддержать нас и помочь в поисках Мадлен. Но, проделав долгий путь, они, к своему смятению, начинали понимать, что находясь в Прайя-да-Луш, помочь нам у них не больше шансов, чем оставаясь в Великобритании. Они хотели быть с нами, и мы хотели, чтобы они были с нами, но присутствие такого количества дорогих нам людей привело к нежелательным результатам. Алан указал нам на то, что каждый из наших родственников и друзей сам нуждался в помощи, тогда как наши — Джерри и мои — интересы в данный момент были превыше всего. А у нас едва хватало сил, чтобы как-то держаться, а не то что поддерживать остальных. Он подал нам мысль уменьшить нашу группу поддержки. Некоторым лучше вернуться домой, сказал он, где они будут находиться в знакомом окружении, где о них будет кому позаботиться, да и помочь они нам могли больше, находясь там. Он считал, что нам лучше остаться с небольшой, но наиболее дееспособной группой помощников.

Доводы Алана, конечно, звучали очень убедительно, но это означало, что нам придется выбирать, кто останется, а кто должен уехать. Представьте, каково нам было просить уехать людей, которые примчались к нам на помощь! Нашим родителям было тяжелее всего. Джонни в Прайя-да-Луш чувствовал себя, как рыба, вытащенная из воды. Мишель очень мучилась, и дома, в Ливерпуле, ее ждали двое маленьких детей. Поразмыслив, мы решили оставить Триш с Сэнди, Майкла и Ники. Но легко сказать — оставить! Я очень боялась кого-нибудь обидеть.

Однако, когда дошло до дела, выяснилось, что Алан, который общался не только с нами, но и с нашим окружением, уже говорил с ними на эту тему, что значительно упростило нашу задачу. Разговор случился раньше, чем мы ожидали (в воскресенье вечером) и вышел совсем не таким, как мы планировали. Джерри пошел в один из номеров, занимаемых нашей компанией, и там, судя по всему, было сказано нечто такое, что разозлило его и вызвало на разговор, который мы собирались завести в более спокойной обстановке.

Сейчас нам смешно об этом вспоминать, но тогда мы с Джерри не могли смеяться ни над чем. Когда Джерри ошеломил наших родных и друзей такой просьбой, его мама повернулась к моей маме и произнесла: «Что ж, Сью, похоже, молодежь хочет нас, старух, домой спровадить». Еще мы узнали, что после того как Джерри вышел из номера, прозвучали комментарии наподобие: «Старший братец решил выселить всю семейку из дома». Даже в самом отчаянном положении, когда в одном месте собираются уроженцы Глазго и Ливерпуля, можно не сомневаться, что рано или поздно всех потянет на черный юмор. И все же решение было принято, и, как потом оказалось, им остались довольны все.

Когда некоторые из наших родственников начали готовиться к возвращению домой, мы осознали, что помощь и поддержку мы получаем и от местных жителей. Тепло и сострадание португальского сообщества мы в полной мере ощутили во время воскресной мессы, но вскоре сочувствующие появились и среди английских эмигрантов, постоянно живущих в Прайя-да-Луш. Утром 7 мая они организовали осмотр окрестностей поселка. К отряду добровольцев присоединились почти все наши родственники и друзья, которым не терпелось помочь не словом, а делом, пока мы с Джерри общались с Энди Боусом и Алексом Вулфолом.

Остальные родственники, а именно мои папа и мама, мама Джерри и тетя Нора (хотела назвать их «старая гвардия», но лучше не буду) отправились в кафе у пляжа. Этот день показал нам, чем плоха слишком большая компания: если ее действия не координировать с военной точностью, люди не всегда знают, кто что делает, и в результате усилия прикладываются впустую. Однажды наш обед перерос в очередную встречу, и мы с Джерри вдруг поняли, что Шона и Амели некому забрать из клуба. Пришлось нам прерывать общение и идти в Клуб для малышей самим, по дороге обзванивая родственников и знакомых, чтобы найти кого-нибудь, кто мог бы вернуться в номер и покормить близняшек. Как говорится, у семи нянек дитя без глазу.

Когда наша группа поддержки уменьшилась, мы распределили роли между оставшимися: Триш и Ники взяли на себя детей, а Сэнди и Майкл должны были разбираться с почтой и финансами. Триш с Сэнди провели с нами целых три месяца. Не знаю, что бы мы делали без них.

Было решено, что я должна записать телевизионное обращение к похитителю Мадлен, его мы и обсуждали с Энди и Алексом в то утро. Меня беспокоило, как я буду выглядеть на экране, потому что чувствовала, что внутри у меня все словно окаменело и я как будто начала отстраняться от всего, что происходило вокруг. Поскольку выступление мое выглядело совершенно неубедительно, мы с Джерри решили посоветоваться с Аланом Пайком. Он заверил нас, что на данном этапе это вполне естественная реакция. В конце концов, человек не может плакать двадцать четыре часа в сутки. Я была опустошена как физически, так и психологически. Джерри тоже.

Вообще-то вскоре после этого эксперты из британской полиции посоветовали мне стараться сохранять спокойствие и не показывать своих чувств на публике, так что оно, наверное, и к лучшему, что тогда я вошла в ступор. Такой совет был вызван опасением, что мое горе может каким-то невероятным образом подтолкнуть похитителя Мадлен к нежелательным действиям, и он как-нибудь изменит свое поведение. Конечно, мы не могли без ужаса думать о том, чем это чревато для нас. Это означало, что любые проявления чувств и самые естественные поступки могли косвенно поставить под удар Мадлен.

Алекс и Энди решили, что обращение должно быть сделано, но по принципу «центробежности». Это означало, что будет выбрана одна телекомпания (в нашем случае — Би-би-си), которая запишет его и займется распространением ролика по остальным медиаканалам. Мы потом часто прибегали к такой схеме, потому что это не только значительно сокращало время, которое мы в противном случае тратили бы на запись множества обращений и интервью, но и избавляло нас от необходимости выступать перед армией журналистов с камерами и микрофонами. Нам приходилось иметь дело всего с одним репортером и одним оператором, а это было не так страшно. Как бы то ни было, съемки были для меня делом новым и совершенно незнакомым. Я очень волновалась, в основном из-за понимания того, насколько важно, как я донесу свое послание, но еще и потому, что мне было трудно обращаться к объективу камеры как к живому человеку. Мне это казалось неестественным.

Энди Боус предложил произнести часть текста на португальском, что я и сделала. Во время обращения Джерри сидел рядом со мной.


«Мадлен — красивая, яркая, веселая и отзывчивая девочка. Она особенный ребенок.

Пожалуйста, прошу вас, не обижайте ее. Не пугайте. Пожалуйста, сообщите нам, где мы сможем ее найти, или оставьте ее в безопасном месте и дайте кому-нибудь знать, где она.

Мы умоляем вас позволить Мадлен вернуться домой. Нам она очень нужна. Она нужна Шону и Амели, а мы нужны Мадлен. Пожалуйста, верните нам нашу маленькую девочку!

Por favor devolva a nossa menina».


Когда с этим покончили, я испытала громадное облегчение. Мое оцепенение перед камерой не могли не заметить все мои друзья. Одна из подруг позже рассказала, что, увидев меня по телевизору, решила, что я приняла лошадиную дозу успокоительного. Этого не было. С самого начала этого испытания, даже в первые часы после похищения Мадлен, я вообще ничего подобного не принимала. Не хотела. Я чувствовала, что все время должна быть настороже, внимательной и сосредоточенной. Хотя, Господь свидетель, поначалу без всяких там успокоительных я пребывала в совершенно противоположном состоянии. Да и все равно не существует волшебных таблеток, которые могут ослабить такую боль.

Около пяти часов к нам зашел падре Зе в сопровождении двадцати или около того местных жителей, чтобы прочитать Розарий[3] с нами и для нашей семьи (начал он с «Отче наш», продолжил десятью «Радуйся, Мария» и двумя «Славься»). Вчера во время мессы мы слышали, как он говорил о том, что собирается читать Розарий, но подробности упустили, и поэтому его появление у нас стало приятной неожиданностью. Это было чудесно. Матери и их дети обнимали нас, совали в руки четки и то и дело начинали вслух молить Господа о спасении Мадлен. Мы не могли удержаться от слез, но теплое отношение наших новых друзей придало нам сил. Они ушли, произнеся на прощание три ставших знакомыми слова: esperança, força, coragem. Мать падре Зе, которой было за восемьдесят, взяла меня за руку, заглянула в глаза и сказала просто: «Будь терпеливой».

Британский консул Билл Хендерсон и посол Джон Бак навещали нас регулярно, и с лестерширскими офицерами по связям с семьями мы встречались каждый день. Португальские полицейские практически не делились результатами расследования с британской полицией и отвергли многие их советы, такие как использование специально обученных собак или проведение следственного эксперимента для воссоздания картины преступления. Качество и глубина проводимого расследования казались нам недостаточными, и это тревожило нас все больше и больше. К примеру, основания для того, чтобы исключать тех или иных людей из списка подозреваемых и свидетелей были очень и очень сомнительными. Помню, как мы с Джерри, озадаченные, переглянулись, когда британские офицеры попытались нам объяснить, почему одну семейную пару вычеркнули из списка свидетелей. Когда мы спросили, согласны ли они с этим решением, те после неловкой паузы ответили: «Не совсем».

Помню, в понедельник вечером, в очередной раз встретившись с ОСС, мы сорвались. Едва войдя в наш номер, они начали жаловаться: «День прошел впустую!» Другими словами, они провели весь день без переводчика и только зря потратили время. Тут нас буквально прорвало: «Да что же это такое?! Как можно работать без переводчика? Неужели нельзя найти кого-нибудь? Черт возьми, речь идет о жизни нашей дочери! Нельзя терять ни минуты! Если у вас нет переводчика, скажите нам, и мы найдем его для вас!»

Спустя пару дней в помощь ОСС из Великобритании прибыли специалисты из Центра защиты детей от эксплуатации онлайн. Командир подразделения судебной психологии, который был детективом-суперинтендентом, и социальный работник зашли к нам, чтобы рассказать о ходе расследования и обрисовать ближайшие планы. Беседа с английскими экспертами вселила в нас надежду на то, что расследование наконец сдвинется с мертвой точки. Однако тот разговор был тревожным, даже страшным, потому что мы обсуждали особенности поведения и характер типичного педофила. Я молилась об одном: «Господи, пусть ничего этого не случится с Мадлен!»

8 ЗАРОЖДЕНИЕ КАМПАНИИ

Мы существовали в информационном вакууме. Главной причиной этого было то, что в Португалии действует закон о судебной тайне, согласно которому ни полиции, ни кому бы то ни было не разрешается разглашать сведения о ходе любого расследования, включая имена подозреваемых, на том основании, что это может помешать исполнению правосудия. Даже наши обращения и заявления (для Великобритании — обычная вещь) у судебной полиции вызывали глухое недовольство.

Конечно же, для нас это было пыткой. Британская пресса к подобному тоже была непривычна. Тем, кому приходилось иметь дело с британскими полицейскими и судебными отчетами, португальская система покажется «комнатой смеха», как выразился один из журналистов. Дело в том, что никакие факты не подтверждаются официально, и полиция зачастую даже не опровергает ложные сообщения, из-за чего множатся различные слухи и кривотолки.

Хоть нам тогда это и не бросалось в глаза, но полиция, не снабжая прессу, главным образом международные издания, информацией, по сути предоставила ей полную свободу действий, и это вылилось в то, что разного рода домыслы и спекуляции приобрели массовый характер. Газетные колонки и телевизионный эфир наполнились так называемыми «фактами». Сейчас, оглядываясь назад, кажется невероятным, что при почти полном отсутствии достоверной информации было сказано так много.

Первые несколько дней после похищения Мадлен пресса в общем относилась к нам с сочувствием и, кроме тех случаев, когда мы делали публичные заявления, репортеры нас не преследовали. И все же, несмотря на то что никаких видимых подвижек в следствии не было заметно, репортеров становилось все больше. Нас это немало удивляло, мы не могли понять, почему именно наша «история» привлекла к себе столько внимания. Очевидно, дело было в том, что обстоятельства нашего дела очень необычны: британский ребенок похищен во время отдыха с родителями. Единственный известный нам подобный случай — исчезновение двадцатиодномесячного Бена Нидэма, пропавшего шестнадцать лет назад на одном из греческих островов; этого ребенка так и не нашли. С тех пор мир изменился. Особенно это касается средств связи. В 1991-м Интернет и мобильные телефоны только-только начали появляться и не существовало круглосуточных новостных каналов, собирающих любую мало-мальски значимую информацию со всего света. Тот факт, что мы с Джерри — врачи, похоже, тоже подогрел интерес к нам, как, не сомневаюсь, и то, что Мадлен — очень красивая девочка.

Конечно, мы столкнулись с критикой в свой адрес. Главным образом нас обвиняли в том, что, отправившись в ресторан ужинать, мы оставили детей одних в номере. Надо сказать, что некоторые из первых репортажей могли ввести зрителей и читателей в заблуждение, указывая на то, например, что мы находились от своего номера в нескольких сотнях метров. Те журналисты, которые побывали в Прайя-да-Луш, воочию убедились, что расстояние от ресторана «Тапас» до нашего корпуса составляет чуть меньше пятидесяти метров по прямой, и изумлялись тому, что Мадлен была похищена, когда мы находились так близко. То же можно сказать и об их начальниках, руководителях телеканалов и газетных редакторах. Их я воспринимала как союзников и помощников в поисках Мадлен. И хоть я не сомневалась в искренности их желания помочь, через какое-то время я осознала, что главная задача прессы — не распространение новостей, а продажа продукта. Пришлось смириться с горькой истиной: спасение нашего ребенка не входило в число их приоритетов. Важнее для них были не мы и, к сожалению, не Мадлен, а кто-то орущий в телефонную трубку, что редактору нужно восемьсот слов к десяти часам.

Первые несколько дней после похищения Мадлен в нашем полном людей номере постоянно звучали англоязычные новости каналов «Скай» и Би-би-си. Мы часто смотрели репортажи, но когда как грибы после дождя начали появляться совершенно безосновательные теории и догадки, желание следить за новостями пропало. Джерри сказал мне: «Нужно прекращать смотреть это». Еще мы перестали покупать английские газеты, которые появлялись в «Баптиста» в тот же день, что и в Англии.

В поселке водителям приходилось искать объездные пути и место для парковки из-за того, что вся территория у нашего корпуса была забита машинами и микроавтобусами со спутниковыми тарелками. Журналисты заполонили «Баптиста», «Хьюго бьюти бар» и пляжи, приставая к местным жителям и отдыхающим с расспросами.

Но во всем этом была и хорошая сторона. Очень скоро стало понятно, что исчезновение Мадлен глубоко взволновало огромное количество людей в Британии. На нас обрушился поток писем, в которых люди старались нас поддержать, выражали сочувствие и надежду на благополучный исход. Электронный почтовый ящик компании «Марк Уорнер» завалили письмами сразу же после того, как о похищении сообщили в новостях. Ежедневно приходили сотни посланий.

Первая, самая страшная неделя прошла в лихорадочном возбуждении и показалась нам бесконечно долгой. Неослабевающая боль превратила минуты в часы, но для нас дни удлинились в буквальном смысле, потому что спать мы почти перестали. Спали урывками, просто падали от истощения посреди ночи и засыпали на пару часов, но просыпалась я всегда засветло. Едва я открывала глаза, все мои мысли тут же обращались к Мадлен, и я сразу чувствовала болезненную тяжесть в груди и необоримый страх. К шести часам я обычно уже успевала встать, выйти на веранду и сделать несколько телефонных звонков — дома тоже никто не мог спать. Я начала понемногу есть, хотя далеко не достаточно. Слухи о потере мною веса были сильно преувеличены: в первую неделю я действительно похудела примерно на 4,5 фунта, и на их восстановление у меня ушло несколько месяцев, но отнюдь не на 14 фунтов, которых лишили меня некоторые журналисты. Я всегда была худой, у меня такое строение тела. Были дни, когда я говорила себе: «Как ты можешь сидеть здесь и есть, когда Мадлен пропала?» или «Как ты можешь принимать душ?», и все же как-то делала это. Джерри повторял мне много раз: «Если ничего не делать и медленно превращаться в развалину, этим мы Мадлен не поможем». Он был прав, конечно, но впереди нас ждало еще много разочарований.

Мы так много времени проводили со всевозможными консультантами и советчиками, что почти перестали видеться с друзьями. Встречались мы разве что с Фионой. Она очень хорошо знала нашу семью, и, как никто, понимала нас, поэтому ее поддержка для меня была особенно важной. Как-то рядом с «Тапасом» я столкнулась с остальными из нашей компании. Они стояли растерянные, Джейн и Рассел плакали. Скоро мы уже все плакали и обнимались. И сейчас, когда я об этом вспоминаю, у меня на глаза наворачиваются слезы.


Во вторник, 8 мая, мы с тяжелым сердцем попрощались с членами семьи и друзьями, которые возвращались домой, в том числе и с моими родителями и мамой Джерри. Было очень грустно с ними расставаться, но мы понимали, что так будет лучше. Потом мы с Фионой пошли посидеть на пляже. Я по-прежнему ни на что не обращала внимания, ничто для меня не имело значения, кроме Мадлен. Мы разговаривали, плакали и обнимались. Случившееся было похоже на фильм ужасов, который все никак не заканчивается. Но теперь это стало моей жизнью, и она будет такой до тех пор, пока Мадлен не найдется.

Когда мы около пяти вечера возвращались с пляжа, мне позвонила Шери Блэр, тогда еще супруга премьер-министра Великобритании (ее муж Тони через два дня подаст королеве прошение об отставке и уйдет с поста через месяц). Она была очень добра, хотела помочь, удивлялась тому, что о Мадлен по-прежнему говорят в новостях каждый день, но находила это вселяющим надежду. Разговор этот состоялся через пять дней после похищения, и, как оказалось, история нашей несчастной дочери еще долго не будет сходить с первых полос газет. В том разговоре Шери произнесла мудрые слова: «Что бы ни случилось, ваша жизнь уже никогда не будет такой, как прежде». Она упомянула, что ее подруга Кэтрин Мейер является основательницей организации «Родители и похищенные дети вместе» (РПДВ), и сказала, что свяжется с ней от моего имени. Разумеется, я спросила у Шери, может ли британское правительство чем-то помочь португальской полиции или как-то ускорить поиски Мадлен. Я не хотела поставить ее в неловкое положение этим вопросом, и наверняка она это поняла. Мы были в таком отчаянии, что я просто не могла не воспользоваться такой возможностью.

Нам дали ключ от церкви, чтобы мы могли приходить и молиться там, когда у нас возникнет желание. Нам был очень дорог этот оазис покоя и уединения. Как-то раз, кажется, это было в тот же вторник вечером, когда мы молились в Носса Сеньора да Луш, Джерри посетило поразительное видение. Он вдруг увидел перед собой длинный, светящийся в конце туннель. Ему представилось, будто он вошел в этот туннель, и пока он по нему шел, туннель становился все шире, а свет — все ярче. Никогда прежде с ним не случалось ничего подобного, и он истолковал это как знак, указывающий на то, что мы должны как можно скорее сделать все, абсолютно все, что в наших силах, чтобы самим найти Мадлен. С того дня Джерри не покидала уверенность в том, что мы не должны ограничиваться обращениями и воззваниями, пассивно ожидая, что ее кто-то приведет домой. Нам нужно было проявить инициативу. Он сразу же поделился со мной этим откровением и попытался объяснить, какой ему в этом увиделся смысл. Мы должны были немедленно, не теряя ни минуты, собрать все доступные нам средства и начать действовать.

Видение (как это назвать по-другому, не знаю) в этой прекрасной маленькой церкви оказало огромное воздействие на Джерри. Именно оно послужило толчком к началу кампании по поискам нашей дочери.

На следующее утро, едва проснувшись, Джерри начал действовать. Первым делом он встретился с послом Джоном Баком. Также он поговорил с министром иностранных дел Маргарет Бекет. Он попросил обоих как-то поспособствовать расследованию и поискам, которые, как он им сказал, могут и должны вестись активнее и тщательнее. Уверена, что они и сами это знали. В тот же день он обратился ко многим друзьям и коллегам с просьбой хорошо подумать, что может помочь нам найти Мадлен. Кто может помочь ее найти. «Вспомните всех своих знакомых. Вспомните знакомых своих знакомых. Может быть, они могут что-то сделать».

Весь день Джерри не отнимал от уха мобильный телефон. Помню, я даже почувствовала некоторое раздражение от того, что он был так занят. «Почему боль от потери Мадлен не терзает его так, как меня?» — думала я. Он просто воплощал собою охвативший его накануне вечером порыв сделать все возможное — эта фраза, произнесенная им в обращении к прессе в конце недели, превратилась в своего рода девиз, обобщающий лозунг движения, которое он организовывал. Я буду всегда гордиться им и испытывать благодарность за его решительность, старание и упорный труд в то время, когда боль еще не утихла, а раны на сердце продолжали кровоточить. И хотя конечная цель всей этой работы пока еще не достигнута, нет сомнения, что без этого мы (и Мадлен) сейчас были бы гораздо дальше от ее достижения, и кто знает, какие плоды она еще принесет?

Очень много людей, в особенности из числа наших родственников и друзей, отчаянно стремились нам помочь. Призыв Джерри подтолкнул их к действию, и постепенно каждый из них начал вносить свою лепту в наше дело. Уже на следующее утро Фил, сестра Джерри, разослала по цепочке электронное письмо с просьбой к каждому получателю помочь найти нашу девочку. В письмо был вложен файл с фотографией Мадлен, той самой, с теннисными мячиками, которую я сделала за два дня до ее исчезновения. Это привело к тому, что уже на следующий день с Фил, учительницей, связался ее бывший ученик и специалист по информационным технологиям Калум Макрэ, он предложил создать веб-сайт в поддержку Мадлен. Джон Корнер открыл протокол передачи файлов, который он запустил 4 мая, чтобы распространять фотографии Мадлен среди родственников, друзей и тех, кто поддерживал нас. Понятия не имею, что это такое и как это работает, знаю только, что это позволяло, используя слово-пароль, получать доступ к архиву фотографий и других документов и делиться своими материалами. Желавшие помочь могли пересылать свои электронные документы на специальный сервер по FTP и использовать предоставленные другими файлы для изготовления листовок, постеров и так далее. Средствам массовой информации пароль уже был известен, так что у них был доступ к фотографиям и видео.

Появились люди и организации, которые предложили денежное вознаграждение за информацию, если она поспособствует возвращению Мадлен. Мы узнали, что один мой коллега пожертвовал на эти цели 100 000 фунтов. Наш близкий знакомый, работавший в ливерпульской полиции, предупредил нас, что нам понадобится сумма куда большая, чтобы кто-либо причастный к похищению соблазнился ею и вернул Мадлен. Для нас это была огромная сумма, но он, работая в полиции, наверняка лучше знал психологию преступников.

Алекс Вулфол сообщил нам, что газета «Ньюс оф зе ворлд», возглавив группу других жертвователей (среди которых были Билл Кенрайт, театральный антрепренер и президент футбольного клуба «Эвертон», бизнесмены сэр Ричард Бренсон и сэр Филип Грин, а также автор книг о Гарри Поттере Джоан Роулинг), была готова выплатить в качестве вознаграждения полтора миллиона фунтов. Собирались подключиться и такие компании, как «Бритиш эруэйз» и «Водафон». Чтобы начать, им нужно было получить лишь наше согласие. Это может показаться неразумным, но нам приходилось быть очень осторожными. Мы ведь тогда не представляли, как работает эта схема с вознаграждением. Будет ли привлекаться полиция? Кто будет осуществлять передачу денег и вести переговоры? Как мы получим все эти деньги, если дойдет до дела? И самое главное, есть ли здесь «подводные камни»? Конечно же, существовала вероятность того, что объявятся мошенники, желающие заполучить деньги. И мы не представляли, как это может отразиться на безопасности Мадлен.

Поскольку от нас требовали незамедлительного ответа, мы решили получить совет от разных компетентных лиц. Наши опасения относительно того, что подобная тактика может оказаться палкой о двух концах, подтвердились. И все же, поразмыслив, мы решили, что плюсы перевешивают минусы, поблагодарили всех, кто принимал участие в обсуждении, и приняли предложение, не желая отказываться от корпоративной помощи, как и от любой другой. К 100 000 фунтов, пожертвованным моим коллегой, добавился миллион фунтов, пожертвованных Стивеном Виньярдом, владельцем превращенного в оздоровительный комплекс шотландского замка Стобо (этот человек с нами даже никогда не встречался). Таким образом сумма вознаграждения составила 2 600 000 фунтов.

Захватив с собой Ники, я пошла на англиканскую службу в Носса Сеньора да Луш, которую используют для служб как католики, так и англиканцы. Помню, в церкви мы увидели съемочную группу. Представления не имею, как это могли разрешить, — я всегда считала церковь святилищем, местом, куда идешь в тяжелое время, — но думаю, что сделано это было с благими намерениями. К сожалению, я тогда была не в лучшей форме, и нацеленный на меня объектив огромной видеокамеры заставил меня нервничать еще больше. Примерно через год после похищения Мадлен я видела по телевизору запись, сделанную в тот момент, когда я выходила из церкви после службы. Я себя не узнала. Ники практически пришлось нести меня на себе, и это при ее пяти футах трех дюймах роста!

Однако на протяжении последующих недель и месяцев я часто слышала жестокую критику в свой адрес за «холодность» и «бесчувственность». Неужели эти критики не видели той записи? Или у этих людей такая короткая и избирательная память? За прошедшее время я действительно научилась прятать на людях свое горе. И еще я очень боялась показывать свои чувства после предупреждения о том, что это может как-то повлиять на похитителя Мадлен. Так что, если мое лицо и показалось кому-то каменным, стоит ли этому удивляться? Однако все это не имеет никакого значения. Кто эти люди, чтобы диктовать матери похищенного ребенка, как себя вести? Судить других и высказывать свое мнение свойственно человеку, но поражает то, что некоторые индивидуумы считают себя вправе делать это язвительно и с позиции полного равнодушия.


Со дня похищения Мадлен прошла неделя. В этот день, а это был четверг, 10 мая, португальская полиция устроила пресс-конференцию, на которой продемонстрировала фотографию такой же пижамы от «Маркс энд Спенсер», в какую была одета Мадлен, и подтвердила, что прочесывает территорию.

Тем временем меня, Джерри и пару наших друзей снова вызвали в полицейское отделение, находящееся в Портимане. На этот раз полицейские были дружелюбнее, по крайней мере, младшие чины производили впечатление напряженно работающих людей. Первым вызвали Джерри. Я осталась внизу, но долгие минуты ожидания я не сидела без дела. Вооружившись блокнотом, ручкой и цифровым фотоаппаратом, в котором хранились датированные снимки нашего пребывания в Португалии, я начала составлять подробный отчет о том, что произошло за предыдущую неделю.

Технология допроса с прошлого раза не изменилась: вопросы задавались на португальском и устно переводились на английский; ответы давались на английском, переводились на португальский и сразу вносились в компьютер допрашивающим офицером. Для всех это было очень утомительно. В конце допроса текст, набранный допрашивающим на португальском, распечатывался, сразу переводился устно на английский и подписывался допрашиваемым. Понятно, что на каждом этапе этого процесса возникало множество ошибок в переводе из-за неверного толкования высказываний обеими сторонами.

Я просидела в вестибюле восемь часов, после чего мне заявили, что для разговора со мной уже слишком поздно, что я должна возвращаться домой и снова приехать завтра. Джерри провел в отделении тринадцать часов. Вернувшись в наш номер, он рассказал, что с Мэттом во время допроса чуть не случилась истерика. Джерри слышал его крики и даже плач. По всей видимости, его обвинили в том, что он передал Мадлен через раскрытое окно постороннему лицу. Для нас поверить в такое было труднее, чем поверить в жизнь на Марсе.

Волнуясь из-за моего самочувствия, Алан Пайк попросил перенести мой допрос на несколько дней. В СП согласились и допросили меня позднее.

Одно из предложений помощи, которые мы получали постоянно, пришло от некоего помощника юриста из Лестера через коллегу Джерри. Этот человек работал в фирме, специализирующейся на семейном праве, которая называется Международная группа семейного права (МГСП). Трудно было понять, что может сделать для нас эта организация, но мы решили, что стоит с ними встретиться, и в пятницу, 11 мая, помощник юриста в сопровождении барристера[4] вылетел в Португалию. Мы предупредили их, чтобы они особо не распространялись о своем приезде, дабы не привлекать к себе внимание журналистов, оккупировавших прилегающую к нашему корпусу местность. И вот они появились: оба в галстуках-бабочках и подтяжках, а барристер еще и в панаме. Я сокрушенно вздохнула. Ходить в таком виде — все равно что носить над собой транспарант с надписью «Я — адвокат». Впрочем, главным было то, что они прибыли и хотели помочь.

Кроме этой первой встречи, в течение двух последующих дней мы еще дважды встречались с адвокатами, решая, что они могут для нас сделать. В прессе к этому времени уже появились различные инсинуации, основанные на ложных сообщениях о том, что, когда Мадлен похитили, мы якобы ужинали в нескольких сотнях метров от своего корпуса. Определив на глаз расстояние между рестораном «Тапас» и номером 5А, барристер первым делом заявил, что нас нельзя обвинить в небрежности и что наше поведение вполне соответствует понятию «разумной родительской заботы». Нас эти домыслы волновали мало, но услышать это все равно было отрадно. Адвокаты уговорили нас попытаться добиться для Мадлен статуса лица, находящегося под опекой суда.

Этот статус дает судам определенные, предписанные законом права действовать в интересах ребенка в любых судебных спорах и получать доступ к защищенным законом данным (например, к информации о проживающих в гостиницах, списках пассажиров авиарейсов и прочее), если эти данные могут быть использованы в интересах ребенка. И тогда мы смогли бы получить сведения, которые в противном случае были бы нам недоступны. Мы решили последовать этому совету и подали заявку, которая была в положенный срок удовлетворена.

Также мы с ними обсуждали непрекращающиеся предложения помощи, в том числе и финансовой. Ни Джерри, ни я не знали, как с этим управляться. К примеру, нам позвонил один из коллег Джерри и сказал, что сотрудники его отделения хотят сделать взнос, чтобы помочь в поисках Мадлен, но не знают как или куда перевести деньги. В МГСП нам посоветовали организовать специальный фонд и взялись определить его цели и обратиться в ведущую благотворительную юридическую фирму «Бейтс Уэллс энд Брейтуэйт» (БУБ) с тем, чтобы с их помощью разработать его устав.

На последние две встречи барристер и помощник юриста приходили с консультантом по имени Хью, род деятельности которого нам поначалу не был ясен («Зовите меня просто Хью», — загадочно произнес он). Позже просочилась информация, что он — бывший сотрудник разведывательной службы, а ныне специалист по переговорам с похитителями. Нам рассказали, что некий анонимный (но очень щедрый) благотворитель выделил для нас значительную сумму, чтобы мы, если бы сочли нужным, могли обратиться в частную компанию. Хью нам в помощь направила фирма «Контрол рискс». Это независимая организация, оказывающая консультационные услуги в кризисных ситуациях и имеющая представительства по всему миру. Их основной род деятельности — корпоративная безопасность. Это был щедрый жест, за который мы были им очень признательны.

Первое совещание, на котором присутствовал Хью, проходило поздним вечером и чем-то напоминало фильмы о Джеймсе Бонде, но не в добром ключе. Я почувствовала себя так, будто попала в новый, непривычный мир, и мир этот загадочен и опасен. Быть может, самым неприятным во всем этом были слова Хью насчет суммы вознаграждения. Он, оставаясь совершенно бесстрастным, заметил, что эта приманка «определит цену за голову Мадлен». Меня это резануло по сердцу. Мысль о том, что какие-то наши действия могут навредить Мадлен, была невыносима.

В воскресенье вечером мы снова давали показания, на этот раз двум сыщикам из «Контрол рискс». Мы подозревали, что часть сведений, сообщенных полиции, особенно в первый день, могла потеряться из-за перевода. Кроме того, нам казалось, что тогда мы не все рассказали, и теперь хотели, чтобы каждая подробность, которую мы могли вспомнить, была должным образом зафиксирована. К несчастью, спеша передать новые сведения судебной полиции, мы посчитали, что в протоколе все будет записано верно. Лишь много месяцев спустя мы узнали, что и в нем содержались неточности, несмотря на то что показания давались и записывались на английском! Хочу дать совет всем, кому не посчастливится быть причастным к расследованию уголовного преступления в любой стране и даже дома: давая показания, всегда читайте протокол допроса на своем родном языке.

После одной из встреч с представителями МГСП Хью спросил у меня, не веду ли я дневник. Помимо того, что я была совершенно опустошена эмоционально и всю последнюю неделю у меня не было времени даже перевести дух, мысль об этом просто не приходила мне на ум. Дневник я пыталась вести в детстве, и тогда летопись моей жизни была удручающе скучной: во сколько проснулась, что ела на завтрак, обед и ужин, какой урок в школе понравился больше всего.

«Стоит начать», — сказал он, не уточняя, почему. Барристер вручил мне чистый блокнот А4 формата, который был у него с собой.

Подумав, я поняла, что это хороший способ сохранить воспоминания об этих страшных, беспросветных днях, чтобы Мадлен, когда вернется, узнала, что происходило с нами, пока ее не было. К тому же это будет хорошим подспорьем всем троим нашим детям, когда они вырастут и захотят разобраться в том, что произошло. Оставив несколько страниц для событий минувших дней, я описала несколько событий, произошедших в течение последней недели, но серьезно взялась за дело только 23 мая, через двадцать дней после похищения Мадлен. С тех пор я вела свой дневник постоянно, в свободное время возвращаясь к прошлому и описывая по памяти все происходившее с нами, начиная с 3 мая 2007 года.

Основной целью этого занятия было составить достоверный отчет для детей, но я почувствовала, что заполнение страниц приносит мне внутренний покой, позволяет отвлечься мыслями и чувствами. Я как будто общалась с Мадлен. Я разговаривала с ней. Еще я могла разговаривать с Богом и даже, если этого хотела, с похитителем. Не знаю, исходя из каких соображений Хью дал мне этот совет, но я очень благодарна ему за это. Кто знает, может быть, это спасло мне жизнь.

Нас поддерживало очень много самых разных людей, и помощь тоже была разной — от крупных денежных пожертвований организаций до тихой молитвы и самых простых, искренних поступков как друзей, так и вовсе незнакомых людей. В тот день, когда мы впервые общались с представителями МГСП, у ресторана «Тапас» я встретила Падди, мужа моей подруги Бриджет из Лестера. Падди — очень набожный человек, как выражается Бриджет, «человек Божий». Но этот Божий человек имеет шесть футов три дюйма роста и богатырское сложение, к тому же у него очень темные глаза и волосы. В общем, в толпе такого не заметить невозможно. Тогда мы с ним были едва знакомы, но меня очень тронуло, что он по собственной инициативе приехал в Прайя-да-Луш, чтобы присоединиться к одному из поисковых отрядов, которые тогда начали организовываться. Он прислал мне эсэмэску: «Если хочешь встретиться, дай мне знать, и я приду. Если нет — я просто займусь поисками».

Я спросила у Падди, нет ли у него с собой Библии, которую он мог бы дать мне. Он принес мне Библию, которую Бриджет подарила ему несколько лет назад на Рождество. Эта книга до сих пор всегда лежит у моей кровати. Нужно будет ее как-нибудь ему вернуть!


Суббота, 12 мая 2007 года. Четвертый день рождения Мадлен. Пока этот день не наступил, мы не могли себя заставить думать о нем: просто нам была ненавистна сама мысль о том, что Мадлен к этому времени все еще не вернется к нам и мы не сможем устроить для нее праздник. Не быть в этот день с ней, не радовать ее, не радоваться ее счастью — это было невыносимо. Мы в это время должны были уже вернуться домой, в Лестер, и устраивать совместный детский праздник для Мадлен и двух ее детсадовских друзей, Софии, родившейся с ней в один день, и Сэма, у которого день рождения был через пару дней. Мы хотели устроить для них первую в их жизни дискотеку. Несколько недель назад я даже купила два-три компакт-диска с песнями молодежных групп, и мы на пару с Мадлен распевали в машине, готовясь к празднику. До сих пор, вспоминая, как она сидела на заднем сиденье машины и громко подпевала «Пуссикэт доллс», я не могу сдержать улыбку. И слезы.

Джон Хилл договорился, чтобы мы всей компанией — Джерри, Шон, Амели и я, Триш с Сэнди, Фиона, Дэвид, Дайан, Джейн, Рассел, Мэтт с Рейчел и их дети — провели этот день на частной вилле (Ники незадолго до этого уехала, а Майкл решил на пару дней съездить домой). Мы не знали, чем заняться. Это событие не должно было остаться незамеченным, и нам хотелось отпраздновать день рождения Мадлен, даже если ее не будет с нами, но, что бы мы ни делали, все было не то. Приятно было оказаться вдали от «Оушен клаб» и журналистов, и детям было весело играть у бассейна, но всех взрослых отсутствие Мадлен ужасно тяготило.

Компания «Марк Уорнер» обеспечила нас едой. Мужчины устроили барбекю, купили вино и пиво, но ели мы почти все время молча и то и дело оглядывались на ребятню. Аппетита у меня не было, а об алкоголе не могло быть и речи. Фиона вспоминает, что в тот день мы с Джерри были очень замкнуты и почти не разговаривали. Хоть все старались вести себя непринужденно и шутили, надеясь нас немного взбодрить, каждый чувствовал себя неловко на этой прекрасной вилле, под ярким веселым солнцем, за праздничным столом без именинницы. Торта не было. Джерри попробовал произнести тост, но еще больше расстроился и смог лишь пробормотать: «Я даже не могу сказать своей дочери “С днем рождения!”» В ту минуту наша потеря ощущалась как никогда остро. Мне ужасно не хватало Мадлен.

Когда вечером мы вернулись из церкви, где проводилась специальная месса для нее, к нам в номер зашла Кэт, воспитательница Мадлен из Мини-клуба. У нее была для нас новость: ее с несколькими коллегами переводили на другой курорт компании «Марк Уорнер», в Грецию. Никто из них уезжать не хотел, и по сей день мы не понимаем, чем было вызвано это решение. Думаю, скорее всего, это было сделано из практических соображений: после похищения ребенка гостям, заказавшим номера в «Оушен клаб», начали предлагать отдых в других местах, и, соответственно, компании понадобилось усилить там штат работников. Для нас же это означало, что из Прайя-да-Луш уезжают важные свидетели.

Проведя большую часть четырех предыдущих дней в тесном общении сначала с полицией, а потом с адвокатами, в воскресенье мы с Джерри почувствовали, что нам нужно побыть одним и отдохнуть. Мы решили погулять по берегу. Наверное, «одним» и «отдохнуть» — неподходящие слова, потому что почти сразу за нами потянулась вереница репортеров, да и как можно было отдохнуть от ада, в котором мы оказались? К счастью, репортеры от нас отстали, когда мы дошли до берега, и мы смогли побродить по песку в относительном одиночестве.

Я хорошо помню эту прогулку. То были сумбурные и трудные десять дней, наполненные ледяным страхом и тяжелыми мыслями, которые невозможно было прогнать, если не было чем их заместить. Именно этим характеризуется состояние, которое вызывается неведением.

Боясь услышать ответ, я спросила Джерри, посещают ли его действительно страшные мысли о Мадлен. Он кивнул. Сбивчиво, неуверенно я описала ему жуткий образ, который то и дело появлялся в моей голове, и тогда я ощущала холод и боль во всем теле: ее аккуратные маленькие гениталии, растерзанные и кровоточащие. Хоть я и чувствовала, что должна избавиться от этого бремени, поделиться этим с кем-то, даже с Джерри, было мучительно. То, что я заговорила об этом, каким-то образом словно подтвердило возможность того, что подобное действительно могло произойти, и от этого страх накатил на меня с новой силой.

Сколько всего я пережила за последние несколько лет, какую боль вытерпела — слава Богу, мало кто из людей может понять. Мне иногда казалось, что я умираю медленной, мучительной смертью. Просто представлять своего, да и любого ребенка, в такой ситуации мучительно, и если подобные мысли не имеют реального основания, для обычного человека естественно изгонять их из своего разума. У каждого есть свои механизмы психологической защиты. Стараться мыслить позитивно — один из них. Жаль, что у меня так не получалось. Ни один человек в здравом уме не захочет увидеть ребенка таким, какой я представляла себе Мадлен. В первые дни и недели после похищения я никак не могла отогнать эти жуткие видения.

Однако та прогулка с Джерри стала переломным моментом. То, что мы оба принимали возможность таких деликатных и пугающих деталей случившегося, еще больше сблизило нас.

Прошло какое-то время, прежде чем мы смогли мысленно отдалиться от преследовавших нас отталкивающих образов и обдумать события того вечера со светлой головой. Едва обретя способность мыслить здраво, мы с Джерри начали скрупулезно собирать все наши воспоминания о том дне, пытаясь отыскать хоть что-нибудь существенное.

За Мадлен охотились или она стала жертвой только потому, что кто-то знал, что в номер 5А можно проникнуть без особого труда? То, что он был угловым, облегчало похитителю доступ и отход, но еще, в отличие от большинства остальных номеров, на его окнах не было кованых решеток и сигнализации.

Могла ли необычная усталость Мадлен в тот последний четверг объясняться тем, что ей дали какое-то успокоительное средство днем или даже накануне вечером? Хотя, с другой стороны, в то время наш отдых уже подходил к концу, и дети почти целую неделю вели очень активную жизнь. Вполне может быть (так мы тогда и подумали), что она просто вымоталась. И все же, поскольку мы не знаем этого наверняка, сомнения мучают нас и поныне.

Долгое время мы полагали, что похититель проник в наш номер и покинул его через окно детской спальни, однако вполне возможно, что он воспользовался стеклянной раздвижной дверью, а то и имел собственный ключ от передней двери. Может быть, он только забрался через окно, а вышел через дверь, или наоборот; или же открыл дверь на всякий случай, чтобы облегчить себе путь к отступлению или чтобы направить полицию по ложному следу. Он мог побывать в нашем номере несколько раз, между нашими приходами.

Это объяснило бы разное положение двери детской. В 21:05, найдя дверь открытой шире, чем мы ее оставляли, Джерри снова прикрыл ее. Когда через полчаса пришел Мэтт, он только прислушался, но в комнату не заходил и дверь не трогал. Однако когда я вернулась в номер в 22:00, дверь снова была нараспашку. Как это могло произойти? Мог ли кто-нибудь посторонний находиться в комнате, за дверью, когда Джерри туда заглядывал? Джерри не думает, что это возможно, однако мы не можем этого знать наверняка. Но мы почти не сомневаемся в том, что похититель побывал в комнате до прихода Джерри.

В любом случае, все могло бы сложиться по-другому, если бы тогда вместо Мэтта пошла проверить детей я. Я бы заметила, что дверь открыта не так, как мы ее оставляли (конечно, никто не ожидал от Мэтта, что он обратит внимание на такую мелочь), и сразу подняла бы тревогу. Знаю, никто не виноват в том, что я этого не сделала. Знаю, никто, кроме меня и Джерри, не догадался бы обратить внимание на положение двери. Знаю, возможно, это ничего бы не изменило. Но ведь могло так статься, что изменило бы!

Огромное количество мелочей, множество случайностей и несущественных решений, каждое из которых по отдельности не вызвало бы столь трагических последствий, сложились вместе и привели к ужасной беде.

9 СДЕЛАТЬ ВСЕ ВОЗМОЖНОЕ

Понедельник, 14 мая. Сегодня я впервые после исчезновения Мадлен вышла на пробежку. Тот, кто не занимается бегом и вообще спортом, может удивиться: для чего или даже как я могла сделать это при таких обстоятельствах? Ответ прост. Физические нагрузки, в частности бег, одинаково полезны как для тела, так и для мозга. Они могут успокоить нервы, поднять настроение, снять стресс, избавить от волнения, излечить от бессонницы. Мне нужна была помощь. А что касается «как могла», думаю, я заставила себя делать это так же механически, как заставляла себя умываться по утрам, чистить зубы и встречать очередной день.

