Осенний безвременник: сборник (fb2)


Настройки текста:



Божидар Божилов

― КАПКАН ―

История о том, как было совершено и раскрыто одно преступление и как об этом была написана пьеса.

«ЗВОНИТЕ МНЕ ПО ТЕЛЕФОНУ…»

Инспектор Пирин Йонков не любил ездить на своей личной машине, да и служебной пользовался редко — в основном когда его вызывали в управление. Такой уж был у него характер; он совсем не стремился выставлять себя напоказ и вообще считал несчастными людей вроде меня, которых радио, газеты и особенно телевидение делают в большей или меньшей степени известными. «Это ведь ужасно неприятно, — говорил он мне как-то, — люди узнают тебя в трамвае или на улице и тычут пальцем. Нет, я, может быть, именно потому избрал себе эту профессию, что она требует как раз обратного. Какой же это криминальный инспектор[1], если его узнают все бывшие, настоящие и будущие преступники?»

История, которую я сейчас расскажу о Пи-рине Йонкове, а вернее, об одном весьма запутанном преступлении, раскрытом им, — в сущности, это уже история о том, как я написал одну из своих пьес. Мне давно хотелось написать нечто подобное. И вот однажды я рассказал тогдашнему директору Национального театра имени Вазова и моему старому другу Андрею Гуляшки о своем желании написать пьесу с детективным сюжетом. Гуляшки необыкновенно воодушевился:

— Ты непременно должен это сделать! У нас есть обязательства поставить такую пьесу, и ты просто спасешь нас!

— Но я только собираюсь написать ее…

— У тебя есть идеи, материал?

— Есть. Но что-то пока мне все это не нравится?…

— Я познакомлю тебя с Пирином — у него вагон идей!

Через некоторое время я зашел к Андрею Гуляшки в театр, собираясь выпить с ним по чашке кофе, и застал в его кабинете литературного критика Любена Георгиева и еще одного незнакомого мне человека.

Незнакомец, будто стесняясь, протянул мне руку и пробормотал имя и фамилию, которые я не расслышал.

Любен Георгиев долго развлекал нас, рассказывая последние новости, услышанные в Союзе писателей. Мы хохотали. Незнакомец смеялся вместе с нами, слушая забавные истории, которыми Георгиев старался подсластить наш горький кофе. Когда тот исчерпал свой репертуар, Гуляшки повернулся ко мне:

— Божидар, это Пирин…

Я сразу не понял, о чем он говорит, и даже подумал: при чем тут горы?[2] Я забыл о нашем недавнем разговоре.

— Пирин? Какой Пирин?

— Эх, милый, и ты еще собираешься писать нам детективную пьесу! Разведчики и следователи должны все запоминать и держать в уме все факты, которые…

— Но я не собираюсь становиться следователем! Я слишком рассеян для этого…

— Однако ты ведь хочешь написать пьесу-детектив? Хочешь, верно?

— Ну, это совсем другое дело…

— Ничего подобного! Автор детективных романов или пьес сам должен быть…

— А ты? Твой пример не подтверждает твои слова.

— Я — исключение!

— А почему я не могу быть исключением?

— А потому, что два исключения — это уже почти правило! Ладно, ближе к делу. На прошлой неделе я обещал познакомить тебя с моим другом Пирином Йонковым. Вот он. Завтра с его помощью начнешь писать пьесу.

— Но…

— Завтра или через несколько дней, когда ему попадется какой-нибудь интересный случай, он возьмет тебя с собой…

— А если из этого случая не выйдет пьеса? А если этот случая…

— Выйдет! — уверенно вмешался мой новый знакомый.

— Ничего не поделаешь, написать пьесу нужно за несколько дней.

— За несколько дней! А если за эти несколько дней никто никого не убьет, тогда что?

— Не будем пессимистами… — снова вставил Пирин.

— Как вы можете так говорить! Как это вы, криминальный инспектор, хотите, чтобы совершилось убийство, которое…

— Я совсем не хочу этого, но, к сожалению, убийства пока совершаются, и довольно часто…

Гуляшки вмешался в нашу перепалку.

— Пирин даже знает, как будет называться пьеса. Ну, все прекрасно! Я совершенно уверен в твоем успехе и уже подготовил договор. Поставит ее Асен Миланов[3], он же будет играть главную роль — инспектора, то есть Пирина…

— Да вы все с ума сошли! А если товарищ не раскроет преступление, которое, между прочим, еще не совершено?

— Я раскрою его, — спокойно ответил инспектор.

— Никуда не денешься, я ведь обещал товарищу Гуляшки… А теперь запишите заглавие пьесы — это первая фраза, с которой я обращаюсь по телефону к моей сектретарше, когда звоню из дома, где произошло убийство: «Велева, звоните мне по телефону номер такой-то!» Например, 87-90-73…

— Но это мой домашний телефон! Откуда вы его знаете? Неужели убийство произошло в моем доме?!

— Успокойтесь, товарищ Божилов, мне дал ваш телефон товарищ Гуляшки, чтобы я позвонил вам и пригласил с собой, когда…

Он позвонил мне ровно через два дня. Преступление было совершено. Я шел рядом с ним и проклинал себя за то, что решил писать пьесу-детектив…

УБИЙСТВО ИЛИ САМОУБИЙСТВО?

— Я думал, вы заедете за мной на машине…

Да, я шагал по улицам Софии рядом с Йонковым и уже жалел о том, что согласился сопровождать его на место нового преступления, которое ему поручили расследовать.

Это был сегодня совсем не тот человек, с которым я впервые увиделся в кабинете Гуляшки. Около половины шестого утра в моей квартире раздался телефонный звонок: инспектор приказал мне быть готовым и ждать его. Я впопыхах оделся и встал у своего широкого «французского» окна, выходящего на улицу Добруджи, ожидая резкого звука сирены милицейской машины. Но все было тихо. Вскоре кто-то деликатно позвонил в дверь, я открыл — на площадке стоял инспектор. Войти и выпить со мной кофе он тихо, но твердо отказался: «Нам нужно спешить!» Видимо, как и я, он не выспался, но был в отличие от меня тщательно выбрит, и воротничок его рубашки сиял белизной. Ему нужно спешить, а зачем спешить мне? Неужели он не мог позвонить попозже?

Он будто прочел мои мысли.

— Я очень сожалею, что пришлось разбудить вас так рано. Вы, наверно, тоже поздно легли вчера, как и я?

— Вы что, читаете чужие мысли?

— Не обязательно быть криминальным инспектором, чтобы понять, чем именно вы сейчас раздражены.

— Вовсе не раздражен. Я вообще, между прочим, никогда не раздражаюсь…

— Завидую вам. А я вот раздражаюсь, и довольно часто. Мне приходится видеть так много фальши и низости в отношениях между людьми, что иной раз просто невозможно сдержаться.

— Значит, вы к тому же склонны к морализированию?

— Есть у меня эта слабость, верно. Однако хоть вы и «стоик», но сейчас явно раздосадованы. Потерпите несколько минут, мы скоро будем на месте. Не люблю ездить на своей машине в центр, там просто приткнуться негде.

— А разве у вас нет удостоверения о том, что машину разрешено парковать в любом месте?

— Есть, конечно. Но я им не пользуюсь, в отличие от вас…

— А откуда вам известно, что у меня есть такое удостоверение? Значит, вы начали новое расследование с меня? Кстати, я тоже почти не пользуюсь своим.

— Вы «почти», а я — никогда.

— Крайне любопытно было бы узнать — почему?

— Не хочу отличаться от обыкновенных людей.

— Но все равно отличаетесь от них! Вы имеете власть над ними.

— Только над теми, кто совершает преступления.

— Это немало.

— Я бы сказал точнее — это тяжело.

— Не понял — что тяжело?

— Чувство униженности, которое испытывает человек, соприкасаясь с идиотизмом преступлений.

— А, вот как? Значит, вы — за «умные» преступления?

— Не пытайтесь разозлить меня. Вам не хочется беседовать со мной?

— Почему же? Напротив. А далеко еще идти?

— Нет, тут совсем рядом — на бульваре Витоши. Во времена Яворова[4] его называли на тогдашний манер «Витошки». Не кажется ли вам, что в этом есть какое-то обаяние?

Я даже остановился от неожиданности. Ишь ты — «Яворов», «на тогдашний манер». Хочет пустить пыль в глаза «культурным» разговором! Ну что ж, пусть…

— Я разбудил вас и взял с собой, потому что по предварительным данным понял: вы, вероятнее всего, найдете здесь материал для своей будущей пьесы. А если так, то лучше всего вам самому все видеть и слышать с начала до конца.

— Хм… до конца. Что вы считаете концом расследования?

— Разоблачение преступника.

— Неужели не ясно сразу, кто виноват?

— Почти всегда преступники стараются оставаться неузнанными или свалить вину на когото другого. А «другие», как правило, молчат и этим выгораживают преступников. Для нас главное — не обвинить невиновного.

— Неужели такое возможно сегодня?

— Почему же такое «сегодня» невозможно? Социализм не делает людей ангелами.

— Ну а что представляет из себя наш случай?

— На первый взгляд он очень прост — покончил самоубийством старый человек. Я же думаю, что он был убит.

— А кто вам сказал, что он покончил с собой?

— Близкие, которые нам позвонили.

— И вы предполагаете, что они вас обманули, а на самом деле вместе убили его, как в романе Агаты Кристи «Восточный экспресс»?

— Не все. Кто-то из них.

— А другие его выгораживают…

— Мне кажется, что другие просто не знают точно, что произошло.

— А что произошло?

— Сейчас постараемся разобраться. А все-таки, что ни говорите, наша работа — одна из самых интересных…

— Никто этого не отрицает.

— Мне кажется, вы сейчас начнете писать свою пьесу мысленно, не дождавшись даже, когда мы придем на место…

— Я уже начал.

— Правда? Значит, не теряете времени.

— А его у меня нет, времени-то, чтоб его терять. Если пьеса получится, она должна быть написана как можно быстрее.

— Та-ак… Я обещал товарищу Гуляшки стимулировать вашу энергию, но, по-моему, в этом нет необходимости. Прекрасно! Теперь прошу вас наблюдать за мной, точнее, за тем, как я буду работать с фактами. А потом я, с вашего позволения, буду комментировать их в беседах с вами.