Однако у меня были и другие, более сложные мотивы. Я знала, что бег притупит нестерпимую душевную боль, пусть хотя бы временно. Более того, как это ни покажется кому-то странным, я чувствовала, что должна делать это, чтобы вернуть Мадлен. Я понимаю, что сейчас подобное представляется бессмысленным, но тогда я считала, что должна извести себя до предела, до грани возможностей организма. Если моя девочка мучилась, должна мучиться и я.

Помню, как я бежала по пляжу, стараясь думать только о Мадлен. В руке я держала ее фотографию. Чувствуя, что устаю, я сжимала ее крепче, и это придавало мне сил, особенно на круто уходящей в гору Руа да Прайя. О том, чтобы остановиться, у меня и мысли не было. Одновременно я читала про себя Розарий. Вернувшись к корпусу, я села на ступеньки и заплакала как ребенок. То ли бег, то ли слезы, а возможно, и все разом, принесли мне ощущение покоя.

В те дни я чувствовала жгучее желание взбежать на вершину Роша Негра, и в последующие месяцы мы с Джерри делали это не раз. Местами подъем был настолько крутым, что я вынуждена была замедлять движение и переходить на шаг, но стоило мне остановиться, мой мозг воспринимал это как слабость, неудачу и тут же вынуждал меня двигаться вперед. Мне по-прежнему казалось, что ради Мадлен я должна себя доводить до полного изнурения. Никому не пожелаю таких игр разума, они отнюдь не делают жизнь проще. Но, Джерри подтвердит, я могу быть очень упрямой, хотя предпочитаю называть эту черту своего характера твердостью.

В понедельник мы сделали еще одно заявление для прессы у дверей своего номера и на этот раз ответили на несколько вопросов. Позже, ближе к вечеру, мы узнали, что Роберта Мюрата, который однажды помогал нам переводить, вызвали на допрос. Нас об этом полицейские не предупредили, мы узнали о произошедшем случайно, когда смотрели по телевизору последние новости. Мы, оцепенев от изумления, наблюдали в прямой трансляции, как полицейские суетятся вокруг дома Мюрата, выносят компьютерное оборудование и коробки с вещами. С ужасом мы ждали, что в следующую секунду из дома появится полицейский с маленьким тельцем в мешке для трупов на руках.

Почему нас не поставили в известность, не оградили от этого мучительного зрелища? То ли полицейские были совершенно равнодушны к нашему горю, то ли это было каким-то образом связано с тайной следствия — не знаю. Сэнди с Майклом сходили к дому, где жила семья Мюрата, Каса Лилиана, чтобы узнать, что происходит. Встреченный там журналист «Санди таймс» кое-что рассказал им, но немного. Чуть позже один из британских ОСС заглянул в наш номер, чтобы извиниться за то, что нас не предупредили. Конечно, его вины не было в том, что мы пережили мучительные часы.

По сообщениям прессы Мюрат, тридцатитрехлетний сын португальца и англичанки, был застройщиком. В Каса Лилиана он жил с матерью. В полицию о нем донес репортер «Санди миррор» Лори Кэмпбелл, которому его поведение показалось подозрительным — тот крутился возле репортеров и постоянно задавал вопросы. В том, что некоторые называют обычным любопытством, конечно, ничего предосудительного нет, но его назойливость встревожила кое-кого из репортеров.

Вскоре мы узнали, что Мюрата сделали arguido — подозреваемым. Этот формальный статус давал полиции право проводить с ним соответствующие действия. Также это дает определенные права и подозреваемому, такие как право молчать и право на юридическое представительство. По этой причине бывает, что человек, проходящий в деле как свидетель, менее защищенный юридически, ведет себя так, чтобы стать arguido. Такое может произойти, если, например, свидетель полагает, что полиция подозревает его в совершении преступления.

Мы встретились с Аланом Пайком, чтобы поговорить о том, как мы себя чувствуем. Если одним словом, чувствовали мы себя странно: от мысли о возможном скором возвращении Мадлен на какое-то короткое время у меня даже немного поднялось настроение. Но радость эта растаяла, когда мы сходили в гости к Фионе и Дэвиду. Фиона рассказала мне, что в ночь похищения Мадлен видела Роберта Мюрата рядом с номером 5А. Я слегка запаниковала. Только сейчас мне подумалось: если выяснится, что к похищению Мадлен причастен Роберт Мюрат, человек, живший к нам так близко, будет ли это такой уж хорошей новостью? Пока Фиона и Дэвид обсуждали Мюрата, меня охватывало все большее и большее волнение. Я не хотела этого слушать. Еще пара часов — и от моего оптимизма не осталось и следа, у меня снова стало тяжело на сердце. Наступила очередная долгая темная ночь.

Позже стало известно, что за день до допроса Мюрата полиция вызвала Джейн на загадочную встречу на автостоянке возле «Миллениума», не сказав, чего они от нее хотят, но строго предупредив, чтобы она никому об этом не рассказывала. Их поведение показалось ей таким зловещим, что ее охватил страх.

Рассел проводил ее до парковки. По дороге они прошли мимо Каса Лилиана, как раз когда Мюрат возвращался домой на своем фургоне. Он остановился поговорить с Расселом, которого, надо полагать, видел раньше, и стал рассказывать, как они с матерью помогают в поисках Мадлен. Джейн, которая Мюрата никогда раньше не видела, к их разговору не прислушивалась. Она хотела как можно скорее идти дальше, чтобы побыстрее покончить с этими шпионскими делишками. Когда Рассел стал прощаться, Мюрат сказал, что ему тоже надо идти, и упомянул, что его вызывали в полицию.

С парковки Джейн отвели на ближайшую улицу, и там один из офицеров СП попросил ее пересесть в маленький фургон, замаскированный под машину доставки. Оттуда полиция отвезла ее прямиком в «Оушен клаб». Они хотели припарковаться на том месте, где Джейн 3 мая видела мужчину с ребенком, но там стояла машина, и им пришлось остановиться чуть дальше. Там ее попросили посмотреть в окно и сказать, узнает ли она человека, которого видела в тот вечер среди переходящих через дорогу в месте пересечения Руа Доктор Гентиль Мартинс и Руа Доктор Агостино да Силва. Через дорогу перешли трое мужчин. Двое из них совсем не были похожи на описанного ею человека: один был слишком толстый, а второй слишком высокий, да к тому же еще и блондин. Третий вызвал сомнения, но с такого расстояния она не могла его как следует рассмотреть, и, к сожалению, именно когда он переходил через дорогу, его заслонила проезжающая машина.

Фургон переехал на парковку напротив входа в «Оушен клаб», чтобы Джейн могла получше его рассмотреть. Но теперь он двигался по дорожке, обсаженной кустами, и видно его было еще хуже. Да и окна в фургоне уже начали запотевать. Джейн сказала, что не может сказать наверняка, тот ли это человек. Один из полицейских позвонил куда-то узнать, нужно ли ей подписать показания, но ему ответили, что это необязательно.

Когда на следующий день Мюрата показали в новостях, Рассел узнал в нем человека, с которым накануне вечером разговаривал у Каса Лилиана. Джейн предположила, что его взяли только из-за того, что он случайно принял участие во вчерашней импровизированной процедуре опознания подозреваемого. Как и Фиона, Рассел сообщил, что видел Мюрата рядом с номером 5А вечером 3 мая. Потом они узнали, что его видела и Рейчел.

Джейн на всякий случай позвонила старшему инспектору Бобу Смоллу. Она рассказала, что столкнулась с Мюратом до встречи с полицейскими и упомянула, что Рассел и Рейчел видели его у нашего номера в тот день, когда исчезла Мадлен. Хотя тогда нашим друзьям не казалось важным то, что Мюрат находился поблизости в момент похищения Мадлен (в конце концов, он ведь жил рядом и мало ли почему мог там оказаться!), полиция подробно расспросила об этом Фиону, Рассела и Рейчел.

То, что Джейн тогда не пришлось ничего подписывать, имело свои последствия. За неимением документов, подтверждающих противоположное, позже кое-кто стал утверждать, что в Мюрате она узнала человека, которого видела 3 мая. Неправда. Джейн была бы счастлива дать четкий и однозначный ответ, он это или не он, потому что это помогло бы следствию, но она не смогла этого сделать. Условия опознания были такими, что в этом мужчине она даже не узнала Мюрата, с которым общалась каких-то полчаса назад, и тем более она не могла утверждать, что видела этого человека десять дней назад.

Мы обратились в судебную полицию с просьбой разрешить нам встречаться со следователями, чтобы быть в курсе развития событий. Мы считали само собой разумеющимся, что люди, отвечающие за расследование похищения нашей дочери, должны сообщать нам, насколько они близки к раскрытию этого преступления. Но мы ошибались. Как нам сказали, существующий в Португалии закон о судебной тайне исключает разглашение каких бы то ни было сведений. В подобной ситуации оставлять родителей в полном неведении просто жестоко. Не знать, где твой ребенок, что с ним, с кем он и увидишь ли ты его когда-нибудь снова, страшнее любой адовой муки. Когда тебе неизвестно, что делается (и делается ли что-нибудь вообще) для его спасения, и гадать, что известно тем, кто его ищет, боль становится еще невыносимее.


Не имея возможности узнать что-либо от судебной полиции, мы попытались сосредоточить внимание на организации «Фонда Мадлен» и на том, как наилучшим образом использовать накапливающиеся пожертвования. Отклик филантропов и обычных людей на несчастье, случившееся с Мадлен, и призыв Джерри был просто фантастическим. В конце той недели в Глазго у церкви Святого Андрея выстроилась очередь желающих присутствовать на службе, посвященной Мадлен. Звезда футбола Дэвид Бекхэм призвал всех владеющих какой-либо информацией, обратиться в полицию; будущий премьер-министр Гордон Браун выразил нам сочувствие. В Португалии сотни мотоциклистов разъехались по всей стране с листовками.

Идею обратиться к Бекхэму подал бывший начальник Джерри из Глазго, который теперь был врачом шотландской футбольной команды. От нашего имени он поговорил с сэром Алексом Фергюсоном, и сэр Алекс связался с Бекхэмом, который тут же откликнулся на нашу просьбу. Мы ему очень благодарны. В своем видеообращении он был настолько искренен, что оно не могло не тронуть сердца людей. Сэр Алекс организовал и обращение Криштиану Роналду, знаменитого португальского футболиста, игравшего за его клуб «Манчестер Юнайтед». Потом последовали призывы и других футболистов, в том числе таких игроков «Челси», как Джон Терри, Рикардо Карвальо и украинец Андрей Шевченко, который произнес свое обращение на нескольких языках.

Представители юридической фирмы «Бейтс Уэллс энд Брейтуэйт», занимавшейся подготовкой устава фонда, направили в Комиссию по делам благотворительных организаций запрос, можно ли присвоить фонду статус благотворительного. Поскольку задачи фонда ограничивались поискам одного ребенка и пожертвованиями пользовалась одна семья, речь об «общественном благе» не шла. Таким образом, фонд принял форму некоммерческой частной компании с ограниченной ответственностью. Организацией этого предприятия занимались настоящие специалисты. С самого начала все согласились с тем, что, учитывая крупные денежные вливания, деятельность компании должна быть абсолютно прозрачной. В правление компании должны были войти независимые директора и представители семьи, и возглавили фонд вместе с моим дядей Брайаном Кеннеди и братом Джерри Джонни люди самых разных профессий. Тогда мы и не предполагали, насколько это поможет нам выдержать серьезные проверки, которым в будущем подвергся наш фонд, особенно когда волна повернулась против нас.

Тем временем Алекс Вулфол посоветовал нам, учитывая большой резонанс нашего дела и тот факт, что сам он работал на компанию «Марк Уорнер», нанять собственного семейного представителя. Джерри обратился в министерство иностранных дел с просьбой помочь, и отклик был положительным. В Прайя-да-Луш на неделю приехала Шери Додд, независимый консультант, которая должна была представлять наши интересы и помогать с набирающей обороты кампанией. Шери присоединилась к нам 15 мая и в тот же день приступила к работе.

К этому времени один из номеров, предоставленных нам компанией «Марк Уорнер», уже превратился в офис (наши родственники окрестили его «Центр управления»), в котором работа не прекращалась ни на минуту. Мне очень помогали моя старинная подруга Линда, которая когда-то недремлющим сестринским оком наблюдала за мной, играющей у дороги возле нашего дома в Хайтоне, еще в те далекие времена, когда мне было четыре года, а ей — десять лет, и отец Пол (которого мы между собой называли Седдо), важная фигура для нашей семьи. Для меня его присутствие очень много значило. Отец Пол не только поддерживал нас морально, но и всячески помогал в любых начинаниях.

Мы понимали, что пресса в Великобритании и Португалии в освещении дела Мадлен достигла предела своих возможностей. Поскольку существовала вероятность того, что нашу дочь вывезли за границу, мы начали думать о том, как сделать так, чтобы наша кампания охватила и другие страны.

У Шери опыта в ведении масштабных кампаний было хоть отбавляй (раньше она, к примеру, делала это для министерства торговли и промышленности), к тому же она, что не менее важно, была отзывчивым, тактичным и общительным человеком. Вскоре она стала практически членом нашей семьи, мы ели вместе, и она всегда была рада пообщаться с нами. Однажды она даже погладила Джерри рубашку, что точно не входило в ее обязанности.

На следующий день после приезда Шери в Лестере начал свою деятельность «Фонд Мадлен: сделать все возможное». Презентацию любезно согласился провести Мартин Джонсон, регбист, бывший капитан команды «Лестер Тайгерс» и сборной Англии, победившей на чемпионате мира в 2003-м. Нас на церемонии представляли наши друзья и родственники, а сами мы, оставаясь в Прайя-да-Луш, смотрели прямую трансляцию этого события по телевизору. Джон Корнер подготовил DVD-диск с фотографиями Мадлен и видео о ней. Его главной музыкальной темой была песня «Don’t You Forget About Me» («Не забывай обо мне») группы «Симпл Майндс». Это был чудесный фильм, но нам с Джерри смотреть его было нелегко. В тот день его показали на финальном матче Кубка УЕФА, проходившем на стадионе «Хэмпден Парк» в Глазго, в котором участвовали две испанские команды — «Севилья» и «Эспаньол». Прайя-да-Луш находится совсем недалеко от испанской границы, поэтому мы очень обрадовались, что и в Испании узнают о нашей кампании. Чем больше людей будет знать о Мадлен, чем больше глаз будет ее искать, тем больше вероятность того, что она найдется.

В тот день Джерри играл в теннис с Седдо, Дэвидом и инструктором по теннису из компании «Марк Уорнер». Я себя не могла заставить играть, помня о том, что в последний раз играла в теннис в день исчезновения Мадлен. К тому же меньше всего мне хотелось заниматься тем, что приносит удовольствие. Два дня назад я бегала, но для меня, как я уже говорила, это была скорее необходимость, чем удовольствие. И несомненно, отчасти это было своего рода искуплением, даже наказанием, которое я назначила сама себе. Любые развлечения казались неуместными, это было неуважением по отношению к Мадлен, и поскольку я так считала, мне было трудно понять, как Джерри может этим заниматься.

Впрочем, что бы я ни думала по этому поводу, насколько бы разными ни были наши способы справиться со стрессом, я знала, что наша общая и единственная цель — найти Мадлен, а все остальное не столь важно. Так что моя обостренная чувствительность не была причиной серьезных размолвок. Последние несколько лет стали для нас настоящей борьбой за выживание, нам пришлось пройти, пожалуй, через все невзгоды, которые может обрушить на человека рок, и все это научило меня главному: никогда не судить других. Не бывает однозначным «прав» или «не прав». Судить о чем-то, не вникнув в суть, самонадеянно, если не сказать безрассудно. Джерри не мог обходиться без движения. Может быть, ему было нужно на какое-то время отключаться. Я знаю, как он любит Мадлен, и знаю, как ему тягостно жить без нее. Он добрый, сильный, невероятно целеустремленный и преданный мужчина, и до сих пор я корю себя за то, что тогда усомнилась в правильности его действий, пусть даже молча, в своей голове.

В тот вечер мы с Джерри и Линда с Полом пошли в церковь. По дороге на улице Руа 25 де Април мы увидели толпу репортеров и машины с тарелками спутниковых антенн. Несколько операторов заметили нас и бросились догонять, но мы каким-то образом успели войти в церковь, прежде чем они подбежали. Слава Богу, чудеса случаются! О причине ажиотажа мы узнали позже, и опять же из выпуска новостей, а не от полиции. На этой улице жил некто Сергей Малинка, русский IT-специалист и бизнес-партнер Роберта Мюрата, которому он сделал сайт. Когда полиция узнала, что Мюрат звонил ему со своего телефона 3 мая, незадолго до полуночи, россиянина забрали в отделение для допроса в качестве свидетеля, а его квартиру обыскали. В конце концов судебная полиция установила, что он ни к чему не причастен.

Остаток дня мы с Джерри провели вместе с нашей компанией в номере Джейн и Рассела. Это был первый раз за последние тринадцать дней, когда мы смогли собраться все вместе. А также и последний, потому что на следующее утро Джейн, Рассел, Мэтт, Рейчел и Дайан улетели домой. Фиона и Дэвид решили задержаться до следующего вторника. Я уверена, что решение уехать далось нашим друзьям нелегко, и они потом, наверное, долго винили себя за то, что оставили нас в Прайя-да-Луш, когда Мадлен все еще не была найдена. Рано или поздно им все равно нужно было возвращаться домой. Их жизнь продолжалась. Но тот ужас, через который им довелось пройти вместе с нами, до сих пор прочно связывает нас. Конечно же, прощание было очень эмоциональным.


Лишившись трех друзей, улетевших в Великобританию, Шон и Амели продолжали ходить в Клуб для малышей каждый день. Поиски Мадлен требовали от нас все больше и больше сил и времени, и на детей их у нас оставалось все меньше, но сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что в те первые недели мы не могли, да и не должны были вести себя иначе, как по отношению к близнецам, так и ко всему остальному. Мы всегда были где-то рядом, и я надеюсь, что за то недолгое время, которое нам удавалось с ними проводить, они успевали осознать, что мы их любим и что они очень важны для нас. Хаос происходящего и витавшая в воздухе печаль, похоже, их не коснулись. Когда близнецы видели Мадлен по телевизору, они радовались и махали ей ручками.

Трудно сказать, что они тогда понимали, ведь им в то время было всего по два года и два месяца. Но до этого они проводили в обществе Мадлен практически каждый день своей жизни и, как и их старшая сестра, были очень смышлеными для своего возраста. Между близнецами складываются особенные отношения, это все знают, и хотя Шон и Амели во многом не похожи друг на друга, как небо и земля, думаю, то, что у каждого из них есть своя «половинка», смягчило для них удар. Я уверена, что столь существенные изменения в семье и психологические последствия этого один ребенок или даже дети разного возраста восприняли бы куда острее.

Алан Пайк, конечно, говорил с нами и о близнецах (хотя мы тогда этого не знали, он и с нашими друзьями провел беседу насчет того, что можно, а что нельзя рассказывать детям). Так же Алан связал нас с Дэвидом Трики, дипломированным детским психологом, специализирующимся на травмах, вызванных утратой близких, которому уже приходилось работать с семьями похищенных детей. Дэвид, по случайному совпадению недавно получивший должность в Лестере, приехал в следующем месяце в Прайя-да-Луш и провел с нами четыре часа. Нам просто надо было убедиться, что мы все делаем правильно.

Дэвид сказал нам, что с детьми мы должны быть абсолютно честны. Если они задают вопрос, отвечать нужно правду, ничего не утаивая. В нашем случае, отметил он, нам ничего действительно страшного рассказывать Амели и Шону не придется, поскольку мы не знаем, что произошло с Мадлен. Естественно, взрослея, они будут задавать более серьезные вопросы, и на основании наших ответов постепенно составят картину произошедшего — получится своего рода информационная «пирамида». Пообщавшись с Шоном и Амели, которые беззаботно играли и смеялись так, словно весь мир создан для них, Дэвид заверил нас, что их состояние у него тревоги не вызывает. Но даже после этого мы поддерживали с ним связь, просто чтобы удостовериться, что мы на верном пути.

В четверг, 17 мая, Майкл с подачи Шери сделал заявление для прессы о начале деятельности фонда и о наших планах сделать кампанию более масштабной. Заработал веб-сайт «Фонда Мадлен», и за первые четыре дня его посетило сто миллионов интернет-пользователей. Листовки с призывом о помощи уже распространились по всей Европе, и различные международные организации начали включать фотографии Мадлен во все свои рассылки. В прессе появились фотографии нескольких наших друзей и родственников, читающих некоторые из множества писем, приходивших в Прайя-да-Луш.

Подобные встречи с журналистами проходили гладко, и все было бы хорошо, если бы не два коротких слова. Шери посчитала, что выражение «команда Макканнов» звучит очень хлестко, хорошо запоминается и наводит на мысль о сплоченной, решительной и деятельной группе, какой мы и являлись. Однако реакция была обратной: людям показалось, что это звучит слишком банально, и в результате в прессе появилось другое выражение — «медиамашина Макканнов» и даже «танк». И это стало первой ласточкой той критики, к которой нам в последующие месяцы пришлось привыкать.

Гуляя по променаду с Линдой и Седдо, мы совершенно случайно встретили Фиону, Дэвида и Скарлетт, после чего все вместе пошли в кафе перекусить. Что там теннис, даже такое, казалось бы, обычное дело, как поход в кафе с друзьями, вызвало у меня панику: как смею я развлекаться, не зная, что с Мадлен?

Это чувство и сегодня не покидает меня, проявляясь с разной силой: подспудное тревожное ощущение, что мы должны каждое мгновение нашего существования делать что-то связанное с главной целью этого самого существования. Оно не поддается логике и противится разумному осмыслению, поэтому мне пришлось просто научиться жить с этим. Но сейчас я готова признать, что нам нужно на какое-то время отключаться, забывать об этом, чтобы не сгореть окончательно. Конечно, для нас не менее важны наши Шон и Амели, которые нуждаются в полноценной родительской заботе. Но я твердо знаю: мы окружены таким количеством преданных друзей, что, когда делаем паузу, чтобы отдохнуть, нам есть на кого положиться. Мне и Джерри давным-давно стало понятно, как нам повезло — ведь мы имеем таких добрых и отзывчивых родственников и друзей.

На следующий день, это была пятница, 18 мая, нас покинули Линда и Пол. Расставаться при таких обстоятельствах тяжело. Мы уже много раз говорили «здравствуй» и «до свидания», и впереди нас ждало еще много встреч и разлук, но от этого было не легче.

В воскресенье на пару дней уезжал домой и Джерри. В Португалии мы провели уже почти три недели. На работе Джерри предоставили оплачиваемый отпуск по семейным обстоятельствам. Мне как замещающему врачу такой отпуск был не положен, но все мои коллеги скинулись и предложили мне двухмесячную зарплату, и я с благодарностью приняла эти деньги. Дома должно было состояться первое собрание вступивших в должность директоров «Фонда Мадлен», а еще мы хотели встретиться с нашими адвокатами, представителями «Контрол рискс» и британскими полицейскими, поэтому решили, что Джерри должен какое-то время провести в Великобритании и заняться этими вопросами. Учитывая огромный интерес прессы, этот перелет планировался с особой тщательностью. Власти обеих стран способствовали тому, чтобы все прошло гладко.

Суббота стала нашим семейным днем. Этот день был одновременно и сладостным, и горьким. Семья без Мадлен… Возможно ли такое? Ведь мы были семьей из пяти человек! Мы чувствовали, что должны выделить день на то, чтобы посвятить его Шону и Амели, и суббота, когда они не ходили в свой клуб, подходила всем. И все же для нас с Джерри это было ох как нелегко! Невозможно описать охватывавшее нас чувство вины всякий раз, когда мы испытывали радость от общения с близнецами. Без Мадлен все было не так. Близняшки были умничками и, конечно же, радовали нас, но отсутствие Мадлен делало наше существование мучительным. Мы старались изо всех сил: у нас три ребенка, и все они заслуживают счастливой жизни с родителями.

В субботу, 19 мая, мы с близнецами и Фиона с Дэвидом и детьми пошли на пляж. Мы строили из песка замки, бегали с Амели и Шоном по воде, играли с ними у лодок. Все это какому-нибудь случайному наблюдателю показалось бы самым обычным семейным отдыхом. Однако за внешним весельем скрывалась непреходящая тревога, которая терзает меня и сейчас. К тому же я думала, что люди, увидев нас, скажут: «Как могут они веселиться на пляже, когда у них пропала дочь? Мы бы на их месте так себя не вели!» Какой-нибудь месяц назад я бы сказала то же самое.

Днем мы договорились о встрече с фотографом из «Санди миррор», который должен был передать эти снимки другим воскресным газетам. Фотографироваться для прессы для нас было и остается непростым занятием. Кроме того, что мы перед объективом чувствуем себя неуверенно, из-за чего выходим неестественными, как нам вести себя на этих фотосессиях? Улыбаться, по моему мнению, было совершенно неуместно, даже когда мы, скажем, играем с Шоном и Амели, — люди все равно будут критиковать нас. «Поглядите-ка! Улыбаются они! Как будто ничего не случилось!» Но, с другой стороны, если ты не улыбаешься, тебя называют холодным и бесчувственным. Замкнутый круг.

По крайней мере, в этот раз на фотографиях мы вышли более-менее естественными. Фотограф, очень милый человек, снимал, как мы занимаемся обычными домашними делами. Но, если честно, все это получилось как-то… безвкусно, что ли. Лучшего слова я подобрать не могу. Вспоминая об этом сейчас, я задаюсь вопросом, почему мы тогда соглашались на подобное. Наверно, чтобы поддерживать у СМИ интерес к делу Мадлен. Журналисты всегда повторяли нам, что людям важно видеть в нас самую обычную семью. Так ли это, я не знаю, зато мне известно, как непросто поддерживать равновесие между частной жизнью и ненасытным аппетитом СМИ к тому, что «интересно широкой публике». Тогда мы были еще наивны, особенно я, и пройдет еще какое-то время, прежде чем мне откроется их истинная система ценностей. Эта дилемма всегда являла собой как бы сердцевину наших непростых отношений со СМИ. Но как мы ни страдали от их вторжения в нашу жизнь, нам было нужно, чтобы имя Мадлен не забылось.

Фотограф хотел еще снять, как мы смотрим фильм Джона о Мадлен, который снова должны были показывать в тот день во время финального матча на Кубок Футбольной ассоциации, но мы отказались. Подобное уж точно выглядело бы постановочным сюжетом.

Прошло уже две недели со дня исчезновения Мадлен, но внимание СМИ к этому происшествию лишь усиливалось. Канал «Скай» направил сразу трех репортеров в Прайя-да-Луш. Из Би-би-си прислали знаменитого телеведущего Хью Эдвардса. Ай-ти-ви откомандировал сэра Тревора Макдоналда, который подготовил часовую передачу. Каждый хотел первым взять у нас интервью. К нам обращались напрямую и из Ай-ти-ви, и из Би-би-си. Сэр Тревор прислал написанную от руки записку. Похоже, все эти журналисты считали, что громкие имена открывают любые двери. Но мы тогда просто не были готовы давать интервью. Джери почему-то предполагал, что, если мы начнем это делать, вскоре интерес к нам и к Мадлен пойдет на спад, а этого допустить мы не могли.

10 ЗНАКОМСТВО С СУДЕБНОЙ ПОЛИЦИЕЙ

В воскресенье, 20 мая, Джерри вылетел в Великобританию. Впервые после приезда в Португалию мы разлучились, и оба очень переживали из-за этого. Возвращаться в Лестер одному, не зная, что с Мадлен, ему было особенно тяжело. Он решил не заезжать в наш дом, сейчас это было бы слишком тягостным испытанием, да и не приходилось сомневаться, что там его уже дожидается армия журналистов. Обе ночи он провел у друзей, и ему каким-то образом удалось не попасть в поле зрения СМИ. Для него так было лучше. Мне было проще: со мной оставались Триш и Сэнди, и у меня были Амели и Шон. И еще Кот-соня.

В понедельник у Джерри была встреча с британской полицией, на которой ему рассказали о планах распространить в Великобритании обращение к тем, кто отдыхал в Алгарве за неделю до похищения Мадлен. Они хотели попросить их присылать в Центр защиты детей от эксплуатации онлайн любые фотографии с неизвестными им людьми, сделанные в это время. ЦЗДЭО пропустит их через специальное оборудование для распознавания лиц — похитителем мог оказаться один из известных преступников. Нам это показалось огромным шагом вперед, знаком того, что сотрудничество британской и португальской полиций начинало приносить плоды.

Чуть позже в тот же день Джерри впервые встретился с Кларенсом Митчеллом, бывшим репортером Би-би-си, а ныне руководителем отдела мониторинга средств массовой информации при кабинете министров. У Кларенса сохранились связи в журналистской среде, и он дал знать своему руководству, что не прочь опять взяться за какое-нибудь «громкое» дело и готов стать представителем правительства по связям с прессой, если подвернется случай. В результате его взяло под свое крыло министерство иностранных дел, и он в рамках оказываемой нам консульской поддержки был отправлен в Португалию заниматься нашим делом.

Джерри быстро сошелся с ним. К тому же его сразу поразили профессионализм Кларенса и его умение обращаться с прессой. Джерри хотел поехать в Ротли, чтобы увидеть тысячи записок, цветы и мягкие игрушки, собранные для Мадлен в центре деревни. Кларенс сразу же стал действовать. Узнав о планах Джерри, он, не откладывая дела в долгий ящик, позвонил в полицию и редакции газет и договорился, как устроить, чтобы Джерри мог побывать в Ротли, а пресса осветила бы его визит. Джерри получил возможность съездить в деревню и спокойно просмотреть целую гору писем и открыток, подержать в руках подарки. Больше всего его тронуло послание одной из садиковских подружек Мадлен, которая недавно переехала с родителями в Йоркшир. Я знаю, как для него это было тяжело. Он потом рассказывал мне, с каким трудом ему удалось сдержать слезы.

Тем временем в Прайя-да-Луш я в понедельник вечером сходила в гости к Фионе и Дэвиду. Дэвид заказал в индийском ресторане еду, но я была слишком расстроена и почти ничего не ела. Когда я разговаривала по телефону (скорее, плакала в трубку), в дверь постучали. Это нас несколько встревожило, ведь была уже почти полночь. Когда я увидела Сэнди с двумя офицерами НРГ, меня охватил панический страх.

Офицеры сказали, что снаружи меня ждут какая-то женщина и ее муж, которые приехали издалека, чтобы сообщить мне важную информацию. Я вышла из номера к припаркованному возле корпуса полицейскому микроавтобусу. Эта пара ждала меня внутри. Не зная, что и думать, я ужасно разволновалась — вдруг это тот самый долгожданный прорыв? Неизвестная мне женщина с сосредоточенным видом полчаса махала перед моим лицом магическим шаром, и я почувствовала, что у меня вот-вот начнется истерика. По выражению лица Сэнди я поняла, что он не может дождаться, когда закончатся эти игры с шаром. А я подумала: «Тряси своим шариком хоть миллион лет, Мадлен это не вернет». Как полиция допустила подобное? Я устала и была напугана до смерти. И все же, несмотря ни на что, я понимала, что эти люди приехали сюда, скорее всего, из благих побуждений, и мне не хотелось их обижать.

В первые недели я очень внимательно относилась ко всей информации, которая стекалась к нам, включая сообщения всевозможных медиумов, экстрасенсов, провидцев и вещунов, хотя до этого никогда в жизни не сталкивалась с оккультизмом.

Однако у меня было несколько «видений» и к этому я отношусь очень и очень серьезно. Один из таких случаев произошел во время молитвы, что в моих глазах только придало ему убедительности. Я умоляла полицию проверить то, что мне открылось, но они отнеслись к этому, мягко выражаясь, скептически. Сейчас, прочитав это, любой полицейский лишь улыбнется или сокрушенно покачает головой. Что бы там ни говорили медиумы, экстрасенсы и всякие провидцы о том, как они помогают полиции, большинство следователей не станет иметь с ними дела.

Несколько месяцев мы тратили время, а иногда и деньги на проверку сообщений некоторых из тех тысяч экстрасенсов, которые обращались к нам. Сейчас-то мы понимаем, что это время и средства лучше было потратить на применение традиционных методов расследования. Большая часть информации, которую мы получали тогда и получаем до сих пор, носит весьма туманный характер. Если тебе описывают какой-то дом с белыми стенами у грязной дороги, как это может помочь? В мире миллионы белых домов и миллионы грязных дорог.

Последние несколько лет превратили меня из эдакой инженю с широко раскрытыми глазами в закоренелого скептика, иногда в раздраженного скептика. Они ведь все не могут быть правы, верно? Мадлен не может находиться в тысяче разных мест одновременно. Даже после того, как мы с Джерри решили, что с нас хватит, наши друзья и родственники считали, что обязаны передавать нам информацию подобного рода, которая теми или иными путями попадала к ним, иногда даже из-за океана, — на всякий случай.

На всякий случай — это то, что мне больше всего не нравится в работе ясновидцев. Мы отчаянно желаем найти Мадлен и поэтому хватаемся даже за соломинку. В нашем положении очень трудно просто взять и отвергнуть ту или иную информацию. Даже несмотря на то что у Джерри и у меня научный склад ума, мы все равно поддаемся на подобные провокации. В некоторых письмах авторы снимают с себя ответственность за свои слова и пускают в дело своего рода психологический шантаж — пишут что-нибудь наподобие: «Теперь вам решать. Я сделал то, что должен был сделать». Кое-кто идет еще дальше и добавляет: «Думаю, все зависит от того, как сильно вы хотите найти дочь».

Я не хочу, чтобы после всего сказанного меня обвинили в критиканстве или неблагодарности по отношению к экстрасенсам, большинство из которых наверняка обращались к нам, искренне желая помочь. Но, как и в любом сообществе, среди них есть те, кто проявляет активность только для того, чтобы ощущать свою значимость, и те, кто подобными поступками просто набирает себе очки. К тому же такая информация может оказывать психологическое давление на тех, кому она предназначена. Она почти никогда не приносит результата, но на ее проверку порой тратится немало времени и сил, и в конце концов после очередной неудачи чувствуешь себя еще хуже. Так что все это не способствовало поискам Мадлен. За годы я научилась управляться с этим. Если сообщение ненадежно на все сто процентов, оно отправляется в папку «Рассмотреть в последнюю очередь». Нам ведь и себя надо защищать.


Вторник, 22 мая 2007 года. Фиона, Дэвид и девочки в 6:30 уехали из Прайя-да-Луш. Мне расставание далось тяжело. Им, наверное, еще тяжелее. Я знаю, как сильно они хотели остаться с нами, помогать нам, чтобы облегчить хоть чуточку нашу жизнь. Но их ждала работа и им нужно было восстановить нормальное течение своей жизни. И только тогда я осознала всю глубину пропасти между нами и друзьями, с которыми мы отдыхали в Португалии. Фиона, моя самая близкая подруга, все это время поддерживала меня, за что я ей бесконечно благодарна, но и она должна была уехать, в то время как нам, быть может, придется жить здесь безвыездно, пока не будет найдена Мадлен или пока мы не узнаем правды о том, что с ней случилось. Нет, я никогда не завидовала своим друзьям, их, так сказать, удовлетворенности жизнью. Я о другом: они со временем смогут отстраниться от этой страшной трагедии и будут жить как обычно, мы же обречены нести этот груз до конца своих дней.

Для нас вопрос о том, чтобы уехать из Прайя-да-Луш, не стоял. Где бы ни находилась Мадлен, здесь мы в последний раз ее видели, обнимали и разговаривали с ней. Уехать было все равно что бросить ее здесь одну. Мы дали себе клятву, что домой уедем только впятером.

В обед в Прайя-да-Луш вернулся Джерри с Кларенсом. Первые мои впечатления о Кларенсе были самыми приятными: дружелюбный, умный человек. И главное: судьба Мадлен ему была действительно небезразлична. Было видно, что для него это не просто очередная командировка. Они с Джерри разговаривали все два с половиной часа перелета в Фару. Когда Джерри рассказал о том, что видела Джейн в тот вечер, Кларенс изумился — он не мог понять, как это до сих пор не стало достоянием гласности. Мы решили, что будем настаивать на том, чтобы СП обнародовали эту важнейшую информацию, надеясь, что это поможет установить личность мужчины, несущего ребенка.

В тот день к нам присоединилась моя двоюродная сестра Энн-Мэри. Я была очень рада ее видеть. Она разумный и практичный человек, но в то же время веселая и простая. В детстве я каждое лето проводила с ней и ее братом на острове Мэн, и мы всегда были очень близки. Потом они с Майклом приезжали к нам в Португалию по очереди, а иногда даже их «смены» частично совпадали, и они жили с нами оба.

Многие люди, особенно проживающие в Прайя-да-Луш португальцы, предлагали нам посетить Святилище Богоматери Фатимы, знаменитый католический храм, куда ежегодно приезжает до шести миллионов паломников. О существовании храма мне было известно, и я слышала историю о том, как в 1917-м на том месте, где он потом был построен, трем пастушкам несколько раз являлась Пресвятая Дева Мария, но больше о святилище я ничего не знала. Но чем больше я узнавала, тем сильнее становилось мое желание побывать там.

В Фатиму мы решили съездить на следующий день, наш двадцатый день без Мадлен, поэтому часть вторника ушла на подготовку к поездке. Вечером из Глазго прилетела Фил, сестра Джерри. Мы ей очень обрадовались. С первых часов после исчезновения Мадлен Фил дома была нашей опорой, координировала действия родственников, друзей, прочих добровольных помощников и представителей СМИ. Мы вместе пообедали. Вечером меня поразила мысль о том, как сплотились наши родственники с обеих сторон за столь короткое время. Они как будто слились в единое целое, и это был удивительно крепкий союз любящих людей. Тогда мне назвать себя удачливой было трудно (как, впрочем, и сейчас), но, несомненно, все мы — Джерри, я, Мадлен, Шон и Амели — счастливы быть частью такой семьи.

Среда, 23 мая, была для Кларенса первым днем в Португалии, когда он выступил в роли нашего официального представителя, и именно в тот день его помощь была нам особенно необходима. Кларенс, наверное, убьет меня, когда узнает, что я об этом написала, но он умудрился проспать. Справедливости ради надо отметить, что вставать в тот день надо было очень рано, поскольку нам предстояло проехать 250 миль до Фатимы. Когда прибыла наша машина с водителем и мы зашли за нашим специалистом по связям с общественностью, нам открыл дверь довольно помятый, заспанный Кларенс. Уставившись на нас мутными спросонья глазами, он сказал: «Буду готов через минуту» и оказался верен своему слову. Не прошло и минуты, как он уже был во всеоружии и мог справиться с любой ситуацией (а это, надо признать, у него получалось отменно). Кларенс — это стихия, воплощение силы природы. Он всегда что-то организовывает, постоянно кому-то звонит. Когда он после короткого перелета вышел из самолета и включил свой мобильный, там обнаружилось пятьдесят непрочитанных эсэмэсок, столько же пропущенных звонков и голосовых сообщений.

За последние несколько дней мое желание съездить в Фатиму неуклонно росло. Когда впереди показалась цель нашей поездки, мое сердце затрепетало от волнения. За пару секунд до того, как мы въехали в город, Джерри позвонил Гордон Браун. После разговора Джерри передал мне его слова поддержки и заметил, что голос у мистера Брауна звучал очень сочувственно и искренне.

У святилища нас ждала ставшая уже привычной толпа репортеров. Но в этот день и в этом месте я каким-то образом нашла в себе силы не обращать внимания на устремленные в мою сторону огромные объективы, иногда зависшие в нескольких сантиметрах от моего лица. Также я не смотрела на толпы паломников. Помню только, что меня восхитила и совершенно ошеломила красота этого храма.

Когда мы пересекли площадь, на меня снизошло спокойствие и во мне возродилась надежда. Открытое пространство давало чувство свободы и странное, но приятное ощущение невесомости. Колокола на базилике зазвонили «Непорочную Марию», и тотчас внутри у меня все сжалось, сердце заколотилось, к горлу подступил комок, и я заплакала. Я представила себя и Мишель, шестилетних, как мы стоим в классной комнате и поем «Непорочную Марию». Я подумала о Мишель, о долгой и нежной дружбе, которая нас связывала, и мне ужасно захотелось, чтобы у Мадлен появился такой друг, как Мишель. А еще мне захотелось, чтобы у нее появилась возможность иметь такого друга. Молю, Господи, сделай так, чтобы это произошло!

За два часа, проведенные в храме, мы послушали мессу, и еще нам разрешили помолиться самим в одной из небольших капелл. Перед уходом мы зажгли пять свечек в Капелле Явлений, по одной на каждого члена нашей семьи. Я поцеловала свечку Мадлен и помолилась от всего сердца, чтобы Фатимская Дева Мария оградила нашу дочь от беды.

Когда мы шли обратно к машине, нас обступила целая толпа, в основном это были португальцы. Они жали нам руки, обнимали и желали добра, желали как можно скорее воссоединиться с Мадлен, и их искренность была очевидной. Они даже стали дарить нам нехитрые подарки — что было под рукой. Мы все их храним по сей день и очень ценим. Подаренные тогда деревянные детские четки до сих пор украшают шею Кота-сони. Это невероятное проявление солидарности и сочувствия больше, чем что бы то ни было, придало нам сил и уверенности.

Вечером я засела за дневник и подробно описала нашу поездку в Святилище Богоматери Фатимы. Отличный повод продолжить. С тех пор я стала делать записи регулярно. Обычно я занималась этим вечерами, но иногда находила пару минут и днем.

Именно тогда, воспрянув духом, мы впервые встретились с представителями португальской полиции неофициально. В ответ на наши просьбы они в конце концов согласились побеседовать с нами в британском консульстве. Не хватит слов, чтобы описать, до чего мы были благодарны за этот «особый подход» (как это позже назвала португальская пресса). Случилось это 24 мая, спустя три недели после похищения Мадлен, и на следующий день, к нашему несказанному облегчению, судебная полиция наконец-то опубликовала описание того человека, которого видела Джейн и который, по всей вероятности, унес Мадлен из нашего номера.

С двумя офицерами, пришедшими к нам тогда, мы потом встречались регулярно. Это были главные следователи по нашему делу: Гильермину Энкарнасан, возглавлявший судебную полицию Алгарве, с которым мы виделись в полицейском отделении в Портимане на следующий день после похищения Мадлен, и Луис Невес, руководитель лиссабонского Главного управления по борьбе с бандитизмом (ГУББ). Это управление — своего рода аналог Британского ведомства по борьбе с организованной преступностью. Они оба не говорили по-английски, поэтому с нами всегда был переводчик. Обычно эти функции брала на себя Анджела Морадо, заместитель британского консула.

Тогда Энкарнасану было шестьдесят лет. Он был немногословным и вообще не очень общительным человеком. Он был из тех, кого можно назвать профессионалом старой школы. Позже мы узнали, что он начал работать в судебной полиции еще в 1973-м, за год до того, как в стране был свергнут диктаторский режим. Нам не сразу удалось «растопить» его. И несмотря на то что наши с ним отношения со временем стали более теплыми, и Джерри, и я при каждой встрече с Энкарнасаном ощущали внутреннее напряжение.

Луис Невес был человеком совсем другого склада. Он был одного с нами возраста, а сыну его было столько же, сколько и Мадлен, может, чуть-чуть больше. Он казался нам умным, вызывающим доверие, сильным и восприимчивым к любым новым идеям. Первое мое впечатление о нем было самым положительным. В тот вечер я записала в своем дневнике: «Славный парень, толковый, человечный, чуткий».

С Невесом нам было спокойно, мы даже чувствовали себя расслабленно. Джерри с ним хорошо ладил. Он был очень тактичен и всегда тепло приветствовал нас. Джерри он при встрече часто похлопывал по спине, приобнимал по-братски или же легонько ударял в плечо, как делают старые друзья. Когда Джерри высказывал какие-то соображения или предлагал что-то сделать, он шутил, что мой муж мог бы стать великолепным сыщиком.

Еще мы очень сдружились с Рикарду Паива, следователем из Портимана. Поскольку он неплохо владел английским, его назначили кем-то вроде посредника между полицией и нами, и в результате мы проводили вместе немало времени. Несколько раз он наведывался к нам в «Оушен клаб». Пользуясь случаем, я приношу ему свои извинения за ставшие причиной расхожей шутки бесконечные кружки растворимого кофе, которые мы всегда вручали ему при встрече. Наверняка португальцы ненавидят то, что англичане называют «кофе». Рикарду было тогда, вероятно, немного за тридцать, и у него был сын одного возраста с Шоном и Амели. И Джерри, и я считали его порядочным парнем, спокойным и приятным в общении.

Конечно, я была слишком наивна, полагая, что мы сумели установить добрые, даже дружеские отношения с этими офицерами. Скрывать не стану, последовавшие события заставляли меня не раз усомниться в этом. Всего у нас состоялось восемь таких неформальных встреч, примерно раз в семь-десять дней. Те крохи информации, которыми делились с нами Энкарнасан и Невес, стали для меня эликсиром жизни. Благодаря им у меня появлялась уверенность в том, что хоть что-то, да происходит, пусть даже сейчас я понимаю, что, очевидно, не всему, что нам тогда говорили, можно было верить безоговорочно. Я очень ждала этих встреч, они не давали угаснуть моим надеждам, и благодаря им я чувствовала себя чуточку ближе к Мадлен. И все же они не оправдали моих надежд.

Луис и Гильермину сами, как правило, мало что рассказывали, но на прямые вопросы отвечали откровенно. Нас даже удивляло то, что они делились с нами такими подробностями. Британские полицейские как-то раз предложили нам любые вопросы и просьбы адресовать напрямую португальской судебной полиции, ибо мы имели на них большее влияние, чем они.

Оба офицера открыто говорили и о Роберте Мюрате, который продолжал оставаться arguido, и по капле выдавали нам «свидетельства», указывающие на то, что он имеет отношение к исчезновению Мадлен. Впрочем, очевидно, этого было недостаточно для того, чтобы его арестовать и предъявить ему обвинение. В некотором смысле я даже жалею о том, что они так поступали, поскольку все это влияло на мое суждение о Мюрате. Например, они рассказали нам о газетной вырезке, изъятой в его доме при обыске. Это была статья под названием «Заприте дочерей дома», в которой утверждалось, что Казанова был педофилом. Нас это известие повергло в ужас. В те дни мы боялись всего и видели самое страшное в том, что могло иметь вполне безобидное объяснение, что, однако же, неудивительно.

Как бы то ни было, из рассказов полицейских не следовало, что именно Мюрат похитил Мадлен или что он был каким-то образом причастен к ее похищению. Мы не могли сложить в единую картину обрывки информации, которой снабжали нас Невес и Энкарнасан. По-видимому, больше они рассказать не могли. Конечно, если отвлечься от обстоятельств, из услышанного от них можно было сделать вывод, что Мюрат все же в какой-то мере причастен к событиям 3 мая, и мы долгое время не знали, что и думать. Столкнувшись с весьма своеобразной спецификой работы португальской полиции, мы вскоре поняли, что у них дважды два порой равняется пяти.

Внимательнейшим образом изучив результаты работы судебной полиции после того, как они стали доступны широкой публике в 2008-м, я не обнаружила ничего, что обличало бы Мюрата. Совершенно ясно, что у полиции ничего не было против него. Через какое-то время с него сняли статус arguido и никаких обвинений ему так и не выдвинули. Все собранные улики были косвенными. Несколько свидетелей, включая Фиону, Рассела и Рейчел, утверждали, что видели Мюрата недалеко от нашего номера в ночь исчезновения Мадлен, но он всегда категорически это отрицал, и его мать подтвердила, что он весь вечер не выходил из дома.


В пятницу, 25 мая, на следующий день после нашей первой встречи с Невесом и Энкарнасаном, вняв непрекращающимся просьбам, мы дали первые интервью «в студии». Это мероприятие подготовили Шери с Кларенсом (Шери тогда пришлось нас покинуть, но она передала эстафетную палочку Кларенсу) и Ханна Гардинер из Ассоциации старших офицеров полиции, которая помогала нам в общении с прессой. Они не подпускали к нам с Джерри журналистов, пока мы не почувствовали, что достаточно окрепли для этого. Тот факт, что до сих пор общественность не имела с нами «прямой» связи, если не считать наших коротких обращений и призывов, а также огромный интерес, который вызывала наша «история», и скудность информации, предоставляемой полицией, — все это вместе взятое сделало эти интервью особенно важными. Должна признаться, что перспектива разговора с журналистами вызывала у меня нешуточный страх.

Перед общением с прессой я встретилась с Энн-Мэри, чтобы вместе с ней пойти на обед, устраиваемый в честь Международного дня пропавших детей. Еще какой-то месяц назад я не знала о существовании этого Дня, который нужен для того, чтобы люди во всем мире еще раз вспомнили обо всех пропавших детях и их семьях, выразили им сочувствие и поддержали их. Теперь, конечно же, эта дата навсегда врезалась в мою память. На этот обед нас пригласила Сьюзен, жена Хейнса Хаббарда, нового англиканского священника в Прайя-да-Луш. Хаббард приехал в Португалию из Канады через три дня после похищения Мадлен, и это была моя первая встреча со Сьюзен. С тех пор она стала моей очень близкой подругой и поддерживает меня до сих пор.

Мне нужно было зайти в наш номер за Джерри и успеть к началу интервью, назначенного на три часа. Когда мы приехали, один из телевизионщиков сказал, что цвет моей одежды таков, что «будет плохо смотреться в кадре», и спросил, могу ли я переодеться. У меня подобные требования вызывали некоторое недоумение. Я не сомневаюсь, это существенно для тех, кто собирается вести телевизионную программу или участвовать в каком-нибудь ток-шоу, но в моем случае мне это показалось проявлением бездушия, чем-то чуть ли не оскорбительным, ведь в тех обстоятельствах то, что мы с Джерри хотели сказать, значило гораздо больше, чем то, во что мы одеты.

Мы дали несколько интервью одно за другим: «Скай», Би-би-си, Ай-ти-ви, «Пресс ассошиэйшн», португальскому телевидению, Джи-эм-ти-ви. Несмотря на мое отвращение к публичным выступлениям и страх, все прошло гладко и намного спокойнее, чем я ожидала. Каждый из журналистов попросил нас объяснить, почему мы пошли ужинать в ресторан, оставив детей одних в номере. Нам оставалось только снова и снова повторять правду, и нам еще не раз приходилось делать это. Мы любим своих детей; мы бы никогда сознательно не подвергли их риску; мы были чересчур наивны; это была величайшая ошибка в нашей жизни; мы горько сожалеем о случившемся, и нам придется до конца своих дней испытывать чувство вины. Но в то же время мы понимали, что настоящий преступник — это тот, кто забрал Мадлен, кто оставался на свободе и о котором почти не вспоминали.

Когда все это закончилось, мы испытали неимоверное облегчение. Но это было только начало. Тогда я и представить себе не могла, как много интервью нам еще придется дать в последующие недели, месяцы, годы.

Тем временем надежда и поддержка пришли из неожиданного источника. 27 мая Кларенс впервые упомянул о том, что нас могут пригласить в Ватикан (вернее, «принять» там), чтобы мы могли встретиться с Папой Бенедиктом XVI. «Большие люди» в Риме, сказал он нам, уже занимаются подготовкой этой встречи. Я не задумывалась о том, что это мероприятие было беспрецедентным, как позже называли его, чем-то необычайным. Помню только, что я думала о том, насколько важно это для Мадлен. Для католика встреча с Папой — почти то же самое, что встреча с Богом, а нам ох как нужна была Его помощь! Я действительно думала, что, если мне удастся поговорить с Папой, мои мольбы о возвращении Мадлен быстрее и точнее достигнут небес. Еще я надеялась, что благодаря этой встрече за Мадлен начнут молиться еще больше католиков. Неужели после такого обращения к Господу Мадлен не вернется к нам?

И все равно, положа руку на сердце, я могу сказать, что тогда я даже не предполагала, что наша встреча с Папой станет такой сенсацией. Конечно, мне было известно об огромном общественном интересе к случившемуся с Мадлен, но я по-прежнему находилась в этаком небольшом пузыре, до определенной степени изолировавшем меня от внешнего мира, и предложение ехать в Рим мне казалось скорее необходимостью, чем привилегией. Я воспринимала это как христианский способ поддержать дитя Божье, проявление человечности и сострадания. А вот Джерри смог оценить значимость этого события, он понимал, какой отклик эта встреча вызовет во всем мире, не говоря уже о той пользе, которую она принесет нашей семье в духовном плане.

Подтверждение аудиенции у Папы Бенедикта XVI, которая должна была состояться во время его публичного выступления в соборе Святого Петра, пришло на следующий день. Назначена она была на 30 мая. Сэр Филип Грин любезно предложил нам воспользоваться его личным самолетом, однако у нас возникло сомнение. Что скажут люди? Не осудят ли они нас за то, что мы общаемся с известными людьми и в роскоши путешествуем по миру, в то время как наша дочь остается в руках похитителя? Мы находились под неусыпным надзором, нравилось нам это или нет, и вскоре это стало неотъемлемой частью нашей жизни. В конце концов мы приняли предложение сэра Филипа, и по очень простой причине: это значительно сокращало время, которое нам предстояло провести вдали от Шона и Амели.

Не в последний раз мы согласились, чтобы с нами полетела небольшая группа британских и португальских журналистов и фотографов. До сих пор я не могу понять, почему мы пошли на это. Наверное, на нас повлиял Кларенс. Сам до недавнего времени журналист, он тесно сотрудничал со средствами массовой информации и хотел сохранять с ними хорошие отношения. Я знаю, что так обычно поступают политики, но у нас был совсем другой случай. Не приходилось сомневаться, что журналисты все равно поедут в Италию, а путешествовать вместе с нами им было намного проще. Но, с другой стороны, это означало, что у нас не будет возможности расслабиться и мы должны постоянно быть начеку, ведь любое наше слово могло попасть в газеты и быть использовано в угоду публике. Разумеется, порой мы забывали о том, что некоторые журналисты на самом деле прекрасно к нам относятся и просто выполняют свою работу.

Нам сообщили, что на встречу с Папой нужно надеть «темные костюмы». Снова одежда! Во вторник мы с утра пораньше с Джерри отправились в торговый центр, чтобы купить что-нибудь подходящее. Я в то время была не в состоянии даже выпить в кафе чашку кофе, чтобы не почувствовать укол совести, так что вы можете догадаться, какие мысли тогда обуревали меня. Наша дочь исчезла, а мы ходим по магазинам! Невообразимо! Я бродила от магазина к магазину, от полки к полке, и слезы текли у меня по щекам. Мне хотелось, чтобы это поскорее закончилось.

Необходимость расстаться с Шоном и Амели через несколько часов, оставив их в Португалии, еще больше терзала меня. Мне не хотелось разлучаться с ними даже ненадолго. Потом нам еще несколько раз приходилось сталкиваться с этой дилеммой, когда мы уезжали из Португалии. Могли ли мы взять их с собой? Что для них было лучше? Я ни на секунду не сомневаюсь, что мы поступили правильно. Конечно, было бы здорово, если бы они находились рядом, если бы можно было обнять их в любую минуту, но с нашей стороны это было бы проявлением эгоизма. Им бы не понравилось носиться вместе с нами со встречи на встречу, пробиваться сквозь толпы журналистов и слепнуть от фотовспышек. В Прайя-да-Луш они находились под присмотром любящей родни и друзей и могли играть сколько душе угодно. Нет, для двухлетних детей другого выбора быть не могло.

Летать на самолетах мне никогда не нравилось. Особенно неприятны мне были взлеты и посадки. В последние годы у меня появилась привычка крепко сжимать руку Джерри до тех пор, пока мы в целости и сохранности не оказывались в воздухе или на земле. Но после исчезновения Мадлен эти страхи уступили место чему-то другому, какой-то щемящей тоске. Меня не покидало идущее из самой глубины души чувство, что отправляться куда-нибудь или возвращаться откуда-нибудь без нее неправильно. Это такое неприятное ощущение, что сейчас я предпочитаю вообще не летать без крайней необходимости.


В римском аэропорту нас радушно встретили Фрэнсис Кэмпбелл, посол Папского Престола, монсеньор Чарли Бернс, который, как и Джерри, был уроженцем Глазго, и несколько представителей британского консульства. Нас отвезли в резиденцию посла, где нам предстояло провести ночь. О том вечере у нас обоих остались очень приятные воспоминания. Фрэнсис, Чарли и Пэт, домоправитель и секретарь по протокольным вопросам, были очень милы с нами, и мы чувствовали себя так, будто находились в кругу семьи. Нас накормили превосходным обедом и заняли интересным разговором. Фрэнсис — блестящий рассказчик и, пожалуй, лучший пародист из всех, кого мне приходилось встречать. Слушая его, я испытала странное чувство, вдруг осознав, что впервые за все это время, почти за месяц, смеюсь. Этого я от себя никак не ожидала. Наш смех тогда показался нам самим неестественным и неуместным, и все же он помог и Джерри, и мне воспрянуть духом, что нам тогда было очень нужно.

Однако на следующее утро завтрак не доставил нам никакого удовольствия. Горькая действительность снова вторглась в нашу жизнь: Мадлен все еще не была найдена, и нас ждала встреча с Папой Римским. Я превратилась в сплошной комок нервов. В собор Святого Петра мы отправились в девять часов утра, прихватив по дороге Чарли. Когда мы добрались до места, служащие Ватикана провели нас к нашим местам в первом ряду, который они назвали прима фила, а через несколько минут нависшие темные тучи расступились, и показалось голубое небо. Яркое солнце согрело наши души: быть может, это доброе знамение? Единственной проблемой теперь было то, что его палящие лучи падали прямо на нас, облаченных в темные костюмы. К тому, что мы были очень взволнованы, прибавилась пытка немилосердной жарой. На помощь нам пришел сидевший за нашими спинами Чарли, он раскрыл зонтик у нас над головами.

Вокруг нас царила праздничная атмосфера, а мы с Джерри сидели в первом ряду нахмурившись и чувствуя свою уязвимость. После прибытия Папы полтора часа длились обращения на разных языках, молитвы, пение и благословения. Джерри не переносит жару, а к ней добавилось всенарастающее волнение, так что он едва не потерял сознание. К счастью, этого не случилось. Вскоре после полудня Папа Бенедикт двинулся вдоль прима фила, приветствуя людей. Он оказался приятным и спокойным человеком и был намного меньше ростом, чем я представляла. Когда он подошел к нам, я почувствовала, как заколотилось мое сердце. Настал крайне важный для Мадлен миг.

Празднество, длившееся вокруг нас, вдруг отступило, звуки стихли; перестало существовать что-либо, кроме меня, Джерри и понтифика. Он уже собирался отвернуться, когда один из его помощников направил его к нам. Глаза его раскрылись шире, он явно знал, кто мы такие, и разделял нашу печаль. Это была короткая, но очень насыщенная встреча. Я сказала ему то, что хотела сказать. Ничего особенного, просто поблагодарила его за то, что он позволил нам приехать, и попросила помолиться за возвращение Мадлен. Он взял нас за руки и заверил, что будет упоминать Мадлен, наших родных и нас в своих молитвах. После этого я дала ему фотографию Мадлен. Я хотела, чтобы она осталась у него, но он мягко накрыл ее ладонью, благословил нашу дочь и вернул мне снимок. Все это длилось минуту или даже меньше, и все же мы почувствовали, что сделали что-то неимоверно важное для Мадлен.

Кларенс, сидевший за нами рядом с Фрэнсисом и Чарли, позже рассказал мне, что, пока мы разговаривали с Папой, мне на ленточку в волосах села бабочка. Посидев несколько секунд, она вспорхнула, но вскоре вернулась и на этот раз села на лацкан моего пиджака. Мы все тогда решили, что это знак, что эта бабочка была вестницей хороших новостей. Теперь, когда я вспоминаю об этом, мне становится грустно. Тогда мы были еще полны надежды, видели знамения в солнечном свете и бабочке. Нет, дело не в том, что мы перестали надеяться. Конечно, надежда не покидает нас и не покинет до тех пор, пока мы будем оставаться в неведении. Просто теперь все кажется таким далеким: наши последние мгновения с Мадлен, наши будущие мгновения с Мадлен. Эти мгновения напоминают радугу, которая вроде бы совсем близко, но попробуй доберись до нее! Они есть, просто все так же остаются недосягаемыми.

Вернувшись в Прайя-да-Луш, мы были очень рады вновь увидеть Шона и Амели. Как и следовало ожидать, их наше отсутствие совершенно не обеспокоило. Шону, похоже, больше хотелось рассказать нам о какой-то вредной собачонке, которая разрушила построенный ими песочный замок, чем узнать, где мы пропадали.

Как говорится, после пира наступает похмелье, так и у меня в тот день, когда прошла эйфория, из сердца в дневник вылились такие слова:


«Сегодня мне особенно тяжело… Как же хочется знать хоть что-нибудь! Полицейское расследование, похоже, так и не сдвинулось с мертвой точки… Завтра — четыре недели, как с нами нет Мадлен. Четыре недели назад мы последний раз видели нашу девочку. Кто знает, быть может, мы уже никогда не увидим ее снова, но нам нужно оставаться сильными и продолжать надеяться. Люблю тебя, Мадлен. Вернись к нам! Целую!»

11 ЕВРОПЕЙСКАЯ КАМПАНИЯ

Работа по распространению информации о Мадлен по всей Европе не прекращалась. Мы решили, что будет полезно нам самим побывать в некоторых странах, чтобы лично обратиться к живущим там людям, попросить помощи и совета у политиков и благотворительных организаций, занимающихся проблемами детей. Мы хотели найти хоть кого-нибудь из сотен разбросанных по всему континенту потенциальных свидетелей, которые отдыхали в Алгарве в то время, когда была похищена Мадлен. Все это было тем более важно, что Мадлен к этому времени могла уже находиться в другой стране. Что, если кто-нибудь заметил на улице девочку, не похожую на местных детей или рядом с подозрительно ведущими себя взрослыми?

Начать мы решили с Испании — из-за того, что она находится рядом с Португалией. После британцев и ирландцев в Алгарве больше всего приезжает немцев и голландцев, поэтому мы также намеревались побывать в Берлине и Амстердаме. Конечно, нельзя было забывать и о Северной Африке. Из Прайя-да-Луш очень легко попасть в Марокко (на пароме от испанской Тарифы до Танжера можно доплыть за каких-то тридцать пять минут, и ходят паромы несколько раз в день), поэтому существовала вероятность того, что Мадлен увезли туда. Британское министерство иностранных дел очень помогло нам, организовав консульскую помощь во всех этих странах.

Теперь, когда стало понятно, что мы задержимся в Прайя-да-Луш надолго и что нам предстоят многочисленные поездки в аэропорт и в Портиман — на встречи с полицией в британском консульстве, мы решили, что, если бы имели в своем распоряжении машину, это значительно упростило бы нашу жизнь. И вот 27 мая мы взяли напрокат «Рено Сценик».

31 мая из лиссабонского аэропорта мы вылетели в Мадрид. И снова было ужасно тяжело расставаться с Шоном и Амели. Помимо основного, всепоглощающего страха за Мадлен, у нас было еще множество поводов для волнения, и я не могла смириться с тем, что мне приходилось делать подобный выбор. Как же я проклинала того человека, который принес такую боль нашей семье! Нас утешало лишь то, что близнецы воспринимали эти разлуки гораздо спокойнее, чем мы с Джерри.

Когда мы в лиссабонском аэропорту подошли к стойке регистрации, я не увидела там ни одной фотографии Мадлен. Меня это встревожило. Один из работников аэропорта рассказал мне, что на некоторых стойках с внутренней стороны приколото кнопками описание Мадлен. Снова мне на глаза навернулись слезы. Этого же недостаточно! Лиссабон оказался не единственным городом на нашем пути, где в аэропорту не было портретов Мадлен. Бедная Фил, позже ее чуть не арестовали, когда она захотела исправить эту ошибку и попыталась расклеить несколько наших листовок. Судя по рассказам наших последователей, в Португалии к самовольному расклеиванию листовок относятся не так либерально, как в других странах.

Сидя в кафе аэропорта, я то и дело поглядывала на снующих вокруг меня людей. Кто-то спешил на регистрацию, кто-то толкал тележку с багажом. Куда они направляются? Знают ли они, что где-то была похищена маленькая девочка? Как могут они ехать отдыхать или в командировку, обсуждать на собраниях прогнозируемые объемы продаж, когда Мадлен находится в руках похитителей? Не в первый раз и уж точно не в последний мне вдруг захотелось закричать: «Остановитесь! Вы все, остановитесь!» Очень трудно смириться с тем, что для остальных людей жизнь идет своим чередом, но это так и от этого никуда не деться.


В Мадриде нас встретили несколько представителей британского посольства и двое пресс-атташе, а так же целая толпа журналистов и фотографов. Из аэропорта нас отвезли в гостиницу, где мы должны были провести ночь. Мы поговорили с Кларенсом о намеченной на завтра пресс-конференции, после чего направились в наш номер отдохнуть.


«Сегодня захотелось расплакаться. Становится все труднее отгонять плохие мысли».


После беспокойной ночи мы встали, оделись и спустились в ресторан завтракать. Я не могла заставить себя сфокусировать внимание на предстоящем дне, на том, ради чего мы сюда прилетели. На какое-то время я брала себя в руки, глубоко дыша или приказывая себе собраться, но через несколько минут внутренняя опустошенность ощущалась еще сильнее. Я ужасно на себя разозлилась. Прекрати ныть! Хватит! Ты должна помочь дочери. Ты ничего не добьешься, если будешь целыми днями лить слезы и упиваться своим горем. Однако не так-то просто «вытащить себя из болота», когда малейшее движение и даже вдох дается с большим трудом. Пока я сопела над своей чашкой чая, Джерри сказал мне: «Кейт, ты не обязана это делать. Мы можем не заниматься всем этим. Отменить эти пресс-конференции не составит труда». Я знала, что он хотел помочь мне, но еще я знала, что не прощу себе, если мы не завершим начатое.

После знакомства с британским послом в Испании, британским консулом в Мадриде и сотрудницей департамента правосудия и внутренних дел у нас был запланирован разговор с представителями трех испанских неправительственных организаций (НПО), занимающихся случаями пропажи детей и детской эксплуатации. И Джерри, и я немного нервничали перед этой встречей. Понимая, что множество случаев похищения детей не получили и доли той огласки, какую имело происшедшее с Мадлен, мы побаивались, что к нам отнесутся прохладно.

Как выяснилось, мы ошиблись. Нам был оказан самый теплый прием. «Слава Богу, что вы этим занимаетесь! — сказали люди из НПО. — Мы очень благодарны вам за то, что вы привлекаете внимание к проблеме похищения детей». Целый час они рассказывали нам, какого размаха эта беда достигла в Испании и с какими трудностями им приходится сталкиваться. Несмотря на то что в последнее время ситуация несколько улучшилась (к примеру, пару лет назад хранение детской порнографии наконец стало считаться в Испании уголовным преступлением), они полагали, что многие случаи сексуального насилия над детьми, распространения детской порнографии и торговли детьми по-прежнему замалчиваются. Власти и даже обычные люди, похоже, не желали признавать, что подобное происходит в их стране.

Представители НПО были так красноречивы в описании этих ужасающих фактов, приводили такую ошеломляющую статистику, что я в конце концов не выдержала и ушла в туалет, чтобы скрыть слезы. Опираясь на раковину, я посмотрела на глядящие на меня из зеркала красные распухшие глаза, на покрывшееся розовыми пятнами лицо. Ну же, Кейт, соберись! Сделай глубокий вдох и медленно выдохни. Еще раз. Медленнее. Спокойно. Спокойно. Я смочила пару бумажных носовых платков в холодной воде и прижала их к глазам и щекам. Потом несколько раз с усилием моргнула, чтобы придать своему лицу хоть какое-то подобие спокойствия. Сделав последний глубокий вдох, с несколько просветлевшим разумом я вышла к Джерри и Кларенсу, и мы отправились на запланированную пресс-конференцию, за которой последовало несколько коротких интервью.

Днем мы встретились с синьором Рубалькаба, испанским министром внутренних дел. Он внимательно выслушал нас, был вежлив и явно сочувствовал нам. Он показал нам материалы дела о похищении Мадлен, которое уже завела испанская полиция, что очень ободрило нас. Я помню две вещи, которые сказал нам сеньор Рубалькаба: «Мы относимся к Мадлен как к одной из нас» и «Со временем люди могут о чем-то забыть. Приходите ко мне в любое время и напоминайте». Конечно, я не могу знать, насколько искренними были оба эти заявления, но его сопереживание казалось неподдельным. Мы были благодарны ему за слова поддержки.

Когда очередной день подходит к концу, а ты все так же не знаешь, где твой ребенок, подобные проблески оптимизма могут угаснуть очень быстро. Тем вечером, когда мы летели обратно в Португалию, на ход моих мыслей, несомненно, наложило отпечаток то, что мы услышали от представителей НПО.


«Летим домой. Очень грустно. Снова думаю только о Мадлен, о ее страхах, ее боли. На этой неделе меня посетило слишком много плохих мыслей. Как мне жить дальше, зная, что ее жизнь могла на этом и закончиться?»


Суббота, 2 июня. На дела, связанные со следствием или проведением нашей кампании, нередко уходило и время, предназначенное для семьи. Так было и в тот день. Прежде чем отвести детей на пляж Прайя-да-Роша, Джерри засел за компьютер, чтобы ответить на электронные письма, накопившиеся за то время, пока мы были в Мадриде. А мне нужно был написать письмо Джоан Роулинг. Пару недель назад одна моя знакомая упомянула, что в июле Джоан собирается выпустить новую книгу о Гарри Поттере, и предложила связаться с ней и узнать, не сможет ли она, проводя рекламную кампанию своей книги, как-то привлечь внимание к Мадлен.

«В июле? — воскликнула я тогда. — В июле

Нет, Мадлен наверняка к этому времени вернется. Я панически боялась думать, что это может не произойти, что моя подруга допускает мысль, что это может не произойти. Подобное у меня в голове не укладывалось. Мне было крайне необходимо, чтобы Мадлен вернулась завтра, через час, в следующую минуту. Но вот прошло несколько недель, и я обращаюсь за помощью к известной писательнице. Как же я смогла не сломаться до сих пор? Просто поразительно, что могут выдержать мозг и тело человека, сохраняя при этом жизнеспособность! Ты не понимаешь, как тебе удается продолжать жить, и все же ты дышишь, разговариваешь, двигаешься. Я крепко вцепилась в надежду, что, какую бы помощь ни оказала нам Джоан Роулинг через месяц, в ней уже не будет нужды. Однако этого было недостаточно, чтобы я немного успокоилась, хотя бы на день.


«Снова плакала в постели — ничего не могу с собой поделать… От мыслей о том, как Мадлен страшно, как ей больно, мое сердце разрывается на куски. От мыслей о педофилах мне хочется сорвать с себя кожу. Педофилы, как и психопаты, не являются нормальными человеческими существами. Я никогда не была сторонницей смертной казни, но считаю, что общество нужно оградить от этих людей. Мне все равно, как это будет сделано, но педофилов следует навсегда лишить каких бы то ни было контактов с детьми».


Джоан Роулинг не отказала в помощи, и мы очень благодарны ей за это. Когда 21 июля поступила в продажу ее книга «Гарри Поттер и Дары Смерти», она по настоянию писательницы распространялась с новой листовкой о Мадлен.

В воскресенье, 3 июня, ровно через месяц после похищения Мадлен, мы с Джерри открылись друг другу чуточку больше, поделились мыслями, которые до сих пор не могли или не были готовы произносить вслух.

Мы были одни и работали за компьютерами. Было тихо, горел неяркий свет. Не помню, как начался этот разговор, но я рада, что это случилось. Мы заговорили о том, какое сильное чувство вины гложет нас из-за того, что в тот злополучный день мы не были в нашем номере рядом с детьми; о том, почему мы, уходя, не заперли стеклянную дверь. Теперь нам даже было трудно понять, как могли мы быть такими беспечными. Мы вслух допустили, что Мадлен уже нет в живых, что мы, возможно, так никогда и не узнаем, что с ней произошло. Сможем ли мы вернуться в наш дом, в дом, который мы делили с ней? Или нам лучше переехать? Куда? Мы поговорили о своем намерении сделать все возможное, чтобы не позволить подобному случиться с другими, чтобы уберечь другие семьи от того, через что проходили мы. Нам было нужно, чтобы весь этот ужас принес пользу если не нам, то хоть кому-нибудь.

Для меня поделиться этими сокровенными мыслями было все равно что вскрыть нарыв. Когда я призналась в своих страхах и сомнениях, выставила их напоказ, поделилась ими с единственным человеком, который испытывал их в той же степени, мне вдруг стало немного проще их осознавать. Воспрянув духом и наконец немного расслабившись, я той ночью спала безмятежным сном впервые за много-много дней.


В начале июня Джерри позвонил руководитель отдела связей министерства иностранных дел. Он сообщил об озабоченности правительства тем, что Кларенс стал «слишком заметен». Не знаю, что именно он хотел этим сказать. Кларенс действительно был весьма активен, и, возможно, из-за своей открытости и общительности ему не удавалось находиться в тени, как того хотели в министерстве иностранных дел. Быть может, это привлекало внимание к тому факту, что правительство все еще предоставляет нам специалиста по связям со СМИ, из-за чего задавались неудобные вопросы. С момента исчезновения Мадлен прошел месяц, так что они таким образом могли просто мягко указать на то, что нам пора найти собственного помощника.

Как бы то ни было, Джерри предложили на средства «Фонда Мадлен» нанять кого-то, кто заменит Кларенса, когда мы совершим все запланированные в рамках нашей кампании поездки. Джерри неохотно согласился. Мы не думали, что нам придется выплачивать зарплату из средств фонда, предназначенных для того, чтобы покрывать расходы на поиски Мадлен. Когда фонд создавался, нам не приходило в голову, что подобного рода помощь будет нам нужна и через месяц. Не зная, сколько все это продлится, мы не могли предугадать, на сколько хватит этих денег.

В понедельник, 4 июня, мы записали видеообращение, которое должны были показать на следующий день в передаче «Полицейский надзор». Эта телепрограмма канала Би-би-си не раз помогала полиции раскрывать преступления, используя информацию, полученную от зрителей. Наше обращение было адресовано в первую очередь британским туристам, которые находились в Алгарве во время похищения Мадлен.

К нашему огромному разочарованию «Полицейскому надзору» не разрешили снимать воссозданное похищение Мадлен, на что мы очень рассчитывали, надеясь, что это поможет найти новых свидетелей. В Великобритании полиция часто показывает реконструкцию преступлений в передачах наподобие «Полицейского надзора» или на новостных каналах, но нам сообщили, что в нашем случае это невозможно ни в Португалии, ни в Великобритании из-за закона о тайне следствия. Нам позволили показать в передаче пижаму, похожую на ту, в которой была Мадлен, что было очень важно, потому что в некоторых репортажах ошибочно сообщалось, что ее пижама была белой.


Среда, 6 июня. Сегодня мы снова улетели из Португалии, на этот раз в Берлин и Амстердам. Для этого перелета с тремя остановками нам предложил самолет один из директоров «Нетджетс», компании, которая продает реактивные самолеты на условии частичного владения. Предложение это мы приняли с благодарностью, исходя из тех же соображений, по которым раньше приняли помощь сэра Филипа Грина, чей самолет доставил нас в Рим. И снова нас сопровождала небольшая группа журналистов.

Наша программа в Берлине была довольно насыщенной, но все прошло гладко благодаря знаменитой немецкой пунктуальности. Сразу после записи интервью для телевидения нас отвезли на встречу с послом Питером Торри. Это милейший человек, отец трех дочерей.

Затем состоялась печально известная пресс-конференция. Печально известная из-за той шумихи, которую подняли британская пресса и общественность. Наша реакция на это была далеко не так драматична, несмотря на газетные заголовки наподобие «Макканны потрясены инсинуациями журналистки» в «Миррор». Сыр-бор загорелся, когда Сабина Мюллер, немецкая радиоведущая, спросила нас: «Как вы относитесь к тому, что все больше и больше людей, указывая на вас, говорят, что вы ведете себя не так, как вела бы обычная семья после похищения ребенка, и даже предполагают, что вы сами можете быть причастны к этому?» Несмотря на гомон ошеломления, прокатившийся по студии, сначала я не обратила внимания на ее последние семь слов, потому что сконцентрировалась на первой части вопроса, которая касалась критики, вызванной нашей активностью в ходе европейской кампании.

Некоторым комментаторам не давало покоя то, что мы общались с политиками, НПО и журналистами, не впадая каждый раз в истерику, как будто способность сохранять хотя бы видимое спокойствие на людях — нечто зазорное. То, что я продолжала жить и даже могла что-то делать без Мадлен, хоть это и происходило, как говорится, «на автопилоте», для меня самой всегда было загадкой, и я понимаю, почему некоторые люди, не побывавшие на нашем месте, находят это странным. Я ответила, что таких критиков совсем немного, и лишь после того, как Джерри твердо произнес: «Ни Кейт, ни я никоим образом не причастны к этому похищению», до меня дошел смысл второй части вопроса. «Это первый случай, когда из нас делают подозреваемых, — продолжил он. — У португальской полиции таких мыслей не возникает».

Видит Бог, меня охватывает желание посочувствовать своему любимому мужу и самой себе, когда я вспоминаю, насколько доверчивыми мы были в те дни. Как могли мы вот так убежденно и от чистого сердца делать подобные заявления? Тот факт, что мы могли и делали это, объясняет, почему для нас стало таким потрясением, когда через два месяца общественное мнение обратилось против нас. Мы знали, что невиновны, и были уверены, что полиция тоже это знает. Несмотря на то, что произошло впоследствии, мы по-прежнему в этом уверены.

Теперь нам предстояло встретиться с заместителем министра юстиции, который передал нам отчет о прошедшей два дня назад в Берлине конференции, посвященной проблемам детской безопасности. За обедом я просмотрела этот документ. В нем говорилось о стремительном росте объемов детской порнографии и о том, как Интернет превратил эту омерзительную болезнь нашего общества в индустрию с миллиардными оборотами. Я так и не смогла ничего съесть.

Последняя наша встреча в тот день была с бургомистром Берлина Клаусом Воверайтом. Мы слышали, что это яркий и харизматичный человек, которого в городе любят и считают местной знаменитостью. Если популярность и уважение, которыми он пользовался у жителей Берлина, могли оказаться полезными для Мадлен, мы были только рады постоять рядом с ним перед журналистами и фотографами, когда он обращался к своим соотечественникам с призывом помочь.

После официальной программы перед отъездом в Амстердам у нас был запланирован небольшой отдых. Однако в три часа нам доставили послание британской полиции с требованием немедленно явиться в британское посольство. «Что случилось?» Едва мы произнесли эти слова, последовал ответ: «Простите, мы не знаем».

Голова идет кругом. Слезы. Ее нашли? Она умерла? Однажды мы уже пережили такое и теперь не могли поверить, что это происходит снова. Но как не поверить, если мы уже сидели, взявшись за руки, на заднем сиденье машины, плача, дрожа и молясь. Прошу тебя, Господи, пусть это будут хорошие новости! Умоляю, Господи, пусть с Мадлен будет все хорошо!

В посольстве нас встретили посол Торри и Дэвид Коннолли, представитель ведомства по борьбе с организованной преступностью (ВБОП). Дэвид извинился за то, что заставил нас двадцать минут волноваться, и заверил, что не произошло ничего необычного. Только тогда я смогла снова дышать полной грудью. Оказалось, что в испанскую полицию поступил звонок с аргентинского мобильного телефона от человека, назвавшегося Вальтером, который сказал, что обладает какой-то информацией о Мадлен, но говорить будет только с Джерри и со мной. Посовещавшись с португальскими коллегами, испанские полицейские следователи пришли к выводу, что это может быть важно. Испанские сыщики хотели позвонить Вальтеру и договориться о разговоре с нами.

Дэвид предупредил нас, что это может оказаться мистификацией, но существовала вероятность и того, что этот человек не обманывал. Возможно, это был сам похититель, который хотел потребовать выкуп. Сердце у меня забилось учащенно. Я не позволяла себе надеяться на что-то хорошее, зная, как больно будет падать с небес на землю, если эти надежды не оправдаются. И все же трудно было принуждать себя думать только о плохом.

Дэвид коротко описал Джерри, как будут развиваться события. Мы с Джерри примем звонок в главном берлинском отделении полиции. Джерри проинструктировали, как он должен разговаривать, какие вопросы задавать и как отвечать самому. Пока мы дожидались ответа испанских властей, к нам присоединились два немецких специалиста по переговорам с похитителями. Все члены работавшей с нами команды казались настоящими профессионалами с большим опытом работы, что очень поддерживало нас, пока тянулись мучительно долгие минуты бездействия.

В 5 часов по местному времени испанская полиция позвонила Вальтеру. На звонок никто не ответил. Я думала, что не переживу этого.

Нам предложили три варианта развития событий: мы могли поехать в Великобританию, где были наилучшие условия для проведения таких операций; мы могли остаться в Берлине на тот случай, если власти все же сумеют выйти на связь с Вальтером; мы могли уехать в Амстердам, как и планировали. После некоторых колебаний, мы решили, что это был, скорее всего, фальшивый звонок, и потому нам стоит ехать в Амстердам. Этот случай уже и так причинил нам много боли, и мы не хотели из-за него отказываться от важной поездки. К тому же с нами можно было легко связаться в любой момент.

Дело несколько усложнилось тем, что путешествующие с нами журналисты, которые ждали сообщения о том, когда вылетает наш самолет, уже начали строить догадки о причине задержки. Кларенс едва успевал отвечать на вопросы, пока не раскрывая сути дела, но мы не сомневались, что журналисты скоро разузнают, что произошло. Нам меньше всего было нужно, чтобы вокруг нас раздули очередную громкую и надуманную сенсацию. Если бы звонок Вальтера оказался не ложным — что, конечно же, было маловероятным, — кто знает, как это повлияло бы на переговоры?

Как позже выяснилось, то был первый и последний раз, когда мы слышали о Вальтере. Но это хорошая иллюстрация (если в каких-то иллюстрациях вообще есть необходимость) того, насколько неразумно мы поступили, позволив журналистам сопровождать нас.

Самолет компании «Нетджетс» поднялся в воздух вскоре после 19:30, на несколько часов позже, чем было запланировано. К тому времени я была уже настолько взвинчена, что согласилась выпить джина с тоником, чтобы хоть немного успокоиться. Насколько я помню, тогда я впервые после исчезновения Мадлен выпила что-то крепче чая или кофе. К счастью, это помогло мне расслабиться, пусть и ненадолго.

Когда мы приземлились в аэропорту Схипол, мною овладели уже знакомые ощущения: сжималось горло, жгучие слезы стояли в глазах, было больно в груди. Боже, Боже, как же это пережить? С Амстердамом у нас было связано так много счастливых воспоминаний, ведь мы прожили здесь вместе с Мадлен целый год. Как нам возвращаться сюда без нее? Прости меня, Мадлен! Прости!

Было поздно, и у нас с Джерри уже не осталось сил после пережитого в этот день стресса. Прибыв в Амстердам, мы извинились и отменили запланированное интервью, которое должно было состояться двумя часами ранее.

Невероятно, но продюсеров это разозлило. Я уже научилась мириться с бездушной реакцией людей — за эти годы нам не раз приходилось видеть подобное, в основном так вели себя журналисты-международники. Некоторые люди становятся очень воинственными, когда мы не даем им то, чего они от нас хотят. Один журналист в порыве гнева даже швырнул микрофон на пол. Посмотришь на таких, и складывается впечатление, будто все новости, события и «человеческие истории» существуют единственно ради того, чтобы им было о чем писать, будто мы и вся ситуация с Мадлен — не более чем материал для их эфиров и колонок. Конечно, это очень неприятно, но мы привыкли. Какой смысл бороться с этим? Мы движемся дальше.

В тот вечер мы все же дали короткое интервью в нашем гостиничном номере одной милой женщине по имени Элеанор, журналистке католического еженедельника «Тэблет». Это интервью больше походило на дружескую беседу, и никогда раньше в присутствии журналиста мы не чувствовали себя так свободно и расслабленно. После этого, около десяти часов, к нам пришли несколько наших амстердамских друзей. Когда они стали обнимать меня, мне хотелось, чтобы это продолжалось как можно дольше. Я знала, что как только отступлю на шаг и посмотрю на них, их лица мгновенно напомнят мне о днях, проведенных здесь с Мадлен. Я одновременно испытывала и боль, и радость от встречи с близкими друзьями. Мы никогда не думали, что нам придется свидеться с ними без Мадлен. Эти люди вместе с нами ели праздничный торт на ее первом дне рождения. Это неполное воссоединение казалось мне несообразным, лишенным смысла.

Следующий день прошел в таком же напряженном режиме, как и дни нашего пребывания в Мадриде и Берлине. Мы встретились с послом, британским представителем по связям с нидерландской государственной полицией, генеральным консулом и политическим советником при правительстве. Поговорили мы и с координатором государственной полиции по делам пропавших людей. Во время этого разговора вскоре стало понятно, насколько далеко вперед по сравнению со многими странами ушли Нидерланды в деле розыска пропавших детей. В этой стране работают удивительно четко налаженные и продуманные схемы действий для таких случаев. Да и сам факт, что у них существуют такие схемы, ставит их впереди большинства европейских стран. Нам дали книги, в которых говорится о том, что делать и как себя вести, общаясь с представителями СМИ, если у вас пропал ребенок (к сожалению, на нидерландском языке и немного поздно для нас) — важнейший источник информации и руководство для семей, внезапно попавших в эти страшные обстоятельства.

Еще мы встретились с Шарлоттой из «Чайлд фокус», бельгийской неправительственной организации, занимающейся проблемами похищенных и эксплуатируемых детей. После волны насилия и убийств детей, захлестнувшей страну в девяностые, Бельгия взялась искоренять эти гнусные преступления. Создание «Чайлд фокус» в 1997-м было частью этой стратегии. Шарлотта сказала, что в «Чайлд фокус» она занимается делом Мадлен, и это нас поразило. Мы не могли поверить, что в Бельгии есть женщина, которая делает это официально. Меня охватило такое чувство благодарности, что я разрыдалась. И печальные новости, и добрые вести заставляли меня плакать. Сколько же слез я пролила за это время! Те, кто критиковал нас за излишнюю сдержанность и сухость, не видели и малой доли моих слез.

После нескольких интервью для национального телевидения и радио, включая «Опспоринг ферзохт», нидерландский эквивалент «Полицейского надзора», мы отправились в аэропорт и полетели обратно в Алгарве. Мне нужно было увидеть прекрасные улыбки Шона и Амели, услышать их смешной лепет, ощутить их жадные объятия, их сладкое детское дыхание. Но скоро мне пришлось снова ненадолго расстаться с близняшками. Нас с Джерри пригласили в Лагуш на посвященный Мадлен музыкальный марафон. Мы оба буквально падали с ног от усталости, но нам хотелось показать, что мы безмерно благодарны за эту поддержку. Музыка была просто фантастической, и мы были счастливы при виде выступавших детей, которые посвящали свои номера Мадлен. Когда мы немного расслабились, на сцену вышли четыре юных рэпера. Они были такими забавными и заводными, что я рассмеялась. Это было одновременно и хорошо и плохо: я сразу представила себе, какие противоречивые комментарии это может вызвать. Веселость тут же испарилась, и на смену ей пришло чувство отвращения к самой себе за то, что я вообще могу смеяться. Такой будет жизнь без Мадлен? Я так и не смогу до ее возвращения засмеяться на людях или ощутить легкость и искреннюю радость?

12 МАРОККО

Воскресенье, 10 июня. Рабат, Марокко. Перед выездом в аэропорт я на свою голову решила почитать «Дейли экспресс» и наткнулась на большую (две страницы с фотографией кишащего людьми рынка) статью о торговле детьми в Марокко.


«Я отказываюсь верить, что наша милая маленькая Мадлен могла пройти через такое! Прошу, Господи, умоляю, защити ее! Она любит нас, Господи. Пожалуйста, верни ее нам!»