— Как Шерлок Холмс обсуждал действия с доктором Уотсоном? Это, знаете ли, довольно старый способ, к нему прибегал еще отец детективного романа, великий поэт Эдгар По, а потом его развил Конан Дойл. Но у меня нет желания использовать этот способ в своей будущей пьесе… если я вообще напишу ее!

— Но ведь вы уже начали писать, не так ли?

— Нет ничего легче, чем начать пьесу, стихотворение, даже роман…

— Сложнее завершить их, я понял. А вот я должен, обязан закончить любое начатое расследование.

Тем временем мы подошли к углу бульвара Витоши и улицы Патриарха Евтимия.

— А если вам не удастся закончить какое-нибудь дело?

— Тогда я должен буду подать заявление об уходе.

— Но почему? Вы же не ясновидец и всего знать не можете.

— Всего — пожалуй, но то, что необходимо, обязан знать.

— У вас есть уже какая-то конкретная идея по поводу нашего дела? Или, может, интуиция подсказывает вам, кто совершил преступление в эту ночь?

— Кто-то, кому это было нужно, кто не мог не совершить его.

— Любопытный взгляд на вещи…

— Мне именно такой необходим.

— А то, что вы не воспользовались служебной или личной машиной и из-за этого мы потеряли двадцать минут, — не поможет ли это убийце?

— Наоборот, это даст ему возможность успокоиться, досочинить свою версию…

— А если он уже убежал?

— Не думаю. Сегодня на рассвете не было ни одного самолета на Запад.

— На Запад? Почему вы думаете, что…

— Потому что люди, которых вы сейчас увидите, — будущие герои вашей пьесы — не рискнут бежать через границу с рюкзаком по туристским тропам, они пользуются для этого самолетами.

Мы уже поднимались по лестнице старого дома.

— Извините, Пирин, а… а почему вы считаете, что это не самоубийство?

— Потому что люди редко кончают жизнь самоубийством, чаще их убивают другие. Кроме того, я уже знаю, что «самоубийца» — старый, заслуженный герой Сопротивления.

— А разве с такими людьми подобное не может случиться?

— Может. Но для этого нужны особые, из ряда вон выходящие причины. Предварительное ознакомление убедило меня, что таких причин — явных, не скрытых — не было.

— Вот как? Уже имело место «предварительное ознакомление»?

— Разумеется. Для быстроты я воспользовался телефоном.

— Куда же вы звонили?

— Ну, этого я вам не скажу, поскольку к пьесе это отношения не имеет.

— А что же тогда имеет отношение к пьесе?

— Все, что сейчас произойдет.

Мы остановились перед тяжелой дубовой дверью роскошной старой квартиры. Дверь открылась сразу же, как только инспектор нажал кнопку звонка. Милиционер, стоявший за порогом, узнал Пирина Йонкова и козырнул ему.

— Все нормально? — спросил Пирин.

— Так точно.

Меня это просто покоробило. Ну и профессия! Убит человек, убийца неизвестен — и «все нормально»…

Навстречу нам вышел молодой мужчина, лицо его выражало тревогу. Он протянул руку. Инспектор небрежно пожал ее, пробормотал что-то, отстранил молодого человека и быстро направился внутрь квартиры. Мне надлежало идти за ним.

Мы вошли в комнату, и будто в честь инспектора фотограф дал мощную вспышку — он делал снимки старика, лежавшего на кровати. Все еще красивое, несмотря на возраст, лицо было повернуто влево. Он был похож на спящего, если бы не запекшаяся кровь на лбу и щеке и небольшое кровавое пятно на подушке. «Какое прекрасное, мужественное лицо», — невольно подумалось мне.

— Вы ничего не трогали? — спросил инспектор.

— Ничего, — ответил фотограф.

— Со снимками закончили?

— Этот был последний.

Пирин подошел к мертвому и повернул его голову лицом к себе. Вдруг мне показалось, что в глазах инспектора на миг блеснуло изумление — блеснуло и погасло. Он осмотрел комнату. Взгляд его надолго задержался на окне. Он подошел ближе, раздвинул опущенные шторы и взглянул на улицу. Потом отошел от окна, открыл платяной шкаф, потрогал висящую одежду и проговорил в сторону, вроде бы обращаясь ко мне:

— После.

Мне захотелось напомнить о себе, о том, что «доктор Уотсон» находится здесь, и у Пирина есть перед ним определенные обязанности.

— Что скажет мистер Холмс своему другу?

— А что заметили вы?

— Я? Разве это имеет какое-нибудь значение?

— Огромное. Иной раз посторонний человек, непрофессионал, видит гораздо больше, чем мы, специалисты…

— Тогда вам следовало бы всегда иметь при себе таких «непрофессионалов», как я.

— Довольно часто их функции выполняют близкие погибшего или люди, которые по разным причинам оказались на месте преступления.

— Но здесь, похоже, нет преступления?

— Да, очевидно, версия самоубийства, к сожалению, подтвердится.

— Почему «к сожалению» и почему «версия»?

— Для нас все версия, пока мы не доберемся до истины.

— Даже в таком абсолютно ясном случае?

— Самые ясные случаи порой оказываются и самыми запутанными…

— Это вы говорите, скорее всего, для меня? Имея в виду нашу будущую пьесу, да?

— Почему «нашу»? Пьеса будет ваша, а я буду одним из действующих лиц.

— Главным!

— Главное действующее лицо — это всегда жертва. Для нас.

— Но ведь оно не может говорить…

— Моя роль состоит в том, чтобы заставить его «заговорить»… А теперь надо отыскивать все эти мелкие пятнышки, пылинки, царапинки (они только на первый взгляд не имеют значения), постепенно подбираясь к кровати, шкафу, окнам, задернутым шторам, если они задернуты, — и так мы заставим жертву «заговорить» и узнаем, кто убийца.

— А если все-таки это самоубийство?

— Потерпите. Не забывайте, что некоторые религии не разрешают хоронить самоубийцу в «освященную» землю, которая будто бы принимает прах только покинувших этот грешный мир не по своей воло… Самоубийство противоестественно, это тоже преступление, и его тоже нужно доказать…

— Значит, в этом будет состоять моя пьеса — в бесчисленных доказательства?… Не так уж интересно, мне кажется…

— Не будем спешить! У нас такое правило: спешить нужно, если уже невозможно действовать медленно и логично.

— А сейчас как мы будем действовать?

Я нарочно сказал «мы», чтобы дать инспектору понять: раз мы вместе должны создать пьесу, значит, и расследование надо вести вместе.

В ответ на эту мою вольность инспектор крикнул (мне это показалось святотатством, ведь в комнате был мертвый):

— Санитаров сюда!

Вошел плотный мужчина в белом халате.

— Слушаю, товарищ инспектор!

— Вынесите старика.

— Но… но сейчас придет врач. Он ведь тоже должен дать заключение…

— Даст его в больнице. И поскорее, пожалуйста, тело мешает мне вести следствие. Извините, товарищ Божилов, здесь необходимо произвести ряд весьма неэстетичных манипуляций. Так что, пожалуйста, подождите меня в холле…

Я почувствовал себя обиженным.

— Это почему же? Я два года учился в медицинском. Тогда для того, чтобы поступить, нужен был предварительный стаж — очень разумное, на мой взгляд, требование. Кроме того, я шесть месяцев работал санитаром в Варненской городской больнице.

— Понимаю. Но закон есть закон.

Я все равно не понял, какое отношение наш диалог имеет к закону, но, пожав плечами, быстро вышел, оставив инспектора наедине с санитаром.

В холле нервно ходил их угла в угол мужчина, который встретил нас у двери. Когда я вошел, он резко остановился и вопросительно посмотрел на меня. Но я отвернулся и сел в старое удобное кресло. Через холл быстро прошел внутрь квартиры еще один санитар. Вскоре послышались шум, шарканье ног. «Выносят», — подумал я. На душе было тяжело, о пьесе уже почти не думалось. Молодой человек собрался задать мне какой-то вопрос, но я угрюмо уставился в потолок, чтобы избавить себя от необходимости разговаривать с ним.

В этот момент в холл вошел инспектор.

— Да, — произнес он, — да, да…

— Его унесли? — спросил мужчина.

— Да.

Мужчина схватился за голову и тихо, на цыпочках, вышел.

— Хотелось бы послушать вас, — сухо обратился я к инспектору, чувствуя себя по-прежнему обиженным.

— А что вы можете сказать мне? Что произвело на вас особое впечатление?

— Ну… этот молодой человек кажется мне чересчур нервным…

— А как он, по-вашему, должен вести себя, если несколько часов назад покончил жизнь самоубийством отец его жены?

— Это муж дочери?

— Думаю, да.

— Думаете? Или знаете?

— А вот сейчас я представлюсь и спрошу у него. Вас представлять не буду, тогда ваше присутствие останется для них смущающей дух загадкой…

— Загадкой?

Я задавал вопрос за вопросом, так как чувствовал себя несколько сбитым с толку. Инспектор заговорил почти шепотом.

— Их нужно смутить. И вы мне в этом поможете…

— А кого «их»?

— Людей, среди которых находится убийца.

— Но разве…

— Ну ладно, довольно разговоров! В пьесе вы как действующее лицо не участвуете. Впрочем, кто знает. Я где-то читал недавно, что в пьесах такого рода главным действующим лицом должен быть автор.

— Вы говорили — жертва…

— Жертва и автор. Вместе.

ПЬЕСА

С этого момента события начали развиваться так быстро, что, если бы я решил подробно излагать их на бумаге, мне понадобилось бы по меньшей мере 300–400 страниц и много параллельных записей, чтобы все вместе представило картину трудного, а в конечном счете удивительно легкого открытия, или, точнее, раскрытия истины инспектором Пирином Йонковым.

Когда он сказал, что героями моей будущей пьесы должны быть жертва и автор, я не удержался:

— Благодарю за компанию!

— Боитесь мертвецов?

— До сих пор тесно с ними не общался.

— А моя профессия часто заставляет меня прибегать к их помощи. Они, как правило, оказываются любезными и всегда стремятся сорвать покров с тайны, которая отняла у них жизнь.

— Ценю ваш юмор, но неужели вы полагаете, что я самый подходящий объект для него?

— То, что вы уже видели и увидите сейчас, должно немедленно принимать в вашей голове форму диалога. Для того чтобы выполнить ваш договор с товарищем Гуляшки, у вас нет другого способа, как писать строго по ходу развития событий, я бы даже сказал параллельно им. А пьеса обещает быть невероятно интересной.