Вообще-то нам повезло, что мы смогли долететь до Рабата. Впрочем, слово «повезло» вряд ли здесь уместно. Реактивный самолет, на котором мы должны были лететь, был неисправен, и вместо него нам был предоставлен довоенный винтовой самолет. Он был слишком мал, чтобы вместить всех пассажиров, поэтому ему пришлось сделать два рейса, чтобы переправить всю нашу группу в Марокко. Я летать не люблю, но этот перелет был действительно страшным. В салоне, напоминавшем огромную металлическую трубу, было около двадцати сидений. Кабина пилота от салона не была отгорожена. Полок для багажа не имелось. Спасательных жилетов тоже не было. Об обслуживании в полете речь тем более не шла (хорошо, что я съела бутерброд в аэропорту). Конечно же, меня смущало не отсутствие удобств, просто в этом самолете я не чувствовала себя в безопасности. Мое разыгравшееся воображение рисовало самые жуткие картины, но больше всего я боялась не того, что мы погибнем, а что наша гибель сделает всех наших детей сиротами. Трудно оставаться рассудительным, когда уже и не помнишь, что такое покой.

Справедливости ради нужно сказать, что полет прошел без каких-либо происшествий. Помню, что меня удивила строгость марокканских таможенников: когда мы приземлились, меня попросили заполнить анкету, в которой среди прочих пунктов был и «цель визита». Но на самом деле всей этой строгости грош цена, потому что, насколько мне известно, их система безопасности работает очень плохо.

В аэропорту нас встретила мисс Бидди Бретт-Рукс, глава британского консульства в Касабланке. Выглядела она в полном соответствии со своим именем: добрая женщина, истинная англичанка. Первым делом мы поехали в гостиницу, где должна была состояться встреча с английскими журналистами из Ай-ти-эн. Они хотели показать нам записанное ими интервью с норвежкой по имени Мари Олли.

О Мари Олли мы узнали лишь двумя днями ранее. 9 мая она видела похожую на Мадлен девочку на заправочной станции в пригороде Марракеша. Пока ее муж заливал бензин в бак, Мари зашла в магазинчик при заправке, чтобы купить воды. Там она увидела мужчину со светловолосой девочкой примерно четырех лет, которая была бледной и уставшей. Мари услышала, как девочка спросила мужчину на английском: «Мы скоро увидим маму?», на что тот ответил: «Скоро». Но лишь вернувшись домой, в Коста-дель-Соль, следующим вечером, Мари и ее муж узнали о похищении Мадлен.

В интервью Ай-ти-эн Мари заявила, что, увидев фотографию Мадлен, сразу же узнала в ней девочку, которую встретила в Марракеше, и тут же позвонила в испанскую полицию. Мы с Джерри смотрели интервью с тяжелым сердцем. Это было не только мучительно больно, но и очень встревожило нас. Насколько мы могли заключить, эта версия не была должным образом проработана. Прошел уже месяц, а Мари даже не была формально допрошена. Это было невыносимо. Речь шла о жизни нашей дочери, а не о какой-нибудь украденной из машины магнитоле.

Было уже довольно поздно, когда мы прибыли в резиденцию посла, где нам предстояло провести ночь. Утром во время встречи с работниками консульства мы услышали от атташе британской полиции, координатора международной антитеррористической деятельности, что Марокко — полицейское государство с разветвленной сетью агентов и системой сбора информации. Если Мадлен находится здесь, заверил он нас, ее обязательно найдут. За время нашего визита в Марокко эти слова нам повторили не один раз.

Еще мы поговорили с президентом Ligue Marocaine pour la Protection de l’Enfance (Марокканской лиги защиты детей), местным эквивалентом британского Национального общества защиты детей от жестокого обращения, и побывали в офисе неправительственной организации «Touche Pas à Mon Enfant» («Руки прочь от моего ребенка»). Она занимает верхний этаж очень темного здания, похожего на многоквартирный дом. И снова мы были потрясены и тронуты добротой этих прекрасных людей и тем, какая огромная работа делается для спасения Мадлен.

В тот день мы смогли пообщаться с несколькими высокопоставленными и влиятельными лицами, в том числе с министром внутренних дел господином Бенмусса и главой полиции Чарки Драиссом. Незадолго до этого полицейский атташе рассказал нам, что для проведения подобных встреч требуется разрешение самого короля. И господин Бенмусса, и господин Драисс повторили главный посыл этого дня: «Мы вам поможем. Если Мадлен здесь, мы найдем ее».

Когда мы ехали в Observatoire Nationale des Droits de l’Enfant (Национальный наблюдательный комитет по правам ребенка) — эта организация финансируется из дворца, — внезапно перед нами возникла толпа ребятишек. Их, наверное, было больше сотни, и все они держали фотографии Мадлен с надписью «Все дети Марокко с тобой, Мадлен» вверху и словами «Верните Мадлен» внизу. С сияющими лицами они скандировали: «Мадлен! Мадлен! Мадлен!» Эта встреча была настолько же поразительна, насколько и неожиданна, и мы не смогли сдержать улыбки. Я снова расплакалась, но теперь это были слезы радости. Невозможно было не проникнуться их энтузиазмом, не восхищаться их природной красотой и невинностью. Если бы кому-то требовалось напомнить, какую особенную и важную роль играют дети в нашей жизни, для этого было бы достаточно на секунду поместить его в компанию наших новых маленьких друзей.

В Наблюдательном комитете мы узнали, что ядром любого марокканского населенного пункта является не муниципалитет и не полицейский участок, а медицинское учреждение. Соответственно, было принято решение создать компьютерную сеть, объединяющую все марокканские медицинские учреждения (включая, что очень важно, и расположенные в сельских районах), которая уже была готова к запуску. Также к нашему приезду в Рабат была создана специальная интернет-страница о Мадлен. Для нас стало полнейшей неожиданностью предложение нажать на кнопку «пуск», активирующую не только новую марокканскую сеть, но и страничку Мадлен, тем самым сообщая всем медицинским центрам страны о ее исчезновении и о том, что ведутся ее поиски.


«Хороший день (если день может быть хорошим без Мадлен). Обнадеживающая, позитивная поездка. Мы даже надеемся, что Мадлен действительно здесь. Как же я жду того дня, когда смогу снова обнять мою Мадлен! Целую тебя!»


В последнее утро нашего пребывания в Марокко наша переводчица устроила нам встречу с министром по делам ислама, который был ее свекром. Я давно хотела поговорить с каким-нибудь исламским религиозным лидером, чтобы заручиться поддержкой мусульманского сообщества. Министр — ученый, высокопоставленное духовное лицо и советник короля — оказался добрым и отзывчивым человеком. Мы рассказали ему, что проживаем в Лестере, городе многих культур, где люди разных верований молятся за Мадлен, и объяснили, насколько это для нас важно. Я спросила, не мог бы он призвать местных мусульман молиться за нашу девочку и за всех пропавших детей, и он пообещал сделать это, добавив, что не сомневается в нашем скором воссоединении с дочерью.

Перед отъездом из Марокко нам позвонил британский полицейский атташе. Он сообщил, что к тому времени, когда полиция запросила записи с камер видеонаблюдения, установленные на той заправочной станции в Марракеше, где Мари Олли, по ее словам, видела Мадлен, все записи, сделанные до 14 мая, уже были стерты. Полицейские побывали на заправке вскоре после сигнала Мари и выяснили, что системы видеонаблюдения на ней нет. Как оказалось, они проверили только двор, а камеру в магазине просто не заметили. Когда о существовании этой камеры наконец стало известно полиции, было уже слишком поздно.

Это было убийственное известие. Если этой девочкой действительно была Мадлен, к этому времени она уже могла вернуться к нам. Если же нет, мы, по крайней мере, не принимали бы это свидетельство во внимание и расстались бы с надеждой на то, что оно может к чему-то привести. Мы же до сих пор не знаем, была ли та девочка нашей дочерью, и, может быть, никогда уже этого не узнаем.

Обратно в Португалию мы полетели на реактивном самолете. В лиссабонском аэропорту мы попрощались с Кларенсом. Он возвращался домой, к семье и своему отделу мониторинга средств массовой информации. За прошедшие три недели он проделал для нас фантастическую работу. Трудно поверить, что за этот срок мы успели сделать так много. Но главным для нас было то, что мы знали: Кларенсу действительно небезразлична судьба Мадлен, и он будет продолжать помогать нам всеми возможными способами. Тогда мы не могли предвидеть, что вскоре он снова к нам присоединится, и нам даже в голову не могло прийти, что и через четыре года он будет бок о бок с нами отстаивать интересы Мадлен.

Пока же мы готовились к встрече с Жюстин МакГиннесс, координатором кампании «Найти Мадлен», которая должна была прибыть 22 июня, на пятидесятый день без Мадлен.

Когда мы вернулись в Прайя-да-Луш, нам взахлеб стали рассказывать о проделках тети Энн и дяди Майкла (чего только стоит их предложение: «А давайте вымажем спальню детским кремом!»). Впрочем, я была рада, что детям было весело.

Поездка в Марокко отняла у нас много сил, но мы осознавали, что они потрачены не зря. Сейчас, вспоминая о том времени, мы порой задумываемся, насколько искренними в своем желании помочь были некоторые из тех облеченных властью лиц, с которыми мы встречались за время нашей кампании? Не давались ли эти обещания лишь для красного словца? Когда внимание всего мира было приковано к нам и к каждому, с кем мы имели дело, их согласие встречаться с нами не было ли в большей степени продиктовано стремлением избежать возможной критики со стороны международной общественности, чем желанием помочь Мадлен? Но помощь НПО была неоценима, и я ни секунды не сомневаюсь, что их представители, преданные делу розыска пропавших детей, помогали нам искренне и бескорыстно. Как минимум, мы добились того, что о нас узнали в Европе и Северной Африке, что могло и до сих пор может увеличить шансы найти Мадлен.


Охваченные желанием узнать, как продвигается следствие, проводимое судебной полицией, через два дня мы съездили в Портиман и встретились с Гильермину Энкарнасаном и Луисом Невесом. Когда мы находились там, Невесу позвонили. Звонок явно его встревожил и даже рассердил. Нидерландская газета «Де Телеграф», рассказал он нам, сообщила, что в их редакцию пришло письмо от человека, назвавшего себя похитителем Мадлен. В письме было сказано, что ее тело захоронено в десяти милях от Лагуша, в районе Одиаксере.

Газеты и прочие средства массовой информации по всей Европе получали множество подобного рода писем и звонков. Это обращение было выделено из прочих по той причине, что письмо это было очень похоже на другое послание, полученное год назад, в котором указывалось местонахождение двух девочек, похищенных в Бельгии. Их нашли в тот же день, правда в пятнадцати километрах от указанного места.

Около сотни репортеров в это время уже ехали в Одиаксере искать тело Мадлен. Быть может, сейчас я пишу об этом слишком сухо, но тогда, поверьте, я была сама не своя от волнения. Ощущение было такое, будто действительность обрушилась на меня ледяным, удушающим водопадом так, что трудно было дышать. Помню, как вышла из кабинета и закрылась в туалете. Но в этой крошечной кабинке парализующий страх только усилился. Я достала свой мобильный, набрала текстовое сообщение и послала его шести членам семьи и друзьям (про себя я называла их «молящаяся группа»): «Молитесь за Мадлен». После этого я вернулась в кабинет. Кто-то из «молящейся группы» прислал ответ: «Конечно. Есть новости?» Мое молчание было красноречивее любого ответа.

Джерри воспринял это известие внешне более спокойно, чем я, хотя, думаю, в глубине души он испытывал такой же сильный страх и неуверенность. «Кейт, кому ты веришь? — попытался он успокоить меня. — Газете, которой нужно тиражи поднимать?»

К счастью, он оказался прав. Следователи связались с нидерландскими журналистами, чтобы сравнить два письма, и пришли к выводу, что они совершенно разные. Проведенные в тот же день поиски в указанном месте также не дали результатов. Интересно, что двое работников поисково-спасательной службы, которые по собственной инициативе еще в мае приезжали из Прайя-да-Луш, чтобы чем-то помочь, вечером позвонили Сэнди и заверили его, что обыскали весь район и не обнаружили там ничего страшного. С этими ребятами мы встречались в прошлом месяце, и они оба — хорошие, достойные люди. Они не могли даже вообразить, какое облегчение принесли мне их звонки.

В отношениях между людьми бывают взлеты и падения, и наше сотрудничество с судебной полицией, хоть и довольно ровное в целом, не было исключением. Вечером 17 июня канал «Скай ньюс», ссылаясь на заявление португальских полицейских, сообщил, что мы и наши друзья «загрязнили» место преступления в номере 5А. Я была в ярости. Во-первых, это было нечестно: сохранение места преступления нетронутым является обязанностью полицейских, и заниматься этим должен был опытный сотрудник. Во-вторых, это не соответствовало действительности. Следственный отдел четко указал (что было подтверждено полицейскими документами, обнародованными в следующем году), что значительное загрязнение места преступления произошло из-за того, что в номер 5А до экспертов-криминалистов попали полицейские собаки. И в-третьих, это заявление было очень обидным. Тот, кто его сделал, предположил, что мы сами уничтожили улики, которые могли помочь отыскать нашу дочь. Это было самое неприятное.

На следующее утро Джерри, желая получить объяснения и добиться опровержения заявления судебной полиции, сделал несколько звонков: Рикарду Паива, британскому консулу Биллу Хендерсону, послу Джону Баку и старшему инспектору Бобу Смоллу.

Нам сказали, что представитель СП, главный инспектор Олегарио де Соуза приносит свои извинения. Через пару дней он пришел к нам с Гильермину Энкарнасаном. Выглядел он смущенным и признался, что попал в «ловушку журналистов». Мы как никто другой знали, что для общения с представителями СМИ нужен определенный навык, а у Соуза его не было. В португальской полиции не существует должности представителя для общения со СМИ, и на него возложили эти обязанности, думаю, главным образом потому, что он хорошо владел английским.

Из-за ограничений, прописанных в законе о неразглашении судебной тайны, у полиции обычно не возникает поводов общаться с прессой, по крайней мере, официально. Беспрецедентные попытки судебной полиции удовлетворить запросы международных СМИ, вероятно, были одной из причин недовольства португальских журналистов «особым отношением» к нам.



Беззаботные дни в новозеландском отеле «Девон», медовый месяц у озера Тахо и на острове Мауи. Мы с Джерри чувствовали себя самой счастливой парой в мире.




Появление Мадлен, а за ней Шона и Амели (внизу слева) наполнило нашу жизнь смыслом.



Наша замечательная семья и прекрасные друзья поддерживали нас и в лучшие, и в худшие времена. Мадлен с дедушкой Джонни (слева); тетя Триш, бабушка Макканн, Шон и Амели (в центре); дедушка и бабушка Хили (внизу)



С Мишель в 1997-м и Фионой (внизу) на ее свадьбе в Умбрии. 2003-й.




Наша семья из пяти человек. В жизни не существует большего счастья.



Апрель 2007-го: за неделю до нашего отъезда в Португалию. Такой я запомнила нашу Мадлен. Счастливой и любящей жизнь… Особенно мороженое!



Внизу: вид сверху на «Оушен клав уотерсайд гарденс». Отмечены ресторан «Тапас» (А) и наш номер (В).



«Каменное лицо» или «улыбающееся»? На свое усмотрение найдите подходящую фотографию. Ни один из снимков не отображает полную картину



Палка о двух концах. Неусыпное внимание прессы было изнуряющим, но оно было необходимо для поисков Мадлен.



Я ощущаю крепкую связь с Прайя-да-Луш, местом, где в последний раз видела Мадлен. Вверху: церковь Носса Сеньора да Луш; внизу: Роша Негра. Этот снимок я сделала однажды своим мобильным телефоном с «моих камней» на пляже.



По часовой стрелке слева: мы молимся в Святилище Фатимы. Милые дети Рабата, столицы Марокко, тронули наше сердце. Встреча с Папой Римским: очень важный день для нас и особенно для Мадлен. Где бы она ни была, я знаю, что Бог ее не оставил.



Так предположительно могла выглядеть Мадлен в девять лет. Изображение подготовлено Национальным центром США по делам пропавших и эксплуатируемых детей.

Художник использовал наши с Джерри детские фотографии для создания этого портрета Мадлен.



Несколько свидетелей видели подозрительно ведущих себя людей вблизи «Оушен клаб» в течение нескольких дней до похищения Мадлен. Все детали указаны в разделе «Основные свидетельства». Свидетели помогли создать изображения этих людей, которых еще предстоит идентифицировать.



Рисунок, изображающий мужчину с ребенком на руках, которого видела Джейн Таннер 3 мая 2007 года, примерно в то время, когда Мадлен исчезла из номера. Этот человек переходил улицу в месте пересечения Руа Доктор Агостино да Силва и Руа Доктор Франсиско Гентиль Мартинс, на которую выходят окна номера 5А. Его так и не нашли. Вы видели его? Может быть, это были вы или кто-то, кого вы знаете?


Алекс Вулфол как-то дал нам совет не разговаривать с теми журналистами, которые обращаются к нам напрямую. Поскольку все хотели поговорить с нами, это закончилось бы тем, что мы разговаривали бы с ними все время, повторяя одно то же, снова и снова, хотя помочь это ничем не могло. Английские журналисты, привычные к заявлениям, брифингам и пресс-конференциям, работали в своем обычном ключе, что, несомненно, приводило в ужас их португальских коллег, которые предпочитают более свободный стиль общения. В то лето мы также поняли, что в португальской полиции есть люди, которые ежедневно нарушают закон и довольно близко сошлись с несколькими избранными журналистами.

На нашей следующей встрече с Невесом и Энкарнасаном, состоявшейся 28 июня, мы осторожно предложили им пригласить Дани Крюгеля, бывшего служащего южноафриканской полиции, который утверждал, что, соединив систему определения ДНК с технологией спутникового наблюдения, изобрел устройство, позволяющее находить пропавших людей.

Я знаю, что звучит это довольно странно, поэтому позвольте мне вернуться немного назад, чтобы объяснить, что к чему. О Дани и о предложенной им помощи мы узнали из нескольких источников через пару недель после исчезновения Мадлен. Тогда мы были слишком заняты, чтобы обращать внимание на такие эзотерические вещи, да и все надежды мы возлагали на полицейское расследование. В конце мая в Прайя-да-Луш приехала знакомая Дани и стала буквально умолять меня принять его предложение. Она говорила об отзывах южноафриканской полиции, которой эта система уже помогла, о 80 % успеха и о поддержке южноафриканского министра юстиции. То ли под впечатлением от того, что эта юная мать преодолела такое расстояние ради разговора с нами, то ли вследствие того, что мы были на грани отчаяния (сейчас, думая об этом, я бы остановилась на последнем), но к этому времени мы стали более восприимчивы к подобным предложениям.

Нам сказали, что от нас требуется одно — предоставить образец ДНК Мадлен. Отчаяние творит странные вещи с людьми. Мы с Джерри — ученые и с недоверием относимся к эзотерике и сумасшедшим изобретениям. Каким образом может какой-то прибор по одному волоску определить, где находится человек? Это явно невозможно. Сейчас, как и тогда, подобное кажется нам совершенной бессмыслицей. Но нам так отчаянно хотелось найти Мадлен, что мы не смогли отказаться. Мы даже закрыли глаза на то, что система Дани не была протестирована ни одной заслуживающей доверия организацией. Дани казался хорошим человеком (семейный, христианин), да и был таковым. Занимаемая им должность начальника службы охраны и здравоохранения в Центральном технологическом университете города Блумфонтейн указывала на его профессионализм, и он был готов ради Мадлен перевезти свое устройство из Южной Африки в Португалию. Сейчас мне становится очень грустно от мысли о том, как близко к краю мы подошли и какими уязвимыми это делало нас.

Я помню, что разговаривала с Джерри и Сэнди, пытаясь решить, как поступить. Даже Сэнди, который называет все непонятное и нелогичное «бредом», почувствовал, как и мы, что, раз следствие застопорилось, нужно пробовать что угодно. Что нам оставалось? Да и навредить поискам Мадлен это не могло.

Спустя примерно неделю Дани сообщил нам, что получил «сигналы», имеющие отношение к Прайя-да-Луш, но, дабы не ошибиться и точно указать место, где находится Мадлен, ему придется приехать в Алгарве в июле, чтобы задействовать свое устройство на месте. Это показалось разумным (по крайней мере, более разумным, чем пытаться искать ее из Южной Африки).

Когда мы рассказали об этом Луису Невесу и Гильермину Энкарнасану, те, к нашему удивлению, возражать не стали и даже согласились помочь Дани решить вопросы с таможней, тем более что его устройство требовало бережного отношения.

Еще один вопрос, который я задала им в тот день: что они думают по поводу утверждения Фионы, Рейчел и Рассела, что они видели Роберта Мюрата рядом с нашим номером в тот вечер, когда была похищена Мадлен? Неожиданно Луис разволновался. «Этого не было, Кейт!» — выпалил он и заявил, что наши друзья не упоминали об этом в своих показаниях. Несколько опешив от столь категоричного ответа, я стала настаивать, заявила, что мне точно известно: они сообщили об этом не в первых показаниях, а в тех, которые давали после того, как Мюрата объявили arguido, потому что узнали его, увидев по телевизору.

Они просто указали, где и когда видели этого человека и что он предлагал помощь в качестве переводчика. Вот и все. Они не высказывали подозрений и не утверждали, что он виновен. Я не понимаю, почему Невес отмел мой вопрос. Быть может, потому что у него просто не было ответа. Сейчас мне известно, что судебная полиция усиленно прорабатывала линию Мюрата, но безуспешно. Возможно, я просто задела за больное место.

На следующей встрече Невес изменил тактику и рассказал нам, что одна из управляющих «Оушен клаб», Сильвия Батиста (та самая женщина, которая переводила для нас 3 мая), тоже видела в тот вечер Роберта Мюрата у нашего номера.

В моей голове возникали все новые и новые вопросы, не имеющие ответа. Все чаще мне хотелось спрятаться под одеяло, чтобы не видеть всего этого.

13 ВЕТЕР МЕНЯЕТСЯ

В субботу, 30 июня, в португальской газете появилась написанная журналистами Фелицией Кабрита и Маргаридой Давим статья под заголовком «Заговор молчания». Необычное название, учитывая, что в этой стране за разглашение тайны следствия можно угодить в тюрьму. Это была, вероятно, самая первая статья, в которой открыто подвергалась сомнению наша версия событий 3 мая. Авторы статьи ставили под подозрение нас и наших друзей, вообще наши личности и сомневались в нашей непричастности к исчезновению Мадлен.

За несколько дней до этой публикации всем нам — Фионе, Дэвиду, Джейн, Расселу, Мэтту и Рейчел — позвонила какая-то журналистка. Каждый из нас твердо, но вежливо отказал ей в общении, но было понятно, что кто-то не только дал ей номера наших мобильных телефонов, но и наши персональные данные. Обращаясь ко мне, она назвала меня Кейт Хили, хотя под этим именем меня знали до похищения Мадлен, а в последнее время меня всегда называли Кейт Макканн. Джерри она назвала Джеральдом, хотя он этого имени вообще никогда не использует. Ей также было известно, что Джейн и Рассел недавно переехали в Девон.

Кто мог предоставить этой журналистке доступ к нашим показаниям, паспортным данным или каким-то иным официальным документам? Ответ был очевиден. Утечка произошла из судебной полиции. Мы подняли этот вопрос на нашей очередной встрече с Невесом и Энкарнасаном 5 июля. Они согласились: да, утечка скорее всего произошла из СП, но, невзирая на закон о судебной тайне, внутреннее расследование так и не было проведено.

После серии поездок за границу в рамках нашей кампании стало понятно, что СМИ, достигнув в своем интересе к нам наивысшей точки, стали исследовать разные направления. Их аппетит к тому, что будет интересно широкой публике, был воистину ненасытным. Похоже, им уже не было дела до нашей несчастной пропавшей дочери, теперь это было шоу «Кейт и Джерри». Наш друг Джон Корнер давно предсказывал это. Однажды, после интервью с английскими журналистами, он сказал нам: «Все, что их интересует, — это бегаете ли вы еще и какие кроссовки носите. Черт возьми, чем дольше это будет продолжаться, тем будет хуже. Им нужны вы, а не Мадлен».

Мы приняли стратегическое решение: заявить СМИ, что отходим на задний план. Лицом кампании должна быть Мадлен, а не мы. Мы будем, конечно же, продолжать давать интервью в ее интересах, но в остальном, если не произойдет чего-нибудь важного, постараемся держаться в тени и перестанем комментировать повседневные дела. Не было никакого смысла снижать значимость нашей кампании беспрерывными упоминаниями о ней.

Однако, к нашему удивлению, представители СМИ, и особенно фотографы, похоже, не собирались покидать Прайя-да-Луш. Это ставило нас в довольно неудобное положение и привело к некоторым разногласиям с Жюстин Макгиннесс, новым координатором нашей кампании. Поскольку сказать нам было почти нечего, а газетам по-прежнему нужны были все новые и новые наши фотографии, получалось, что мы просто удовлетворяли потребности таблоидов без какой бы то ни было пользы для Мадлен. Не было никакой необходимости изо дня в день заваливать читателей нашими фотографиями, к тому же помимо фотографов оставались и журналисты — кто-то же должен придумывать подписи к снимкам, даже если писать было по сути не о чем. Наверняка именно на этой почве появились многие из нелепых историй, приукрашенные словами, якобы услышанными от нас, или полученные из «источников, близких к Макканнам». Дров в печку СМИ мы не подбрасывали, поэтому в течение июля и августа нередко случалось, что появлявшиеся в португальской прессе критические статьи в наш адрес перекочевывали на первые страницы британских газет.

Объявив о своих намерениях держаться на заднем плане, мы поговорили о том, как с пользой для дела распоряжаться средствами фонда в будущем, если поиски Мадлен затянутся. Поездки в Испанию, Германию, Нидерланды и Марокко открыли нам глаза на истинные масштабы таких проблем, как жестокое обращение с детьми, торговля детьми и эксплуатация детей. Мы осознавали, что должны расширить рамки нашей кампании, чтобы охватить как можно больше жертв этих чудовищных преступлений. Мы, например, узнали, что в Европе до сих пор не существует единой эффективной системы спасения детей. Получая неоценимую помощь и поддержку, мы считали своим моральным долгом попытаться сделать хоть что-то для того, чтобы Европа стала более безопасным местом для детей. Если, не приведи Боже, мы не сможем помочь Мадлен, пусть то, что мы пережили этот кошмар, принесет пользу хоть кому-нибудь.

Сексуальные преступления, в особенности сексуальные преступления против детей во всем мире превратились едва ли не в повседневное явление. К тому же жертвы индустрии детской порнографии становятся все более юными: почти каждому третьему из них нет и шести. От того, что я узнавала, у меня сердце обливалось кровью. Меня как образованного и неравнодушного человека и как мать повергло в ужас то, что я так мало знала об этом. У меня возникло такое чувство, будто до этого я жила на Луне.

Еще одним ценным источником информации была леди Кэтрин Мейер, подруга Шери Блэр, о которой последняя упоминала в телефонном разговоре со мной. Кэтрин, жена бывшего посла Великобритании в США, создала организацию «Родители и похищенные дети вместе» (РПДВ) после того, как ее двоих сыновей похитил ее бывший муж. С тех пор она без устали боролась за привлечение внимания мировой общественности к подобным преступлениям. Я восхищаюсь ею, зная, как преданно и страстно она занимается защитой детей. Она инициативна, решительна, обладает прекрасным чувством юмора и не боится говорить то, что думает. Это незаменимые качества на таком поле деятельности, где столь часто приходится сталкиваться с бюрократизмом и волокитой.

В конце июня Джерри поговорил по телефону с Эрни Алленом, генеральным директором американского Национального центра по делам пропавших и эксплуатируемых детей (НЦДПЭД). Эта организация появилась в 1984-м благодаря усилиям Джона Уолша и его жены Реве, которые сумели убедить конгресс в необходимости этой меры. Когда их шестилетний сын был похищен и убит во Флориде в 1981-м, они прошли через такие же боль и безысходность, какие испытывали сейчас мы. Сегодня НЦДПЭД всячески помогает правоохранительным организациям, расследующим дела о похищении и эксплуатации детей, а также занимается тренировкой и обучением людей, работающих в этой области.

Я вошла в комнату, когда этот продлившийся почти час разговор подходил к концу, и увидела, что мой муж просто-таки светится оптимизмом. Он уже решил лететь в Вашингтон первым же рейсом, чтобы больше узнать о работе НЦДПЭД. Воодушевил Джерри не только позитивный настрой Эрни, но и упомянутые им многочисленные примеры того, как находились пропавшие дети, иногда даже через годы. Надежда действительно была. В таком приподнятом настроении я не видела Джерри уже два месяца.


Несмотря на то что наша жизнь была непредсказуемой и обычной ее уж точно не назовешь, случались дни относительного спокойствия, когда время проходило бессобытийно. Однако потом обрушивался гром среди ясного неба, и мы снова забывали о покое. К сожалению, судьба чаще всего преподносила нам неприятные сюрпризы. Больнее всего было, когда это происходило по чьему-то умыслу и с недобрыми намерениями.

Нередко у нас пытались вымогать деньги, что было причиной большинства наших встреч с Рикарду Паива. Один такой случай, произошедший в конце июня, можно назвать типичным. Некий голландец прислал на электронный адрес судебной полиции письмо, в котором утверждал, что ему известно, кто похитил Мадлен и где она находится. Естественно, за эту информацию он хотел получить деньги. По совету полицейских Джерри завел специальный электронный почтовый ящик для общения с этим человеком — надо было выиграть время, необходимое сыщикам на поиски голландца по IP-адресу. Джерри должен был пересылать все его сообщения полиции и отвечать согласно их указаниям. Этот человек посылал письма из интернет-кафе и уже через несколько дней, 6 июля, был арестован в Нидерландах (насколько я помню, это произошло в казино). Еще одна пара, итальянец и женщина из Португалии, были задержаны за неделю до этого за вымогательство. Поскольку они еще до этого были объявлены в розыск французской полицией, для меня остается загадкой, почему они решились привлечь к себе внимание таким образом.

К счастью, случались и приятные неожиданности, источником которых были некоторые прекрасные люди, вошедшие за последнее время в нашу жизнь.

В начале июля мы получили следующее письмо:


«Дорогие Макканны!

Мне очень жаль, что наши СМИ так вторгаются в вашу жизнь. У меня в Пр.-да-Л. свой домик. Если захотите зайти ко мне на обед или ужин в любое время до следующей среды, позвоните, дайте мне знать.

Я сносно готовлю.

С уважением,

Клемент Фрейд»

Мне стыдно признаться, но мы с Джерри поначалу решили, что это письмо — чей-то розыгрыш. К еще большему стыду, мы слышали имя сэра Клемента, но, если бы не Сэнди и Жюстин, так, наверное, и не вспомнили бы, кто это. Оправдывает ли нас то, что он был известен в слишком многих обличьях: юморист, член парламента, ресторатор, игрок, журналист, рекламист собачьего корма, радио- и телеведущий?

Джерри позвонил ему, и сэр Клемент пригласил к себе на обед нас семерых: Джерри, меня, Шона и Амели, Триш, Сэнди и Жюстин. Встреча была назначена на следующий день, за несколько часов до его отъезда в Англию. Тогда сэру Клементу было восемьдесят три, но разум его все еще оставался острым как бритва (до самой смерти в 2009-м он был неизменным участником выходящей на Би-би-си «Радио 4» игры «Всего лишь минута», участники которой должны в течение одной минуты говорить только на заданную тему, без подготовки, без повторов слов и без раздумий. Я вообще-то побаиваюсь очень умных людей, но Клемент оказался необычайно теплым, веселым и приятным человеком. Первое, что мы от него услышали: «Не желаете ли земляничной водочки?» Был полдень.

Пытаясь понять, не шутит ли он, я на секунду задумалась. Вид у него, как всегда, был невозмутимый. Не желая показаться невежливой, я ответила: «Э-э-э… Да. Неплохо было бы». Конечно же, замечание Клемента о том, что он сносно готовит, было шуткой. Помимо прочих своих достижений, он был профессиональным поваром и много лет писал о еде и ресторанах. Могу подтвердить: в тот день он приготовил нам воистину божественный обед. Для начала он угостил нас кресс-салатом с яйцом, а потом подал ризотто с курицей и грибами, лучшее ризотто из всех, какие мы ели до и после этого. Клемент очень подбодрил нас своим юмором, надо сказать, довольно мрачным, и продолжал это делать по электронной почте, когда вернулся в Англию.

Через несколько дней мы получили еще одно приглашение — от Рикарду Паива и его супруги. Они звали нас к себе в Лагоа Норте на ужин. Мы с радостью приняли это приглашение. Нам было очень важно поддерживать близкие, дружеские отношения с человеком, который официально занимался делом нашей дочери, даже если подобное было не принято. Благодаря этому мы чувствовали, что Рикарду и его жене по-настоящему небезразличны мы и, что намного важнее, Мадлен. Шон и Амели пришли в восторг, познакомившись с их сыном, тем более что у того было множество игрушек, которыми он с ними охотно поделился. К нам присоединились еще две пары, соседи Рикарду.

То был хороший вечер (если в моем новом холодном мире может быть что-то хорошее), хотя мне и было трудно по-настоящему расслабиться и получить удовольствие от душевной компании. Рикарду угостил нас превосходным мартини, а его жена приготовила фантастический ужин. Она и их друзья почти не говорили по-английски, но зато у нас была возможность поупражняться в португальском.


2 июля мы переехали в Парке Луш, что примерно в десяти минутах ходьбы от «Оушен клаб». Там мы арендовали виллу, самую дешевую, какую смогли найти (Джерри уже был в неоплачиваемом отпуске). В номер 4G компания «Марк Уорнер» хотела поселить новых жильцов, и, я думаю, поэтому они взялись потихоньку, без лишнего шума выселять нас. Вообще-то они относились к нам благосклонно и с пониманием, но прожили мы у них больше двух месяцев и вполне осознавали, что наше присутствие лишало покоя остальных гостей. Как и всем вокруг (за исключением нас, к сожалению), им нужно было двигаться вперед. Впрочем, Шона и Амели из Клуба для малышей не исключали, а нам с Джерри разрешили продолжать пользоваться бассейном гостиницы.

Переезд был выгоден всем. На вилле мы наконец получили возможность уединиться. В «Оушен клаб» мы сняли небольшой номер для Жюстин, которая постепенно стала заниматься не тем, ради чего мы ее нанимали (вдобавок к управлению нашей кампанией на ее плечи легло посредничество между нами и СМИ), и вынуждена была проводить в Португалии больше времени, чем мы и она рассчитывали. Триш и Сэнди переехали с нами. Спали они на раскладушках в спальне, которую мы приспособили под офис. Когда у нас останавливались другие люди, они перебирались в номер Жюстин.

В среду, 11 июля, в Португалию вернулись Фиона, Рейчел и Рассел. Судебная полиция хотела «прояснить» их показания насчет Роберта Мюрата, устроив acareaçâo — очную ставку между свидетелями и arguido.

Формальная процедура требует свести вместе свидетелей и обвиняемых, чтобы подвергнуть их перекрестному допросу. Рассел, Рейчел и Фионе пришлось сидеть полукругом напротив Мюрата и его адвоката, Франсиско Пагарете, так близко, что, как позже рассказал Рассел, его колени буквально касались коленей Мюрата. Они какое-то время ждали — следователи сказали, что к ним должна присоединиться Сильвия Батиста, — но по какой-то причине она так и не появилась. На допросе также присутствовал Гильермину Энкарнасан.

Я уверена, что подобная процедура допроса была очень неудобной и неприятной для обеих сторон. Данные ранее показания Рассела, Рейчел и Фионы допрашивающий офицер Паулу Феррейра зачитывал вслух на португальском, после чего их переводил переводчик. Свидетелей попросили подтвердить, правильно ли изложены их показания. Те подтвердили. Как нам рассказывали, когда зачитывали очередные показания, Мюрат наклонялся вперед и пристально всматривался в того, кто их дал. Потом были зачитаны его показания, на португальском, что лишило Фиону, Рейчел и Рассела возможности оспорить какие-либо детали, после чего Мюрату задали несколько вопросов, опять же на португальском. На многие из них он по совету Пагарете не ответил (статус arguido давал ему на это право). После одного из вопросов они и вовсе вышли из кабинета, чтобы посоветоваться без свидетелей. Из всех ответов Мюрата наши друзья смогли понять лишь то, что вечером 3 мая его не было рядом с нашим номером и что все трое свидетелей лгут. Когда мы после допроса встретились с ними, все они были в ярости из-за поведения Мюрата во время acareaçâo.

На следующий день Джерри отправился в Лондон для участия в церемонии вручения национальной полицейской награды за храбрость. Газета «Сан», спонсор мероприятия, пригласила нас, чтобы вручить специальную награду. Но нельзя сказать, чтобы это приглашение нас обрадовало. Мы даже почувствовали себя несколько неловко, ведь мы не совершали никаких героических поступков, просто на нас свалилась беда и мы вели себя так, как и любые другие родители в подобной ситуации. Нас заверили, что мы можем не беспокоиться. Нам не обязательно было принимать какие-либо награды, нас хотели только как-то поддержать. Если бы мы решили, что это может нам помочь, мы были вольны приехать, хоть вдвоем, хоть один из нас — по нашему усмотрению. Мне не хотелось оставлять близнецов чаще, чем это было необходимо, и потому мы решили, что поедет Джерри, и только для того, чтобы выразить благодарность полиции. На церемонии он очень разволновался, особенно после того, как был показан отрывок из фильма «Не забывай обо мне». Правда, то же самое можно сказать и о многих полицейских, которые все как один встали и устроили ему овацию. Воспользовавшись тем, что оказался в Лондоне, Джерри в пятницу сходил в главное управление Центра защиты детей от эксплуатации онлайн, где провел несколько часов, знакомясь с работой этой организации.

В конце той недели я с детьми полетела в Англию. Джерри присоединился к нам в Йоркшире. Дело в том, что Майкл и Энн-Мэри попросили нас стать крестными их детей. Кэти и Патрика сразу после рождения они не крестили, и мне кажется, что решение сделать это сейчас возникло у них после того, что случилось с нами. Это заставило каждого из нас задуматься о том, насколько хрупка наша жизнь, о том, что в один миг она может пойти под откос.

Естественно, нам очень хотелось попасть на крещение. После похищения Мадлен я не была в Англии, и, несмотря на то что для меня путешествие было очень волнительным, это не было «возвращением домой». Хотя СМИ были склонны воспринимать это именно так. Мы даже боялись, что они и тут не оставят нас в покое и испортят наш семейный праздник. Поэтому, заручившись поддержкой властей и полиции, мы впервые за все это время все же сумели оторваться от вездесущих журналистов, надо сказать, к их огромному неудовольствию. Вместо репортеров церковь, где проходило крещение, окружили полицейские (никогда еще, заметил Джерри, в Скиптоне не собиралось так много блюстителей порядка), но это было более спокойное и не такое назойливое соседство.

Обратно в Португалию мы вылетели утром 15 июля, в тот самый день, когда в Прайя-да-Луш прибыл Дани Крюгель со своей установкой и командой помощников. Он описал принцип действия устройства, правда, довольно туманно, зато заверил нас, что успех обеспечен на восемьдесят процентов. Нам работать на его оборудовании он строго-настрого запретил, объяснив это тем, что не хочет раскрывать профессиональные тайны, пока не получит патент.


«Как это работает — большая загадка. Вся эта затея кажется нелепой и даже смехотворной, впрочем, не более нелепой и смехотворной, чем наше общение с медиумами, на что мы уже потратили немало сил и времени. Но терять нам нечего. Мы ведь решили “сделать все возможное”…»


Тон моей записи в дневнике весьма циничный, но вообще-то нас захватил энтузиазм Дани, хотя, думаю, это больше было связано с тем, что мы хотели хоть как-то, любым способом, сдвинуть следствие с мертвой точки, и дело здесь не в вере в его методы. Мы чувствовали, что любая деятельность — это лучше, чем постепенно возникающее ощущение застоя.

У нас по-прежнему было много работы: нужны были новые идеи для нашей кампании, да и оставлять без ответа тысячи писем и электронных посланий, которые мы продолжали получать, тоже не хотелось. После нескольких первых, самых тяжелых недель мы смогли больше времени уделять Шону и Амели. Мы были настолько разбиты, до того изглоданы болью и страхом, что нам начало казаться, будто мы перестали справляться с ролью родителей. Беда всех нас лишила многого, коснулась она и близнецов. У них не только отняли старшую сестру, мы отдалились от них, физически и психологически.

В середине июля я как-то застала Амели в нашей комнате, где она смотрела на фотографию Мадлен в рамочке, стоявшую на тумбочке у моей кровати. «Я скучаю по сестричке, — произнесла она отчетливо. — Куда она подевалась?» Меня этот вопрос застал врасплох. Я вдруг поняла, насколько недооценивала как ее понимание ситуации, так и словарный запас.

Как мать я часто ощущала, что вина ложится на мои плечи тяжким грузом. Близнецам нужна была наша любовь. Им нужны были мы. Человеческая потребность в любви безгранична, нередко говорили мне, а я так переживала из-за Мадлен, что однажды подумала: вдруг моей любви не хватит на Шона и Амели? Это стало еще одним поводом для терзаний. Но в той же степени, что мы были нужны им, они были нужны нам. Их веселый смех и искренняя любовь были лучшим лекарством от душевной боли, и мы всегда будем благодарны им за это, а Господу — за то, что они у нас есть.


Среда, 18 июля. День, когда моя жизнь пошла по спирали вниз. Сейчас, вспоминая о состоявшейся тогда встрече с Невесом и Энкарнасаном, я понимаю, что именно она стала поворотным пунктом, началом того, что ввергло нас в новый кошмар.

Единственный положительный момент той встречи — то, что мы обсудили много разных тем. Вот только это не принесло ничего, кроме разочарования, а некоторые моменты и вовсе были как нож в сердце. Следователи снова стали рассказывать нам о Мюрате, и снова они жаловались на нехватку убедительных улик. Ощущение отчаяния, вызванное бессилием полиции, вместе с тем, что они о нем рассказывали, породило во мне бурю негодования, что для меня совершенно нехарактерно. Сейчас мне кажется, что несколько месяцев я была будто одержима бесом, который овладел моими мыслями, наполняя меня злостью и даже ненавистью. И я не могла сдерживать клокотавшую во мне ярость. Мне нужно было выплеснуть ее на кого-нибудь, найти того, кто был причиной этого. Хоть сейчас мне известно, что судебная полиция не считала Мюрата преступником, его, можно сказать, преподнесли мне на тарелочке. Но стоит ли удивляться, что я вела себя именно так, если полиция всеми своими действиями подтверждала то, что именно этот человек виновен в том невообразимом ужасе и в той боли, которая выпала на долю нашей девочки?

Та встреча закончилась сокрушительным ударом. Дани Крюгель, на которого мы подсознательно возлагали большие надежды, предоставил полиции отчет о своих изысканиях. Его устройство зафиксировало «статический сигнал» на территории, прилегающей к пляжу, рядом с Роша Негра или на самой горе. Там есть виллы, многоквартирные дома и прочие постройки, но «статический сигнал» указывал на то, что Мадлен, скорее всего, мертва и похоронена где-то там.

Не знаю, сколько бы еще я вынесла. Каждая плохая новость, независимо от того, реальная или просто похожая на правду, неизменно приводила меня на грань нервного срыва — слезы, неостановимая истерика и остервенелые молитвы. Несколько раз я ходила к «камням», как мы называли безлюдный участок побережья вдали от променада. Поскольку любители купания и солнечных ванн предпочитают песчаные пляжи, место, где скалы подходят к самой воде, обычно было пустынным, и именно там я могла уединиться. До сих пор, приезжая в Прайя-да-Луш, я хожу туда, когда хочу побыть одна. Там я могу, позвонив кому-то из друзей, часами плакать в трубку, не произнося ни единого осмысленного слова. Сегодня был один из таких дней. Мне казалось, что я погружаюсь все глубже и глубже в какую-то черную тягучую трясину. Чего я не могла предположить, так это того, что мне придется долго из нее выкарабкиваться.

Впрочем, одна хорошая новость в тот день все же была. Нам стало известно, что английское Национальное агентство поддержки полиции (НАПП) совместно с португальской полицией запланировало провести новые широкомасштабные поиски в Прайя-да-Луш и на прилегающей территории. Мы давно уже пытались узнать, насколько масштабными были предыдущие поиски, и добиться проведения новых. 20 июля НАПП получило запрос от судебной полиции с просьбой оказать консультационную помощь в поисках. Прогресс! В последние недели португальская полиция стала больше прислушиваться к рекомендациям английских коллег, особенно после прибытия Жозе де Фрейтаса из британского ведомства по борьбе с организованной преступностью. Поскольку Жозе прекрасно владел португальским (его родители были родом с Мадейры), он сумел вывести сотрудничество с местной полицией на новый уровень, и СП стала более охотно делиться информацией.