— Вы полагаете?

— Уверен. В ней уже есть то, что делает все хорошие детективные романы и пьесы такими притягательными.

— Что же это? Ведь, в отличие от вас, я не специалист по части уголовщины…

— А это, дорогой товарищ автор, одна вещь или, точнее, две. Первая — возможное наличие нескольких убийц…

— Нескольких?!

— Да-да. Каждый из тех, кто в последнее время находился в этом доме или поблизости от него, мог по разным причинам желать смерти благородного старого человека…

— Даже его собственная дочь?

— Не исключено. В криминалистике нет места сантиментам.

— Ну, а вторая?

— Вторая — самая важная: резкая неожиданность, невероятный поворот событий.

— Не понимаю…

— Все очень просто. Ну, например, убийцей может оказаться тот, кого мы меньше всего подозреваем или что-то в этом роде.

— Вы опять с юмором. Но это значит, что версия самоубийства отпадает?

— Кто вам сказал?

— Но… я полагал…

— Советую отныне привыкнуть к тому, что в нашем деле по поводу каждого факта, как правило, возникает несколько гипотез. Расследование — это та же математика, требует предельного напряжения ума. Впрочем, довольно теории. Сейчас, вероятно, состоится разговор, который — мне во всяком случае так кажется — может послужить началом первого действия.

— Почему вы отказываетесь писать вместе со мной? Ведь, по существу, вы уже мой соавтор!

— Нет, это было бы незаконным использованием служебного положения, и потом, меня совсем не тянет писать. Так что пишите сами. Более того — я бы даже не хотел, чтобы вы читали мне пьесу: предпочитаю увидеть ее на сцене. И не репетиции, а прямо премьеру!

— А вдруг я ее не напишу, что тогда?

— Асен Миланов, наш знаменитый народый артист, ждет пьесу. И если мне не изменяет память, даже репетиции назначены. Или я ошибаюсь?

— Нет, это просто фантастика! А вдруг расследование извлечет на белый свет такие грубые и банальные вещи, которые вовсе не годятся для сцены?

— Я, конечно, дилетант в драматургии, но мне непонятно, почему на сцене надо избегать «грубых» и «банальных», как вы их называете, вещей. Раз есть жизнь и смерть — значит, будет пьеса. Кроме того, — но это, разумеется, между нами — седьмое чувство подсказывает мне (а ведь я уже достаточно опытен в таких делах), что мы сейчас окажемся в кругу образованных, интеллигентных, достаточно умных и хитрых людей. Работа нам с вами предстоит интересная…

Я прикрыл глаза. Как зовут этого молодого мужчину, который встретил нас недавно? Почему бы не назвать его Любеном? Итак, первый персонаж есть! А теперь нужно описать обстановку и ситуацию такими, какие они в действительности, лишь чуточку кое-что в них изменив…

И тут мысленно я словно увидел, как чистый белый лист бумаги стал покрываться буквами.

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Холл. Некоторое время сцена пуста. Из спальни выходит Санитар, в руках у него узел с вещами, завязанными в простыню. В дверях показывается Фотограф, что-то отдает ему, затем возвращается обратно. Санитар направляется к входной двери. В тот же момент из спальни выходит Инспектор, он провожает взглядом Санитара. В дверях, ведущих в другую комнату, появляется Любен, он быстро приближается к столу, берет кувшин с водой и так же быстро собирается покинуть холл. Потом останавливается и оборачивается к Инспектору, вопросительно глядя на него.

Любен. Его унесли?

Инспектор (кивает). Да… (Смотрит вслед уходящему Любеку.)

Любен входит снова, садится за стол, лицо озадаченное и хмурое.

Инспектор. Как она?

Любен. Очень плохо. (Вынимает пачку сигарет.) Просто не в себе… (Закуривает.)

Инспектор. Позвольте сигаретку…

Любен. Разумеется… (Инспектор закуривает, неумело затягивается.)

Любен. Похоже, вы не курите?

Инспектор (гасит сигарету). Извините, номер вашего телефона?

Любен. 45-99-63.

Инспектор (подходит к телефону, звонит). Велева? Пожалуйста, звоните мне по телефону 45-99-63.

Я еще плотнее закрыл глаза, стараясь как следует запомнить только что «написанное». Фокус с сигаретами я придумал как раз в тот момент, когда в комнату действительно вошел молодой мужчина, которого я впредь буду называть Любеном.

— Вы, надеюсь, помните, что вечером вас здесь не было? — спросил его инспектор.

— Когда? Вечером? Да… — вздохнул он, — я вышел, хотел немного проветриться… И прошлялся до рассвета. Вы же знаете — иногда у человека бывает такое настроение… и чаще всего без определенного повода. Я походил по улицам, поглядел по сторонам, заглянул ненадолго к Дан-чо…

— Это один из ваших приятелей?

— Данчо, что ли? Да нет, он бармен в отеле «Балкан». У него там приятно посидеть. Ну, я выпил немного виски, самое большее — два…

— Двойных?

— Я других не пью.

В этот момент как-то резко и зловеще зазвонил телефон — во всяком случае мне так показалось. В первый раз я присутствовал на следствии, слушал, как ведется допрос. Я был возбужден и растерян, старался, как ученик на уроке, твердо запомнить все слова и фразы, которые звучали в холле. Успею я написать пьесу или нет? А мой новый знакомый, названный в честь наших прекрасных гор, — сумеет ли он в самый краткий срок разрешить загадку, возникшую перед нами?

Я посмотрел на него. Он незаметно усмехнулся, будто подбадривая меня: «Ну, продолжай сочинять свою пьесу. Все в порядке!» И я в ответ улыбнулся ему. Только молодому человеку, которого я назвал Любеном, было не до улыбок.

СЛИШКОМ МНОГО АЛИБИ

То, о чем рассказывал Любен, выглядело весьма сомнительно. Так «случилось», что именно в тот вечер, когда было совершено преступление, его не оказалось дома. То, что он был в баре у Данчо, вряд ли могло служить прочным алиби — поди проверь, когда и сколько он там сидел, может, он вообще заглянул туда на несколько минут.

— Прежде всего, — говорил мне позже Пирин, — я понял, что он ходит туда каждый вечер. Поэтому тот, кто постоянно встречает его в баре, преспокойно может подтвердить, что видел его там вчера вечером. Кроме того, он, знаете ли, не мог точно вспомнить, где находился во время самоубийства (или убийства), потому что был «в подпитии». Скорее всего, по его собственному выражению, «шлялся» по городу.

Вообще не требовалось быть инспектором по уголовным делам или автором будущей детективной пьесы, чтобы увидеть белые нитки, которые со всех сторон торчали из рассказа Любена. Кроме того: отвечая на вопросы инспектора, он все время пил виски, которое достал из большого старинного буфета. По просьбе Пирина налил по стаканчику и нам. Мне это совсем не понравилось. Во-первых, устанавливало слишком интимное отношение с допрашиваемым, что было вовсе не желательно, а во-вторых, можно ли как следует вести расследование, если сам в это время пьешь? Я все больше укреплялся во мнении, что инспектор затеял какую-то игру. Своя игра была, вероятно, и у допрашиваемого.

— Впрочем, я не успел спросить — с кем имею честь? — Любен поднял свой стаканчик с виски, намереваясь чокнуться с нами. Он давно все понял.

— Я инспектор уголовного розыска.

— Как прикажете понимать ваше появление?

— Так, как есть. Если имеет место убийство, самоубийство или несчастный случай, мы обязаны провести расследование. Неужели вы этого не знали? Мы выясняем причины, обстоятельства… и так далее. Чтобы совесть была чиста.

— Все ясно, как же может быть иначе…

Зазвонил телефон. На этот раз звонок не показался мне зловещим. Любен бросился к аппарату и протянул руку к трубке, но инспектор властно и даже чуть грубо отстранил его руку, сам снял трубку и приложил ее к уху.

— Да. Да, это я. Так-так… Да-а… — Он пристально посмотрел на Любена. — Примерно шесть часов назад… — Он перевел взгляд на свои ручные часы. — Точнее, точнее! Хорошо. Жду.

Инспектор положил трубку на рычаг, прошелся по комнате, потом направился к столу и сделал несколько глотков виски. Как будто ему страшно хотелось выпить. Это, разумеется, была игра, преследовавшая цель установить «контакт» с Любеном.

— Неплохое виски, неплохое. Правда, крепковато без содовой или минералки… — Взгляд его будто невзначай упал на газету, лежавшую на столе.

— Я купил ее, когда возвращался домой… — не дожидаясь вопроса, сказал Любен. — Газеты только-только привезли в киоски. Понюхайте, она еще пахнет типографской краской. — И он, предварительно поднеся газету к носу, подал ее инспектору.

Что он хотел этим сказать? Зачем ему нужна была эта «реплика»?

Инспектор медленно, с «наслаждением» тянул прозрачную желтоватую жидкость. Прошло несколько секунд, и он как-то лениво, небрежно, будто без интереса, переспросил:

— Простите, как вы сказали? Вы купили эту газету на рассвете?

— Да-да. Было еще очень рано… Это, наверно, первая газета, которая вышла сегодня…

Инспектор взял газету, повертел ее в руках и снова бросил на стол.

— Прошу вас, пригласите сюда вашу супругу. Я задержу ее всего на несколько минут.

— Но она… она в ужасном состоянии…

— И все-таки попытайтесь привести ее сюда.

— Он очень любил нас… А жена была особенно сильно привязана к нему… Она слишком болезненно реагировала на все, что было связано с ним…

— Пожалуйста, помогите ей, приведите ее сюда ненадолго!

Наш молодой собеседник неохотно вышел из комнаты, всем своим видом демонстрируя недовольство давлением, которое оказывал на него инспектор.

И тут кто-то из оперативников — до этого момента я его не видел — вышел из спальни и приблизился к Пирину. В руках у оперативника был пистолет, завязанный в белый платок.

— Пошли его на дактилоскопию! Снять отпечатки пальцев у всех, кто был здесь вечером! Бегом!

— Слушаю, товарищ майор!

Из двери, ведущей в комнату Любена и его жены, стремительно вбежала в холл молодая красивая женщина с разгневанным лицом. Она была поразительно похожа на мертвого старика, и в этом ничего особенного не было — я заметил, что дочери чаще бывают похожи на своих отцов, чем на матерей. Глядя на ее необыкновенно красивое лицо, хотя оно подурнело и опухло от слез, я представил себе, каким благородно прекрасным был в молодые и зрелые годы ее отец.

Она резко устремилась к Пирину, но на ходу покачнулась и едва не потеряла равновесие.

— Юлия, не надо!.. — Любен попытался остановить ее. — Подумай о себе!.. Обо мне ты не думаешь, но пожалей хоть себя!.. Тебе нужны силы…

— Вы из милиции, да?! Инспектор, да?!

— Юлия, я сказал тебе…

— Что вам еще нужно? Почему вы не пускаете меня в спальню? Я хочу быть рядом с отцом! Я хочу его видеть!

Муж взял ее за плечи и слегка потряс.

— Посмотри на меня, Юлия. Это бессмысленно…

— Сейчас все бессмысленно!.. Все потеряло смысл!..

Она зашаталась, упала на стоящий рядом стул, закрыла лицо ладонями и тихо зарыдала. Потом вдруг резко вскочила и двинулась к двери спальни.

— Я…

— Юлия, куда ты?

— Оставь меня! Не прикасайся ко мне!

Я посмотрел на Пирина — ему явно пора было вмешаться.

— Прошу вас, остановитесь. — Он преградил ей путь рукой и мягко усадил на тот же стул. — Понимаю ваше состояние, но, поверьте мне, без крайней необходимости я бы не мучил вас вопросами…

— Мама, где мама?! Она знает, что случилось?! Где она? Скажите мне правду! Я должна знать правду!

— Ваша мать вне всякой опасности.

Я с удивлением поглядел на него. Когда он успел обо всем узнать? Когда успел вникнуть в эту драму? В те считанные минуты, которые он провел в спальне, оставшись наедине с мертвым?

— Я не верю вам! Что значит — «вне всякой опасности»? Не могу поверить… Всю ночь меня преследовал один и тот же кошмар… Будто я ползу по краю пропасти, земля осыпается, я хватаюсь за какие-то корни, но они вырываются из рук… и я лечу в пропасть… Я просыпаюсь, вскакиваю — дом наш погружен в гробовую тишину, будто кто-то заглушил все звуки. Я ложусь — и опять, и опять тот же кошмар… До утра не могла заснуть, ждала рассвета. А рассвет принес самое страшное…

— Что заставило вас войти в комнату к отцу? Он звал вас?

— Нет, он уже не мог ни кричать, ни звать на помощь… Не знаю, может быть, до этого… Но когда я вошла, было уже поздно… Голова едва держалась на подушке, вокруг лба — кровь… Я увидела пистолет. И убежала. Конечно, я струсила… Может быть, можно было еще чем-то помочь ему… Не помню, сколько времени я стояла в холле, меня колотила дрожь… Не было сил что-либо предпринять. Даже не помню, когда позвонила в милицию, как открыла им… Потом услышала из спальни голоса, голоса… И опять тихо, тихо… Потом пришли вы… Я, я виновата во всем! Я убила его!

— Перестань, Юлия, ты ни в чем не виновата. Это я должен был сдержаться. Но не мог, понимаешь, не мог! К чему было затевать этот скандал? Это его и убило! И я отвечу за это!..

Черт их подери совсем! Выходит, инспектор Йонков был прав — уже два человека заявляют, что они убийцы. Пьеса набирает высоту! Не успел я подумать так, как тут же почувствовал угрызения совести. Мародер несчастный! Люди тут страдают, а он, понимаете ли, заботится о будущей пьесе… С другой стороны, почему бы мне не заботиться о ней? Почему бы не пытаться писать ее мысленно, по ходу дела? Ведь самое страшное уже свершилось, и я лично ничего не могу изменить в судьбе персонажей.

НОВЫЕ «УБИЙЦЫ»

Звонок у входной двери мелодично запел в веселом ритме, кто-то несколько раз игриво нажал на кнопку.

В те несколько секунд, что оставались до появления нового действующего лица, я успел внимательно оглядеть холл. Дом был старый, но довольно высокий. Отделка поражала великолепием. Гипсовый потолок, на дубовом паркете с замысловатыми узорами толстые пушистые персидские ковры, на одной стене — картина известного болгарского художника Штеркелова «Вид на Витошу», на другой — «Сельская мадонна» Васила Стоилова. В полутемной спальне, где шторы были лишь слегка раздвинуты, я заметил «Бурное время» Марио Жекова. На окнах холла шторы из тяжелого бархата с крупными цветами по низу, над бахромой, за ними прозрачные занавеси из легкого цветного тюля. Вполне гармонировала с ними мебель: резной буфет, старые ореховые кресла с обновленной обивкой из Дамаска, длинная изогнутая кушетка и большой раздвижной стол, тоже из великолепного ореха. На его блестящей коричневой поверхности валялась смятая газета — она никак не вязалась со всей обстановкой, вызывая какое-то странное ощущение тревоги.

Милиционер, дежуривший у входной двери, открыл ее. В холл быстро вошла красивая молодая женщина с ярко-рыжими крашеными волосами, одетая, пожалуй, чересчур броско. Это и было «новое действующее лицо».

— Доброе утро! — пропела она и свободно прошла к кушетке, сбросив с себя легкий плащ.

— Привет! Здравствуй, Юлия… Что такое? Что случилось?…

— Пожалуйста, уйди… — Юлия с каменным лицом двинулась на пришедшую.

— Господи, милая! Что это с тобой? — Женщина повернулась к нам. — Извините, не знаю, кто вы, но объясните, ради бога, что здесь случилось?

Тут же вмешался Любен и довольно резким тоном заявил:

— Мне кажется, товарищ инспектор, что ее присутствие здесь необязательно!.. Я за это отвечаю!

— Почему? Зачем? Я сама могу ответить, если это необходимо! Я не нуждаюсь в опеке! Вытаскивают тебя чуть свет из постели, и пожалуйста — «Я отвечаю»! Может быть, вы все-таки проявите учтивость и объясните мне наконец, зачем меня пригласили сюда?

Инспектор сдержанно усмехнулся:

— Прежде всего, мне кажется, неплохо было бы взять себя в руки. Хозяин дома, очевидно, предложит вам сесть…

— Я могу в этом доме сесть где и когда захочу! А что касается моей нервной системы, то она в полнейшем порядке!..

— Анна, веди себя прилично. И сядь, пожалуйста, не маячь перед глазами!

— Но, ради бога, что случилось?

Юлия смерила пришедшую презрительным взглядом (кстати, совсем не вяжущимся с обстоятельствами) и тихо, но твердо сказала:

— Папа умер.

— Боже мой, твой отец! Почему ты мне сразу не сказала, Юлия? Ну что вы за люди!..

— Товарищ инспектор, — снова вмешался Любен, — будет лучше, если она уйдет! Вы же видите…

Женщина сделала несколько нерешительных шагов к двери.

— Действительно… Прошу вас, извините меня…

— Очень сожалею, но отпустить вас не могу. По крайней мере сейчас. У меня есть к вам несколько вопросов…

— Понимаю… — покорно согласилась женщина.

— Лучше будет, если вы сядете.

— Уже села. Боже мой, действительно невозможно поверить! Я ведь видела его вчера вечером. Мы были здесь с одним… приятелем… Просто не могу представить себе…

Из спальни вышел фотограф.

— Ну что, закончили там? — Нервный тон инспектора порядком удивил меня. — Вы больше мне не понадобитесь, можете быть свободны! — резко заявил он, с явным нетерпением ожидая, когда наконец смущенный и сбитый с толку фотограф, пятясь, покинет холл. Прошло несколько секунд, пока инспектор успокоился и смог продолжать.

— Вы говорите, что вечером были тут. Не помните — до которого часа?

— Точно не помню. Но мы ушли рано, я должна была попасть вовремя на работу — я дежурила в типографии…

— Вы работаете в типографии?

— Да… то есть нет — в газете. Я журналистка.

— Ночные дежурства — довольно неприятная вещь. Знаю по собственному опыту.

— Рада, что мы с вами почти коллеги… в этом смысле…

— А после дежурства вы пошли домой? Извините за нескромный вопрос…

— Пожалуйста, пожалуйста. Я отправилась домой и тут же легла спать. Меня разбудил вот этот товарищ, — она со скрытой злостью кивнула в сторону вошедшего в этот момент оперативника.

— Так что почти не спала и поэтому так раздражена. Еще раз прошу меня извинить…

— Ты свободен, Монев! — Инспектор подождал, пока оперативник, четко отдав честь и повернувшись кругом, не вышел из холла. Но теперь и голос, и лицо его излучали терпение и доброту. Проводив глазами своего подчиненного, он как бы невзначай взял со стола смятую газету и стал просматривать ее.

— Вот здесь есть статья, подписанная «А. Игнатова»… — промолвил он ничего не значащим тоном. — Это вы — А. Игнатова?

— Да, я Анна Игнатова.

— Это как будто ваша газета?

— Да, моя… то есть газета, в которой я работаю. В этом номере есть моя статья — «У истоков песен и танцев».

— Она вечером вспомнила о статье, — быстро вставил Любен, — поэтому рано утром, по дороге домой, я купил газету…

— Ничего особенного в ней нет, я писала на скорую руку. Вы ведь знаете, как мы, журналисты, всегда заняты…

— Меня начала выводить из себя болтливость этой дамы. Она готова трещать обо всем, — подумал я с неприязнью. И тут мне пришла в голову другая мысль: а может быть, она хочет в потоке слов скрыть истину?

Я взглянул на инспектора. Тот будто прочел мои мысли и незаметно подмигнул мне.

— Да-да… Это очень хорошо, — вдруг промолвил он.

Ни я, ни, очевидно, остальные находившиеся в холле, не поняли, что именно он хотел сказать. Но это его ничуть не смутило. Он опустил руку в карман пиджака, вынул маленький пистолет и извлек оттуда барабан. Все мы с удивлением смотрели на «игрушку». Спокойно взяв пистолет в правую руку, он попытался приставить его к левому виску.

Наконец-то в эти краткие мгновения я смог рассмотреть инспектора повнимательнее. Лицо у него было вполне обыкновенное, как бы отвечающее его стремлению не отличаться от окружающих. Но все на этом «вполне обыкновенном» лице: волевой гладко выбритый подбородок, твердая линия рта, лоб и глаза, с первого взгляда выдававшие спокойствие и глубину мысли, — очень гармонично соединялось в одно целое. Взглянув еще более пристально в лицо Пирину, я с удивлением увидел, что глаза его почему-то смеются.