До начала поисков было запланировано сделать подробную геологическую съемку местности с воздуха, земли и моря. Позже (гораздо позже) мы узнали, что португальская полиция дала указание английской команде проводить съемку, исходя из того, что Мадлен была убита, а тело ее спрятано. Предполагалось использовать георадар, устройство для зондирования стен и специальных собак. Обнародованные позже полицейские документы свидетельствуют о том, что НАПП было готово оказывать помощь и в поисках, основанных на других предположениях, но для этого был необходим запрос судебной полиции. Очевидно, такой запрос не был сделан. Похоже, на тот момент иные версии не рассматривались.

На этом втором, а может быть, даже третьем этапе поисков планировалось охватить и территорию, указанную Дани Крюгелем. Позже решили снова осмотреть и дом Роберта Мюрата, и номер 5А в «Оушен клаб». Несмотря на то что мы, рассуждая трезво, не придавали большого значения результатам работы южноафриканца, нам все же хотелось, чтобы они были проверены, — просто для очистки совести. Обнаружение тела было не единственной целью этого поиска. Оставалась надежда, что могут быть найдены какие-нибудь важные улики. К этому времени нам уже было известно о множестве случаев, когда улики ускользали от внимания сыщиков вначале и обнаруживались при последующих поисках. На этом этапе я еще в какой-то мере доверяла медиумам, а некоторые из них тоже советовали нам снова тщательно обыскать окрестности. Кто бы что ни думал, мы хотели быть уверенными, что сделано все возможное.

Миновал восьмидесятый день, а Мадлен все еще не с нами. Для меня именно этот день имел особое значение, потому что как раз на восьмидесятый день после похищения была найдена и освобождена бельгийская школьница Сабина Дарденн, которую удерживал у себя безжалостный насильник и убийца Марк Дютру. Я старалась побольше думать о таких «благополучных развязках», но нужно ли говорить, что с каждым очередным сроком я лишалась частицы сердца. В тот самый день, 22 июля, в «Санди экспресс» появилась статья с заголовком «Призвать к ответу родителей Мэдди!». За «небрежное отношение», как было сказано в статье. К этому времени для нас подобные нападки уже были не в новинку, и все же и меня, и Джерри очень задело то, что автор этой статьи делал нас косвенно виновными в похищении Мадлен. Больнее всего нам было не оттого, что люди могли так думать о нас, а оттого, что нам еще раз напомнили, что это мы, пусть и непреднамеренно, дали возможность хищнику сделать свое черное дело. Мы оставили Мадлен одну, и, как я уже говорила и как повторю еще не раз, чувство вины за это — наш тяжкий крест, который мы будем нести до конца своих дней. А что до похитителя, он, наверное, посмеивался самодовольно, думая: правильно, обвиняйте ее родителей, только не трогайте меня, чтобы я мог спокойно, оставаясь в безвестности, продолжать заниматься своим делом — похищать детей.

Неужели все забыли об этом человеке? Кем бы он ни был, он по-прежнему оставался на свободе.

14 ВОЙ СИРЕН

Если 18 июля было поворотным пунктом, то ближайший понедельник, 23 июля, — это день, когда должны были предостерегающе «завыть сирены».

Джерри в сопровождении Жюстин вылетел в Вашингтон, чтобы посетить Национальный центр США по делам пропавших и эксплуатируемых детей, расположенный в Александрии, в штате Виргиния. Джерри давно хотел это сделать, и его желание окрепло после разговора с генеральным директором центра Эрни Алленом. На время пребывания Джерри в США были запланированы несколько других важных встреч и интервью, в том числе и интервью для телевизионной передачи «Самые разыскиваемые люди в США», которую с 1988 года ведет активный защитник пропавших и похищенных детей Джон Уолш. Еще Джерри удалось встретиться с Альберто Гонзалесом, генеральным прокурором США, который предложил португальским властям помощь, в том числе и проведение экспертизы специалистами ФБР.

В тот вечер я позвонила Рикарду Паива, чтобы попросить его помочь мне перевести пару писем. Говорил он как-то непривычно сухо. Когда разговор зашел о предстоящей поисковой операции, он сказал, что Энкарнасан хочет поговорить с нами до ее начала. Отчетливо помню, что он сказал: «Наше расследование пойдет по другому пути». «Отчет Дани Крюгеля заставил их встряхнуться», — добавил он.

Я удивилась. Не может быть, чтобы полиция такое большое значение придала данным, полученным какой-то непонятной и непроверенной чудо-машиной! Меня охватило волнение: что, если у них есть какие-то веские доказательства, подтверждающие теорию Дани? Мне оставалось только молиться Богу, чтобы это предположение не оправдалось.

На следующий день позвонил Билл Хендерсон и сообщил, что судебная полиция перенесла начало поисков и нашу очередную встречу на следующую неделю. Обе новости меня расстроили. Почему все так затягивается? Теперь, зная, чем все закончилось, я понимаю, что тогда в Портимане происходило то, о чем я в то время и подумать не могла.

Вечером к нам на виллу пришли Рикарду и Жозе де Фрейтас. Рикарду почти все время молчал, а Жозе говорил о текущих делах и о Крюгеле. Он упомянул, что полицейские обсудили его метод с каким-то профессором из Белфаста, и тот назвал этот метод «псевдонаучной фантастикой». Я решила, что Жозе имел в виду английских полицейских, которые поделились своим мнением с португальскими коллегами. Не знаю, приняли ли это к сведению следователи из судебной полиции. Когда ты постоянно ощущаешь давление и отчаянно ждешь новостей, логика порой отключается.

Однажды вечером, когда Джерри еще был в Америке, перед тем как лечь спать, Амели произнесла тихонько: «Папа на работе. Мама, а ты не работай. Мама, будь всегда дома!», на что мама только вздохнула. Сейчас, вспоминая, какой непредсказуемой и сумбурной была тогда наша жизнь, какое огромное количество людей, знакомых и незнакомых, вращалось вокруг нас, я понимаю, насколько тревожной и пугающей могла быть подобная обстановка для Шона и Амели, несмотря на их умение приспосабливаться.

Джерри прилетел в Португалию в четверг. 29 июля, проведя с нами долгих двенадцать недель, Триш и Сэнди вернулись домой, в Шотландию. Все это время они были для нас надежной опорой, и мы так привыкли на них полагаться, что, расставаясь, почувствовали себя, как улитка, лишившаяся раковины, и не смогли сдержать слез (даже Джерри, которого Триш после столь эмоционального прощания прозвала Ревушка). Они ради нас отказались от своей жизни на целых три месяца. Их практическая и моральная поддержка была тем ценнее, что они и сами страдали, ведь Мадлен — их племянница и крестница.


В понедельник состоялась наша последняя «регулярная» во всех смыслах этого слова встреча с Невесом и Энкарнасаном. Мы говорили о поисках, которые должны были начаться через два дня, и снова о Роберте Мюрате. Рикарду на следующий день вечером должен был прийти к нам на виллу. В десять вечера он позвонил и сказал, что не сможет прийти и мы встретимся завтра. Этого так и не произошло.

Кроме подобных мелочей, которые мне казались странными и раздражающими, я не замечала, чтобы поведение полицейских или направление расследования как-то изменилось. Наше внимание было сфокусировано на поисках и на дальнейших планах в рамках проводимой нами кампании, которые мы разрабатывали с Джоном Корнером — он наведывался в Прайя-да-Луш, чтобы помогать нам. Также к нам прилетели мои мама, папа, тетя Дженет и дядя Брайан. Ко 2 августа «вой сирен» был уже таким громким, что я не понимаю, как можно было его не услышать. И все же я не забила тревогу.

В то утро мы с Джерри вместе с Джоном и одним его коллегой готовились ехать в испанский город Уэльва, чтобы распространить там листовки с фото Мадлен. Джон хотел снять об этой поездке фильм, и там к нам собирались присоединиться несколько британских журналистов. Это был выгодно и им, и нам: при этом они получали новый материал о Мадлен, что, в свою очередь, привлекало внимание общественности к нашим действиям. Когда я отводила Шона и Амели в Клуб для малышей, мне позвонил Джерри. Ему сообщили, что в десять часов к нам придут из полиции. Что-то связанное со следственными мероприятиями, сказали ему. Более неподходящее время они не могли выбрать. И какие такие следственные мероприятия они собирались проводить на нашей вилле?

Мы никогда никому не лгали — ни полиции, ни журналистам, ни кому-либо еще. Но в тот момент мы оказались в положении, когда у нас не было выбора. Случилось так, что у Джерри тогда было небольшое расстройство желудка, и мы использовали это как повод отложить поездку. Конечно, нам было неприятно обманывать, но, даже если не принимать во внимание закон о судебной тайне, только представьте, что бы началось, если бы мы сообщили уезжающим в Уэльву журналистам, что полиция собирается проводить на нашей вилле какие-то следственные мероприятия. Знай мы тогда, что это все равно получит огласку, мы бы и не пытались оградить себя от нападок СМИ.

Мои мама и папа вместе с Брайаном и Дженет уехали в город, чтобы не мозолить глаза полицейским. Ни в десять часов, ни в одиннадцать, ни в полдень полицейских все не было. Появились они только в пять. Нам было сказано, что они хотят заснять на видео нашу одежду и другие личные вещи. Для этого они хотели забрать их в управление до конца дня. Объяснять, зачем им это, они не стали. Мы с Джерри решили, что это делалось по совету британских полицейских, которые, несомненно, считали, что заняться этим нужно было уже давно. Мы могли предположить, для чего была нужна экспертиза вещей: в конце концов, похититель ведь мог случайно прикоснуться к какому-нибудь предмету и оставить на нем следы с образцами ДНК. Даже сейчас, по прошествии столького времени, все еще можно было получить важную информацию. Помнится, мы радовались, что происходит нечто такое, что может помочь найти Мадлен.

Позволив нам оставить только ту одежду, которая была на нас, всех нас попросили покинуть виллу. Было уже довольно поздно, и нам пришлось ломать голову, куда можно пойти с двумя голодными и уставшими детьми. Когда нам наконец разрешили вернуться, мы обнаружили дома четырех следователей: Жозе де Фрейтаса, Жоао Карлоса, Рикарду Паива и женщину по имени Карла. Они зачитали нам список изъятых вещей. Я была потрясена — помимо всей нашей одежды они забрали мою Библию (точнее, Библию моей подруги Бриджет), Кота-соню и мой дневник. Зачем им понадобился дневник? Явно не для экспертизы: похититель не мог к нему прикасаться, потому что до середины мая его просто не существовало. Да и Библию мне передал Падди, муж Бриджет, через неделю после похищения Мадлен. В дневнике было много личного, не рассчитанного на посторонних читателей. Бесцеремонное вторжение в мою частную жизнь было мне крайне неприятно.

Помню только, как Жозе сказал нам, что в следствии произошло, как он выразился, «отклонение». Но, судя по его тону, причин для волнения у нас не было — полиции просто было необходимо уточнить некоторые моменты. Не знаю, хотел ли он, чтобы мы так думали, или это я так восприняла его слова. Когда ты невиновен, тебе не приходит в голову, что кто-то может считать иначе. Как бы то ни было, но, хотя в это трудно поверить, даже после этого я не почувствовала неладное.

В Уэльву мы все же попали, на следующее утро, так что на этом фронте не все еще было потеряно, даже несмотря на то что это был выходной день. Впрочем, это не имело никакого значения. Местные жители отнеслись к нам тепло и с пониманием. В Португалию мы вернулись с ощущением того, что поездка оказалась очень продуктивной.

Наши вещи, сложенные в большие черные мешки для мусора, нам вернули вечером.


«…Совсем выбилась из сил. Для чего была нужна вся эта нервотрепка? Надеюсь, оно того стоило».


Стоило? Ох, Кейт, Кейт…

Практически весь конец недели мы были заняты обсуждением того, как проведем сотый с момента похищения Мадлен день. Этой вехи мы достигли 11 августа. Теперь сотня представляется нам совсем небольшим числом, но тогда это была вечность. Так казалось нам, а о том, каким долгим сроком это представляется Мадлен, я даже боялась думать. Помимо церковной службы для нашей дочери, о которой мы заранее известили местное сообщество, нам очень хотелось сделать что-то для всех пропавших детей. При поддержке компании «Гугл» и Национального центра США по делам пропавших и эксплуатируемых детей мы готовили запуск специального канала «Не забывай обо мне» на YouTube. Кроме того, у нас были запланированы несколько интервью.

Тем временем организованные НАПП поиски продолжались. В субботу дошла очередь до дома Роберта Мюрата. В тот день, возвращаясь от Жюстин, мы с Джерри увидели, что Каса Лилиана окружена машинами, а через пару минут это место уже было оккупировано журналистами, фотографами и микроавтобусами со спутниковыми тарелками. Мы тогда не знали, что на следующий день полиция будет снова обыскивать номер 5А, хотя, проезжая мимо него в воскресенье, заметили, что там что-то происходит. Если бы нам было известно, что именно, мы бы обрадовались. Шансы найти там что-нибудь через три месяца были невелики, кроме того, после нас там уже жили несколько человек, но, очевидно, это нужно было сделать, чтобы снять все вопросы.


Гром грянул 6 августа. Португальские следователи назначили Джерри встречу в кафе в Портимане. Они сказали, что общаться со мной необходимости нет, поэтому я осталась дома и занялась детьми и кое-какой работой. Джерри вернулся без машины. Пока он был в кафе, полиция реквизировала его автомобиль для проведения экспертизы. В Прайя-да-Луш его привезли на полицейской машине. И снова мы решили, по крайней мере, подумали так вначале, что это было сделано по совету британских специалистов. Мадлен не было с нами уже три недели, когда мы взяли напрокат эту машину, но, возможно, и ее по каким-то причинам требовалось осмотреть, возможно, чтобы исключить из перечня вещественных доказательств.

В тот день, когда я, забрав близнецов из клуба, вывозила их в двойной коляске через главный вход «Тапаса», на нас стремительно ринулась целая толпа журналистов и операторов с камерами. Для меня это было полнейшей неожиданностью. Я растерялась: уже несколько недель пресса не преследовала нас, и существовала негласная договоренность не фотографировать Шона и Амели. Что-то изменилось. Камеры щелкали, со всех сторон меня о чем-то спрашивали на португальском; настроены эти люди были враждебно. Работники «Оушен клаб» помогли нам вырваться из оцепления и вернуться на территорию гостиницы. Я вдруг осознала, что дрожу.

Как выяснилось, в то утро в португальской прессе появилось несколько статей, в которых говорилось о том, что Джерри якобы каким-то образом причастен к исчезновению Мадлен. Сообщалось, что полицейская собака-нюхач обнаружила следы крови Мадлен в номере 5А. Выдвигалось предположение, что Мадлен погибла, а тело ее было утоплено в море.

На следующий день пресса сообщила, что образец «крови» отправили в Великобританию, где должны были попытаться определить ДНК. Естественно, эта новость не могла нас не удивить и не взволновать. В ту ночь никакой крови не заметили в номере ни мы, ни полиция, ни группа криминалистов из Лиссабона. Даже если это была кровь (что так и не было доказано), ее мог оставить кто угодно из тех людей, которые жили там до и после похищения Мадлен. Более того, она могла принадлежать и самому похитителю! А если даже предположить, что это была кровь Мадлен, то она могла просто упасть и пораниться. Вполне возможно, что кровь пошла у нее из носа. Делать на основании этого вывод, что она мертва, глупо и нелепо. Однако, похоже, что именно эта новость (точнее говоря, ее интерпретация португальской прессой или тем, кто допустил ее утечку) стала причиной разразившейся в Прайя-да-Луш истерии.

Нам не сообщали, что происходит, но мы не собирались из-за этого безумия менять свои планы. На следующее утро мы хотели, как обычно, отвести Шона и Амели в Клуб для малышей, но нам позвонила Жюстин и предупредила, что у «Оушен клаб» настоящее столпотворение. Кроме того, мы заметили вблизи нашей виллы человек пять фотографов. И все же мы, как и было запланировано, поехали в гостиницу «Белависта» на запись интервью для программы «Женский час», которая должна была транслироваться каналом Би-би-си «Радио 4» через спутниковое вещание. То были единственные светлые минуты за весь день. Когда Дженни Мюррей спросила меня, как мы с Джерри поддерживаем друг друга, я пустилась в пространный рассказ о наших с ним сильных и слабых сторонах, после чего принялась описывать многочисленные таланты мужа. Разумеется, Дженни захотела узнать, какими талантами обладаю я (в конце концов, это же был «Женский час»), и тут у меня словно отшибло мозг. «Ну… э-э-э… м-м-м… Я занимаюсь кухней», — наконец выдавила я. Что и говорить, умею я подать себя! Одно можно сказать наверняка: какими бы талантами я ни обладала, умение давать интервью не входит в их число.

Едва мы покончили с «Женским часом», к нам с Джерри подошел Стив Кингстон, журналист Би-би-си. Он был чрезвычайно взволнован. «Вы знаете, что о вас говорят? Говорят, что это вы убили Мадлен».

Невозможно передать, насколько обидно и унизительно было услышать такое. Мы тут же согласились дать интервью Ричарду Билтону для Би-би-си. Джерри, едва сдерживавший ярость, был, тем не менее, очень тверд и сосредоточен. «Если у полиции есть доказательства того, что Мадлен пострадала физически, мы как ее родители имеем право это знать, — заявил он в том интервью. — И если нам придется начать все сначала, мы готовы к этому».


Среда, 8 августа. День начался очень рано — нужно было проводить моих маму, папу и дядю Брайана, которые улетали домой. Поскольку машину нам все еще не вернули, пришлось обратиться за помощью к таксисту, очень приятному человеку, с которым мы познакомились пару недель назад. Несмотря на толпу фотографов, мы смогли без происшествий доставить детей в «Оушен клаб», после чего отправились в Лагуш, в гостиницу «Тиволи», на запись интервью для еженедельной духовной программы Би-би-си «Небеса и земля». Представьте, каково нам было рассуждать о вере, когда мы снова оказались на краю пропасти. И все же нам каким-то чудом удалось поддержать разговор.

Иногда в минуты слабости я начинаю думать, что религия — это не более чем костыль, на который опираешься, когда жизнь берет тебя в оборот. Может, ее и придумали только для того, чтобы поддерживать порядок в обществе, давать надежду на справедливость да утешать страждущих. Если это так, религия — не такая уж плохая вещь, как мне порой в те времена начинало казаться. «Может быть, религия нужна только тем, кто слаб?» — помню, спросила я как-то у Триш в минуту сомнений. «Кейт, ты считаешь тетю Дженет слабой?» — ответила она вопросом на вопрос. Дженет — очень религиозный человек, ее вера в Бога намного крепче моей. И еще она одна из самых сильных людей среди тех, кого я знаю. Больше Триш могла ничего не говорить.

Тем временем Жюстин позвонила нам с виллы и сообщила, что Алекс Вулфол связался с ней по поручению компании «Марк Уорнер». От лица ее руководства он извинился и сказал, что у них не остается иного выбора, кроме как просить нас перестать пользоваться услугами Клуба для малышей. Очевидно, кто-то из гостей «Оушен клаб» пожаловался на постоянный шум, который создавали дежурившие у входа журналисты. Причиной этого беспокойства были, разумеется, мы. Я ужасно расстроилась. Как это несправедливо! Бедные Амели и Шон — ведь в первую очередь пострадают именно они. Мы так старались, чтобы хотя бы у них все было хорошо, чтобы они могли играть с другими детьми и не сидеть без дела. Но теперь их этого лишали.

Сначала я очень разозлилась и хотела было пойти к этим жалобщикам и сказать им, что нельзя быть такими эгоистами. Но в конце концов я поняла, что они правы. Эти родители, так же как и я сама, хотели оградить своих детей от действительно страшной толпы. И виновата в происходящем была пресса. К счастью, Шон и Амели в скором времени смогли вернуться в клуб. Мы договорились, чтобы одна из воспитательниц встречала нас у приемной администратора, подальше от остальных родителей и детей, и оттуда вела близнецов в их группу.

Примерно в час Жоао Карлос вернул нам нашу машину (правда, мы не досчитались кое-каких вещей, которые были в багажнике) и сообщил, что Невес и Энкарнасан готовы встретиться с нами вечером. Слава Богу! Наконец-то кто-нибудь объяснит нам, что происходит. Жоао пообещал в три часа встретить нас у полицейского отделения и пояснил: чтобы избежать внимания СМИ, на этот раз мы не поедем в британское консульство. По пути в Портиман мы завезли тетю Дженет, Шона и Амели к Сьюзен и Хейнсу Хаббардам.

Если мы и задумывались о том, почему было изменено место наших обычных неформальных встреч, ответ не заставил себя долго ждать: та встреча не была обычной и неформальной. В отделении меня и Джерри отвели в кабинет наверху, где нас уже ждали Луис Невес и Гильермину Энкарнасан. Переводчиком на этот раз был полицейский, а не, как раньше, заместитель консула Анджела Морадо. Да и вели себя Невес и Энкарнасан совсем иначе. Они были серьезны и держались отстраненно.

В расследовании произошли «подвижки», сказали они. До сих пор они продолжали надеяться, что Мадлен жива, но теперь все изменилось. У меня перехватило дыхание и сжалось горло. Джерри спросил, появились ли какие-то доказательства того, что Мадлен умерла, но они не стали отвечать ему. Продолжая хмуриться, они попросили Джерри выйти из кабинета. Рев сирен у меня в голове стал оглушающим. Я осталась одна и была охвачена страхом. Боже, пусть Мадлен будет жива!

«Расскажите о той ночи, — обратились они ко мне. — Нас интересует все, что произошло после того, как дети легли спать». Я рассказала все, что помнила, как и раньше, но на этот раз они, глядя на меня, только качали головами. Я смутилась, меня охватили подозрение и паника. Что, черт возьми, происходит? Как видно, не удовлетворившись моим рассказом, они стали давить на меня. Неужели мне нечего добавить? Не произошло ли тем вечером еще чего-то необычного?

Разумеется, мне нечего было добавить. Если бы произошло тогда что-нибудь существенное, я рассказала бы об этом еще 3 мая. Я вспомнила и пересказала им абсолютно все, даже то, что им и не нужно было знать: вдруг то, что представляется незначительным мне, им покажется важным. Как они могли думать, что я стану скрывать то, что может помочь моей дочери? Почему они задают мне такие вопросы? Почему?

Они не говорили прямо, что не верят мне, но заявили, что мой рассказ «идет вразрез» с тем, что известно им. Идет вразрез? А что им известно? Поначалу я сдерживала слезы, но теперь расплакалась. Завыла истерически, судорожно глотая воздух.

Почему я считаю, что Мадлен забрали из номера живой? — не унимались они. Я объяснила между всхлипываниями, что ничто не указывало на обратное, не было никаких причин считать, что с ней что-то сделали. Думала ли я когда-нибудь, что ее уже нет в живых? Да, конечно. Сначала меня терзала мысль, что ее похитил какой-нибудь педофил для того, чтобы надругаться и убить. Потом, рассказала я им, мне пришло на ум, что ее могли удерживать люди, занимающиеся детской порнографией, или кто-то, кому хочется иметь ребенка.

Меня все больше переполняли эмоции, все сильнее сковывал страх. Я хотела, чтобы со мной был Джерри. Но они продолжали на меня давить. Предположили, что, когда я тем вечером уложила Мадлен спать, это был не последний раз, когда я ее видела. Но это не так. После этого я ее уже не видела. Мне показалось, что меня запугивают. Так, наверное, и было. Я предполагаю, что они заранее приняли эту тактику: вывести меня из равновесия утверждением, что моя дочь мертва, и выжать признание. Теперь уже я не сомневалась, что они пытались заставить меня сказать, что это я убила Мадлен или что мне известна ее судьба. Может быть, я наивна, но не глупа.

Мне показалось, что разговор этот продолжался бесконечно. Они пытались убедить меня, что у меня случился «провал в памяти». К моим ответам, убеждениям и мольбам они оставались глухи. У них была своя теория, и они хотели втиснуть меня в ее рамки. Остальное их не волновало. Наконец они, похоже, решили, что пора заканчивать. Мне было сказано, что я могу звонить им в любое время дня и ночи, если надумаю предоставить ту информацию, какую они от меня ждали.

Мне позволили провести пару минут с Джерри, но не думаю, что он тогда услышал от меня что-то связное. Потом стали допрашивать его. Джерри держался спокойнее, чем я, и все же было заметно, что он потрясен и расстроен. Он пересказал следователям события 3 мая так, как они запомнились ему, и объяснил, почему считает, что Мадлен не была убита в номере. Едва сдерживая слезы, он спрашивал у следователей: «Вы уверены, что Мадлен мертва? Если у вас есть доказательства, расскажите нам об этом! Мы же ее родители!»

«Всему свое время», — отвечал ему Невес.

В коридоре за дверью кабинета я молилась, неистово молилась, чтобы наши мучения поскорее закончились. Но если я думала, что у полиции ко мне вопросов не осталось, я ошибалась. Вскоре меня пригласили в кабинет, где все еще находился Джерри, на третий раунд.

Снова Джерри захотел знать, превратилось ли дело о похищении в расследование убийства, и опять получил непрямой ответ: «Вы можете догадаться об этом по нашим вопросам». Несколько угрожающим тоном Луис осведомился, почему я не смотрю ему в глаза. Другой причины, кроме того, что у меня глаза распухли и покраснели от слез до такой степени, что я ни на кого не смогла бы в ту минуту смотреть, не было. Мне с трудом удавалось держать их открытыми. Наконец Джерри попытался узнать, когда (если это случится), состоится наша следующая встреча. «В следующий раз мы будем сидеть по разные стороны стола», — был ответ. Смысл этих неопределенных слов был ясен: больше неформальных встреч не будет.

Когда мы вышли из отделения, нас обступили репортеры. Можно было не спрашивать, как они узнали, что мы были там. Когда ехали домой, нам позвонила Анджела Морадо. Она рассказала, что утром ей позвонили из полиции и сказали, что на этой встрече ее помощь не понадобится. Естественно, ее это встревожило. Говорил с ней Джерри. Я была слишком расстроена, чтобы с кем-либо беседовать.

Сначала мы заехали к Хаббардам, чтобы забрать Шона, Амели и мою тетю. Когда мы немного успокоились и поведали Сьюзен и Хейнсу, что случилось, их лица изумленно вытянулись. Сьюзен предложила мне принять душ — меня все еще трясло. В ванной я оперлась руками о раковину и посмотрела на себя в зеркало. Мои глаза превратились в две узкие щелочки между набухшими алыми веками. На лице проступили красные пятна, оно словно состарилось за один день. Где ты, Мадлен? Что с тобой происходит? Чем все это закончится?


Вскоре после этого из Англии прилетел брат Джерри с семьей. Нам пришлось просить их приехать из аэропорта на такси и потом тайком заводить их в дом через черный ход, чтобы избавить наших маленьких племянника и племянницу от репортеров. Конечно, совсем не такого приема они ожидали. То был непростой день. Джерри сделал несколько телефонных звонков, рассчитывая на помощь и совет, и мы поговорили с Аланом Пайком, который, как всегда, был рассудителен и отнесся к нам с сочувствием и пониманием.


На следующее утро, проснувшись, мы почувствовали себя совершенно разбитыми и опустошенными. Но Джерри все же сумел собраться и снова принялся звонить. После разговора с Анджелой Морадо и звонка в британское посольство в Лиссабоне мы ненадолго, всего на пятнадцать минут, укрылись в Носса Сеньора да Луш. На тот день, как и на следующий, у нас было запланировано много интервью — так мы собирались отметить сотый день без Мадлен. Моим первым желанием было отменить их все. Я смертельно устала, и у нас были более неотложные дела. Однако это стало бы нарушением одного из правил, которые мы для себя установили: идти к намеченной цели и не позволять никому сбивать себя с пути.

Эти интервью мы давали ради Мадлен. К тому же это был повод как-то собраться с силами. Джерри сначала не нравилось, что наши поиски назывались «кампания». Кроме того, что это слово подразумевает длительный процесс, от него еще веет чем-то военным. Но вот по прошествии ста дней мы сражались на нескольких фронтах. К этому времени термин «кампания» уже не казался таким уж неуместным.

Все интервью записывались на вилле на Мэйя Прайя в Лагуше. День был ужасный и по царившей атмосфере, и по вопросам, которые нам задавали настроенные очень враждебно журналисты. Их интересовало совсем не то, что намеревались обсудить мы. Мы хотели говорить о ста днях без Мадлен, о поисках и о запуске канала «Не забывай обо мне» на YouTube; они же хотели говорить о крови и о собаках.

Сейчас воспоминания об этом размыты, все видится точно в дымке, но я хорошо запомнила, как один журналист со скептическим видом поинтересовался: «Почему к Мадлен такое внимание? Как вам удалось, потеряв дочь, организовать такую кампанию?»

Мы с Джерри, не сговариваясь, ответили:

— А как бы вы поступили на нашем месте?

— Не знаю.

— А вы представьте. Как бы вели себя вы, если бы это был ваш ребенок? Вы бы сидели сложа руки?

Он не ответил. И я, и Джерри чувствовали себя одиночками, на которых надвигается целая армия.

Отчаяние усугубляло и то, что все наши попытки заострить внимание прессы на важной вехе — ста днях — и на ситуации с пропавшими детьми в целом были тщетными. От осознания этого у меня сердце кровью обливалось. К тому же неуважение и несправедливость, которые мы ощущали, было очень трудно терпеть.

Позже на виллу пришли Анджела и Сесилия Эдвардс, сменившая Билла Хендерсона на посту британского консула, чтобы обсудить с представителями СМИ последние события и то, как с нами обошлась полиция. Еще из Англии прилетел к нам на помощь Алан Пайк. Мы были очень благодарны ему за возможность пообщаться с ним и выслушать его мудрые советы. Все это помогло укрепить нашу защиту.

15 СТО ДНЕЙ

Суббота, 11 августа 2007 года. И вот он настал, сотый день. Как же мы надеялись, что этого не случится! Эта дата наполнила нас жутким ощущением неизбежности произошедшего. В тот день мы то испытывали прилив всепоглощающей нежности, то проваливались в бездну отчаяния и скорби.

В одиннадцать часов мы с Джерри пошли к нашей любимой маленькой церкви, где Сьюзен и Хейнс Хаббарды, тетя Дженет и еще много добровольных помощников организовали специальную службу для Мадлен и всех пропавших детей, которую назвали «Сто дней надежды».

На этот раз мы были рады увидеть у церкви толпу журналистов. В этот день их интересовали не кровь и собаки, и нам было важно продемонстрировать миру, что мы не собираемся отступаться или сдаваться. Служба была чудесной. В переполненной церкви среди паствы было много португальцев, что мы считали очень важным. Службу вел Хейнс. Он очень сильный человек, его вера в Бога непоколебима, и особенно это проявляется, когда наступает ответственный момент. В своем обращении к прихожанам он заметил, что в сложившейся ситуации очень легко отвернуться от меня и Джерри, но сейчас нам как никогда нужна поддержка.

Мы с Джерри тоже сказали по нескольку слов. Просто поблагодарили местных жителей за то, что они эти долгие сто дней не оставляли нас одних. Понимание того, что судьба Мадлен им небезразлична, какую бы чушь и бессмыслицу ни обрушивала на них пресса, наполняло нас теплом и придавало сил. А чем сильнее мы, тем крепче надежда найти Мадлен. Когда мы выходили из церкви, прихожане вдруг начали аплодировать. Это было очень трогательно. Позже я записала в своем дневнике:


«Не сомневаюсь, что португальцы на нашей стороне. Нас снова чуть не зацеловали до смерти!»


Для Шона и Амели это был всего лишь очередной день. Мы старались не показывать им своего волнения, но у нас это не очень хорошо получалось. Зная, какие они восприимчивые, мы не хотели причинять им лишний раз боль или неудобства. После службы мы отвели их и остальных членов семьи в «Оушен клаб» к ресторану «Миллениум». Дети с огромным удовольствием поплескались в бассейне и даже погоняли мячик на корте. Сердце мое таяло от нежности, когда я слушала звонкий, заливистый детский смех и наблюдала, как они весело возятся, не замечая, что наша жизнь исковеркана.

Незадолго до этого Джерри из телефонного разговора с Рикарду Паива узнал, что главный инспектор Олегариу де Соуза выступил на Би-би-си с заявлением. Он говорил о недавно появившихся «уликах», указывающих на то, что Мадлен может быть мертва. Также он отметил, что ни семья, ни друзья подозреваемыми не являются. Мы попытались объяснить Рикарду, как важно нам знать, что происходит. Сумбурные и тягостные события последних дней и уже начавшие появляться слухи вместе с полным отсутствием информации приумножали наши и без того невыносимые мучения. К нашему немалому удивлению, Рикарду перезвонил позже и сказал, что едет к нам.

В разговоре с нами он несколько прояснил ситуацию с этими «уликами». Мрачным тоном Рикарду рассказал нам о двух спаниелях, которых привезли в Португалию английские полицейские для помощи в расследовании. Кила, способная учуять малейшее количество крови, нашла ее следы в номере 5А. Поведение Эдди, натренированного на нахождение человеческих останков, указало на то, что там кто-то умер. Взятые в номере образцы были отправлены в криминалистическую лабораторию в Англию, и результаты должны были прийти со дня на день.

Я доверяла Рикарду, но я никак не могла понять, каким образом, не говоря уже зачем, кто-то смог убить Мадлен и унести ее тело за столь короткое время. Возможно ли такое? Да и подобное «доказательство» смерти вызывало доверия не больше, чем вся эта история с кровью. Получалось, что полиция, основываясь на поведении собаки, заключила, что в номере 5А кто-то умер, и, за неимением других кандидатов, решила, что это была Мадлен. Если предположить, что она действительно была убита (в чем мы очень сильно сомневаемся), ее тело должны были вынести из номера за считанные минуты. Неужели полицейские действительно полагали, что собака через три месяца после события могла учуять «запах смерти», оставшийся после того, как тело было вынесено из номера, причем очень быстро? Подобное кажется маловероятным.

Но я как мать Мадлен тогда, конечно, ни о чем таком не думала. Предположение Рикарду о том, что Мадлен была убита в той комнате, для меня было как нож в сердце. Мои уставшие плакать глаза снова наполнились слезами.


«Так значит, Мадлен мертва?.. Маньяк? Неудавшееся ограбление? Я не поверю в это, пока не увижу ее тело. Нет, я не хочу даже думать о таком. Боже, сделай так, чтобы они ошибались!»


Трудно представить, что хоть что-то, хоть какой-то лучик света мог прорезать тьму в тот темный вечер, но слова Билла Кенрайта, президента футбольного клуба «Эвертон» сделали мир не таким страшным, каким он казался за миг до этого. Мы всей семьей смотрели телевизор, когда началась передача о проходившем тогда турнире английской премьер-лиги. Многие из игроков были в футболках с изображением Мадлен и браслетах, символизирующих нашу кампанию. Когда Билла спросили, с какими трудностями столкнулись клубы и менеджеры в начале нового сезона, он ответил, что их трудности — ничто по сравнению с тем, что испытываем мы с Джерри. Хотя мы никогда не общались с Биллом напрямую, нам было известно, что он с самого начала поддерживал нашу кампанию и призывал к этому других. Нас очень тронуло то, что он не забыл о ней и все еще публично демонстрировал свою солидарность с нами.


Следующие три недели показались мне вечностью. Началась настоящая травля. И в Португалии, и в Англии газеты словно соревновались, кто больнее нас уколет. Множество обличительных статей были в лучшем случае спекулятивными и в большинстве своем не имели ничего общего с действительностью. Оказывается, мы жили в роскошном пентхаусе с бассейном! В тот вечер, когда была похищена Мадлен, мы выпили четырнадцать бутылок вина! В нашем номере был найден шприц с успокоительным! Все это было ложью и ужасно обижало нас. Все эти домыслы, помогавшие продавать газеты и зарабатывать деньги, оказывали большое влияние на читателей, особенно в Португалии, где наша дочь нуждалась в помощи больше всего.

Нельзя забывать, что культурные различия также играли свою роль. Тот факт, что наши дети спали ночью по десять-двенадцать часов, у многих португальцев вызывал удивление, если не подозрение. Португальцы ведут южноевропейский образ жизни. Как правило, в середине дня у них принято отдыхать (намного дольше, чем привычно нам), и спать они ложатся очень поздно. Для португальцев обычное дело полноценный неторопливый обед в середине дня, после которого можно и вздремнуть. Даже маленькие дети не ложатся спать допоздна, чтобы поужинать вместе со взрослыми. Это довольно приятный образ жизни, но редко практикуемый в наших более северных широтах.

Совершенно очевидно, что редакторам газет не было цела до того, есть ли хоть доля правды в этих статьях. Но нам с Джерри, нашим родным и друзьям было дело. И самое главное — это было важно для Мадлен. Журналисты считали, что постоянное упоминание ее имени в заголовках идет ей и нам на пользу. У меня же было другое мнение.

Полиция тем временем хранила молчание. Несмотря на все наши попытки, нам не удавалось узнать, как продвигается следствие. Нам было известно, что следователи хотят еще раз поговорить с нами, и ждали этого разговора, чтобы ответить на все их вопросы. Мы даже не знали, продолжает ли кто-нибудь искать нашу дочь. Эта неизвестность была невыносима.


«15 августа. То, что происходит, уму непостижимо! И чем дальше, тем хуже. Мы всегда говорили себе: что бы ни случилось, мы должны знать правду. Но мне и в страшном сне не могло присниться, что нам придется доказывать свою невиновность. Что происходит с людьми? Куда подевался здравый смысл?

Господи, пожалуйста, благослови и сохрани нашу Мадлен, где бы она ни была. Прошу, дай нам и нашим близким силы выдержать это. Прошу, дай полицейским мудрости, здравомыслия и честности, чтобы раскрыть это преступление и найти Мадлен. Аминь».


Жизнь, конечно же, не остановилась. К нам приезжали друзья и родственники, и все они поддерживали нас морально и помогали в повседневных делах. Мы же продолжали давать интервью, когда это было уместно. Нам не было известно, есть ли от этого хоть какой-то эффект, но мы не могли сидеть без дела. Мы ходили в церковь, часто по нескольку раз в день, и на мессы, и на службы, молились сами. Бывало, что мы приходили туда, только чтобы посидеть и подумать. Мы звонили, отвечали на письма и электронные послания, писали сами. Мы проводили время с Шоном и Амели, играли с ними, читали им сказки, смотрели кино, ходили на пляж, в зоопарк или кафе. И все наши усилия не приносили никаких результатов.


«17 августа. Трудно разговаривать с людьми — во мне скопилось слишком много негатива: злость, горечь, разочарование, отчаяние… Трудно при этом оставаться добрым и вежливым человеком».


Первым о возвращении домой заговорил Джерри. Он рассудил, что, будучи там, в рамках кампании мы сможем добиться не меньшего, а возможно, и большего, чем оставаясь в Португалии. Еще он подумал, что, когда мы окажемся в Ротли, интерес к нам СМИ поутихнет. По крайней мере, португальской прессы, порождавшей самые отвратительные домыслы. Дома нашим родственникам и друзьям будет намного проще поддерживать нас, да и нам там будет спокойнее. Нужно сказать, хотя близнецы и чувствовали себя в Прайя-да-Луш прекрасно, жизнь здесь казалась нам какой-то ненатуральной, правда, дома мы тоже не смогли бы жить обычной жизнью. Нам хотелось обеспечить детям некую стабильность.

Я согласилась с этим. Мысль о том, что мы хотя бы какое-то время не будем видеть ядовитых газетных заголовков, была как бальзам на душу. Как здорово то, что Шон и Амели будут снова спать в своей собственной спальне, играть в своем саду, что они вернутся в садик и снова встретятся с друзьями! Я осознавала, что им нужно восстановить связь с родным домом. Недавно случайно выяснилось, что они полагали, будто Мадлен живет дома, в Ротли. Обеспокоенный тем, что у них в головах начала расти этакая информационная пирамида, Джерри обратился за советом к детскому психологу Дэвиду Трики. Потом у меня едва не разорвалось сердце, когда я слушала, как Джерри осторожно объясняет им, что Мадлен они дома не обнаружат. Шон как будто растерялся и, возможно, немножко испугался, но и он, и Амели приняли это.

И все же несколько недель я отказывалась возвращаться домой. Для меня эта эмоциональная и психологическая вершина была слишком высока. Мы всегда говорили себе, что не вернемся домой без Мадлен, и мне до сих пор казалось, что, сделав это, мы оставим здесь ее одну. В середине июля я постепенно начала понимать и принимать точку зрения Джерри — в конце концов, нам рано или поздно все равно придется вернуться. Однако сейчас, когда все изменилось к худшему, нам никак нельзя было уезжать. Если бы мы уехали, это выглядело бы так, будто мы не выдержали нападок прессы и давления судебной полиции. Мы начали подозревать, что нас таким образом пытаются заставить покинуть страну, чтобы оградить полицию от нападок. Я не собиралась этому потворствовать.

Мы оказались перед непростым выбором. Прежде чем даже задуматься о том, чтобы покинуть Прайя-да-Луш, я должна была убедить себя, что не бросаю Мадлен, что мы не пасуем перед трудностями и не сдаемся.


«19 августа. Мадлен, солнышко, нам здесь тоже очень тяжело. Я могу только надеяться, что тот, кто сейчас рядом с тобой, тебя любит и не обижает.

20 августа. Читали новости. Похоже, в Англии собираются арестовать нового «подозреваемого». Скорее всего, очередная газетная «утка». Господи, сколько уже чуши написано, и по большей части возмутительной! И при том, что полиция молчит как рыба, как можно узнать, что происходит?»


К этому времени нам уже начало казаться, что мы остались без всякой поддержки. Полиция нас игнорировала, мы оказались один на один с некой системой, принцип устройства которой никто из нас не понимал. СМИ в своем рвении словно обезумели. Если мы хотели защитить себя, нам нужен был знакомый с этой системой помощник, португальский адвокат, который представлял бы наши интересы. Джерри связался с Карлосом Пинто де Абреу, адвокатом из Лиссабона, которого нам порекомендовали. Они договорились, что на следующий день мы приедем к нему.

В Лиссабон мы выехали днем, снова воспользовавшись услугами нашего доброго и надежного таксиста. В кабинете к Карлосу присоединились трое коллег и жена, врач, которая, когда возникала необходимость, помогала с переводом. Мы рассказали им обо всем, начиная с вечера 3 мая и наших отношений с полицией и заканчивая утечкой информации в прессу и скандальными заголовками в газетах. Отрадно было услышать, что Карлос сможет нам помочь.


«По дороге домой совсем упала духом… В голове вспышками появлялись образы Мадлен. Ей было больно, ее мучили, она кричала, звала нас, но нас там не было. Как это страшно!»


Вернувшись вечером в Прайя-да-Луш, мы застали Шона и Амели на нашей кровати. Они лежали тихонько, но не спали, что, должна признаться, мне в глубине души было приятно. Мне хотелось, чтобы они были рядом. Спасибо Господу, что у меня есть Шон и Амели!

23 августа в номере Жюстин мы давали интервью испанскому новостному каналу «Телесинко». До начала интервью мы предупредили телевизионную команду о том, какие темы мы не сможем обсудить, как, например, ход следствия, и на чем, по нашему мнению, необходимо заострить внимание.

Главной причиной того, что мы не могли обсуждать расследование, был закон о тайне следствия. Да и в любом случае, поскольку нас теперь держали в неведении, нам было мало что известно. Обнародование известных нам деталей могло встревожить похитителя и навредить следствию. Кроме того, мы были не готовы обсуждать откровенную ложь и всякие домыслы, поток которых не переставая лился из газет и с экранов телевизоров.

В маленькой комнате было душно. К августовскому зною добавился жар, исходящий от нацеленных на нас юпитеров, и еще до начала записи мы почувствовали себя неуютно. Мы приготовились услышать первый вопрос журналиста. Нас спросили о следствии. Второй вопрос. Тоже о следствии. Третий вопрос. И снова не обошлось без упоминания крови и собак. Все происходило так, как будто бы разговора, состоявшегося несколько минут назад, не было. После, наверное, пятой попытки вывести нас на откровенность Джерри, очень страдавший от жары, встал, отстегнул микрофон и ушел, явно раздраженный и расстроенный. Я осталась и стала вежливо и терпеливо объяснять озадаченному журналисту, почему мой муж так поступил.

После похищения Мадлен я часто обжигалась и все же продолжала верить в человеческую доброту, по крайней мере, до тех пор, пока меня не вынуждали разувериться в ней. Далеко не все были лояльными. «Телесинко» выпустил в эфир наше интервью в конце недели. И главным, на чем журналисты заострили внимание, было — нет, не Мадлен, не наша кампания и даже не следствие, а «бегство Джерри». В газетах появились фотографии страдающего отца Мадлен с комментариями наподобие: «Джерри сорвался!» Как говорили наши бабушки, век живи, век учись.

Через какое-то время Джерри полетел в Шотландию, чтобы принять участие в Эдинбургском телевизионном фестивале. Эта поездка была запланирована еще в начале июня. Тогда мы посчитали, что если к этому времени Мадлен еще не найдется, то внимание прессы ослабнет, и это будет хорошая возможность напомнить людям о нашей кампании. Тот факт, что интервьюером должна была стать Кирсти Уорк, очень уважаемая ведущая программы «Вечерние новости» на канале Би-би-си, которая в детстве была практически соседкой Джерри (она жила в нескольких милях от него, в Килмарноке), тоже повлиял на его решение согласиться на интервью.

В пятницу, когда он, находясь в Эдинбурге, давал телефонное интервью «Дейли телеграф», его попросили прокомментировать статью, появившуюся в тот день на первой странице португальской газеты «Тал и Куал» («Tal е Qual») под заголовком: «СП уверена: Мадлен убили родители». Думаю, для Джерри это было последней каплей, и он действительно сорвался. Моему возмущению тоже не было предела. И в основном мой гнев был направлен не на полицию, а на газету, которая напечатала этот отвратительный вздор.

Главной темой шотландских интервью была наша кампания «Найти Мадлен» и то воздействие, которое она оказала на мировое сообщество. Теперь, разумеется, этот разговор шел на фоне поднявшейся в СМИ бури. Джерри дал несколько дополнительных интервью в Шотландии, в которых призвал журналистов не выходить за рамки благоразумия, но они в основном это проигнорировали.

Узнав, что моя мама услышала о статье в «Тал и Куал» и о волне домыслов, которую та породила, я позвонила ей. Она была в таком состоянии, что я с трудом донесла до нее то, что хотела сказать. После разговора с ней я сразу отправила текстовое сообщение старшему инспектору Бобу Смоллу о том, как мне неприятно, что полицейские объявляют Мадлен мертвой, не имея никаких доказательств, и о том, как ужасно мы себя чувствуем, оставшись без поддержки.

Боба как посредника между нами и британской полицией не посвящали в подробности расследования. Это нужно для нашего же блага, объяснял он, ибо если бы к нам поступала информация, которую мы не могли получить сами, это могло бы скомпрометировать нас. Учитывая тот объем информации, который полиция делала достоянием гласности посредством прессы, подобные доводы выглядели довольно нелепыми. Но Боб поделился с нами и другими соображениями. Он пояснил, что в английской полиции результаты работы собак-нюхачей считаются «сведениями», а не уликами, поэтому ему была совершенно непонятна очевидная зацикленность португальских сыщиков на предположении, что Мадлен умерла в номере отеля. Он сказал Джерри, что те, наверное, глазам своим не поверили, когда из Англии пришли результаты экспертизы.

На следующий день Джерри позвонил Кену Джоунсу, главе АСОП (Ассоциации старших офицеров полиции), который, как выяснилось, тоже был недоволен тем, как ведется следствие. Приятно было осознавать, что мы не одни так считаем, а значит, еще не сошли с ума. Но почему никто не заявлял об этом вслух? Многие высокопоставленные особы в частной беседе говорили правильные вещи, но создавалось такое впечатление, что никто не мог (или не хотел) ничего предпринимать. Если бы кто-нибудь встал и сказал: «Хватит! Все это неправильно!», дело могло бы принять совсем другой оборот.

Карлос Пинта де Абреу посоветовал нам подать в суд на «Тал и Куал». Мы написали заявление, но газета в скором времени обанкротилась, у нас появились более важные дела, и мы решили не доводить дело до судебного разбирательства. К сожалению, эта смехотворная и отвратительная статья не была полностью высосана из пальца. Я не хочу сказать, что полиция действительно считала, что это мы убили Мадлен. Такая мысль у меня даже не возникала. Но благодаря этой статье мы поняли, что источником всего этого недоразумения стали трения внутри судебной полиции. Напрашивался лишь один вывод: целью судебной полиции было заставить людей поверить в нашу виновность, чтобы как можно скорее закрыть дело, к которому было приковано такое внимание. А есть ли для этого способ лучше, чем использовать в своих интересах силу воздействия прессы? Вот вам и закон о тайне следствия!

Спешу добавить, что я не хочу всю португальскую полицию стричь под одну гребенку. Я знаю, что некоторые следователи действительно прикладывали все силы, чтобы раскрыть это дело, особенно в первое время, но их попытки докопаться до истины, как и наши, оказались тщетными, и причиной этого были постыдные действия их коллег.

В понедельник, 27 августа, со мной по телефону связалась Эстер Маквей, моя ливерпульская подруга детства, которая теперь стала телеведущей и кандидатом в члены парламента от Консервативной партии. Эстер входила в состав правления «Фонда Мадлен». Она сказала, что ее пугает сложившаяся вокруг нас ситуация и тревожит то, что все это принимает, как она выразилась, «политическую окраску». Эстер посоветовала нам для нашей же безопасности и чтобы «защитить доброе имя Мадлен» (не знаю, что она этим хотела сказать) как можно скорее вернуться в Великобританию. Теперь мне казалось, что на меня давят со всех сторон, и мне это не понравилось.

Однако в тот же день мы узнали, что нам придется освободить виллу к 11 сентября. Это известие все меняло. Мы с Джерри были вынуждены неотложно решать этот непростой и неприятный вопрос. Мы, конечно, могли снять другой дом в Прайя-да-Луш, но стоило ли на это тратить силы, если мы все равно собирались в скором времени уезжать? Мы еще какое-то время ждали, когда нас снова вызовут в полицию (чего так и не случилось), и наконец я скрепя сердце согласилась назначить дату отъезда. Остановились на 10 сентября. Это было одно из самых трудных решений в моей жизни.

Но я знала, что буду приезжать в Прайя-да-Луш, как только смогу, чтобы не терять связь с местом, где я в последний раз видела Мадлен, и напоминать властям, что я не допущу, чтобы об исчезновении моей дочери забыли. Я так и видела, как полицейские и члены правительства довольно потирают руки, глядя нам в спину, а потом быстренько прикрывают дело. Мне оставалось только надеяться, что я ошибаюсь.


В среду, готовясь к отъезду в Ротли, я начала перебирать вещи, паковать одежду, которая нам здесь не понадобится. Лишние игрушки я сложила в большие мешки, чтобы передать их в местные детские дома. Вся вилла была буквально забита игрушками, куклами и играми, которые присылали нам люди не только для Мадлен, но и для близнецов. Мы были очень признательны им за это, и эти подарки были нам дороги, но мы просто физически не могли забрать их все с собой.

От одной мысли о том, что мы уедем из Португалии без Мадлен, я готова была рыдать. Кто мог предположить тогда, в апреле, когда мы впятером, счастливые, приехали сюда отдыхать, что домой будем возвращаться вчетвером? Осознание того, что мы делаем, просто убивало меня.

Через пару дней я перебирала детские DVD и натолкнулась на любимый мультфильм Мадлен: «Барби: Принцесса и Нищенка». Она любила этот мультик и его главных героинь. Когда у нас был «день Эрики», она говорила: «Мама, давай ты будешь Анной-Луизой, а я буду Эрикой». На следующий день наши роли менялись. Я так и представляла себе Мадлен, как она с накинутым на голову розовым одеяльцем, завязанным под подбородком, распевает: «If I was a girl like you…»[5].

Шон и Амели теперь часто говорили о Мадлен. Я носила медальон с портретиком Мадлен, и Амели часто в него заглядывала. «Можно посмотреть на Мадлен? Баю-бай, Мадлен!» — говорила она и целовала ее фотографию.


«Опять хожу сама не своя. Страх снова вползает мне в душу. От него никуда не деться, и иногда я даже думаю, что мне будет проще, если я стану делать вид, будто Мадлен вообще никогда не существовала. Но я так не могу!»


Четверг, 30 августа, стал еще одной тяжелой для нас вехой. Для Мадлен это был бы большой день — сегодня она должна была пойти в школу. Как она мечтала об этом! Как вспыхивали ее глазки, когда она начинала с восторгом говорить о том, чем будет заниматься в школе! Я же, слушая ее, представляла, с каким удовольствием, как увлеченно она будет учиться, как будет рада новым друзьям. Но теперь все ее будущие друзья начнут учиться без нее.

Это был ужасный день. То и дело я представляла ее в новенькой школьной форме, с улыбкой на лице. Я плакала, я молилась и крепко-крепко обнимала то мужа, то детей. Мы бы смогли сделать так, чтобы ее жизнь наладилась. Господи, если бы только она вернулась к нам, мы бы сделали все, чтобы она забыла то, через что прошла. Любыми способами мы бы добились того, чтобы ее жизнь стала полноценной и счастливой, какой она и должна быть.

31 августа Клемент Фрейд вернулся в Прайя-да-Луш и в тот же день позвонил Джерри.

— Это правда, Джерри? — без вступления поинтересовался он.

— Что, Клемент?

— То, что ты на грани нервного срыва и что тебя пора лечить?

Очень смешно!

— А я вот хорошо понимаю редакторов «Экспресс» и даже сочувствую им, — продолжал он.

На какую-то долю секунды Джерри подумал, что он говорит серьезно.

— Это еще почему?

— Ну, как тебе сказать… У меня вот снизилось давление, а у них — тиражи.

Слава Богу, что есть люди, подобные Клементу, благодаря которым мы еще можем улыбаться.


В ночь на 1 сентября мне впервые за четыре месяца приснился сон про Мадлен. Я была поражена, что до сих пор этого со мной не случалось. Работа человеческого мозга непостижима. Но я думаю, хорошо, что это произошло, потому что такого ужаса в реальной жизни я не переживала с того дня, как была похищена Мадлен. Не уверена, что я выдержала бы такое в первые недели.

Во сне нам позвонила одна из воспитательниц детского сада. «Хотите сюрприз? — спросила она. — Мадлен в садике! Она у нас уже пару дней. С ней все хорошо». Мы тут же бросились в садик. И там мы увидели Мадлен, нашу Мадлен. Она была прекрасна, точно такая, какой я ее запомнила. Я кинулась к ней, не помня себя от радости. По моим щекам текли слезы счастья. Я обхватила ее за плечики и прижала к себе сильно-сильно. Да, это был сон, но я ощущала ее тельце. Было такое чувство, будто какая-то часть моего тела, спавшая четыре месяца, вдруг зашевелилась. Холодные, темные дни уходили в прошлое, и я наслаждалась теплом и светом. А Мадлен обнимала меня. Ее маленькие ручки обвили мою шею. Как же это было приятно! Я чувствовала ее запах, я чувствовала ее каждой клеточкой своего тела, и это было истинное блаженство.

Моя Мадлен. Мне захотелось, чтобы время остановилось и это мгновение длилось вечно.

А потом я проснулась.

Ледяной холод сковал все мое тело. От ощущения тепла и радости не осталось и следа. Я ничего не могла понять. Что происходит? Как такое возможно? Я все еще чувствовала ее прикосновения. В груди я ощутила тяжесть, горло сжалось, и я начала задыхаться. Меня словно душили невидимые руки. Господи, не забирай ее, пусть она побудет со мной еще! Не уходи, Мадлен! Останься с мамой! Я так тебя люблю!

Хлынули слезы. Плач перешел в безудержное рыдание. Странные звуки, подобные вою раненого зверя, исторгались из моего горла. Боль в груди стала невыносимой. Я думала, что еще минута — и я умру.

Я была с ней, со своей девочкой. И вдруг ее не стало. Снова.

16 В МИРЕ ФАНТАЗИЙ

Следующий день был очень тяжелым. Вечером я легла спать с опухшими веками. Утром 3 сентября, в понедельник, проснулась еще более отекшей.

Позвонил Рикарду. Он собирался зайти к нам позже — Джерри нужно было подписать кое-какие документы, чтобы полученное по электронной почте письмо от датского вымогателя можно было использовать на суде в качестве улики.

Сегодня и Алан Пайк снова приехал в Прайя-да-Луш, посмотреть, как мы справляемся с последними событиями и готовимся к возвращению в Великобританию в следующий понедельник. Мы несколько часов говорили о свалившихся на нас в последнее время бедах и о том, что дома нам понадобится поддержка. Он пообещал не оставлять нас и сказал, что мы будем встречаться регулярно. Мы с Джерри стали рассказывать ему о том, в центре какого безумия мы оказались: о спекуляциях прессы, о лжи, о переменившемся к нам отношении и о поведении полицейских. Я обронила довольно язвительным тоном: «Они скоро нас подозреваемыми сделают!»

«Ну, это уже из мира фантазий», — сказал на это Алан.

В 16:30 прибыл Рикарду в сопровождении женщины, его коллеги. Он привез документы, которые Джерри должен был подписать. Когда с бумагами было покончено, Рикарду спросил, есть ли у нас вопросы к нему. «Появилась ли какая-то информация для нас?» — тут же спросила я.

Он уточнил дату нашего запланированного отъезда в Англию и сказал, что следователи судебной полиции хотят «допросить» меня в среду, а Джерри — в четверг. Мы ждали этого разговора почти четыре недели, и теперь они явно организовывали нашу встречу в срочном порядке, узнав от Боба Смолла, что мы собираемся уехать из страны. Иначе почему у них дошли до этого руки именно сейчас? Насколько нам было известно, результатов экспертизы они тогда еще не получили.

Рикарду посоветовал нам прийти в полицию с адвокатом. Джерри почуял неладное. Теперь законы изменились, но тогда свидетели обычно не имели своих представителей. «С каких это пор свидетелей стали допрашивать в присутствии их адвокатов?» — спросил он. Рикарду отвечал так неохотно, будто мы не вопросы ему задавали, а вырывали зубы. Но эти зубы все равно в очень скором времени должны были выпасть. Нас будут допрашивать не как свидетелей, наконец признался Рикарду. «Так в качестве кого?» — настойчиво повторил Джерри.

«Ваш статус называется arguido», — сказал он так, будто думал, что мы не знаем значения этого термина.

Я уронила голову на руки и заплакала. По телу прошла дрожь. Я крикнула Рикарду: «Что вы творите? Почему вы так поступаете с нами? Что ж это происходит! Это смешно! Это гадко! — Переполненная эмоциями, ошеломленная, я мотала головой из стороны в сторону. — Нет, этого не может быть. Этого просто не может быть!»

Что это за страна такая? И пока полиция пытается убедить СМИ и публику в том, что мы виновны в исчезновении собственной дочери, кто занимается поисками Мадлен?

Помню, как я кричала сквозь слезы: «Каково будет нашим родителям узнать такое? Они переживут это? Чего вы добиваетесь? Хотите всю нашу семью погубить?» Конечно, это были риторические вопросы, но потом мне их припомнили, отметив, что это своего рода доказательство нечистой совести. Мое замечание о родителях показалось особенно странным и подозрительным. Для меня моя реакция была совершенно понятной. Мы любим своих родителей и очень переживаем об их здоровье и душевном состоянии. Они лишились внучки. Они видят, как их собственные сын и дочь мучаются, как их поливают грязью в СМИ. Они и так уже через многое прошли, а тут еще и это.

Триш и Эйлин проводили с нами в Прайя-да-Луш последнюю неделю. Услышав шум, они прибежали из соседней комнаты, где играли с Шоном и Амели, узнать, что происходит. Через пару секунд слез и взволнованных возгласов стало еще больше. Дела обстояли все хуже и хуже! Тогда я думала, что хуже и быть не может.

Рикарду ушел с видом скромного посыльного, кем он, по сути, и являлся. Мы же, совершенно растерянные, пытались понять, как нам быть дальше. Первым делом я подумала о Шоне и Амели. Если этот фарс будет продолжаться в том же ключе и нас в конце концов официально обвинят в том, что мы сделали что-то ужасное с Мадлен, у нас их могут отнять. Я почувствовала, что мое сердце сжалось от панического страха. Заливаясь слезами, я рассказала о своих страхах Триш и Эйлин.

Трудно описать их реакцию, но если вы представите себе двух разъяренных львиц, защищающих своих детенышей, это даст вам какое-то представление. Сейчас, вспоминая об этом, я даже улыбаюсь. С двумя разгневанными женщинами из Глазго не сравнятся никакие фурии.

«Этого не будет! Мы никому не позволим их забрать! Никто к ним и близко не подойдет. Даже не думай об этом, Кейт». Глаза их горели, на лицах была написана решимость. Но я все никак не могла успокоиться.

Наши планы на вечер пошли прахом. Мы отменили интервью с «Пари Матч» и ужин с Клементом Фрейдом. Джерри позвонил старшему инспектору Бобу Смоллу, который был не меньше нашего поражен таким развитием событий. Он пообещал сделать несколько телефонных звонков, и ему удалось связаться с Луисом Невесом, который, как выяснилось, был за границей. Луис заявил, что ничего об этом не знает.

Мы и сами стали звонить разным людям, в том числе и Алану Пайку, чтобы сказать ему, что мы все же попали в «мир фантазий». Поужинав по-семейному, дома, мы с Джерри стали вместе укладывать детей. Мы сделаем все, чтобы защитить свою семью, чтобы она снова стала полной.


«Шон был такой нежный, когда я лежала рядом с детьми ночью. Он два раза поцеловал меня в губы и обнял. А Амели болтала без устали, пока не заснула».


В 21:50 я позвонила Клементу. «Заходите в гости, — сказал он. — С радостью приму вас у себя. Если вас не смутит моя пижама».

Клемента мы застали за просмотром кулинарной программы. Был он, как и обещал, в пижаме. Это создавало такую спокойную, такую «домашнюю» атмосферу, что я почувствовала себя так, будто пришла в гости к дедушке после тяжелого дня в школе. Он бросил на меня свой неповторимый взгляд и вручил огромный бокал с бренди, а потом заставил меня улыбнуться, обронив: «Итак, Кейт. Примерная католичка, алкоголичка, депрессивная нимфоманка — говори, что из этого правда».

Мы принялись перечислять ему наши ужасы, на что он только бровью повел. Клемент обладал удивительной особенностью: в его присутствии все начинало казаться не таким уж страшным. Услышав про собак, он лаконично заметил: «И что дальше? Они вызовут их в суд давать показания? Один раз гавкнула — “да”, два раза — “нет”?» Конечно же, он был прав. Это было просто смешно.

Спустя два часа, приободренные бренди (я тогда впервые попробовала этот напиток), несколькими мудрыми советами и парочкой забавных жизненных анекдотов, мы покинули дом нашего друга, чувствуя себя гораздо лучше, чем до того, как пришли к нему. Тяготы последних дней и мысли о предстоящих, боль от разлуки с Мадлен не оставляли нас ни на секунду, но благодаря таким паузам у нас находились силы продолжать жить.

На следующий день, с самого утра, у нашей виллы стали собираться фотографы. Репортеры дежурили возле церкви, операторы с камерами готовились преследовать нас на улицах, хоть пешком, хоть на машине. Все это очень раздражало и утомляло. Жюстин время от времени просила нас «дать» им что-то («на них ведь тоже давят»), и мы неохотно позволили им фотографировать нас входящими в церковь и сидящими на камнях. Мы бы все равно не смогли уберечься от объективов. Единственным способом избежать съемки было не выходить из виллы, чего мы не могли себе позволить. Происходило то, с чем мы боролись два месяца: внимание репортеров было сосредоточено на нас, а не на Мадлен.

Позже нас пригласили в гости Сьюзен и Хейнс Хаббарды. У них нам удалось расслабиться, насколько это было возможно. Шон с Амели в это время плескались в их бассейне, собирали игрушечную железную дорогу и играли с куклами. Сьюзен приготовила восхитительный обед. Близнецы тогда впервые попробовали королевские креветки и с тех пор их очень любят (спасибо, Сьюзен!). Дети же, включая наших, приготовили нам десерт: разрезанные вдоль бананы со взбитыми сливками и другими фруктами. Надо было видеть, как от гордости задирали носы Шон и Амели!

Сьюзен и Хейнс были и остаются для нас источником сил. Иногда приходит понимание, что те или иные люди оказываются рядом с тобой в то или иное время не просто так. Я всегда считала, что Хаббарды были посланы нам свыше. День, который мы провели в их обществе, был похож на самый обычный день, но для нас это и было самым ценным. Нам очень хотелось, чтобы наша жизнь снова стала «обычной». Но пока нам приходилось довольствоваться этими скоротечными промежутками «нормальности», драгоценными минутами, проведенными в кругу друзей вместе с Шоном и Амели. Кто знает, быть может, это все, что у нас осталось.


«Какие трудные дни! Сколько боли я пережила! Как долго мы сможем так жить? Иногда мне хочется, чтобы жизнь можно было “перемотать вперед”, чтобы не чувствовать больше боли, чтобы мы снова были все вместе».


Среда, 5 сентября. Допросы пришлось отложить на день, потому что наш адвокат Карлос был в суде и не смог присутствовать. День мы провели, отвечая на письма, телефонные звонки и готовясь к отъезду. Встретились с Жюстин и обсудили, как сделать так, чтобы наше возвращение в Англию не вызвало много шума. Во время пробежки мы с Джерри снова увидели Жюстин. Она быстро спускалась к нам с холма. Вести оказались недобрыми. В этот день должен был выйти номер «Ивнинг стандард» с заголовком на первой полосе «Получены результаты экспертизы. Арест неминуем». Накануне допросов, это, конечно же, было бомбой замедленного действия. Сейчас может показаться, что я отнеслась к этому легкомысленно, но тогда, поверьте, все это воспринималось совсем по-другому Поскольку полиция не соизволила нас проинформировать, мы не знали, получены ли из Великобритании результаты экспертизы и какие они.

Позже мы с Джерри поговорили о стратегии судебной полиции, вернее, о нашем ее восприятии. Судя по всему, они хотели, используя свои связи с прессой, создать для нас такие невыносимые условия, чтобы мы, если виновны (или даже если невиновны), сломались. И мы действительно находились под сильнейшим давлением. Мы оказались в положении, на которое никак не могли повлиять. И Джерри, и я — врачи и привыкли работать, постоянно испытывая нервное напряжение (например, с тяжелобольными пациентами), но это было совсем другое.

Еще оставалась слабая надежда, что нас все же не сделают arguidos. Возможно, наша готовность остаться в Португалии, чтобы ответить на любые вопросы, нарушит их планы представить нас в плохом свете перед лицом общественности. Может быть, разговор, состоявшийся 8 августа, когда они явно хотели выжать из меня признание, был первой ласточкой, но когда попытка сломать нас не удалась, они решили сменить тактику. Отмечу, что давление, оказываемое на нас, не уменьшалось, и в прессе каждый день появлялись все новые и новые обличительные статьи. Как я уже сказала, надежда не стать arguidos была слабой.

К следующему дню я подготовилась должным образом: одежда, душ, прическа, даже сама себе сделала эпиляцию воском. Это покажется глупостью, но я думала, что, если буду чувствовать себя уверенно, это поможет мне. И вообще, как я должна была готовиться к разговору с полицией о похищении моего ребенка, да еще на иностранном языке? Все, что я могла, — это рассказать всю правду — снова — и надеяться, что их интересует именно правда.


«Господи, первое и самое главное: благослови и сохрани Мадлен. Пожалуйста, помоги ей вернуться к нам как можно скорее. Сделай нашу семью полной и дай нам сил пройти через это испытание».


Ночью подул сумасшедший, злой алгарвийский ветер. Жутко завывая, он носился вокруг виллы и хлопал ставнями. Неудивительно, что ночь не принесла успокоения. Мы проснулись в четыре утра. Пролежав без сна до восьми, мы встали и увидели за окном группу португальских репортеров и операторов с камерами.

Мне нужно было прибыть в полицейское отделение в Портимане в два часа дня. Утром мы занялись обычными делами и отвели Шона и Амели в Клуб для малышей, вернее, к приемной администратора. Потом сходили в Носса Сеньора да Луш, где полчаса молились. Репортеры от нас не отставали. Хорошо хоть, когда мы вошли в церковь и закрыли за собой дверь, нас оставили в покое, и мы получили возможность сконцентрироваться на том, зачем туда пришли. Мы горячо молились за Мадлен, просили у Бога силы и справедливости.

Мы дождались в церкви начала англиканской службы в 9:30, которую, как обычно, отправлял Хейнс. Он и все присутствовавшие в то утро прихожане были к нам добры и заботливы. Мы поблагодарили их за поддержку и попросили не забывать о главном — о поисках Мадлен — и упоминать ее в своих молитвах.

Джерри позвонил моей маме, чтобы объяснить, что происходит и чего можно было ожидать, включая вероятность объявления нас arguidos. Разумеется, она ужасно расстроилась. Я знаю, какими беспомощными почувствовали себя наши родители и что это приумножило их страхи и отчаяние.

Странно, но я была совершенно спокойна. Думаю, тогда я все делала «на автопилоте», отчего включились мои внутренние резервы, и я обрела спокойствие, на что не рассчитывала. Материнский инстинкт, желание защитить своего ребенка оказались сильнее страха, и мне стало понятнее, что нужно делать и как себя вести. Даже сейчас, через несколько лет, когда я думаю об этом, возвращается то же самое ощущение. Мои воспоминания о том дне не окрашены какими-либо эмоциями. Мне кажется, что положение, в котором мы тогда оказались, было настолько исключительным и настолько абсурдным, что мой разум с трудом воспринимал происходящее как реальность. Я будто покинула свое тело и наблюдала за развитием событий со стороны, мне представлялось, что все это происходит не со мной.

В 13:15 Джерри подвез меня к полицейскому отделению в Портимане. Со мной для моральной поддержки поехала Триш. У входа в отделение собралась огромная толпа. Помимо вездесущих репортеров, фотографов и операторов с камерами, там была тьма зевак из местных. Жюстин, в ярком синем платье, с трудом пыталась управлять толпой. Джерри поцеловал меня и шепнул: «Люблю тебя», и я в сопровождении Триш направилась к двери. Не успела я сделать и двух шагов, как дорогу мне преградила стена из тел и громадных фотообъективов. Но если они хотели избежать столкновения с идущей напролом матерью, им пришлось бы отступить. Так и произошло. Они в смятении шарахнулись назад, наступая друг другу на ноги, спотыкаясь и падая, так как я шла, не замедляя движения.

Внутри меня уже ждали Карлос Пинта де Абреу и его ассистентка София. Он сообщил, что уже успел поговорить с Луисом Невесом, и разговор этот не предвещал ничего хорошего. Не самая ободряющая новость для начала.

В 14:30 с получасовым опозданием появился Рикарду Паива. Вручив мне список переводчиков, он сказал, что я должна выбрать кого-то из них. Мало того, что это не было сделано заранее, какой был в этом смысл? Какая разница, кого я выберу, если я не знаю ни одного человека из этого списка? Я указала на первое имя в списке. По крайней мере, эта женщина жила в Портимане, и мне не придется ждать несколько часов, пока кто-то доберется сюда из Лиссабона или откуда-то еще.

В сопровождении Карлоса, Софии и переводчицы, которая оказалась дамой лет шестидесяти родом из Мозамбика, в 14:55 я наконец вошла в кабинет, где меня должны были допрашивать. В кабинете меня ждали три офицера судебной полиции. К Жоао Карлосу и Рикарду Паива присоединился Паулу Феррейра, которого я увидела тогда в первый раз. Большую часть вопросов задавал Жоао Карлос. Я старалась отвечать как можно подробнее. Начал он с нашего первого вторника в Португалии, потом перешел к среде и наконец к ужасному четвергу. В какой-то момент в начале допроса было зачитано несколько фраз из моих самых первых показаний, которые я дала 4 мая. Мои слова были переданы не совсем правильно, и я объяснила офицеру, что при переводе смысл сказанного мною несколько исказился.

К моему изумлению, это замечание привело в негодование переводчицу. Она оборвала меня: «Что вы хотите этим сказать? По-вашему, мы, переводчики, плохо выполняем свою работу? Переводчики переводят только то, что вы говорите!» Я остолбенела. Помимо того, что в данном случае она была неправа (ничего подобного у меня и в мыслях не было), насколько я понимаю, переводчики должны переводить, а не вмешиваться, не так ли? Мое доверие к ней поубавилось.

В пять часов сделали пятнадцатиминутный перерыв, который я провела, стоя в коридоре у двери кабинета. Ко мне подошел Карлос и посоветовал быть не столь категоричной в ответах. Очевидно, он имел в виду мою реакцию на некоторые утверждения свидетелей, зачитанные мне допрашивающим офицером, о том, что они видели меня или Джерри там-то и там-то, делающими то-то и то-то. Эти утверждения не соответствовали действительности, и мне было непонятно, почему, обнаружив неточность, я не могла сказать об этом. Несмотря на то что позиция Карлоса меня несколько обеспокоила, во время допроса я старалась помнить о его совете. Но это заставило меня усомниться в своем адвокате.

Допрос продолжился в такой же формальной, деловой обстановке. Не испытывая страха, я с готовностью и очень подробно отвечала на все вопросы, тем более что понимала: о многом из рассказанного мной нужно было спрашивать в первые часы после исчезновения Мадлен. Чем больше информации получит полиция, рассуждала я, тем полнее будет картина произошедшего и тем больше будет шансов найти Мадлен.

В 19:50 снова сделали перерыв, как предполагалось, на пять минут. Я к этому времени уже устала, и мне очень хотелось, чтобы все это поскорее закончилось. Но увы. Эти пять минут растянулись на два с четвертью часа. Карлос исчез — отправился на какую-то встречу с полицейскими, и я начала нервничать. День и так был долгим, и мне не терпелось вернуться на виллу, к семье. Триш все это время терпеливо ждала, сидя в приемной в облаке сигаретного дыма.

Тем временем в Прайя-да-Луш Джерри уже не находил себе места. Позже я узнала, что он дважды приезжал в Портиман, чтобы забрать меня и Триш. В полночь его отправили домой, сказав, что нас привезет наш адвокат.

Наконец снова появился Карлос. Он сокрушенно качал головой. Я не знала, что его так озадачило, но сразу стало понятно, что дело приобретает совсем не такой оборот, как я надеялась.

Допрос (и канитель с переводом на португальский и обратно на английский) закончился около часа ночи, а точнее, в 00:40. Мне велели снова приехать в отделение в десять утра. В коридоре меня остановил Паулу Феррейра. Зловещим тоном он произнес: «Вам нужно будет внимательно выслушать своего адвоката. Он скажет вам нечто очень важное».

Из полицейского отделения мы с Триш, Карлосом и Софией вышли в начале второго ночи. Столь поздний час не охладил пыл сотен репортеров, фотографов и просто любопытных, которым хотелось увидеть меня после допроса. Вконец измученная, я вышла из отделения в уже ставшие привычными нескончаемый стрекот фотоаппаратов и жужжание камер и отвела глаза в сторону от фотовспышек. Неужели это действительно происходит со мной? Неужели это моя жизнь? Карлос обратился к толпе. Говорил он на португальском, поэтому я ничего не поняла, кроме того, что я продолжаю оставаться в статусе свидетеля.

Помню, когда мы отъезжали в машине Карлоса, я встретилась взглядом с одним молодым английским фотографом, которого уже не раз видела за последние несколько месяцев. Как и все остальные, он изо всех сил старался сделать несколько «удачных» снимков в тот момент, когда я садилась в машину. «Они просто делают свою работу…» Он несколько секунд выдерживал мой взгляд, потом вдруг смущенно опустил глаза. Наверное, это был хороший парень.

На вилле, как и предупреждал Феррейра, Карлос сказал, что хочет поговорить со мной и с Джерри с глазу на глаз. Эйлин и Триш оставили нас, и мы уселись в гостиной. Карлос по-прежнему выглядел очень озабоченным. Нам нужно многое обсудить, сказал он и снова отметил, что ситуация складывается не в нашу пользу. У следователей было много «улик» против нас, и утром меня, вне всякого сомнения, признают arguida.

Сначала он упомянул о видеозаписи работы собак-нюхачей в номере 5А и у нашей машины. Мне покажут ее завтра в полицейском отделении, пообещал он. Потом, очевидно, повторяя то, что ему рассказали в полиции, он сообщил нам, что образцы, взятые в номере и в машине, оказались кровью Мадлен и что в ДНК одного из них выявлено 15 совпадений из 19.

Я слушала его, ошеломленная, и молчала. Эта новость, если она достоверна, указывала на то, что Мадлен, по меньшей мере, пострадала физически. Я, что для меня совершенно не характерно, не стала задумываться о самых страшных выводах, которые можно было сделать. Наверное, потому что для меня услышанное просто не имело смысла. Если, как утверждали следователи судебной полиции, кровь Мадлен действительно была в багажнике нашей машины, которую мы взяли напрокат только 27 мая, через 24 дня после ее исчезновения, каким невероятным образом она могла попасть туда? Может быть, кто-то нарочно ее туда поместил? Другого объяснения я не находила. Полиция, похоже, считала, что мы спрятали тело Мадлен, а позже перевезли его куда-то в машине и похоронили.

Еще возник вопрос с загнутой страницей, которую полиция якобы обнаружила в одолженной мною Библии. Им это показалось чрезвычайно важным, поскольку в одном из стихов на той странице (Вторая книга Царств 12:18) говорилось о смерти ребенка. Я и не знала, что в той книге была кем-то загнута страница, и тем более не могла знать, где именно. Тот факт, что я захотела увидеться со священником сразу после исчезновения Мадлен, тоже воспринимался как доказательство вины. Уму непостижимо! Мое терпение было на исходе. «Что, в Португалии люди в трудную минуту не обращаются к священникам?» — спросила я Карлоса. Оказалось, что нет. Португальцам от священников нужно одно: отпущение грехов. Такое понимание роли священника не укладывалось у меня в голове.

Кто-то из свидетелей заявил, что видел, как мы с Джерри несли большой черный мешок и вели себя при этом весьма подозрительно. Совершенная чушь! Но когда речь заходит о «свидетельствах» такого рода, их слово противопоставляется нашему слову, а, судя по всему, для судебной полиции наше слово имело совсем небольшой вес. «Если бы вы были португальцами, — со вздохом произнес Карлос, — этого уже хватило бы, чтобы посадить вас в тюрьму».

Из всего этого напрашивался один вывод: так называемые «улики» были сфабрикованы, хотя это казалось совершенно невероятным. Кому это было нужно? Когда ты сталкиваешься с чем-то подобным, с чем-то совершенно тебе незнакомым, первая и естественная реакция — отринуть действительность, сказав себе: «Этого не может быть». Но это была лишь первая реакция. Когда я размышляла о том, что происходило до сих пор, мне начинало казаться, что в этом мире возможно все что угодно. В любом случае, мы, похоже, недооценили грозящую нам опасность. Даже наш собственный адвокат, судя по всему, был уверен, что полиция имеет достаточно улик против нас. Я понимала, что Джерри вот-вот сорвется.

Но потом произошло самое интересное. Карлос передал нам предложение полиции: если мы, а точнее, я, признаюсь, что Мадлен погибла, меня ждет приговор намного мягче. «Каких-то два года, — сказал он. — Это ничто по сравнению с тем, что вы получите, если ваша вина будет доказана».

Мне показалось, что я ослышалась. Но недоверчивость тут же сменил гнев. Как смеют они обвинять меня во лжи?! Почему они не думают о том, как я буду жить дальше под тяжестью такого обвинения? И главное: неужели они рассчитывают, что я сознаюсь в преступлении, которое они измыслили для того, чтобы весь мир поверил, будто моя дочь мертва, а значит, ее не нужно искать? Может, в прошлому них такая тактика срабатывала, но со мной это не пройдет. Через мой труп! «Обдумайте наше предложение, — настаивал Карлос. — Судить будут только вас. Джерри сможет вернуться к работе».

На это я даже не нашлась что ответить.

Похоже, нам ставили условие: если мы не согласимся на такой вариант, власти продолжат расследование убийства, и если нас признают виновными, мы оба можем получить пожизненные сроки. Неужели все свелось к этому? Согласиться на меньшее или рискнуть гораздо большим?

Джерри наконец не выдержал. Он рухнул на колени и, уронив голову на грудь, стал всхлипывать. «Нам конец. Наша жизнь кончена», — твердил он. Осознание того, что мы оказались во власти непонятной нам системы правосудия, стало для него тяжким ударом. Было невыразимо мучительно видеть его, всегда очень сильного, таким, ведь я так его люблю. Но моя реакция была другой, я это помню отчетливо. Может быть, мне тоже нужно было пасть на колени, начать плакать? Почему у меня не было слез? Со стороны я выглядела холодной, а значит, была виновна? Снова нахожу такой моей реакции лишь одно объяснение: все это было немыслимо и слишком неправдоподобно. Я превратилась в какой-то персонаж «мыльной оперы». В любую минуту режиссер мог крикнуть «снято», и этот эпизод остался бы в прошлом. Даже сегодня я с трудом верю, что все это происходило в действительности.

Одну фразу Карлос повторил, наверное, раз двадцать: «Обратной дороги нет». Меня бросило в дрожь. У этого человека было три дочери. «Вы хотите, чтобы я солгала? Что бы вы сделали на моем месте, Карлос? Сознались бы в преступлении, которого не совершали, зная, что после этого ее уже никто не будет искать?»

«Да, я бы подумал об этом».

Господи, помоги нам! Мое доверие к Карлосу испарялось так же быстро, как вера в португальское правосудие. И мне было непонятно, верит ли он нам. Учитывая, что его обязанностью было защищать нас, это вызывало, мягко выражаясь, беспокойство. Даже если он нам верил, я уже сомневалась в том, что у него хватит духу стоять за нас до конца.

Одно дело передать нам предложение полиции — это Карлос был обязан сделать, и совсем другое — уговаривать нас принять его. Меня это ужаснуло, о чем я и сказала ему, причем недвусмысленно.

Моя злость и разбушевавшийся материнский инстинкт, похоже, пробили брешь в охватившем Джерри отчаянии. К нему возвращались спокойствие, самообладание, способность рассуждать здраво и свойственный ему воинственный дух.

«У них ничего нет против нас!» — выпалил он и начал перечислять Карлосу многочисленные упущения и натяжки в «доказательствах», собранных полицией. «Вы этим должны заниматься, а не я!» — добавил он и спросил у Карлоса, готов ли тот продолжать вести наше дело. Карлос ответил, что готов. Нужна ли ему помощь? Нет, пока не нужна, но если дойдет до суда, она может понадобиться.

Триш и Эйлин, обеспокоенные шумом, вышли из своей комнаты. Я слишком долго сдерживала в себе злость, чтобы разговаривать спокойно, и через несколько секунд по вилле уже метались три разъяренных львицы.

Но, понимая, что горячая голова сейчас делу не поможет, мы вскоре стали друг друга успокаивать. Мы с Джерри взяли с Триш и Эйлин слово, что, если завтра я не вернусь из полицейского отделения, они как можно скорее увезут детей из страны.

Было около четырех утра, когда Карлос и София оставили нас, напомнив, что мы должны снова встретиться в полиции. Направляясь к двери, София шагнула ко мне и обняла меня. Она сказала, что верит нам, что она с нами, и попыталась развеять мою обеспокоенность относительно Карлоса. Я должна доверять ему, сказала она. Он «хороший специалист». У меня немного отлегло от сердца — хоть кто-то в Португалии был на нашей стороне!

Когда они ушли, мы с Джерри переглянулись, не понимая, что теперь делать и что с нами будет. После исчезновения дочери мы много раз попадали в непростые ситуации, но на этот раз все было гораздо серьезнее. Наша жизнь, наша семья, наше будущее были поставлены на карту. Мы не могли лечь спать. Нам было нужно что-то делать. Забыв о том, который час, Джерри позвонил Бобу Смоллу и срывающимся от паники голосом рассказал ему, что происходит. Боб был поражен. О результатах экспертизы ему известно не было, как и ни о чем таком, что могло бы стать причиной подобного отношения к нам судебной полиции. Он попытался убедить Джерри, что все не так плохо. «Просто расскажите им правду. Все будет хорошо», — произнес он уверенно. Возможно, он просто пытался успокоить сам себя.

Легли мы около пяти утра, перед этим помолившись дольше, чем обычно.


«Мадлен, милая, пожалуйста, не забывай, как сильно мы все тебя любим. Мы будем продолжать бороться, солнышко, и будем продолжать искать тебя. Держись, Мадлен».

17 ARGUIDOS

Пятница, 7 сентября. После двухчасового сна мы стали готовиться к предстоящему дню. Мною овладело какое-то непонятное спокойствие. Добрых полчаса мы просидели на телефоне, сообщая родственникам и друзьям о нашем положении. Мы всем говорили, что, если у них есть желание высказать свое недовольство, они это могут сделать любым приемлемым для них способом. Никого не пришлось просить дважды. Все уже давно были вынуждены сдерживать свои чувства.

Нам на подмогу приехала Жюстин. Пока Джерри снова разговаривал с Бобом Смоллом, она стала звонить некоторым редакторам британских газет. Мы прекрасно понимали, что о нас будут говорить этим утром в Португалии, и Жюстин хотела заранее донести до британской прессы истинное положение вещей, чтобы она не просто повторила то, что напечатают португальские газеты.

Наконец настало время идти в полицейское отделение. Отчетливо помню, как я несколько минут молча стояла посреди гостиной. В голове у меня роились мысли. Когда в Великобритании станут известны эти новости, наверное, начнется что-то страшное… Наше правительство не потерпит этого. (Подумать только, прошло четыре месяца, а я оставалась такой наивной!) Полицейские могут меня пытать и бросить в камеру, но я не стану лгать… Я сделаю все, чтобы спасти Мадлен и сохранить семью… Я знаю правду, и Господь Бог знает правду. Остальное не важно. Все будет хорошо.

Я по-прежнему справлялась с эмоциями и чувствовала себя сильной.

Жюстин собиралась отвезти меня в Портиман. Джерри должен был приехать туда позже, ко времени его допроса. Я сказала Жюстин, что по дороге нужно будет заехать в «Оушен клаб». Из-за суматохи этого утра я слишком поздно обнаружила, что Триш решила отвести близнецов в их клуб, чтобы освободить нас от лишних хлопот. С практической точки зрения это, конечно же, было правильное решение, но я не могла уехать из Прайя-да-Луш, не повидавшись с ними. В конце концов, я даже не знала, вернусь ли сегодня к ним. Да, это означало, что я не успею к назначенному времени, но, помня о тех бесконечных часах, которые я просидела в этом чертовом полицейском отделении, мне было наплевать. Детей я нашла на игровой площадке рядом с рестораном «Тапас». Я бросилась к ним, стала целовать, крепко обняла обоих и шепнула: «Я люблю вас», думая про себя: «Господи, сделай так, чтобы я смогла вечером снова их обнять!»

В Портиман мы с Жюстин ехали на ее маленькой машинке. Несмотря на ожидавшее меня суровое испытание, я с трудом сдерживала улыбку, когда мы катились по дороге то на второй, то на третьей передаче, время от времени, как кенгуру, прыгая вперед. Эта поездка показалась мне бесконечной. Все, что происходило со мной тогда, напоминало сюрреалистическое кино, в котором могли происходить самые невероятные вещи. Впечатление это еще больше усилилось, когда перед поворотом к полицейскому отделению Жюстин остановила машину, достала из сумочки помаду и, глядя в зеркало заднего вида, начала подкрашивать губы.

Улица возле отделения снова была запружена людьми. Здесь толпились репортеры и обычные зеваки. Неожиданно я ощутила мощный выброс адреналина (должно быть, пробудились гены моих воинственных предков-ливерпульцев). Выйдя из машины, я, не замечая ничего вокруг, с совершенно спокойным видом и высоко поднятой головой направилась к входу. Странно, но я чувствовала себя в тот миг непобедимой. С того места, где собрались местные жители, раздались какие-то насмешливые выкрики, но я не обратила на них внимания. Полиция не занимается поиском Мадлен уже несколько недель, напомнила я себе. От одной этой мысли меня стала переполнять кипучая ярость. Нет, я не собиралась с этим мириться. Ни за что!