— Извините за мой странный вид, — проговорил он, не отнимая дуло от виска, — но меня посетила одна мысль… Как вы думаете, мог человек покончить с собой таким образом? Или так, — он быстро переложил пистолет в левую руку и снова приставил его к левому виску, — удобнее? Что скажете?

Неожиданно вперед выступил Любен:

— Ну, если он левша…

— Юлия, ваш отец был левша?

За нее снова поспешил ответить Любен:

— Да, потому что…

— Я вас не спрашиваю.

— Да… — как-то испуганно сказала Юлия.

— И после того, как ваш отец выстрелил себе в левый висок, он успел переложить пистолет из левой руки в правую и укрыться одеялом…

Телефонный звонок прервал речь Пирина. Он подчеркнуто театральным жестом опустил курок пистолета и взял трубку правой рукой.

— Да, слушаю!

Он слушал довольно долго. Не только я, но и все остальные почувствовали, как длинна эта пауза, все мы с нетерпением ждали хоть слова от инспектора в ответ на то, что ему «там» говорили. Но он так же молча положил трубку на рычаг и в упор посмотрел на Юлию (теперь я увидел, что глаза у него светло-синие). Он смотрел на нее долго, не отрываясь.

— Нет! Это неправда! — вдруг закричала она. — Если это так, значит, он не покончил с собой! Не может быть! Не может быть!! Не может быть!!!

Она как подкошенная упала в кресло. Анна и Любен захлопотали над ней.

— Юлия, милая, что с тобой? — успокаивала ее Анна.

— Это исключено! Очнись, посмотри на меня! — вторил ей Любен.

Анна прервала его:

— Товарищ инспектор, вызовите врача, пожалуйста…

Но не успела она закончить фразу, как Юлия резко вскочила с кресла.

— Убирайтесь! Убирайтесь отсюда оба!

— Но это не так, поверь мне, это невозможно…

Любен пытался усадить ее обратно в кресло. Тогда Пирин подошел и легким движением руки отстранил и его, и Анну.

— Она права. Я попросил бы супруга и журналистку выйти на некоторое время. Извините, но это необходимо.

Оскорбленные, они вышли в комнату молодых. Я тоже встал с кресла, решив, что слова инспектора относятся и ко мне.

— Нет-нет, вы оставайтесь! — с еле заметной улыбкой остановил меня Пирин. — И давайте все сядем. Вам уже лучше, верно? — обратился он к Юлии. — Это видно. А теперь успокойтесь совсем и расскажите мне медленно и подробно обо всем, что произошло вечером. Так, как вы помните, без комментариев. Мы слушаем вас!

ПОКАЗАНИЯ ЮЛИИ

Она несколько раз провела языком по пересохшим губам, вытерла глаза, с инстинктивным кокетством поправила свои прекрасные волосы и глубоко вздохнула. Мне вдруг показалось, что ее нынешнее хладнокровие — сущность, а горе и слезы, которые она лила совсем недавно, — поза. Уж не она ли убила отца? Нет, разумеется, нет, это абсолютно исключено. Такое можно допустить лишь теоретически… Я почувствовал, как невольно заражаюсь увлеченностью инспектора разными умозрительными теориями и гипотезами. Тем временем Юлия начала свой рассказ.

— У нас были гости… Любен вдруг решил отпраздновать отъезд брата. Он пригласил и Анну…

— Вы собрались здесь?

— Нет, в нашей комнате.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Я не очень люблю, когда… вдруг нагрянут гости, но что поделаешь… Он никогда не спрашивает моего согласия…

— Даже когда зовет гостей?

— Да. Поэтому я постаралась остаться здесь, в холле, и продолжала печатать на машинке — у меня была срочная работа. Но Любен потащил меня в нашу комнату. Анна танцевала со Слави — это брат мужа. А Любен изрядно выпил и все звал меня танцевать, хотя после нашей свадьбы ни разу не делал этого…

— И вы отказались?

— Да. Тогда он поднял тост за предстоящий вояж, как он выразился, своего милого братишки. Слави расчувствовался и провозгласил ответный тост за Амстердам, но муж поправил его — в том смысле, что он едет учиться в Бельгию, а не в Голландию.

— Именно учиться?

— Да. Анна сказала, что очень жалеет нашего «папочку», потому что Слави просадит его денежки. Или что-то в этом духе. А Слави ответил ей: она так говорит, потому что завидует ему. Тогда братья повздорили. Обычная пьяная ссора…

— А поточнее?

— Вряд ли это имеет отношение к несчастью…

— Юлия, вы должны рассказать подробно обо всем.

— Но это не имеет ничего общего…

— Это нужно для того, чтобы установить истину.

— Какую истину?

— Вы меня допрашиваете или я вас?

— Ох, простите. Но, может быть, вы подозреваете…

— Да, да, подозреваю! Пока не найду виновного, я сомневаюсь во всем и во всех!

— Может быть, вы собираетесь арестовать меня?

— Может быть!

— Но вы с ума сошли! Зачем мне убивать своего отца?!

— Не знаю. Докажите, что не вы убили его.

— Но ведь он покончил жизнь самоубийством…

— А зачем, почему он это сделал? Скажите!

— Не знаю…

— Тогда рассказывайте все подряд, не пропуская ни одной мелочи! Из-за чего поссорились братья?

— Из-за чего?… Слави танцевал с Анной, хотел поцеловать ее, а потом сказал, что, если она его не поцелует, он не женится на ней, когда вернется. Во всем этом было столько лжи… Мне стало так противно, что я не могла больше оставаться с ними и решила вернуться в холл, поработать еще немного. И в это время появились папа и мама — видимо, их разбудил шум.

— Они вошли в холл?

— Да. Мама сразу накинулась на меня с обычными обвинениями, а папа, как всегда, занял позицию миротворца, а это еще больше взбесило маму. Вообще в последнее время нервы у нее совсем сдали. Она стала призывать отца «спасти» меня и немедленно выгнать моего мужа из дома.

— Ого!

— Тогда и я раскричалась, о чем теперь очень сожалею. Я была груба с ними. Я сказала им, чтобы они наконец оставили нас в покое и дали нам жить так, как мы хотим. «Жить?! И это ты называешь жизнью? — мама кричала так, что ее слышал, наверное, весь дом. — Ты же совершенно не понимаешь, какой жизнью ты живешь… и кто с тобой рядом!» Тогда бедный папа опять вмешался, попытался успокоить маму: мы ведь не одни… в доме посторонние люди… «Да, именно посторонние! — кричала мама. — Я вас предупреждала — и тебя, и ее! Я была против этого брака, вспомните! А если, дочка, они тебе так нравятся, почему ты здесь, а не с ними?» Папа, бедняжка, опять попытался «усмирить страсти» и сказал, что мы молоды и все еще наладится, что маме вредно волноваться, а то снова поднимется давление. И в это время, как на грех, в нашей комнате все трое очень громко расхохотались — и с мамой просто сделалась истерика…

— Выходит, она не выносит вашего супруга?

— Есть такое… Тяжело признаться в этом, но и я в последнее время чувствую то же самое. Я попросила их уйти в свою комнату. Теперь вспоминаю, что в ответ на мои слова мама несколько раз повторила: «Скоро мы уйдем туда, откуда нет возврата», а папа горько усмехнулся… Как только они ушли, появился мой супруг и стал тащить меня обратно…

— И вы не согласились вернуться?

— Я не могла видеть, как они оба лижутся с Анной.

— Скажите, Юлия, она…

— Да, она любовница моего мужа, а может, теперь и его братишки…

— И вы говорите об этом так спокойно?

— А меня это почти перестало волновать, только очень противно… Муж уверял, что Анна влюблена в брата… Я не хотела идти к ним, но тут вышел Слави и тоже стал приставать ко мне с нежностями, говорил, что без меня вино им показалось совсем невкусным. Тут, слово за слово, почему-то Любен разозлился и ударил брата…

— В шутку?

— Совсем не в шутку. Вдруг дверь в комнату родителей снова распахнулась и они почти вбежали в холл. У мамы в руках была бумага, которой она размахивала с каким-то странным торжеством. Это был наш «договор».

— Что за «договор»? — быстро спросил Пирин.

— Вам трудно будет это понять… — задумчиво ответила Юлия. — Я упрекнула маму, что она рылась в моих бумагах, ведь это личный документ, кроме того, — я так и сказала родителям — все это сущие глупости. Однако Любен не только разрешил, но даже велел ей прочесть этот «договор». Мы составили его, когда только-только поженились. Насколько я помню, там были такие пункты: первое — быть независимыми друг от друга, второе — быть вместе только два вечера в неделю, третье — я не должна звонить ему на работу и ходить туда, четвертое — я должна класть свои гонорары на сберегательную книжку мужа, чтобы построить кооператив…

— Продолжайте, продолжайте!

— Ну… и последний пункт был таким: «Когда мы переедем в свою квартиру, оба прервем связи с родителями»…

— И вы подписали этот «документ»?

Юлия опустила голову.

— Он терпеть не мог ваших родителей, да?

— Разве такое только в нашей семье?

— Значит, у него были серьезные причины посягнуть на жизнь вашего отца, не правда ли?

— Он сильно ненавидит мать…

— И вы терпите все это? От большой любви, что ли?

— Нет давно никакой любви. Но что же делать?… Да, ну так вот… Любен сказал, что это все шутка, а отец ужасно возмутился: как я могла подписать этот «грязный клочок бумаги» — это были его слова. Атмосфера снова накалилась до предела. И когда мама и папа опять ушли в свою комнату…

— Бедные ваши родители…

— Я прошу вас, товарищ инспектор, избавить меня от подобного высказывания. Мне и так бесконечно тяжело…

— Я не заметил этого!

Меня крайне удивила откровенно резкая реплика Пирина. Кажется, он вышел за пределы своих служебных обязанностей.