Жюстин осталась снаружи, чтобы сделать заявление для СМИ. В это время репортеры уже не хуже моего знали, что сегодня меня объявят arguida. Карлос, София, моя переводчица и Сесилия Эдвардс, британский консул, ждали меня внутри. У Карлоса на этот раз вид был уже не такой удрученный. Да и переводчица сегодня была более благосклонной.

В кабинет для допроса меня пригласили только в 11:50, так что мое опоздание не имело никакого значения, в чем я и не сомневалась: тогда я уже начала привыкать к своеобразному пониманию пунктуальности португальских полицейских. В кабинете находились те же, что и вчера. На этот раз Карлос посоветовал мне не отвечать ни на какие вопросы, объяснив, что я как arguida имею на это право, и это была самая безопасная тактика поведения: любые мои ответы могли быть истолкованы не в мою пользу. Он знал эту систему лучше, чем я смогу ее узнать за всю свою жизнь, поэтому мне показалось благоразумным следовать его совету. Не понимая, как что-либо, сказанное мною, смогло бы привести к подобному положению, я все же решила не лезть на рожон.

Как и ожидалось, допрос начался со слов Жоао Карлоса о том, что я отныне перехожу в статус arguida. Он зачитал мои права и обязанности, которые этот статус на меня накладывал. Я сидела неподвижно, борясь с клокотавшим внутри гневом. «Они не ищут Мадлен…» Потом начался допрос. Что я увидела и услышала, войдя в номер 5А в десять часов вечера 3 мая 2007 года? Кто вызвал полицию? В какое время? Кто сообщил о случившемся СМИ? Нужно сказать, что, когда тебе задают прямой вопрос, довольно трудно не отвечать. Естественная реакция в таком случае — дать ответ, хотя бы из вежливости. Ну и, конечно же, совсем непросто было не поддаться побуждению высказать свои мысли относительно их смехотворных инсинуаций. Но, с другой стороны, я очень устала и на фразу «без комментариев» не нужно было расходовать умственную энергию. Кроме того, это значительно сократило время перевода. Я надеялась, что, если повезет, процедура не затянется надолго.

Рикарду Паива на этот раз активнее участвовал в допросе, но это не смогло вывести меня из равновесия. Этот человек приглашал нас в свой дом на обед. Наши дети играли с его сыном. «В Великобритании, когда ваши близнецы были слишком возбуждены, вы давали им успокоительное?» — спрашивал он. «В Великобритании вы оставляли Мадлен у родственников?» «Вы когда-либо испытывали стресс при общении с детьми?» Я прекрасно понимала, зачем задавались подобные вопросы, поэтому, проглотив возмущение, которое они у меня вызывали, продолжала хранить молчание.

Откровенно говоря, мысль о том, что мне будут показывать видеозапись работы полицейских собак, вызывала у меня нервную дрожь. Я не знала, чего ожидать, хотя и была уверена, что в результаты их работы вкралась ошибка. От Боба Смолла мы знали, что реакция собак считается (или должна считаться) сведениями, а не уликой. Но в моем разгоряченном воображении эти видеозаписи стали самой что ни на есть железной уликой, и я уже представляла себе, как после их демонстрации прозвучит что-нибудь наподобие: «Что и требовалось доказать!» О собаках заговорил Рикарду. «У этих собак стопроцентное попадание, — произнес он, помахав передо мной каким-то листком. — Двести дел — и ни одной неудачи. Мы обратились в лучшую лабораторию в мире, где есть оборудование для проведения низкокопийного анализа ДНК». Он выделил интонацией это слово, будто оно было синонимом эталона точности. Я лишь молча смотрела на него, не в силах скрыть своего презрения. Что он мог знать про низкокопийный анализ? Меня так и подмывало попросить его уточнить, что это означает. В Португалии никогда раньше не использовали таких собак, и он знал о них не намного больше, чем я.

Рикарду включил видеомагнитофон. Я увидела, как кинолог, констебль Мартин Грайм (тогда он служил в полиции южного Йоркшира, а позже занялся частной практикой) поочередно вводил собак в номер 5А. Каждая из собак побегала по комнате, запрыгнула на кровать, заглянула в шкаф и тщательно все обнюхала. Кинолог между делом подводил собак к небольшому пятну за диваном в гостиной, у края штор. Он давал им команду обнюхать это пятно, и те, выполнив команду, настораживались. Я почувствовала некоторое облегчение. Все это не очень напоминало научный подход.

На записи обыска соседнего с нашим номера одна из собак стала скрести пол в углу комнаты. Потом констебль Грайм позвал собаку, и они вышли из номера.

На этом киносеанс не закончился. Теперь мы увидели подземный гараж и восемь припаркованных автомобилей, в том числе и наш «Рено Сценик». Его трудно было не узнать — все стекла были заклеены портретами Мадлен. В медицине есть понятие «необъективное исследование» — это когда цель исследования заранее определена. Примерно то же самое я увидела здесь. Одна из собак, вытянув морду вперед, пробежала мимо нашего «Рено», направляясь к соседней машине. Кинолог остановился у «Рено» и позвал собаку. Та послушно вернулась, но потом снова отбежала. Не отходя от машины, констебль Грайм еще несколько раз подзывал собаку и указывал ей на разные части нашей машины, пока та наконец не насторожилась, а потом она залаяла.

Каждый раз, когда собака подавала сигнал, Рикарду останавливал запись и сообщал нам, что в этом месте была найдена кровь и что ДНК из взятого там образца совпала с ДНК Мадлен. После этих слов он впивался в меня пристальным взглядом и спрашивал, как я могу это объяснить. Только в таком случае я не произносила в ответ: «Без комментариев», а говорила, что не могу этого объяснить, как, впрочем, и он. Помню, что в те минуты Рикарду вызывал у меня ощущение гадливости. «Что он делает? — спрашивала я себя. — Только выполняет чьи-то указания?» Мои губы беззвучно произносили: «Тупая скотина! Тупая скотина!» Этот бессловесный речитатив каким-то образом придавал мне сил. Такой человек не мог вызывать уважения. «Тупая скотина…»

Позже, разбираясь, насколько правомерным было использование собак-нюхачей, Джерри узнал, что собака может подавать сигналы тревоги, повинуясь подсознательным приказам хозяина. Из всего увиденного мною на записи я могу сделать вывод, что именно так и происходило во время этих обысков. Как нам стало известно позже, в своем письменном докладе констебль Грайм подчеркнул, что сведения, добытые при помощи собак, нельзя считать вполне достоверными, не имея подтверждающих улик.

Ближе к концу допроса я подошла к Рикарду и спросила, зачем он тогда пригласил нас в гости. Это был тактический ход? Рикарду замялся. «Мы доверяли вам, как и все», — ответил он. Черт возьми, если кому-то и приходилось сетовать на обманутое доверие, так это нам с Джерри, а уж никак не полицейским.

В 15:15, когда я вышла из кабинета, Джерри уже ехал в Портиман на допрос. Мне не разрешили встретиться с мужем, но я смогла поговорить с ним по телефону. Карлос рассказал мне, что, скорее всего, в понедельник состоится суд, поэтому покинуть страну нам не разрешат. Эта новость расстроила меня меньше, чем я ожидала. Уже ничто не могло меня удивить. Каждый новый удар был не менее неожиданным, чем предыдущий, и я просто не могла поверить в то, что все это происходит на самом деле. К тому же я не знала, позволят ли мне уйти из полицейского отделения, тем более поехать домой. В конце концов меня отпустили, и я смогла вернуться на виллу. Едва я вышла на порог полицейского отделения, поднялся страшный шум и (кто б сомневался!) засверкали фотовспышки. Я ужасно устала, и мне очень хотелось увидеть своих детей, которых Триш отвезла в дом Хаббардов. Мы с Жюстин поехали туда. Всю дорогу за нами тянулась длинная вереница машин португальских репортеров.

Когда я крепко-крепко обняла близняшек и стала тыкаться в них носом, чтобы вдохнуть их сладкий аромат, по мне теплой волной пробежало ощущение умиротворенности. Вот что на самом деле важно! Вот для чего мы должны продолжать сражаться: ради нашей семьи, наших детей. Окруженная родственниками и друзьями, я с чашкой чая в руке уселась на диван, и Шон с Амели принялись наперебой рассказывать о том, чем они занимались днем. Я как будто села в ТАРДИС из сериала «Доктор Кто» и в один миг перенеслась в другой, лучший мир, счастливый и невинный. Это были волшебные минуты.

В 18:30 я привезла близнецов на нашу осажденную виллу и позвонила Алану Пайку, чтобы поговорить о том, что происходило в тот день, и сообщить, что со мной все в порядке. Прибыло подкрепление в лице Сэнди и Майкла. Надо сказать, что присутствие двух мужчин придавало уверенности. Телефоны снова раскалились от звонков. Дома многие наши родственники и друзья выражали в интервью СМИ свою тревогу и негодование в связи с тем, как со мной обращались. Фил даже упомянула о той «сделке», которую нам предложила португальская полиция. Джерри не понравилось бы, что это стало достоянием гласности (хотя, наверное, только потому, что он в эту минуту находился в полицейском отделении). Но у меня на этот счет не было никаких сомнений. Ведь все происходило именно так, и это предложение было возмутительным.

Пообедав, поговорив и просто посидев без дела, что мне было крайне необходимо, я легла спать. Кейт Макканн — arguida. Мама Мадлен — arguida. Она обвиняется в убийстве собственной дочери или, по меньшей мере, в сокрытии ее тела. От одной мысли об этом меня начинало тошнить. Этот мир не просто жесток — он сошел с ума. То, что происходило, было слишком невероятным даже для киносюжета. Внутри у меня все клокотало от такой несправедливости, а сердце разрывалось от тоски по моей дорогой девочке.

Джерри вернулся только в половине второго ночи. В самом начале допроса его, как и меня, официально признали arguido. Он намеревался воспользоваться советом Карлоса и не отвечать на вопросы. Но когда слова: «Вы избавились от тела вашей дочери?» прозвучали в третий раз, его до того рассердила совершеннейшая нелепость этого предположения и бесцеремонность допрашивающего офицера, что он не выдержал. И при тех обстоятельствах его реакция была вполне естественной, но, к сожалению, то, что тактика поведения у нас была разной, дало повод некоторым журналистам и тем психам, которые изливают желчь через Интернет, назвать меня «непробиваемой» и даже сделать вывод о моей виновности. Однако по сравнению с остальными нашими проблемами это было не столь существенно.

Как и я, Джерри испытал облегчение, увидев видеоотчет о работе собак-нюхачей. Он сказал по этому поводу: «Трудно даже представить, чтобы сведения собирались более предвзято». Рикарду и ему сообщил, что они обнаружили ДНК Мадлен в нашей машине с помощью «лучших экспертов в мире». Когда Джерри попросил показать ему результаты анализов, Рикарду заволновался, стал размахивать бумагами с отчетом констебля Грайма и заявил: «Собаки важнее!»

После этого Джерри воспрянул духом. Он понял, что никаких улик против нас нет, несмотря на то что полиция и пресса пытались убедить нас в обратном. Таких улик просто не существовало. У полицейских не было доказательств смерти Мадлен. У них была только запись того, как собака старается угодить хозяину, работая в номере, из которого Мадлен исчезла три месяца назад. Теперь нам известно, что химические вещества, образующиеся в процессе гниения, и кадаверин, который, как считается, имеет тот самый «запах смерти», можно обнаружить только в течение не более тридцати дней. Никаких гниющих частичек человеческой плоти, которые могла бы учуять собака, там не было. Все это было просто ошибкой.

Лишь спустя одиннадцать месяцев из рассекреченных материалов следствия мы узнали всю правду: в полном отчете английской лаборатории, который был прислан из Великобритании до того, как нас допрашивали, говорилось, что результаты исследования ДНК «не позволяют сделать однозначных выводов».

Таким образом, не было никаких доказательств того, что Мадлен умерла. Поиски следовало продолжать.

По дороге домой из полицейского отделения Джерри стало понятно, что Карлос считает выдвинутые против нас обвинения небеспочвенными, и что нам, возможно, придется задержаться в Португалии. Подобные разбирательства могут длиться годами. Если бы нас обвиняли в убийстве, а не в сокрытии тела, нас могли бы даже поместить под стражу. Принимая во внимание отсутствие каких бы то ни было улик, невозможно понять, как могли появиться подобные обвинения в наш адрес. Если бы нам несколько недель назад сказали, что мы будем arguidos, мы бы в это не поверили. Вероятность того, что нас могут разлучить с Шоном и Амели и даже запереть в тюремной камере, не дав возможности подготовиться к защите, не могла не вызывать у нас страха. Джерри серьезно подумывал о том, чтобы посадить нас в машину и перевезти в Испанию. Конечно, это было бы безумием. Весь мир после этого счел бы, что мы действительно виновны, и, быть может, полиция именно на такие действия с нашей стороны и рассчитывала.

У большинства обычных людей не укладывается в голове, что невиновного человека могут заставить сознаться в преступлениях, которые он не совершал. Мы с Джерри из их числа. По крайней мере, сейчас. Сильное психологическое давление, оказываемое на нас, вполне могло подтолкнуть меня и Джерри к поспешным решениям, принятым сгоряча и со зла. К счастью, мы не поддались искушению и не сбежали. Португалию мы покинули с благословения судебной полиции и с высоко поднятыми головами.


Суббота, 8 сентября. Весь день мы были как на иголках — сегодня станет известно, разрешат ли нам вернуться домой. Рейчел нашла в Лондоне двух адвокатов, которые, по ее утверждению, могли бы помочь нам. Майкл Каплан и Ангес Макбрайд из юридической компании «Кингсли Нэпли» уже занимались несколькими крупными делами, в том числе и делом об экстрадиции Пиночета, и делом Стивенса. Джерри позвонил им. Они детально обсудили сложившуюся ситуацию и все, что с нами происходило вплоть до этого дня, а также поговорили о том, чем нам может помочь «Кингсли Нэпли». Тем временем мы пытались убедить наших близких перестать общаться с представителями СМИ. Сказано было уже достаточно, и мы ясно осознавали, что теперь и наша судьба, и судьба Мадлен находятся в руках португальской системы правосудия. Слишком усердная критика этой системы в такой ответственный момент могла сослужить нам медвежью услугу.

В тот день Лиз Доу, британский консул в Лиссабоне, позвонила нам с радостным известием: Луис Невес и Гильермину Энкарнасан заявили, что мы можем покинуть страну в любое время. Слава Богу!

По совету адвокатов мы решили уехать из Португалии как можно скорее, не в понедельник, как планировалось, а уже завтра. Тут же прозвучала команда «свистать всех наверх», и мы принялись собирать вещи. Майкл вызвался после нашего отъезда остаться на пару дней, чтобы убрать виллу, передать ключи хозяевам и организовать отправку остальных вещей.

Видя толпу репортеров, операторов и фотографов, окруживших виллу стеной, мы с Джерри рассудили, что благоразумнее будет не выходить на улицу. Наши близкие, прихватив Шона и Амели, вышли через черный ход, чтобы поплавать и перекусить. Несмотря на занятость, одно событие мне было жаль пропустить, — посвященную Мадлен торжественную службу в Носса Сеньора да Луш. Эта маленькая церковь и ее замечательные прихожане столько сделали для нас после похищения Мадлен! Мне нужно было присутствовать там — ради Мадлен, и, конечно, для того, чтобы поблагодарить и попрощаться с нашими друзьями и всеми, кто нас поддерживал, в особенности с несколькими преданными нам пожилыми португалками. Но мы догадывались, что, куда бы мы ни пошли, репортеры будут тенью следовать за нами, а это может испортить праздник для всех остальных. Я очень огорчилась оттого, что мне пришлось пропустить эту службу.

Вечером нам позвонил Кларенс. Жюстин собиралась вплотную заняться своей политической карьерой, и мы всегда надеялись, что он сможет снова стать нашим представителем. Но у правительства были на этот счет иные соображения. Из-за нашего статуса arguido ему было запрещено вступать с нами в деловые отношения. Кларенс был расстроен не меньше нашего. То была первая ласточка: из-за всех этих безосновательных обвинений перед нами начали закрываться двери. Возникло ощущение, что правительство нашей родной страны отвернулось от нас. До сих пор мне не приходило в голову, что власти не станут на нашу защиту, и я снова отругала себя за наивность. Я знала, что дела обстоят не самым лучшим образом, но даже не догадывалась, какими пагубными окажутся последние события для нас и для Мадлен.

Слава Богу, что рядом с нами были наши родные. Благодаря им возникали смешные ситуации, которые снимали напряжение и не давали сойти с ума. В тот последний наш вечер в Португалии мать Джерри сидела во дворе и, как и полагается бабушке, вела задушевные разговоры, по части которых она была большой мастерицей (говорила она больше сама с собой, чем с нами). Неожиданно мы заметили большой мохнатый выдвижной микрофон, нависающий над забором. И то ли многословный и пересыпанный цветистыми оборотами взрыв негодования, которым разразилась Эйлин, едва заметив микрофон, то ли мысль о том, что он кому-то понадобился, чтобы услышать бабушку Макканн, несмотря на то что голос у нее очень громкий, была тому причиной, но все мы разом так и грохнули.

Около полуночи Жюстин сообщила СМИ, что мы рано утром покидаем страну и возвращаемся в Великобританию. Мы бы не стали их об этом оповещать, но, понимая, что они все равно проведают о нашем отъезде, решили, что так будет лучше. Это даст нам возможность хоть как-то контролировать ситуацию и свести к минимуму шумиху, которая неизбежно поднимется, когда они об этом узнают.


На следующее утро мы упаковали последние вещи и, слезно попрощавшись со Сьюзен Хаббард, разбудили Шона и Амели. В последние дни они ложились спать все позже и позже (думаю, к этому времени они уже начали превращаться в португальцев), поэтому мы никак не могли их разбудить, но, проснувшись окончательно и узнав, что им предстоит лететь на самолете, они страшно обрадовались.

Никогда не думала, что мне придется покидать Португалию вот так. Я все еще не могла поверить, что мы летим домой вчетвером (у меня до сих пор от этой мысли мурашки бегут по телу), ощущая недоверие и подозрение окружающих.

Стоит ли говорить, что многие газеты сообщили о том, что мы якобы бежали из страны. Но, как я уже упоминала, решение об отъезде было принято за несколько недель до этого. Мы всего лишь уехали на день раньше, чем планировали. Наша жизнь к этому времени сделалась невыносимой. Мы были замкнуты в четырех стенах, многие были враждебно настроены по отношению к нам, и это не только связывало нам руки, не давая заниматься поисками Мадлен, но и плохо отражалось на наших близнецах. Меня возмущало то, что нас, по сути, выставили из страны (а именно так я это воспринимала), но мы должны были думать о будущем Шона и Амели и о продолжении поисков Мадлен.

В шесть у нашего дома уже собралась толпа журналистов. Через час мы покинули виллу и Прайя-да-Луш. Меня и детей Джерри вез во взятой напрокат машине, остальных членов семьи согласился отвезти один наш знакомый англичанин, проживавший в поселке. Ужасы этой поездки быстро заставили нас позабыть о том, какая тяжесть лежит на сердце. Всю дорогу нас преследовали, машины португальской и испанской прессы мчались впритык к нашему автомобилю. Из окон и люков торчали операторы с огромными телекамерами на плечах. То и дело нас обгоняли мотоциклисты, над головой грохотал вертолет. Это было какое-то сумасшествие. Можете представить, как испугались дети, да и нам самим было по-настоящему страшно. В голове у меня промелькнула мысль о принцессе Диане. Нетрудно было представить, что привело к ее трагической гибели.

Джерри все сильнее жал на педаль газа — он инстинктивно старался выдерживать безопасную дистанцию между нами и машиной, которая практически касалась нашего бампера. Я попросила его сбавить скорость. В этой ситуации важнее всего было сохранить спокойствие и попытаться не обращать внимания на ад вокруг нас. Не важно, как быстро мы доедем. Не важно, что нас всю дорогу до аэропорта будут преследовать. Важно остаться в живых. За последние четыре месяца я молилась бесчисленное количество раз, но не могла предположить, что мне придется просить Господа о защите на трассе А22.

Хотя англичанин и наши родственники были в меньшей опасности, им тоже пришлось натерпеться. «Господи Иисусе! — восклицала потом бабушка Макканн. — Это было похлеще «Сумасшедших гонок!»[6]

К счастью, в аэропорт мы прибыли в целости и сохранности. Там мы попрощались с Эйлин и Сэнди, которые летели домой в Глазго, и с Майклом, который должен был возвратить взятую нами напрокат машину. Триш возвращалась с нами в Ротли. Простите, если повторяюсь, но я хочу еще раз сказать, что не представляю, как бы мы справились без помощи наших чудесных родственников.

Нужно ли говорить, что, как только Жюстин сообщила СМИ о нашем возвращении, каждый журналист, находившийся в тот момент в Прайя-да-Луш, похоже, попытался купить билет на наш рейс, и многие небезуспешно. Но когда мы заняли свои места и пристегнули ремни, мне уже было все равно. Почти все они отнеслись с уважением к нашему желанию ни с кем не общаться. Лишь один или два не смогли противиться искушению задать нам все тот же бессмысленный вопрос: «Как вы себя чувствуете?»

И в самом деле, как же мы себя чувствовали? Ощущение облегчения, вины, боли и гнетущей тоски слились воедино. Тоска, чувство вины и боль преобладали. Мы возвращались домой без Мадлен. Я оставила ее. Я — ее мать, и я оставила ее. Мое сердце разрывалось, отдаляясь от места, которое еще как-то связывало меня с моей девочкой.

Когда мы приземлились в «Мидландс», я уже не могла сдерживать слезы, хоть и видела, с каким страхом взирала на меня Амели. И вот мы вернулись домой. Вернулись без Мадлен. Скоро мы войдем в дом, где всегда жили с Мадлен. Внутри у меня все сжалось, к горлу подступил комок, голова закружилась. Джерри обнял меня. Я посмотрела на него и увидела, как напряжено его лицо, увидела покрасневшие глаза, полные слез. Он казался таким сильным, но я знала, что внутри он умирал.

Медленно, с мрачными лицами мы вышли на трап. Шон спал у Джерри на руках, а уставшая Амели шла рядом со мной. Что будущее уготовило для нашей семьи?

Спустившись на землю, Джерри обратился к встречавшим нас журналистам. Он был на грани срыва, голос его дрожал, он едва сдерживал рвущийся из груди крик.


«Наше возвращение в Великобританию не означает, что мы прекращаем поиск Мадлен. Как родители, мы не можем сдаться, пока не узнаем, что случилось на самом деле. Мы будем продолжать делать все, что в наших силах, чтобы найти ее.

Мы с Кейт хотим еще раз поблагодарить всех, кто поддерживал нас в последние дни и все эти недели и месяцы. Но теперь, когда мы вернулись домой, мы просим уважать наше право на личную жизнь.

Наше возвращение было санкционировано португальскими властями и полицией. Законы Португалии не дают нам права комментировать ход следствия.

Нам о многом хотелось бы рассказать, но мы не можем этого сделать. Единственное, что я могу сказать: мы непричастны к исчезновению нашей любимой дочери, нашей Мадлен».


Офицер из Отдела специальных расследований повез нас в Ротли. По мере того как мы приближались к деревне, меня начали переполнять воспоминания о прошлой счастливой жизни, прерываемые мыслями о страшной реальности нашего нынешнего существования. Наконец мы въехали в наш тупик. Тут же засуетились поджидавшие нас журналисты. Нашего дома я не видела с того дня, когда мы уехали отдыхать. Как мы все радовались в то апрельское утро! Мы с Джерри достали спящих детей из машины, несколько раз глубоко вздохнули и направились к двери. Дядя Брайан, тетя Дженет и моя подруга Аманда поджидали нас внутри. Я бросилась к ним — мне было нужно, чтобы меня крепко обняли. Слезы потекли ручьем.

Спустя какое-то время я пошла наверх и открыла дверь в комнату Мадлен. Мне нужно было это сделать. Мне нужно было почувствовать ее присутствие. Я не вошла внутрь. Просто обвела взглядом комнату — розовые стены, звезды на потолке, плюшевых медведей, кукол, а потом ее кровать и подушку. Еще чуть-чуть, и я бы увидела ее там, свернувшуюся калачиком. Голова ее лежит на подушке, обрамленная рассыпавшимися светлыми волосами. «Полежи со мной, мама».

Шон и Амели вели себя так, будто и не уезжали вовсе. Едва переступив порог, они бросились в свою комнату, стали играть в чаепитие, катать кукол в игрушечной коляске, а потом побежали во двор спускаться с горки. Мы же сразу занялись делами. Днем приехали Майкл Каплан и Ангес Макбрайд. Мы во всех подробностях обсудили наше положение. Будущее представлялось туманным, и нам была нужна помощь. Когда через три с половиной часа они уехали, мы почувствовали себя увереннее, полагая, что нашли людей, которые укажут нам верный путь.

Вечером телефон не умолкал, и мы приняли нескольких посетителей, в основном это были родственники.

Возвращение домой оказалось не таким страшным и даже не таким грустным, как я предполагала. Вообще-то мне даже было приятно. Наверное, то, что мы оказались в родных стенах, в окружении привычных вещей, помогло нам забыться. Хотя, возможно, имело значение и то, что мы видели, как обрадовались возвращению домой Шон и Амели, а может быть, то, что все в доме напоминало нам о Мадлен. Думаю, на нас подействовало все это одновременно. Как бы то ни было, в нашей жизни вдруг, кроме черной, появились и другие краски. У нас оставалась надежда.

Рано еще было ставить точку.

18 ОТПОР

В понедельник утром, едва проснувшись, мы стали думать о стоящей перед нами неотложной задаче. На нас был повешен ярлык arguidos, в прессе нас так и называли — подозреваемые, из-за чего у многих сложилось впечатление, что мы действительно в чем-то виноваты, поэтому, прежде чем продолжать искать Мадлен, нам нужно было как можно скорее обелить наши имена. Пока власти и простые люди будут подозревать нас в том, что мы причастны к исчезновению нашей дочери, кто станет искать ее? Нас очень угнетало то, что нам придется тратить свое время, физические и душевные силы еще и на это, когда о Мадлен по-прежнему не было никаких вестей.

Внимание СМИ к нам было громадным. Подстегивала его необычность ситуации: родители, организовавшие международную кампанию по поиску пропавшего ребенка, обвиняются в сокрытии тела этого ребенка. Это было отвратительно, потому что основанием для этих домыслов стала ложь. Мы прекрасно понимали, как все это происходило: португальские газеты публиковали информацию, полученную по своим каналам в полиции, а остальные газеты ее подхватывали и тиражировали. Тот факт, что нам присвоили статус arguidos, должно быть, служил оправданием для тех, кто этот делал. Вред это причиняло огромный. Мы чувствовали себя так, словно вообще не имели права голоса. Мы как будто снова переживали 3 и 4 мая.

Мы, как и Роберт Мюрат, будем оставаться arguidos до тех пор, пока кому-то не предъявят обвинение или дело не будет закрыто. Согласно новому уголовному кодексу, следствие не могло продолжаться дольше восьми месяцев, но полиция или прокурор могли потребовать продления срока, если считали это необходимым. Это означало, что жить с этим нам придется еще долго.

Несколько следующих недель мы только то и делали, что разговаривали по телефону, рассылали письма, ездили на встречи. Все это перемежалось часами, проведенными в кабинете перед монитором компьютера за сбором информации. Мы работали по шестнадцать часов в сутки и часто ложились — даже не ложились, а падали на кровать от изнеможения — часа в два ночи. Мы редко выходили из дома, разве что для того, чтобы с кем-нибудь встретиться или погулять с детьми в парке. Еще нам удавалось втискивать в наш напряженный график короткие, освежающие голову пробежки и посещение местной церкви. Нас отвлекало и то, что пора было приучать Шона и Амели пользоваться горшком, что оказалось нелегким делом.

Нам предстояло принять много непростых решений, и это усиливало наши боль и тревогу. Любое предпринятое нами действие было необходимо предварительно как следует обдумывать. Поймут ли люди, почему мы так поступаем? Поддержат ли нас? Или же в нашем поведении СМИ опять найдут злой умысел, что снова увеличит количество клеветников?

Главными и самыми неотложными задачами для нас были обеспечение безопасности наших детей и других членов семьи, подготовка защиты с адвокатами и попытки заставить прессу прекратить публиковать лживую информацию.

Начали мы с того, что позвонили нашему семейному врачу. Мы хотели связаться с социальными службами, предваряя тот интерес, который они могли проявить к нам. В свете газетных публикаций и нашего статуса arguido, мы понимали, что власти под давлением общественности могут озаботиться благополучием близнецов. Все это было несправедливо и казалось каким-то безумным сном, но у нас не было выбора: мы вынуждены были противостоять натиску. Доктор пришел к нам в понедельник, и мы обговорили с ним сложившуюся ситуацию.

В газетах появлялись дикие истории о моей «хрупкой» психике, о моей «неспособности справиться» со своими «гиперактивными» детьми, о том, что у меня проблемы с приемом пищи и что я пачками глотаю успокоительное. Все это — совершенная чушь! Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что к нашему семейному врачу никто не обращался за информацией. Полицию наша медицинская история не интересовала, и никто у врача не спрашивал, здоровы ли мы, принимаем ли какие-нибудь лекарства, что мы за люди, что он думает о нас самих и о том, какие мы родители.

Через три дня мы встретились с социальным работником и местным чиновником из службы защиты детей. Общение было очень формальным, и хотя они старались держаться как профессионалы, было заметно, что разговор с нами им неприятен. Это нас не удивляло. Мы ожидали такого к себе отношения, принимали это и ничего не скрывали.

Местная полиция наведалась к нам в первый же день по приезде. Говорили в основном о нашей безопасности. Наш дом оснастили сенсорной сигнализацией. Если бы кто-нибудь проник в здание, сигнал поступил бы в полицейский участок, и полиция была бы у нас через считанные минуты. Также нам дали персональные сигнализации, которые мы должны были всегда носить с собой. Мой отец со своим другом нарастили на пару футов забор вокруг нашего сада, таким образом высота стены, защищавшей нас от потенциальных незваных гостей (в том числе и фотографов, которые уже дежурили вокруг нашего дома) достигла двенадцати футов. На все окна мы повесили жалюзи, чтобы хоть как-то оградить свою частную жизнь от посторонних глаз. Примерно через неделю «Контрол рискс» прислала к нам техника, который проверил наши телефоны и все комнаты на наличие прослушивающих устройств. Если бы мы могли вернуться обратно в май и увидеть, что с нами произойдет в недалеком будущем, мы бы решили, что попадем в иной мир.

Журналисты пару дней не отходили от нашего дома, но потом согласились переместиться в конец тупика. Там они дежурили на протяжении трех последующих месяцев. Где-то должен храниться целый архив великолепных фотографий, на которых я въезжаю в наш тупик и выезжаю на дорогу. Могу только догадываться, сколько неудобств постоянное присутствие прессы доставило нашим соседям. Впрочем, они вынесли это испытание стоически, и мы от них не видели ничего, кроме добра и поддержки.

И снова наши родственники, друзья и соседи пришли нам на помощь: они ходили в магазин, делая необходимые для нас покупки, и убирали в доме, стирали и гладили, проверяли почту и возились с детьми, а когда это требовалось, выслушивали наши жалобы и утешали нас в своих объятиях. Как и в Португалии, на Шоне и Амели, к счастью, этот полуорганизованный беспорядок не отразился, за что я не устаю благодарить судьбу. Они играли в доме и во дворе, в гостиной и в спальне, оставляя после себя разбросанные игрушки и эхо звонкого смеха. Но неприятная необходимость думать о защите не только отвлекала нас от поисков Мадлен, но и лишала возможности проводить достаточно времени с близнецами.

Мы пробовали специально отводить какие-то часы, чтобы сходить с ними в бассейн или посмотреть DVD, но это случалось гораздо реже, чем нам хотелось. Так что неудивительно, что поначалу они плохо спали и часто приходили в нашу спальню под утро. Мы не запрещали им забираться к нам на кровать. Приятно было ощущать их маленькие тела рядом, пусть даже в такой ранний час.


Во вторник, 11 сентября, в 8 утра мы провели «конференцию по телефону» с Майклом Капланом, Ангесом Макбрайдом и Жюстин. Было решено, что Жюстин и Ангес встретятся с редакторами ведущих изданий, и Ангес втолкует им, что не существует ни единого доказательства нашей причастности к исчезновению Мадлен.

Действия Ангеса и Жюстин не принесли результатов. Рассказы о собаках и крови, услышанные, как всегда, от анонимных «источников, близких к следственной группе», продолжали появляться в прессе, подкрепленные слухами о каком-то якобы найденном «клоке волос». Появлялись ошибочные сообщения о «стопроцентном совпадении» между образцами, взятыми из машины и ДНК Мадлен. Даже если бы это было правдой (а это не так), ДНК Мадлен могла попасть туда самым невинным образом, например с ее одежды, игрушек или других принадлежавших ей вещей.

Поскольку полного совпадения не было, мне самым вероятным (и наверняка более рациональным, чем предположение о том, что мертвое тело могло попасть туда через три недели после исчезновения) объяснением наличия некой ДНК в машине кажется то, что эта ДНК была моя, Джерри, Шона или Амели. Поскольку Мадлен, как и близнецы, унаследовала ДНК от Джерри и меня, структура ее ДНК сходна с нашей. Да только никому до этого, похоже, не было дела.

Однако, если судить по непрекращающемуся потоку трогательных писем, цветов и подарков, многие люди, по крайней мере, в Великобритании и Ирландии, смогли разглядеть истину сквозь стену лжи и домыслов. Для нас эти люди были источником силы и надежды. Благодаря им мы пережили самые тяжелые времена.

Не зная результатов заказанной судебной полицией экспертизы, мы были вынуждены провести собственное независимое исследование. Майкл и Ангес предложили нам провести весь комплекс исследований с «Рено Сценик», который мы оставили в Прайя-да-Луш у одного друга.

В тот же день Ангес вылетел в Лиссабон на встречу с Карлосом Пинто де Абреу, чтобы прояснить, каково с юридической точки зрения наше положение в Португалии. Тем временем к нам наведался Боб Смолл. Мы были ему рады, он славный человек. Боб всегда вел себя как настоящий профессионал, и тем не менее мы знали, что ему были небезразличны ни мы, ни Мадлен, ни правосудие. Многие думают, что этого можно ожидать от всех полицейских и людей, облеченных властью, но наш опыт свидетельствует об обратном. Боб был полон сочувствия к нам, однако же не мог ответить на некоторые наши вопросы («связан своим положением…» — говорил он), что нас, конечно, расстраивало.


«Как обидно! Интересно, когда запахнет жареным (хотя этим «жареным» и так уже несет со всех сторон), кто вытащит голову из песка и заступится за нас?»


Я занялась изучением подробного описания, сделанного в хронологическом порядке, всех наших действий с 3 мая, дня похищения Мадлен, по 7 сентября, когда нас объявили arguidos. Я записывала все это в своем дневнике, но в записях первых трех недель, до того, как я начала вести дневник, все еще оставались пробелы. Пришлось мне звонить всем друзьям и родственникам, которые бывали у нас в Прайя-да-Луш в тот период, и всем, с кем мы выходили тогда на связь, и расспрашивать их о том, что они помнят, чтобы услышать подтверждение достоверности собственных воспоминаний, уточнить даты и время и в результате заполнить пропуски. Было очень важно, чтобы мой отчет был максимально точным и полным.

В последующие три недели почти все время уходило на это. Раньше Джерри всегда посмеивался над моим педантизмом, дотошностью и склонностью к перфекционизму, но теперь он помалкивал! В конце концов я восстановила всю последовательность событий вплоть до мелочей. Мои дневники получились такими полными, что по ним можно установить, что мы делали и где находились в любой момент в течение этих четырех месяцев. Раз уж я это утверждаю, поверьте, справилась я получше Шерлока Холмса.

Хоть я и была очень довольна результатами своей работы, то, что мне пришлось этим заниматься, вызывало у меня печальную улыбку. С 4 мая практически каждый наш шаг, сделанный за пределами нашего номера в корпусе, принадлежащем кампании «Марк Уорнер», или виллы, транслировался по телевидению чуть ли не на весь мир. Как могли мы в таких условиях незаметно спрятать тело нашей дочери в такое место, которое никто не смог найти, а потом перевезти его (интересно, если этот тайник был таким надежным, зачем вообще нам это могло понадобиться?) на нашем «Рено Сценик» (взятом нами напрокат только 27 мая) и похоронить где-то, находясь под столь пристальным наблюдением, да так, что ни один репортер ничего подозрительного не заметил? Это просто противоречит здравому смыслу!

И тем не менее именно в этом нас подозревали. Трудно понять, как можно воспринимать подобную версию серьезно. Атмосфера секретности, в которой проводилось расследование, тоже добавила масла в огонь. Исходя из этого, люди вполне могли заключить, что у полиции есть доказательства, которые она приберегает до поры до времени. Но никаких доказательств у нее не было.

Неудивительно, что вечером, ложась в постель, я часто долго не могла заснуть из-за распиравшей меня изнутри злости.


«У Джерри были трудные дни, и сегодня утром он показался мне очень расстроенным. Он вообще почти всегда выглядит подавленным, но это неудивительно… Кто мог предположить, что наша жизнь превратится в такой кошмар? Чем мы заслужили это? Как это жестоко, бесчеловечно и несправедливо! Не знаю, как португальские полицейские могут спать по ночам.

Мадлен, никто здесь, особенно я и папа, не перестанет тебя искать. Мы сделаем все, чтобы найти тебя! Господи Боже, Дева Мария и святые ангелы, защитите ее до того дня! Люблю тебя, доченька. Целую крепко-крепко».


К этому времени Джерри уже решал следующую поставленную им перед собой задачу: он решил выяснить, какую на самом деле юридическую силу имеет информация о реакции собак, натренированных чуять запах крови и останков. Он обратился к нескольким специалистам, и через пару недель мы были весьма сведущи в этом вопросе. Вот что один американский адвокат сказал о степени достоверности и объективности этого метода:


«Главный вопрос относительно использования сигналов, поданных собакой, заключается в следующем: насколько точны такие сигналы? В нашем случае предположение о том, что в прошлом в данном конкретном месте находилось мертвое тело, основывается на 20–40 % вероятности того, что «сигнал», поданный собакой, верен. Другими словами, в отношении остаточного запаха в каждом из обследованных мест простое подбрасывание монетки дало бы больший процент уверенности, чем работа кинолога с собакой».

Штат Висконсин против Сапата, 2006 CF 1996 — дополнительное заявление обвиняемого.


Следует отметить, что в том случае обследование помещения проводилось менее чем через двенадцать часов после того, как оттуда убрали останки. Только представьте, каким может быть результат через три месяца.


«Почти все ошибки возникают не из-за собаки, а из-за неправильной интерпретации кинологом знаков, поданных собакой. Ложная тревога может возникнуть в результате осознанных или подсознательных сигналов, которые подает кинолог собаке, направляя ее туда, где, по его мнению, можно обнаружить улику. Мы должны помнить о том, что недостаточно добросовестные действия, которые создают хотя бы возможность подобных подсознательных «подсказок», могут поставить под угрозу достоверность действий собаки-нюхача».

Соединенные Штаты против Трейера,

898 F. 2d 805.809 (CADC 1990).


В среду, 12 сентября, с Джерри связался Эдвард Сметерст, специалист по торговому праву, который представлял интересы бизнесмена по имени Брайан Кеннеди (не путать с моим дядей Брайаном Кеннеди), успешного предпринимателя, владельца нескольких кампаний, в том числе «Эверест Уиндоус» и регбийного клуба «Сейл Шаркс». Эдвард рассказал Джерри, что Брайан, как и многие другие, с 3 мая следил за развитием событий, связанных с исчезновением Мадлен. И теперь, зная, как все обернулось, он решил, что не может оставаться в стороне и бездействовать. Он хотел вмешаться, помочь нам материально или любым иным способом. Встречу с Эдвардом и Брайаном назначили на ближайшую пятницу в лондонском офисе «Кингсли Напли».

В пятницу утром Ангес Макбрайд приехал к нам в Ротли, чтобы отвезти нас в Лондон. Брайан Кеннеди и Эдвард Сметерст присоединились к нам в комнате для переговоров вскоре после полудня. Брайан был намного моложе, чем я ожидала, но выглядел очень представительно, а держался спокойно и уверенно. Он немного рассказал о себе. Родился наш новый знакомый в Эдинбурге, был женат и имел пятерых детей. Брайан был явно очень богат, но всего в жизни добился сам — начинал мойщиком окон. Потом он попросил меня рассказать подробно, что произошло вечером 3 мая. Я начала рассказывать, но через пару минут он меня остановил: «Хорошо. Хватит. Я всегда верил вам. Мне просто хотелось услышать это от вас. Этого достаточно».

Мы поговорили об основных насущных вопросах: о нашем статусе arguido, о том, в какой юридической помощи мы нуждаемся и как нам мешает чрезмерное внимание прессы. Искренние слова Брайана был полны сочувствия, и одну из его реплик я буду помнить до конца своих дней: «Хорошо. Сначала необходимо разобраться со всем этим и убрать с дороги все, что нам мешает. А потом нужно заняться главным: поиском вашей дочери». У меня тут же на глаза навернулись слезы, и я заплакала. Наконец-то мы встретили человека, который способен понять, какой вред приносит поднявшаяся вокруг нас бессмысленная шумиха. Наконец-то мы встретили человека, который не отворачивается от нас, потому что так проще или «безопаснее». Но самое главное: мы наконец встретили человека, который мог и хотел помочь нам найти Мадлен. У нас появился шанс. У Мадлен появился шанс. Я с трудом преодолела желание вскочить, обежать стол и заключить его в объятия. Вместо этого я протараторила слова благодарности: «Спасибо, Брайан, спасибо! Огромное спасибо. Мы так благодарны! Спасибо!» Впервые за многие месяцы мое сердце запрыгало от радости.

Разговор с Брайаном и Эдом, нашим адвокатом и представителем «Контрол рискс» продолжался до вечера. Расходились мы уставшие, но довольные, и когда прощались, я все-таки обняла Брайана.

Все согласились с тем, что Кларенс Митчелл нам очень поможет, если снова займется нашими взаимоотношениями со СМИ и связями с общественностью. Мы знали, что он с радостью присоединился бы к нам вопреки запрету правительства. Через три дня Кларенс ушел из гражданской службы и снова занялся нашим фондом. Большую часть зарплаты он теперь получал от Брайана. Кларенс не был бы Кларенсом, если бы с первого же дня не принялся за работу. Мы не могли нарадоваться его возвращению (как и множество приятных старушек, как потом выяснилось, которые слали и слали нам письма с признаниями наподобие: «После того как к вам вернулся милый мистер Митчелл, я наконец смогла спокойно спать»).


Оказавшись дома, близнецы начали острее ощущать отсутствие Мадлен. Через неделю после возвращения Амели забралась ко мне в постель в два часа ночи и спросила: «А куда делась Мадлен, мама?» Стараясь, чтобы голос не задрожал, я осторожно объяснила ей, что мы пока не нашли Мадлен, но продолжаем ее искать. Проснувшись через четыре часа, она задала мне тот же вопрос.

Дети не ходили в детский сад уже четыре с половиной месяца, и мы решили, что им пора туда вернуться. Мы были готовы к тому, что они не сразу снова привыкнут к садику. Однако мы совсем не подумали о том, каким психологическим ударом это станет для нас с Джерри. Мадлен еще ходила в этот садик, когда мы уезжали в Португалию. На нас нахлынули воспоминания. Мы хорошо знали всех, кто работал в садике, и нам было известно, что они очень любили Мадлен. Первое утро было особенно тяжелым, в садике многие плакали.

После обеда я поехала забирать Амели и Шона. Когда мы с детьми садились в машину, Шон спросил: «Где Мадлен?», а потом сам ответил: «Она там».

Шон показывал на пристройку старинного здания, называвшуюся Каретный дом, где занимались старшие дети. Он не забыл, что мы отводили ее туда каждое утро. Помню, как близнецы, бывало, останавливались на лестничной площадке в главном здании, приникали к окну, выходящему на игровую площадку у Каретного дома, и лепетали на своем детском языке: «Маглен! Маглен!» Обожавшая их старшая сестра махала им рукой, отчего их личики озаряла счастливая улыбка. Боже, как больно такое вспоминать!