БЛИЗКО К ИСТИНЕ

Можем ли мы узнать, каковы действительные отношения в семье, пока не случится катастрофа, которая обнажит ложь, нередко скрытую за учтивой вежливостью участников «игры»? Не прошло и получаса, как мы переступили порог этого дома, а у меня появилось такое ощущение, словно мы здесь уже давно, не меньше недели, и перед нами открылись обиды, унижения, злоба и ненависть, царящие в этой семье. И я наконец-то понял, в чем суть метода инспектора Пирина Йонкова, впрочем, окончательно я понял гораздо позже и не без его подсказок. Не знаю, всегда ли он поступает так, но сейчас он поставил участников драмы в такое положение, когда они сами должны были «раскрыться». Расставил «капканы», устроил «западню» — и ждет. Слегка подталкивая всех своими «наводящими» вопросами, которые задает иногда почти в шутку, иногда доверительно и даже задушевно, Пирин вынуждает их продвигаться к истине, о которой одни совсем не подозревают, а другие скрывают ее, чтобы избежать наказания…

— В общем, мама не выдержала. Любен был уже изрядно пьян, а в такие моменты он становится особенно наглым…

— Наглым?

— А разве сейчас, в вашем присутствии, он вел себя иначе?

— Да, вы правы. Ну и дальше?

— Дальше? Мама, как я уже сказала, не выдержала и выбежала с криком, что не вернется сюда, пока здесь находится мой супруг.

— Среди ночи?

Юлия снова беспомощно и пристыженно опустила голову. И зачем Пирин все время укоряет ее? Что она могла сделать?

— Папа очень разволновался, не случится ли с ней чего плохого. Любен продолжал пьяным голосом произносить издевательские речи. А я уже привыкла ко всему и даже не очень тревожилась.

— Куда она обычно уходила?

— К моей тетке — ее сестре. Любен кричал, что она готова его в ложке воды утопить… Он, кстати, прав — она нас совсем не понимает…

— И я совсем не понимаю! — прервал ее Пирин. — По-моему выходит, что мать и отец для вас ничего не значат?

Ну, уж это чересчур! Все-таки он не судья, а всего-навсего человек, который должен докопаться до истины. В душе у меня шевельнулось не очень доброе чувство к нему. Но когда я с ненавистью посмотрел на Пирина, мне показалось, что он снова еле заметно подмигнул мне. Я подумал: может, это тоже часть его метода, способ заставить их быстрее «раскрыться»?

— Вскоре после ухода мамы Любен вернулся к гостям, и отец спросил меня, до каких пор все это будет продолжаться. Он был ужасно расстроен. Сказал даже, что наша жизнь — хорошая или плохая — впереди, а его и мамина прожита. А ведь он всегда был оптимистом…

— Именно так он сказал?

— Да. И добавил, что дальше так продолжаться не может. Я была в душе согласна с ним, но промолчала…

— Почему?

— Не знаю… Потом он еще сказал, что боится, как бы мы с мужем не стали врагами. Спросил, как и чем мне помочь. Меня все это очень поразило, особенно одна его фраза — что он «воевал со своими» и знает, как это тяжело.

— Значит, не он, а мама была более активным врагом вашего мужа?

— Да.

— А почему тогда он поднял руку на отца?

— Кто, кто поднял руку?…

— Это вы мне должны сказать!

— Я не… не понимаю вас.

— Это не имеет значения. Продолжайте.

Напор со стороны инспектора был столь силен, что Юлия покорно заговорила вновь:

— Не помню, почему мы затронули эту тему, но я сказала отцу, что мы с Любеном очень любили друг друга перед свадьбой и после, даже сейчас, несмотря ни на что, любовь не угасла… Но вдруг отец впервые за все время — он никогда не вмешивался в наши отношения — резко сказал, что, по его мнению, Любен не любил и не любит меня!.. Я только и могла возразить, что, может быть, когда мы отделимся от них, все еще придет в норму… А отец опять резко ответил, что, когда мы отделимся, я увижу наконец истинное лицо моего мужа!..

— Именно так он выразился?

— Да… А я сказала, что Любен не хуже и не лучше других… И я не хочу разводиться… Хочу еще попытаться что-то наладить… Папа, правда, бросил мне: «Вы плюете друг другу в лицо и при этом сохраняете спокойствие». А они с мамой покоя не имеют. Что же было дальше?… Ах, да, Анна заявила, что она сегодня ночью дежурит в типографии, и исчезла со Слави. Любен их не задерживал.

— А где был ваш отец?

— Он снова ушел в свою комнату. Тогда Любен стал приставать ко мне с «нежностями». Он всегда так: напьется, потом извиняется, нахамит — и просит прощения… Магнитофон орал. Любен полез целоваться, сказал, что порвет с Анной… Я честно ответила ему, что не хотела бы его терять. Попросила убавить громкость, потому что папа, наверное, уже лег, а он нарочно вывернул звук на всю катушку. Вот такой он. Я рванулась к магнитофону, он меня не пустил, обнял, началась борьба. Я хотела что-то сказать, он закрыл мне рот рукой… Ив этот момент опять появился отец. Это выглядело не очень тактично, но я его поняла. Мама в истерике убежала к сестре, мы мешаем ему спать, ссоримся, Анна — он, конечно, догадывался о ее «роли» в нашем семействе и ненавидел ее — приходит в гости, в общем, ад…

— Да. И вы — в эпицентре!

— Отец не понял, что происходит, я не виню его… Наверное, он подумал, что Любен хочет меня задушить, и набросился на него, стал кричать: «Ты забыл, где ты находишься!» — и отвесил ему такую оплеуху… Любен даже зашатался от удара.

— Ого!

— Вот… А я вдруг, сама не знаю почему, начала хохотать. Любен, придя в себя, почему-то поволок меня танцевать, не удержался на ногах, и мы оба опрокинулись на тахту. Папа был, наверно, возмущен этим зрелищем и опять закричал: «Я не позволю оскорблять мою дочь!», потом задохнулся и прошептал — я плохо слышала — что-то вроде «кончено».

— Что кончено?

— Я думаю, он собирался как-то положить конец всем сварам… Мне казалось, что папа немного переборщил, и я спросила его — я имела на это право: «Что означают твои слова?» А он ответил: «Не вмешивайся!» — и велел немедленно привести домой маму.

— И вы пошли?

— Да, потому что я тоже очень беспокоилась.

— Я уже понял, как вы «беспокоились»!

Ах, этот инспектор! Куда ведет его игра?

— Ваш супруг остался наедине с отцом, не так ли?

— Да.

И вы полагаете, что он — пьяный, обиженный, униженный, получивший от тестя затрещину и т. д. и т. п. — не подумал о мщении, о том, чтобы рассчитаться с обидчиком, с одним из двух людей, стоящих у него на дороге?

— Он слишком труслив, чтобы на это решиться.

— Ах, как часто мы не знаем, не понимаем даже самых близких нам людей!..

— Но неужели вы думаете?… Нет, это абсурд!

— Однако отец мертв. Кто-то же должен был «помочь» ему умереть…

— Но ведь отец застрелился!..

— Из-за чего? Такие люди, как ваш отец, не стреляются за здорово живешь. А если все-таки мы убедимся в том, что это самоубийство, знаете, кто окажется виновным в его смерти?

— Я… — тихо сказала Юлия. И заплакала — по-детски, горестно и безнадежно.

— Идите в свою комнату и подождите там. И скажите вашему супругу — пусть придет сюда. Да, а ваша мама была у сестры?

— Нет.

— А что было, когда вы вернулись от тети?

— Любен сказал, что папа лег спать. Это прозвучало так естественно…

— Разумеется, вполне естественно…

Юлия вышла.

— Черт знает что!..

— Это вы мне говорите, инспектор?

— Нет, себе! Кто-то все время старается запутать нас, будто мы какие-то идиоты!..

— Разве?

— А вы не видите?

— Кто же это?

— Сию минуту он выскочит из коробочки и закричит: «Я-а-а…»

— Нечего подтрунивать надо мной.

— Не обижайтесь. Все равно я рад: даже если обстоятельства сложатся неблагоприятно для меня, пьеса будет!

— Да, вы правы, я до сих пор что-то не слыхал о комедиях-детективах. Убийства и самоубийства материя весьма невеселая…

СУПРУГ И «БРАТИШКА»

В дверь позвонили, и вскоре в холл вошел высокий франтовато одетый молодой человек, обвел нас всех нахальным взглядом и, подбоче-нясь, остановился.

— Если не ошибаюсь, вы — «братишка»? — спросил Пирин.

— Так точно, я — «братишка»!

— Прошу, проходите, располагайтесь.

— Благодарю вас, вы очень любезны.

— Почему бы мне не быть с вами любезным? А кстати, что это у вас на лбу?

— А, ерунда! Вечером пристали два пьяных сопляка, слегка сцепились…

— Небось требовали у вас денег?

— А как же! Я им еще «на чай» дал!

— Прекрасно, я тоже обычно даю чаевы?…

— Не кажется ли вам, товарищ инспектор, что вы взяли не совсем подходящий тон? — вмешался Любен. В голосе его звучали плохо скрытые злость и ехидство.

— Извините, я несколько увлекся. Итак, — обратился инспектор к Любену, — сразу же после возвращения вашей жены от тети вы исчезли из дома, верно?

— Верно. Юлия тут же ушла снова — она отправилась к двоюродным братьям в надежде найти мать там, а мне нужно было пойти…

— В бар отеля «Балкан», вы уже говорили. Нo я не понял — почему нужно было, что заставляло вас пойти туда? Хотя, конечно, после семейного скандала вам захотелось развеяться, и вы оказались у Данчо — так, кажется, его зовут?

— У вас хорошая память.

— Следователь с плохой памятью — все равно что певец без голоса. Но вернемся слегка назад, а то мы, пожалуй, слишком пришпорили коня. Значит, ваша жена отправилась разыскивать мать, а вы остались с ее отцом наедине. Что же было дальше?

— Ну, он велел мне сесть. Я сказал: «Слушаю, товарищ командир!» — и сел.

— При чем тут «командир»?

— Я так называл его иногда. В шутку. Он ведь был когда-то командиром партизанского отряда.

— Что же здесь смешного?

— Да, вы правы, обстановка не располагала к шуткам, но у меня не всегда хватает такта… Он извинился за пощечину — ему показалось, что я на его глазах поднял руку на Юлию. Я сказал, что это ошибка, недоразумение. Юлия скоро придет и подтвердит, что я говорю правду. Он задумался: «Может быть, я ошибся… Мне хотелось спать, я был зол… У злости и страха глаза велики…»А потом стал объяснять, что именно его так разволновало: «Ваши отношения, состояние матери Юлии, и я не совсем здоров…» На самом деле он был очень здоровым человеком, товарищ инспектор, очень здоровым!

— Ясно. Что еще вы можете вспомнить, чтобы помочь следствию?

— Может быть, это слишком интимная тема, но я всё-таки расскажу… Он признался, что, когда я стал бывать в их доме, он полюбил меня. Именно так он сказал. А я ответил: «Ты остыл ко мне, потому что я не выказываю ежечасно преклонения перед твоей личностью и твоим героическим прошлым. У меня на это нет времени, и я не чувствую в этом необходимости…»

Он: «А мне и не нужно этого. Мы не любовники, чтобы уверять друг друга во взаимности, я еще не выжил из ума. Самое горячее мое желание — чтобы вы были счастливы…»

Я: «А почему ты думаешь, что это не так?»

Он: «Будем говорить откровенно. Что нужно здесь этой женщине?»

Я сказал ему, что Анна приходит ради брата.

«Братишка» продолжал нагло сверкать зубами и вдруг вставил:

— Да, она ради меня приходит! Если между ними что и было, то давно кончилось. Сейчас она приходит только ради меня.

Любен с неприязнью посмотрел на него и продолжал:

— Потом он потребовал, чтобы я поклялся, что не совершу какой-нибудь глупости из-за нее и не брошу его дочь. Чтобы я, если захочу, встречался с Анной в другом месте, но в дом ее не приводил. Я ответил, что мне просто стыдно слушать такие слова. А он — он вынул пистолет и опять стал требовать, чтобы я поклялся, теперь уже под дулом пистолета! Я сказал ему, что он сошел с ума, что его партизанское время давно прошло. И чего он боится? Измены? Так ведь мы устроены по-другому! Никакие ритуалы и фетиши нас не свяжут! И для того ли мы покончили с церковным браком, чтобы клясться под страхом выстрела?! А он все просил меня поклясться, хотя бы ради него. Это меня разозлило окончательно — и тут я сделал ошибку… Мне не надо было ему этого говорить!

— А что вы сказали?

— Ну… я не помню точно, ну, в общем, что он давно уже всего лишь экспонат для музея революционного движения… Мне не следовало говорить так. Он весь побагровел, поднял пистолет — я думал, он хочет выстрелить в меня, а ему просто плохо стало. Он упал в кресло, я подбежал к нему: «Папа! Что с тобой?! Может, доктора вызвать?» А он: «Оставь меня…» Сознания он не терял, без моей помощи встал с кресла и побрел к себе в спальню. Тут пришла Юлия и сразу спросила про отца. Я сказал, что он ушел спать. Это правда…

— Возможно, все так и было. Значит, вы подумали, что отец направил пистолет на вас? Вы утверждаете, что у него было намерение убить вас?

— Нет… Сейчас я не уверен в этом, но тогда, в той обстановке мне определенно показалось, что он хочет выстрелить в меня. И в этот момент ему стало дурно… Нет, знаете, он был неплохим человеком. Он страдал манией неоцененности — ему казалось, что жизнь его прошла, он уже стар, а вершин все-таки не достиг и о нем забыли… Сейчас я понимаю, что был с ним груб, ведь он больной человек…

— Нервы?

— Очевидно.

В этот момент в холл неожиданно вбежала Юлия, она услышала последние слова мужа и закричала:

— Неправда! Неправда все это!

— Не волнуйтесь… — попытался успокоить ее Пирин. — Ваш супруг сам себе противоречит. Всего десять минут назад он заявил нам, что ваш отец был здоровым человеком, очень здоровым.

— Но, Юлия, ты ведь сама мне говорила…

— Мой отец не был болен, и нервы у него были крепкие. Любен очень хорошо это знает!

— Юлия, пожалуйста, не перебивайте нас, вы мешаете нам и себе…

— Любен, зачем ты говоришь так, зачем выдумываешь? Зачем меня с ума сводишь? Зачем клевещешь?

Зазвонил телефон. Инспектор, как коршун, бросился к трубке.

— Слушаю! Что? Какой цветочный магазин? Нет тут никаких тюльпанов!..

Он с такой злостью швырнул трубку на рычаг, что я забеспокоился, не сломал ли он телефон. Но в ту же секунду снова раздался телефонный звонок.

— Слушаю! Да, это я. Иду. Вы пойдете со мной, — бросил он мне повелительным тоном, на этот раз спокойно положив трубку. — А все обитатели этого дома останутся здесь до нашего возвращения!

— Скажите прямо, что мы арестованы! — грубо прервал его Любен.

Инспектор внимательно посмотрел на него.

— Прошу вас правильно понять меня, — произнес Пирин Йонков своим обычным тоном. — Это делается прежде всего в ваших интересах. Кроме того, нам всегда не мешает немного отдохнуть. — Взглянув на меня, он снова едва заметно подмигнул, «заговорщик»… Я понял, что ему хочется поговорить, услышать мои соображения, поделиться своими, — видимо, решил, что для этого наступило время.

Мы вышли на лестничную площадку. Там стояли два милиционера — капитан и сержант. Они о чем-то пошептались с инспектором, затем капитан вошел в квартиру и закрыл за собой дверь, а сержант снова встал у двери с наружной стороны. Не вызывало сомнений, что находившиеся внутри задержаны.

МЕТОД ШЕРЛОКА ХОЛМСА

На улицах было более оживленно, чем в тот предутренний час, когда мы впервые переступили порог этого дома. Я снова убедился в относительности чувства времени. Мне казалось, что мы провели здесь по меньшей мере несколько дней. История была такой запутанной (и продолжала запутываться дальше), что я искренне обрадовался возможности отдохнуть. А как восприняли эту «паузу» задержанные? Ведь среди них должен быть и убийца — если это убийство… Мне очень хотелось сейчас же обо всем расспросить инспектора, но я не посмел. Хорошо, если он сам заговорит со мной, а если нет — что делать? Нужно примириться с ролью пассивного наблюдателя. К счастью, инспектору тоже хотелось поговорить.

— Ну как, интересно?

— Невероятно интересно!

— Пьеса будет!

— Она уже есть!

— Я так и думал.

— Плохо только, что еще не ясен конец…

— Неужели не ясен?

— Увы, нет. А вам?

— Мне он был ясен с самого начала, с момента «поднятия занавеса».

— А… а может быть, вы скажете мне…

— Ни в коем случае! Поскольку вы не догадались сразу, будет лучше, если вы узнаете о нем так же, как ваши будущие зрители, в финале. А сейчас — антракт!

— Вы считаете, что в пьесе здесь должен наступить перерыв?

— Мне кажется, что композиция именно так и складывается.

— Как? И вы думали о композиции?

— Э, нет, просто сейчас мы, похоже, находимся в середине следствия.

— Похоже?

— Ну, как вам сказать? Все-таки это живые люди, всегда возможны неожиданности…

— Живые… и один мертвый.

Меня удивил быстрый взгляд инспектора, брошенный на меня, в нем таилась какая-то странная усмешка.

— Да, к сожалению. Но порой мертвые оказываются живее живых. Так что, даже зная конец, я оставляю известный резерв для невероятного…

Инспектор сделал несколько шагов молча.

— Вы одобряете мой метод? — вдруг, резко повернувшись ко мне, спросил он.

— Ваш метод?

— Но как же вы будете писать пьесу, если до сих пор не уловили самого важного — метода расследования?

— А разве есть действительно разные методы? Разве это не литературная выдумка?

— Ничуть. Конечно, есть! Десять человек ведут машину, играют в шахматы, пишут пьесы, то есть делают одно и то же дело, и все по-разному, у каждого свой метод! Вы ведь наверняка знаете о методе знаменитого Шерлока Холмса?

— Разумеется! В юности я прочел всего Конан Дойла — от корки до корки, все детективы моего любимого Эдгара По, романы Агаты Кристи, Герберта Уэллса…

— И каков же был метод Холмса?

— По-моему, он назывался дедуктивным… Дедуктивный метод мышления и логический синтез. Он раскрывал преступления путем логических построений, размышлений, рассуждений, производил всякого рода химические и другие анализы на уровне науки его времени… Верно?

— Вот это здорово! Вы меня просто удивили — ответ весьма точный!

— Все очень просто. Я знал, что мне предстоит встреча с вами, и снова многое перечитал. В общем, подготовился…

— Один-ноль в вашу пользу! Так каков же мой метод?

— Он, очевидно, отличается от метода Холмса?

— Ну, как сказать. Есть кое-что общее. В принципе как бы ни писали авторы детективов, они непременно что-то заимствуют у создателей жанра, а это, бесспорно, Эдгар По и Конан Дойл. Итак, повторяю свой вопрос: в чем состоит мой метод?

— В чем, в чем… Не знаю. Один-один.

— Знаю, что не знаете. Так вот, мой метод — это капкан, западня.

— А что это значит?

— Это очень забавный метод. И кстати, чрезвычайно пригодный для создания пьес. Его часто использует Агата Кристи.

— Ах, вот что… Да, я несколько раз смотрел «Мышеловку».

— При всем том гарантирую, что ваша пьеса будет выглядеть совершенно иначе.

— Надеюсь…

— Так вот, суть моего метода расследования — разумеется, когда попадается интересный, запутанный, трудный случай, — заключается в том, что я вроде бы не веду следствие, а только ставлю капкан для возможных убийц или лиц, совершивших другое тяжкое преступление. Таким образом я заставляю их самих вести расследование собственных преступлений.

— Весьма остроумно! А сейчас… уже поставлен капкан?

— Само собой! Разве вы его не видите?

— Нет.

— А я думал, вы все поняли и увидели этот капкан, который я тщательно закамуфлировал, и теперь жду, когда виновный угодит в него…

— Вы уже знаете, кто он?

— Почти.

— А он?

— Думаю, тоже догадывается, что я его подозреваю.

— «Его» или «ее»?

— Ну-ка без мелких хитростей! И, пожалуйста, соблюдайте правила игры!

— Прошу прощения.

— Так и быть, прощаю. Однако теперь надо сделать ряд чрезвычайно важных дел — собственно, ради этого я и прервал допрос…

— А я-то думал, что вы сделали перерыв ради меня и ради пьесы. Выходит, вы и для меня вырыли яму, в которую я угодил…

— Ну что вы. А если серьезно, то виновный, заметив «капкан», может попытаться бежать. В таком случае мы должны ему помешать.