Потом весь день я слушала, как маленький Шони расхаживает по дому и говорит всем, кого видел: «Мы не можем найти Мадлен».

Куда бы я ни пошла с близнецами, все напоминало о Мадлен, и боль порой становилась невыносимой. В парке мне представлялось, что она спускается с горки. В бассейне я видела, как она в своей желтой купальной шапочке машет мне рукой, стоя за окном. Но постепенно я стала заставлять себя совершать небольшие путешествия, которые, как я знала, обрадуют Амели и Шона. Я свозила их на Стоунхерстскую ферму — «нашу ферму». Я так и видела, как Мадлен кормит овечек, разговаривает с осликами, раскачивается на веревке в сенном сарае. Я слышала ее смех, и мне хотелось смеяться вместе с ней. Фермер Джон вышел нам навстречу с криком: «Катание на тракторе через пять минут!» Тут он заметил меня, и его глаза затуманила печаль. Он ускорил шаг, подошел к нам и крепко обнял меня своими сильными руками. Он ничего не говорил, но я и так знала, что этот человек с большим сердцем чувствует и разделяет мою боль и желание как можно скорее снова увидеть Мадлен («которая пишется через “а”»).


В четверг, 20 сентября, мы с Джерри снова отправились в Лондон, чтобы встретиться с — ни много ни мало — пятью адвокатами одновременно. Еще каких-то пять месяцев назад я и представить не могла, что познакомлюсь со столькими адвокатами, и тем более — что мне потребуются их услуги. В офисе «Кингсли Нэпли» собрались: Майкл Каплан и Ангес Макбрайд, наши английские адвокаты; Эдвард Сметерст, адвокат Брайана Кеннеди; Карлос Пинто де Абреу, наш португальский адвокат; еще один португальский юрист Рожериу Алвес.

Брайан предложил привлечь Рожериу, потому что считал, что ему потребуется дополнительная юридическая поддержка в Испании. Мы с Джерри предварительно беседовали с ним наедине в соседней комнате примерно в течение часа, просто чтобы познакомиться и обрисовать ему наш взгляд на положение дел. Мое первое впечатление: довольно словоохотливый человек, но говорит всегда по делу и прямо, и порой нам было непросто слышать «неприятную правду» из его уст. Он расспросил нас о наших взаимоотношениях с Карлосом и внимательно выслушал наши жалобы, которые в основном относились к поведению Карлоса в тот период, когда нас объявили arguido.

Присоединившись к остальным, мы обсудили стратегию, разработали план действий и решили, кто какие функции будет выполнять. Рожериу вошел в состав команды юристов. Они с Карлосом были хорошо знакомы и прекрасно сработались: Карлос занимался частными вопросами, а Рожериу, будучи председателем Португальской коллегии судебных адвокатов, пользовался большим авторитетом в Португалии и имел налаженные деловые связи с прессой, так что его поле деятельности было обширным. Мы не сомневались, что эти двое обеспечат нам надежную защиту. Рожериу будет представлять меня, а Карлос продолжит действовать от имени Джерри. Мы решили отправить официальный запрос прокурору с требованием предоставить полный перечень улик против нас. В то же время мы предъявим материалы в свою защиту, в том числе мой детальный отчет о событиях, происходивших с мая по сентябрь 2007-го, запись всех наших перемещений на взятой напрокат машине и результаты исследования Джерри относительно надежности сведений, полученных с использованием собак-нюхачей.

Педантичная запись событий в моих журналах позволила нам восстановить все поездки на «Рено Сценик» и буквально отчитаться за каждую милю из того «необъяснимо большого пробега машины Макканнов», о котором так много писали газеты. Разумеется, в этом не было ничего загадочного.

Также мы хотели предоставить список всех свидетелей, которых, по нашему мнению, необходимо было допросить до того, как объявить нас arguidos. Список получился внушительным, но случайных людей там не было. Я уверена: спроси любого человека на улице, он бы подтвердил, что всех этих людей было очень важно и даже необходимо допросить в ходе следствия, чтобы выявить потенциальных подозреваемых. И непонятно, почему это не пришло в голову опытным следователям. Это ведь не высшая математика, а обычный здравый смысл.

О нашем семейном враче я уже говорила. Также в список были включены работники детского сада, которые проводили много времени с нашими детьми и каждый день видели, как мы общаемся; Триш и Сэнди; наши родственники, которые приехали в Португалию 5 мая и прожили там с нами следующие три месяца; Алан Пайк, психолог, который часами разговаривал с нами; Фиона, Дэвид, Рассел, Джейн, Мэтт, Рейчел и Дайан (никого из них не допрашивали повторно перед объявлением нас arguidos). И это далеко не полный список. Показания Триш и Сэнди, надо полагать, были бы исключительно важны для сторонников версии нашего участия в сокрытии тела Мадлен, поскольку они все время находились рядом с нами. Впрочем, сыщики из судебной полиции не пытались найти подтверждений нашей невиновности.


«Сегодня вечером нужно придумать что-то интересное для Шона и Амели: искупать их или посмотреть с ними «Уоллеса и Громита». Они оба такие милые, такие славные! Как горько думать о том, как им было бы сейчас весело втроем. Они с Мадлен были так близки, так ладили!»


Подготовка шла полным ходом. Брайан Кеннеди устроил Джейн Таннер встречу с художником из ФБР, чтобы попытаться воссоздать облик мужчины с ребенком на руках, которого она видела 3 мая. В Прайя-да-Луш была отправлена группа экспертов для проведения полного обследования «Рено Сценик». 24 сентября эксперт-криминалист из «Контрол рискс» взял образцы волос у меня, Шона и Амели.

Вы, наверное, помните, что в ту ночь, когда была похищена Мадлен, нас с Джерри очень взволновало то, что Шон и Амели лежали в своих кроватях неподвижно и даже не проснулись, несмотря на суету в номере. Поскольку Мадлен вынесли из гостиницы так, что никто ничего не услышал, мы с самого начала подозревали, что похититель мог всех троих детей как-то усыпить. Мы говорили об этом полиции в тот вечер и еще несколько раз позже, но анализов мочи, крови или исследования волос, которые могли бы выявить наличие наркотика, не проводилось. Волосы растут со скоростью примерно один сантиметр в месяц, поэтому была вероятность того, что образцы волос, взятые спустя четыре месяца, могут дать дополнительную информацию. По крайней мере, попытаться стоило. Я попросила взять для анализа и свои волосы только потому, что была по горло сыта непрекращающимися слухами о том, что принимаю транквилизаторы, снотворное и прочие сильнодействующие лекарства.

Процесс затянулся, и все мы лишились приличного количества волос. Я поверить не могла, что для этого их понадобится так много. Эксперт срезал целые пучки волос с голов Шона и Амели, пока те спали. У меня сердце кровью обливалось, когда я слышала, как по их светловолосым головкам прохаживаются ножницы. И меня ужасно злило то, что детям приходится проходить через очередное унижение. Глядя на меня, вообще можно было подумать, что я облысела. Но хоть я и проклинала за это похитителя и судебную полицию, у меня были более серьезные причины для беспокойства.

Исследования всех образцов волос дали отрицательный результат. Это не исключало возможность того, что дети были усыплены (особенно если учесть, сколько прошло с того дня времени), но и означало, что никто, в том числе полиция и СМИ, не может утверждать обратное. Кроме того, это означало, что я не «злоупотребляла» успокоительными средствами. Печально, что нам приходилось идти на подобное, чтобы доказать это кому-то, но еще печальнее то, что эти исследования не были проведены вовремя.


Пока мы с Джерри продолжали трудиться, нападки СМИ не прекращались.


«Макканны лгут».

«Если тело не будет найдено, Макканны уйдут от ответственности».

«Британская полиция утверждает: Мадлен умерла в номере».

«Новый анализ ДНК указывает на Кейт».

«Экспертиза подтвердила:

родители усыпили детей снотворным».

«Джерри не является биологическим отцом Мадлен».


Вы можете подумать, что к этому времени у меня уже должен был выработаться иммунитет к такого рода заголовкам, но я по-прежнему не могла смотреть на подобное спокойно.


«Пьяные выходки Кейт во время учебы в университете».


Возможно, между всем этим и проскальзывала крупица правды, но такое случалось редко и за потоком лжи не замечалось.

Ангес Макбрайд снова отправился на встречу с редакторами газет, на этот раз вместе с Кларенсом. Майкл Каплан отправил главному констеблю Лестершира письмо с просьбой вмешаться. 17 сентября главный констебль обратился к СМИ с призывом быть сдержаннее в высказываниях, но это практически не возымело никакого действия. 8 октября он отправил очередное письмо, в котором подчеркнул, что большая часть написанного и сказанного о нас ни на чем не основывается и что смакование слухов для многих стало важнее поисков правды.

Тяжелее всего нам было по ночам. Лежа в темноте с открытыми глазами, я уносилась мыслями к той самой страшной ночи, и мой разум, освободившись от дневных забот, без моего на то желания отправлялся в прошлое темными, жуткими переулками. Я то и дело пыталась вернуться в реальность, заставить себя думать о приятном и заснуть, но демоны прошлого не отпускали меня и еще сильнее мучили видениями слишком страшными, чтобы их описывать. Где моя Мадлен? Боже, прошу, сделай что-нибудь!

После того как у нас отняли Мадлен, мои сексуальные потребности свелись к нулю. В других обстоятельствах мне бы и в голову не пришло посвящать кого-то в наши интимные отношения, однако это является такой неотъемлемой частью большинства браков, что было бы неправильно умолчать об этой стороне жизни. Я уверена, что другие пары, пережившие психологическую травму подобного рода, сталкиваются с такими же проблемами, и, возможно, им будет проще, если они узнают, что они не одиноки. Тем же, кому повезло не испытать такой боли, надеюсь, это поможет понять, насколько глубокими бывают раны.

Помимо нашего угнетенного состояния и того, что я не могла думать ни о ком и ни о чем, кроме Мадлен, полагаю, для этого были еще две причины, которые никуда не делись. Первая — это психологический барьер, не позволявший мне испытывать удовольствие, будь то чтение книги или занятие любовью с мужем. Вторая — отвращение, вызванное страхом, что с Мадлен случилось самое ужасное, что только можно вообразить: она могла оказаться в руках педофила. С самого начала мы думали только о педофилах, эти страшные мысли снедали нас с первого дня после похищения Мадлен.

Когда я представляла, как какое-то чудовище прикасается к моей дочери, оскверняет ее, глумится над ее идеальным маленьким тельцем, мне хотелось умереть. И не имело значения, что в действительности этого могло не быть (Господи, пусть этого не будет!), раз такая возможность существовала, этого было достаточно, чтобы подобные мысли терзали меня день и ночь. Преследуемая отвратительными видениями, даже от одной мысли о сексе я испытывала отвращение, что вполне естественно.

Лежа в кровати, я проклинала человека, который сделал это с нами, человека, который отнял у нас нашу девочку и напугал ее, человека, из-за которого вырос барьер между мною и мужчиной, которого я люблю. Я ненавидела его. Я была готова убить его своими собственными руками. Я бы подвергла его самым страшным пыткам за то, что он причинил нашей семье столько горя. Меня переполняли злость и отчаяние. Я молила Бога, чтобы все это поскорее закончилось. Я хотела вернуть свою прежнюю жизнь.

Меня очень беспокоили наши отношения с Джерри. Я боялась, что, если не смогу наладить нашу сексуальную жизнь, наш союз может развалиться. Я понимаю, что отношения — это больше чем секс, который, тем не менее, важный элемент. Мы должны были оставаться вместе и быть сильными ради нашей семьи. Джерри прекрасно меня понимал и поддерживал как мог. Ни разу он не повел себя так, чтобы я почувствовала себя в чем-то виноватой, он никогда не давил на меня и никогда не обижался. Более того, он даже иногда просил у меня прощения. Он часто обнимал меня своей большой, надежной рукой и говорил, что любит меня, просил не переживать.

Но я не собиралась сдаваться, принимать это как один из печальных побочных эффектов трагедии. Мы с Джерри немного поговорили об этом, но в основном я анализировала эту проблему молча, в голове. Обсудила я это и с Аланом Пайком, который заверил меня, что, как и способность расслабляться или получать удовольствие от пищи, это постепенно вернется и что мне не стоит из-за этого слишком беспокоиться. Легко сказать! Я даже подумывала обратиться за помощью к специалистам. И все же глубоко в душе я знала, что для меня существует лишь два способа решения этой проблемы: либо вернется Мадлен, либо я преодолею внутренний психологический барьер. Поскольку первое было мне неподвластно, оставалось попытаться обуздать свой разум и воображение. Этим я и решила заняться.

По утрам наш и без того беспокойный сон часто прерывали дети. Я всегда радовалась, ощущая рядом их тела, однако когда это случалось, о спокойной ночи можно было забыть. Иной раз, когда начинало светать, я с трудом могла определить, кто где находится.


«Шони пришел под утро и улегся по центру нашей кровати. Пришлось нам с Джерри ютиться на краях. Через пару часов появилась Амели. Шон тогда уже ушел к себе, но вскоре вернулся. Я знала, что рано или поздно у нас в семье появится главный!»


В другой раз я проснулась между Амели и Шоном и, подняв голову, увидела, что Джерри лежит в ногах поперек кровати. Ничего не скажешь, удобно устроился.

Каждый раз утром я обнаруживала кого-то из близнецов, а то и обоих сразу, в нашей кровати, и тут же мое сердце наполнялось болью и чувством вины. Где-то в конце 2006-го и начале 2007-го Мадлен тоже прошла через этот этап. Она приходила к нам по ночам, но мы почти всегда сразу отправляли ее обратно. Чтобы она не обижалась, я повесила в кухне на стену специальную табличку (она и сегодня там висит), и за каждую ночь, которую Мадлен проводила у себя в постели, не вставая, клеила на эту табличку звездочку. Когда звездочек набиралось достаточное количество, ей полагался приз. Я рассказала об этом на допросе, и следователей почему-то очень заинтересовала эта табличка. Сколько я ни повторяла им, что для Мадлен это была возможность получить награду, они настаивали на том, что в табличке отмечались наказания. Господи, как же мне хотелось теперь приподнять край одеяла и почувствовать, что Мадлен укладывается рядом со мной! Ей бы уже никогда не пришлось возвращаться в свою комнату.


Моя вера в Бога оставалась непоколебимой, кроме редких минут отчаяния. Я ходила в церковь, испытывая потребность обратиться к Господу, и в часы утомительного труда в кабинете, бывало, бегала наверх, чтобы помолиться кому-то из святых.


«Милый Боже, пожалуйста, помоги нам найти Мадлен! Пожалуйста, пусть тот человек или люди, которые удерживают ее, не придумают что-то страшное. Пусть они не сделают ей ничего плохого. Пожалуйста, подскажи им выход. Пожалуйста, укрепи мою веру. Не покидай нас, Господи. Аминь».


25 сентября мы узнали, что некая светловолосая девочка была замечена с группой марокканских крестьян. Мы получили фотографию, сделанную каким-то испанским туристом, на которой была изображена женщина с ребенком на спине. Девочка была похожа на Мадлен, но нам первым делом бросилось в глаза то, что она слишком мала. Фотография была очень зернистой, и мы не были уверены, что это не она. И пробор в волосах у нее был не с той стороны. Однако же бросалось в глаза то, что она выделяется из этой группы. Она была очень светленькая, тогда как остальные были темноволосыми и смуглыми.

Не стоит и говорить, что многочисленные журналисты уже летели в Марокко, чтобы разыскать «Мадлен». Тем временем сотрудники Центра защиты детей от эксплуатации онлайн, используя специальные компьютерные технологии, улучшили качество фотографии и пропустили ее через программу распознавания лиц, чтобы узнать, могла ли эта девочка быть Мадлен. Вечером Брайан Кеннеди зашел к нам и спросил, не хотим ли мы, чтобы он полетел в Марокко и разобрался с этим вопросом. Мы не были уверены в том, что это необходимо, но в то же время нам отчаянно хотелось узнать истину, поэтому Брайан полетел на своем самолете на север Марокко.

И снова мы пытались оставаться спокойными и бесстрастными. Разум подсказывал, что это не могла быть Мадлен, так зачем же себя обнадеживать? Впрочем, фотография была некачественная… Что, если она недостаточно выросла из-за того, что ее плохо кормили или еще из-за чего-то? И прическу легко можно изменить.

На следующий день мы узнали, что та девочка не Мадлен. Несмотря на светлые волосы, она была дочерью той женщины, которая на снимке несла ее. И пусть мы изо всех сил старались не дать волю чувствам, такие новости всегда были для нас ощутимым ударом.

2 октября глава португальской судебной полиции Алипиу Рибейру отстранил от ведения нашего дела следователя Гонсалу Амарала, координатора расследования исчезновения Мадлен. Едва ли я слышала это имя до того дня. За те пять месяцев, что он занимался этим делом, я не видела его ни разу. Джерри встречался с ним один раз, и то мельком. Причиной его отстранения, как было заявлено, стали его сомнительные высказывания по поводу участия британских властей в расследовании. К следующему лету мы узнаем гораздо больше об этом загадочном сеньоре Амарале.

Незадолго до этого Рибейру сделал еще одно заявление — о продолжающейся шумихе в СМИ. Он указал на то, что многие газетные статьи содержали неверную информацию, и добавил, что полиция по-прежнему помимо версии о смерти Мадлен рассматривает и другие версии. Четыре месяца спустя Рибейру в одном из интервью признал, что решение судебной полиции объявить нас arguidos было «поспешным».

«Наконец-то! — подумали мы. — Кто-то из властей проявил здравомыслие!» Однако не все в Португалии разделяли его мнение. К маю 2008-го господин Рибейру уже лишился своего поста.

19 ВОЙНА НА ТРИ ФРОНТА

К октябрю борьба за восстановление нашего доброго имени уже велась по всем фронтам, и мы смогли сосредоточить внимание на самом важном: поисках Мадлен. С самого начала многие наши друзья предлагали нанять частных детективов. До сих пор, кроме случая с марокканской девочкой, мы не ступали на эту стезю. Мы понимали, что могут возникнуть юридические сложности и какие-то действия частных сыщиков могут помешать официальному расследованию. Кроме того, нас заверяли, что после неудачного начала сейчас полиция делает все возможное. Да, в первые двадцать четыре часа мы испытывали острую нехватку общения с полицией, но со временем, после вмешательства британских властей и подключения британской полиции, мы получили больший доступ к информации, имеющей отношение к расследованию. Неусыпное внимание СМИ также не давало властям в обеих странах забыть о нашем деле.

До лета все надежды на то, что Мадлен будет найдена, мы связывали с полицией. Нам нужно было верить в то, что она способна найти нашу девочку. Однако месяцы шли, наша вера в это стремительно таяла, пока наконец в августе не растаяла окончательно. Когда нас объявили arguidos, нам открылась страшная правда: они уже не ищут Мадлен. Теперь они были заняты поиском способов доказать нашу виновность. Последний раз мы испытывали такое отчаяние в тот день, когда потеряли Мадлен. У нас не осталось иного выбора, кроме как начать собственное расследование. Но если бы не помощь Брайана Кеннеди, не знаю, удалось бы нам организовать новые поиски.

О частных детективах мы не знали ничего. Как я уже говорила, мое представление о сыщиках складывалось исключительно из того, что я видела в телевизионных сериалах, и, думаю, то же самое можно сказать и о большинстве наших друзей, которые советовали нам обратиться к ним. Мы представляли себе проницательного, наделенного недюжинной интуицией ловкача-одиночку, который каким-то образом умеет видеть то, чего не замечают другие, и никогда не терпит поражений.

Разумеется, в реальной жизни все не так. Нет, я не хочу сказать, что настоящие сыщики лишены проницательности и интуиции, но большая часть тех, к кому мы обращались, работали на разнокалиберные сыскные агентства, начиная от международных организаций и заканчивая мелкими «местными» фирмами. Отмечу, что почти всегда их работа далеко не так проста, как можно судить по фильмам. Им нередко приходится прибегать к чьей-либо помощи и, возможно, больше работать за компьютером и разговаривать по телефону, чем «сидеть на хвосте» у подозреваемых или самолично выискивать улики. Частные детективы связаны множеством ограничений. В отличие от полиции они не имеют права никого допрашивать, если человек отказывается отвечать на их вопросы, им не разрешается осматривать какое-либо имущество без согласия владельца и, как правило, они не имеют такого же доступа, как полиция, к досье преступников или, например, к автомобильной базе данных.

Начинать заниматься любым новым делом всегда нелегко, и для нас знакомство с частным сыском оказалось настоящей прогулкой по минному полю. На нас выходило много фирм и частных лиц из разных стран, и все заявляли, что достаточно компетентны, чтобы нам помочь. Откуда начинать? Как выбрать? Кому довериться?

В течение четырех лет на нас работали и сыскные агентства разного масштаба и крупные организации. Пока те или иные занимались нашим делом, мы не прекращали искать новые возможности и пути. То, что мы обращались к другой фирме или к другому человеку, не обязательно означает, что мы были недовольны работой предыдущей команды. Просто дело в том, что иногда расследование заходит в тупик, и при отсутствии результатов сыщикам трудно долгое время сохранять изначальный запал. У разных людей разные идеи, и новый человек может продолжить работу в новом, неожиданном направлении. Когда нам кажется, что расследование сбавляет обороты или топчется на месте, мы производим замену или усиливаем команду сыщиков, чтобы поиски велись более эффективно. Однако должна заметить, что подготовка новой команды отнимает очень много времени и энергии. Вводить новых людей в курс дела и настраивать их на определенный темп работы — занятие изнурительное и требующее большого такта.

Наши первые сыщики, испанская группа «Методо 3», начали работать с нами в октябре. В Португалии частный сыск фактически незаконен, поэтому мы решили подыскать фирму с Пиренейского полуострова, знакомую с местной правовой системой, культурой, географией и имеющую разветвленную сеть в регионе. У М3 к тому же были налажены связи с испанской полицией, которая, в свою очередь, тесно сотрудничала с португальской полицией.

Мы предоставили сыщикам все доступные нам материалы по нашему делу, передали им мои дневники и другую информацию, собранную за то время, пока мы составляли бесконечные списки потенциальных подозреваемых, из которых далеко не все были опрошены полицией, а также все известные нам сообщения об увиденной при подозрительных обстоятельствах девочке, которая могла быть Мадлен. Шумиха, поднявшаяся вокруг нашего дела, привела к тому, что на полицию и СМИ обрушился целый град подобных свидетельств. Иногда «Мадлен» в один день видели в разных странах, в местах, отдаленных друг от друга на тысячи миль. Всю эту информацию нужно было обработать, а заслуживающую доверия — проверить.

Несомненно, М3 проделала большую работу, но, к сожалению, в середине декабря один из их старших сыщиков в интервью позволил себе дать слишком оптимистичные прогнозы. Он намекнул на то, что его команда близка к раскрытию преступления, и выразил надежду, что Мадлен вернется домой до Рождества. Мы с Джерри не придали особого значения этим посулам, сочтя это заявление слишком самонадеянным. Мы понимали, что сделано это было для того, чтобы представить свою работу в лучшем свете, но знали, что подобные публичные заявления делу не помогают. Доверие — очень важная вещь. Если не считать этого инцидента, у нас не было особых претензий к М3. Работали они напряженно, с полной самоотдачей, и замечу, что гонорары у них были очень невысокие, а большая часть наших денег уходила на текущие расходы. Хотя позже мы наняли другую команду, с М3 у нас до сих пор остаются хорошие отношения. У нас создалось впечатление, что им действительно была небезразлична судьба Мадлен, а это, я вынуждена с сожалением признать, большая редкость.

У нас возникла особенно неприятная ситуация с человеком по имени Кевин Халлиген (нам он был известен под именем Ричард). Халлиген руководил подразделением, занимающимся частным сыском, компании «Оукли интернэшнл», с которой в конце марта 2008-го на полгода заключил договор «Фонд Мадлен». План действий «Оукли» выгодно отличался от остальных предложений, которые мы рассматривали тогда, к тому же агентство имело хорошую репутацию. Поскольку сотрудничество подразумевало привлечение довольно крупных денежных сумм, мы договорились, что срок контракта будет разбит на три этапа, с паузой в конце первого и второго. Это давало нам возможность расторгнуть контракт как после первого, так и после второго этапа без денежных проблем. Также фонд нанял независимого юриста, который должен был контролировать наше взаимодействие с «Оукли» и выполнение ими своих обязательств.

Первый и второй этапы контракта прошли довольно гладко. «Оукли» разработала методики сбора, проверки и оценки информации, которая продолжала стекаться к нам в ответ на запросы, которые мы с Джерри подали примерно через год после похищения Мадлен. На этих двух этапах прогресс, несомненно, был. Однако на третьем этапе у нас появились вопросы. Наши отношения стали несколько натянутыми, а с некоторыми членами команды «Оукли» мы и вовсе перестали контактировать. Сначала мы не могли понять: то ли это признаки того, что они утрачивают интерес к делу (та самая ситуация, о которой я писала), то ли причина более серьезная. Слухи о Халлигене заставили нас навести соответствующие справки, прежде чем решить, продолжать ли нам сотрудничать с «Оукли». Одним словом, мы решили не продолжать. Расторжение контракта в сентябре 2008-го прошло далеко не лучшим образом, и, к сожалению, это был еще не конец истории.

Спустя несколько месяцев один из сыщиков, нанятых «Оукли», связался с нами, чтобы потребовать деньги за свои услуги. Мы еще пару месяцев назад оплатили счет, выставленный «Оукли» за эту работу, но агентство, похоже, своему работнику так и не заплатило. И он был не единственным. Через какое-то время стало известно еще о нескольких наемных работниках, не получивших свои деньги. Мы расстроились из-за того, что деньги, предоставленные нашим фондом, не дошли до людей, которые их заслужили, поскольку ради спасения Мадлен действительно была проделана большая работа.

В ноябре 2009-го мы узнали, что Халлигена арестовали по подозрению в мошенничестве после того, как были обнаружены какие-то несоответствия в гостиничных счетах. Сейчас он содержится в тюрьме «Белмарш». Было принято решение о его экстрадиции в США, поскольку его обвинили в отмывании денег и мошенничестве с использованием электронных средств коммуникации, но обвинения эти он отвергает, а решение суда оспаривает.

Впрочем, большей частью наши отношения с независимыми сыщиками были хорошими. Наша нынешняя проверенная команда работает с нами почти неизменившимся составом с октября 2008-го. Возглавляет ее бывший офицер полиции, помогают ему несколько советников по стратегии, что дает нам возможность нанимать лучших специалистов в самых разных областях для выполнения тех или иных заданий. Такая система позволила нам существенно продвинуться вперед.

Когда осенью 2007-го принялась за дело наша первая команда, Джерри вернулся на работу в гленфилдскую больницу (с неполной занятостью с ноября и полной — с января 2008-го), а я осталась дома с детьми. Помимо того, что он не получал зарплату четыре месяца, ему это было необходимо для того, чтобы не сойти с ума. Его роль в нашей кампании была ограничена нашим статусом arguidos и теми препятствиями, которые из-за этого возникали на нашем пути. Джерри страстно предан работе, ему нужно было чем-то заниматься, уходить с головой в какие-то проекты — это помогало ему выжить. Существует мнение, что все мужчины склонны четко разграничивать исполняемые ими роли, и Джерри — яркое тому подтверждение. Почти каждый день, когда дети ложатся спать, он садится за компьютер или берется за телефон, чтобы приступить к своей второй работе — поискам Мадлен.

Не сомневаюсь, что подход Джерри более правильный, чем мой. Я же вела себя совсем иначе. Поскольку мысли о Мадлен не покидали меня ни на секунду, попытки вернуться к своей прошлой жизни рождали у меня такое чувство, будто я отталкиваю ее от себя. Мадлен и остальные члены семьи оставались для меня самым важным в жизни, и, вернись я на работу, я бы не смогла проводить с Шоном и Амели столько времени, сколько мне хотелось. Я даже не знала, справлюсь ли я теперь со своей работой. У каждого практикующего врача есть постоянные пациенты со своими насущными проблемами. Учитывая, через что прошла я (и продолжаю проходить), сомневаюсь, что у меня получилось бы относиться к больным с прежним сочувствием. Да и некоторым моим пациентам общаться со мной тоже было бы некомфортно.

Впрочем, работы у меня и так было предостаточно, особенно в последнее время. Несмотря на то что у меня, к счастью, есть множество старательных помощников, на одну проверку почты может уйти целый рабочий день, а некоторые дела, как, например, анализ рассекреченных материалов расследования судебной полиции, требует месяцев напряженного труда.


Мы с ужасом ждали первого Рождества без Мадлен. Когда пришла зима, приближение этого обычно радостного праздника только усилило ощущение потери. Как-то ноябрьским утром по дороге в садик Амели без умолку болтала о своей сестре. «Мадлен получит большого игрушечного медведя на Рождество», — сказала она, когда мы подъехали к садику. К этому времени в глазах у меня уже щипало от слез. Мне всегда становится тепло на душе, когда Шон или Амели говорят о Мадлен, но при упоминании о Рождестве мои нервы не выдержали. Я, взяв себя в руки, перебросилась парой слов с молодыми воспитательницами, а потом настроилась на предстоящий долгий день.

Вечером я легла спать довольно рано. Весь день из-за того утреннего разговора я не знала покоя и очень устала. Лежа в постели, я не придумала ничего лучшего, как посмотреть новости по телевизору. Когда дошло до обзора завтрашней прессы, в самом начале показали фотографию Мадлен на первой странице какого-то таблоида под набранным огромными буквами заголовком «МЕРТВА». После этого я почти не спала. Мне казалось, что я никогда не смогу перестать плакать. Сердце пронизывала острая боль.

В начале декабря Амели сказала мне:

— Мама, Мадлен вернется к нам.

— Когда? — спросила я.

— Санта обнимет ее крепко-крепко и привезет ее к маме.

Встречать Рождество вчетвером мы бы не смогли, поэтому провели праздник с моими родителями в Йоркшире у Энн и Майкла, а потом поехали на пару дней в Шотландию навестить семью Джерри. В Глазго я спала с Амели на надувном матраце — не самое уютное место для сна, — потому что Шону потребовалась «настоящая кровать». «Девочки спят вместе! — заявила Амели. — Мама, Амели и Мадлен. Я для Мадлен оставлю место».

Мы надеялись, что в начале 2008-го ограничения по разглашению материалов нашего дела будут сняты, после чего мы получим доступ к полицейским документам и возможность свободно обсуждать ход расследования. Однако этого не случилось. Полиция попросила о трехмесячном продлении срока следствия из-за «необычайной сложности» дела. Президент Португальской гильдии адвокатов Антониу Марину Пинту, похоже, имел свое мнение на этот счет. Позже приводились такие его слова: «Есть веские основания полагать, что закон о судебной тайне используется для того, чтобы скрыть тот факт, что полиция зашла в тупик и не видит из него выхода».

Во вторник, 8 января, на 250-й день после похищения Мадлен, мы увидели очередной кричащий заголовок: «В машине родителей была ее кровь». Кто-то явно пытался выдать это совершенно ложное утверждение за неоспоримый факт. Пока мы изо всех сил старались поддержать в людях желание продолжать искать Мадлен, некоторые издания из кожи вон лезли, пытаясь доказать всем, что это пустая трата времени, потому что она умерла. Написать такое о нашей дочери! Как люди могут быть такими бессердечными?


Все эти ужасные заголовки причиняли нам сильные страдания. Дальше всех зашла «Дейли экспресс» и не очень от нее отстала «Ивнинг стандард». В предыдущем году, после очередного попавшего в печать домысла, на этот раз о том, что мы накачали своих детей успокоительным, мы связались с Адамом Тьюдором из юридической компании «Картер-Рак» и начали изучать возможность и целесообразность судебного преследования клеветников. Не желая наживать себе врагов среди влиятельных медиакомпаний, мы решили, что прибегнем к этому в самом крайнем случае. В прошлом мы полагались на них, когда у нас возникла необходимость обратиться к общественности, и знали, что их помощь может понадобиться и в будущем, но теперь у нас не осталось выбора.

Через пару недель, в январе, «Экспресс» опубликовала сразу три клеветнических статьи, которые в основном пересказывали другими словами написанное о нас в 2007-м, когда нас объявили arguidos. Это была последняя капля. Мы испробовали уже все способы «мирного» решения этой проблемы и чувствовали, что, если не предпримем что-то кардинальное, эти фальшивки, сводящие на нет наши усилия по поиску Мадлен, будут отравлять нам жизнь до конца наших дней. Мы встретились с Адамом Тьюдором и очень подробно обсудили с ним все «за» и «против» правовых действий. Адам и его партнеры согласились взяться за дело с тем, что гонорар мы им выплатим только в случае победы, и это, конечно же, значительно облегчило нам принятие решения. Если бы нам для восстановления справедливости пришлось сразу выплатить из своего кармана, возможно, сотни тысяч фунтов, кто знает, решились бы мы на такой шаг?

Примерно два месяца ушли на юридические разбирательства, и «Экспресс груп» в конце концов признала, что ее публикации были лживыми и согласилась подтвердить это в суде. На первых страницах «Экспресс» и «Дейли стар» были опубликованы сообщения о том, что они согласились внести 550 000 фунтов в «Фонд Мадлен» и тем самым помочь вести поиски.

Несмотря на то что эта сумма была намного больше ожидаемой и мы могли получить ее сразу, нам сказали, что в случае судебного разбирательства можно рассчитывать на значительно большую сумму, если мы будем настаивать на том, что наша цель — компенсация причиненного нам ущерба, а не наказание ответчика. «Экспресс груп» могла быть и дополнительно наказана за то, что публиковала ложь в расчете на прибыль.

Но для меня и Джерри деньги были отнюдь не главной целью (хотя, конечно же, удар по карману «Экспресс груп» подчеркнет серьезность правонарушения и послужит предостережением тем, кто захочет напечатать что-либо подобное). Для нас было важно, чтобы больше такие статьи не выходили и чтобы «Экспресс груп» признала, что была неправа. Вред, причиненный исходящим от них потоком лжи (в обращении мы процитировали больше сотни статей) как о поисках Мадлен, так и о нас, был неизмерим, и мы были бы рады, если бы всего этого не было.

Свобода печати подразумевает моральную ответственность и честность. Публикация не соответствующих действительности голословных утверждений приносит огромный вред. Иногда вред этот нельзя компенсировать ни извинениями, ни деньгами. Наша семья с трудом пережила этот непростой период, и кто знает, что было бы с нами без помощи обычных людей, друзей, родственников и тех, кто подключался в нужный момент, как, например, Брайан Кеннеди, Эдвард Сметерст, Ричард Брансон и Стивен Винъярд, которые были готовы вступиться за нас в самую трудную минуту.

Когда тяжба с «Экспресс груп» завершилась, мы подали иск на «Ассошиэйтед ньюспейперс», в частности, на лондонскую «Ивнинг стандард», которая тогда принадлежала этому концерну. После довольно продолжительных переговоров они согласились на финансовую компенсацию и официальное извинение, которое должны были опубликовать на первой полосе «Стандард». Вероятно, мы могли бы успешно засудить все британские национальные издания, но нам не хотелось тратить силы и время на такие изнурительные войны. Кроме того, мы уже добились своего. Теперь руководство любого издания, зная, что мы не станем сидеть сложа руки, дважды подумает, прежде чем публиковать очередную ложь о нас или Мадлен. И это привело к тому, что отношение британских СМИ к нам действительно изменилось. Оглядываясь на прошлое, я понимаю, что нам следовало бы заняться этим раньше, но вышло так, что мы сделали это, когда были готовы. Жаль только, что нам вообще пришлось пойти на это. Если бы руководство изданий прислушалось к нам, к Ангесу, Жюстин, Кларенсу и главному констеблю лестерширской полиции, всего этого можно было бы избежать. Вскоре после выигранного нами дела по обвинению в клевете семеро наших друзей, которые отдыхали вместе с нами в Португалии, тоже подали иск против «Экспресс груп». Правда, до суда дело не дошло — они получили от компании 375 000 фунтов, которые перечислили в «Фонд Мадлен».

У Роберта Мюрата тоже были тяжбы с прессой. Он добился 600 000 фунтов компенсации и официальных извинений от четырех газетных компаний, а потом и значительную сумму и извинения от «Скай телевижн» за многочисленные неподтвержденные обвинения в его адрес.

Адам Тьюдор и его коллега Изабел Хадсон и сегодня продолжают выполнять для нас огромный объем работы, причем бесплатно и предпочитая оставаться в тени. Помимо всего прочего, они дали нам неоценимый совет, как нам относиться к расползающимся по всему Интернету клеветническим материалам о нас. Мы подали иск на пару сайтов, но оказалось, что удалить эти страницы с некоторых из них, особенно с американских, практически невозможно. В конце концов, нужно выбирать, с кем воевать. Так можно всю жизнь только тем и заниматься, что пытаться закрывать бесчисленные сайты,


В январе мы начали нашу новую кампанию по внедрению в Европе единой системы оповещения о пропаже детей (СОПД). Мы по своему горькому опыту знали, что действия после похищения ребенка могут быть совершенно неорганизованными и беспорядочными. Мы за время наших поездок по Европе узнали, насколько разнятся принятые для таких случаев схемы действий. Учитывая то, что стало очень просто любому человеку (в том числе похитителям и торговцам живым товаром) переезжать из страны в страну, возникла необходимость не только внедрения действенных национальных систем, но и выработки политики, позволяющей странам при необходимости мгновенно обмениваться сигналами тревоги и информацией. Европейской комиссией при помощи федерации «Пропавшие дети Европы» и отдельных неправительственных организаций уже проделана большая работа по развитию, улучшению и унификации отдельных СОПД, но мы надеемся, что наше участие и внимание прессы, которое оно, конечно же, вызовет, может помочь ускорить этот процесс.

Мы с самого начала думали о том, чтобы использовать нашу кампанию, наши ресурсы и внимание к нам общественности и СМИ для спасения других детей и ограждения семей от того кошмара, через который прошли мы. В результате беспрецедентного резонанса, который вызвало наше дело, лицо Мадлен превратилось почти в символ, она стала олицетворением всех пропавших детей. Наша беда разбудила общество, заставила по-новому взглянуть на эту проблему. Это само по себе было положительным результатом. Мы понимали: пока интерес к ней не угасает, мы должны пользоваться тем арсеналом, который она дала нам, чтобы помогать пропавшим и подвергающимся насилию детям.

До исчезновения Мадлен я слышала о нескольких случаях похищения или убийства детей. Да, они вызывали у меня ужас и гнев, но мне казалось, что это единичные случаи, и уж конечно я не думала, что подобное может произойти с моей семьей. Узнав истинный масштаб этой проблемы, мы были потрясены. Сначала мне даже стало стыдно, что я так мало знала об этом, и только теперь я начинала понимать, что подобное невежество можно встретить повсеместно. Об этих преступлениях говорится так мало, возможно, из-за того, что во многих странах это не проблема первостепенной важности.

Трудно назвать точную цифру, сколько детей исчезает ежегодно. Главным образом потому, что в Европе и даже в пределах любой отдельно взятой страны, не существует стандартных методов сбора, записи и классификации таких данных. В некоторых государствах учет и вовсе не ведется. На каждый получивший огласку случай наподобие нашего приходится много таких, о которых не сообщается в СМИ.

В одной только Великобритании в 2009–2010 годах в полицию поступило более 200 000 заявлений о пропавших детях и подростках. В эту цифру, разумеется, включены и побеги из дома и воспитательных учреждений (и таких «пропаж» большинство), а также похищение детей родителями и членами семьи. Самая серьезная и, к счастью, самая немногочисленная группа — дети, похищенные посторонними лицами, в США такие преступления называют «стереотипные похищения».

Средняя цифра в 600 и более похищений детей в год была зафиксирована в 2004–2005 годах в Англии, в Уэльсе. Однако на самом деле их, скорее всего, намного больше. О многих «внутрисемейных» похищениях (число которых, по сообщениям нескольких официальных источников, неуклонно растет) в полицию не сообщается, и некоторые случаи не учитываются в статистике, например, такие, которые не подпадают под юридическое определение «похищение детей». Важно также отметить, что похищения, заканчивающиеся такими преступлениями, как сексуальное насилие или убийство, входят в статистику более серьезных преступлений. Также учитываются не все попытки похищения. Это зависит от правил, по которым работают полицейские в той или иной стране, и тоже может исказить истинную картину.

Нет сомнений лишь в том, что доступная статистика не отображает реального масштаба проблемы. Похищение детей — не единичные случаи, и это происходит в каждой стране. Если власти заявляют об обратном, они, скорее всего, скрывают правду.

Потерять ребенка, да еще таким образом, для родителей — самое страшное горе, какое только можно представить. И для родителей в такой ситуации главное знать, что делается все возможное, причем быстро и тщательно. Образцом системы оповещения о пропаже детей является американская AMBER Alert (это сокращение от Americas Missing: Broadcasting Emergency Response — Разыскивает Америка: экстренное оповещение), получившая название в память о девятилетней Амбер Хагерман, похищенной и убитой в Техасе в 1996-м.

Во время поездки в США в прошлом году Джерри был очень впечатлен тем, как функционирует система АМБЕР, которая основывается на добровольном партнерстве правоохранительных структур, средств массовой информации и беспроводной передачи данных и транспортных компаний. Цель такого взаимодействия — мгновенное распространение информационных бюллетеней. Важно, что система запускается только в самых серьезных случаях исчезновения детей (существует ряд критериев, по которым определяется степень серьезности ситуации), чтобы избежать постоянных ложных тревог, которые могут снизить реакцию людей. Цель системы оповещения АМБЕР — мгновенно поднять по тревоге все сообщество, и смысл этого очень прост: при поиске похищенных детей дорога каждая минута. У нас с Джерри не было сомнений в том, что, существуй подобная система в Португалии, Мадлен могли бы найти очень быстро. Только представьте, как нам тяжело об этом думать.

В 2001-м Национальный центр США по делам пропавших и эксплуатируемых детей организовал кампанию по внедрению этой появившейся в Техасе программы по всей стране. Были изготовлены обучающие пособия и видеофильмы о системе АМБЕР для распространения в правоохранительных органах и средствах массовой информации. Тогда функционировало всего 27 систем АМБЕР, сейчас их уже больше 120, и количество это продолжает расти, развивается и сама система. Помимо того, что резко увеличилось число раскрытых похищений (на сегодняшний день в результате задействования системы оповещения АМБЕР было найдено 532 ребенка), бывали случаи, что похитители, узнав об активации системы, отпускали детей.

В 2003 году правительство США придало системе оповещения АМБЕР статус национальной. Теперь она координируется помощником министра юстиции. Крайне важно для успеха этого начинания участие правительства. Европейским странам необходимо как можно быстрее перенять этот опыт.

Думаю, что я не погрешу против истины, если отмечу, что Европа в этом вопросе отстает от Америки лет на двадцать. В то время, когда была похищена Мадлен, лишь в двух из двадцати семи стран Европейского союза существовала национальная система оповещения о пропаже детей: во Франции и в Бельгии. Вскоре такая схема появилась и в Греции. В Великобритании такую программу первым ввел Сассекс, это случилось в 2002-м. Затем его примеру последовали Саррей и Гемпшир. К 2005-му все полицейские силы в Англии и Уэльсе использовали СОПД. Однако задействовались эти системы крайне редко и не были связаны между собой. Общегосударственное координирование СОПД необходимо, и поэтому очень важно, чтобы работу по развитию этих систем возглавляло правительство.

В феврале 2008-го мы с Джерри отправились в Брюссель на встречу с командой, работавшей в организации «Пропавшие дети Европы», объединяющей двадцать одну неправительственную организацию из пятнадцати стран Европейского союза. Каждая из этих организаций активно занимается случаями похищения и сексуальной эксплуатации детей в своей стране. Однако «команда» — это громко сказано, потому что, к нашему безмерному удивлению, оказалось, что в ПДЕ тогда работало всего несколько самоотверженных людей. Я спросила заместителя генерального секретаря Дэлфини Моралис, почему европейские страны противятся внедрению СОПД. Она объяснила это тем, что большинство людей не понимают принципа ее работы. Подчеркивая важность международного сотрудничества в этой области