— Разве есть опасность побега?

— Несомненно! Наш виновный ужасный наглец.

— А вы не преувеличиваете? Не заговорил ли в вас профессиональный инстинкт гончей, если можно так выразиться?

— Наоборот, я считаю, что в данном случае веду себя чересчур доверчиво. Впрочем, это тоже одна из сторон моего метода…

— Любопытно, кто, по-вашему, способен скорее терять совесть — мужчины или женщины?

— Женщины, если дойдут до предела отчаяния и страха.

— А кто из наших подопечных находится у этого предела?

— Все! Или почти все. Как вы предполагаете строить пьесу?

— Буду, по примеру Шерлока Холмса, шаг за шагом придерживаться фактов. Большинство реплик я запомнил и дословно «перепишу».

— Очень хорошо!

— Кроме того, логика композиции подсказывает, что некоторые показания нужно дать не в форме прямой речи — рассказа. Их нужно сыграть. Событие, о котором пойдет речь, можно подать в виде воспоминаний, реминисценций и так далее. Пусть артисты, в том числе и тот, кто будет играть подозреваемого, покажут нам, как именно все это происходило. И еще. Может быть, некоторые события надо осветить с разных точек зрения — чтобы мы увидели их так, как нам хотят представить их разные «действующие лица», когда они пытаются убедить нас в чем-то, навязать свой взгляд на вещи…

— Значит, я так понимаю, некоторые из них будут заведомо лгать…

— Да, особенно вначале.

— Ладно! Все правильно! А теперь пошли в управление и посмотрим, какие сведения собрали для нас мои ребята.

— Сведения!

— Разумеется. Следствие всегда ведется по нескольким линиям. Я должен знать как можно больше о людях, которых допрашивают.

— Чтобы иметь преимущества перед ними — больше карт в игре?

— Именно! Кроме того, надо отдать распоряжение немедленно блокировать все «выходы» — аэродромы, вокзалы, шоссе, пограничные пункты…

— Вы предполагаете, что положение настолько серьезно?

— Очень серьезно. Совершено убийство. И у меня есть все основания предполагать, что бегство подготовлено давно.

— «Братишка», который собрался уезжать, да?

— Пусть это будет ваша версия. Вообще вам и вашей пьесе очень повезло: мы встретились не со слабыми людьми. А у действующих лиц художественных произведений должны быть сильные характеры.

— А у инспектора? У него тоже должен быть сильный характер?

— Безусловно! Слабый человек не может быть следователем, или, по терминологии Конан Дойла, детективом. Обычно, чтобы стать чем-то или кем-то, даже «образцовым» преступником, человек должен обладать характером, уметь действовать последовательно, быть, если хотите, фанатиком. Кто, по-вашему, подходит под такое определение среди наших героев?

— Кто? Дайте подумать… Имеются в виду и положительные герои?

— Конечно.

— Так… Отец, мать, особенно Любен, «братишка»…

— А Анна? Почему вы про нее забыли?

— А что вы думаете о Юлии?

— Я думаю вот что: если за первым последует второе убийство, то жертвой может стать Юлия…

— Жертвой? Юлия? Тогда зачем же вы оставили ее среди них?!

— Ну, я надеюсь, до этого не дойдет, а кроме того, это тоже капкан, дорогой автор! Капкан…

Было около двенадцати, когда мы уходили, приближалось время обеда. Пересекая бульвар Витоши, инспектор вдруг «сообразил», что здесь поблизости находится столовая их ведомства, и предложил мне зайти с ним туда.

— Вряд ли нам будет до еды, когда вернемся, — пояснил он. — Кроме того, события могут принять такой трагический оборот, что даже двое здоровых мужиков, вроде нас, лишатся аппетита.

Мне хотелось напомнить ему, что «задержанные» тоже голодны, но я прикусил язык, подумав, что в такой квартире наверняка постепенно готовят вкусную еду и запасов там достаточно. Правда, сейчас вряд ли они вспомнят о еде…

Нам принесли суп, жареное мясо с салатом и десерт. Пирин ел с видимым удовольствием, это раздражало, но он и меня заставил взять все три блюда и съесть их. В довершение нам принесли чудесное холодное пиво, а потом кофе. Похоже, Пирин пользовался расположением официанток. И тут за кофе я понял, что он нарочно медлит, что это тоже деталь его метода. Hepвы у этих людей натянуты до предела. Если он заставит их еще немного поволноваться, это совсем не повредит следствию…

ПОСЛЕ «АНТРАКТА»

Милиционер, стоявший на лестничной площадке у дверей квартиры, козырнул инспектору. Я тоже поднял руку в военном приветствии, так как уже чувствовал себя «должностным лицом», посвященным в тайны, которые другие не знают. Мы вошли в небольшую темную прихожую и сразу же почувствовали напряженную атмосферу в холле: там все мгновенно затихли. Мы отсутствовали гораздо больше, чем было необходимо, — это явно взвинтило наших «подопечных».

Когда мы вошли в холл, все сидели вокруг большого орехового стола. Конечно, мы прервали весьма «горячие» прения, и не успели переступить порог, как на нас, словно тигрица, набросилась Юлия:

— Я не могу больше сидеть здесь и ждать! Пустите меня к отцу! Мое место сейчас возле него!

— Но, Юлия, ты же знаешь, что он… — пытаясь быть сдержанным, проговорил Любен.

— Нет! Нет! Этого не может быть! Он не погиб во времы Сопротивления, когда был в самой критической ситуации…

— Но сейчас…

Инспектор, прервав их, подошел к Юлии.

— Прошу вас, пройдемте со мной, нам нужно выполнить одну формальность…

Он взял ее под руку и бережно повел в другую комнату. Но тут же обернулся ко мне:

— Пойдемте с нами!

Мы вошли в комнату супругов. Инспектор кивком указал мне на дверь. Я сразу сообразил, что ему нужно: не закрывать ее плотно, встать поближе и постараться услышать, о чем будут говорить оставшиеся. Я так и сделал.

— Загадочная личность — этот… — послышался голос «братишки».

Любен злобно прошипел:

— Ш-ш! Заткнись! «Загадочная»…

Чушь собачья! Банальный ловкач! Подсовывает мне задачки из учебника криминалистики… А ты, Анче[5], понимаешь, о чем я говорю, правда? Видела, как он схватил твою газету? Идиот!

Инспектор задал Юлии несколько ничего не значащих вопросов. Мне стало ясно, что это тоже уловка, часть метода. Через минуту мы вернулись в холл. Еще с порога инспектор обернулся к Слави — «братишке»:

— Вы провожали Игнатову?

— Анну? Да, я.

— До ее квартиры?

— Нет, не до квартиры, до типографии.

— Значит, вы вышли отсюда вместе, не так ли? Когда это было, в котором часу? И постарайтесь ответить как можно точнее.

— В двадцать два ноль-ноль.

— Браво! А теперь вспомните, когда вы были у типографии. Вы ведь сказали, что проводили Анну не до квартиры, а до типографии, верно?

— Да… Ну, наверно, было что-то около половины одиннадцатого или без четверти одиннадцать.

— Так. Примем за основу, что было это в двадцать два тридцать тире двадцать два сорок пять. Ладно. А сейчас, может, расскажете мне, о чем вы беседовали в течение этих тридцати — сорока пяти минут от дома до типографии?

— Ну, о чем могут беседовать молодой мужчина и женщина наедине в этот ясный, не теплый и не холодный…

— Холодный!

— Да, холодный весенний вечер…

— Откуда же мне знать? Со мной давно такого не было, я уже все забыл. Итак?…

— Очень сожалею, но я ничем не могу вам помочь.

— Вот как? Тогда, может быть, я помогу вам? Ну, например, не говорили ли вы о заграничных командировках, а? О Камеди Франсэз, Ла Скала, Фоли Бержер? О Венском лесе? Или о красивых — не теплых и не холодных — весенних вечерах, которые вы проведете на Ривьере, в Майами, на Гавайских островах? Вы, конечно, предпочитаете Ривьеру Золотым Пескам?

— Не понимаю, о чем вы…

— Понимаешь, понимаешь, милый мальчик! Все ты прекрасно понимаешь! Итак, я слушаю. И пожалуйста, без уверток. Никому они не принесут пользы, и тебе — меньше всего.

Слави, по-моему, даже успокоился, перевел дух и с какой-то смешной яростью ринулся на нас:

— Он мне навешал лапшу на уши, что уже ничего общего с ней не имеет! А она как настоящий овод — кусачая, и мне — ведь я ему все-таки брат — нужно было помочь ему. В общем, стать, так сказать, ширмой…

Анна резко вскочила с места:

— Врешь! Все ты врешь! Зачем вы слушаете его? Он же невменяемый!

— Нет, лапочка, я вполне вменяем! И ты не можешь отнять у меня права давать показания!

— Но при этом не забывай, что при даче показаний ложь или вымысел являются преступлением и караются законом!

— У меня нет никаких оснований лгать! И к тому же не такой я идиот…

— Мы слушаем вас, молодой человек!

— С удовольствием продолжаю. Итак, вечер был, как мы уже выяснили, чудесный. Мы приближались к парку Свободы. В небе светили миллионы низких весенних звезд…

— В весеннем небе не могут быть зимние или осенние звезды! — прервала его Анна. — Ты, видно, в школе был не мастак писать сочинения, а еще собираешься чем-то удивить людей!..

— Я удивляю их одной лишь искренностью.

— Это не так сложно для такого кретина, как ты!

— Во, язык журналистки! И все-таки я хотел бы продолжить, товарищ инспектор, можно? Только пусть меня не сбивают!

— Никто вас не будет сбивать. Может быть, вы, — инспектор обернулся ко мне, — может быть, вы запишете точно, по репликам его рассказ? А если нужно, включите этот магнитофончик…

— Нет, какая честь! Не беспокойтесь, я буду говорить медленно, чтобы помочь товарищу…

— Так-так, стенографируйте ложные показания юного маньяка, — с издевкой бросила мне Анна.

— Дорогая, ты просто ставишь себя в смешное положение. Кроме того, мешаешь мне.

— Все это просто невыносимо! Можно меня избавить от необходимости слушать его вздорную болтовню?

— Будет гораздо лучше, если вы внимательно послушаете его и поправите там, где возникнут неточности.

— Но если она все время будет поправлять меня, это нарушит ход моего рассказа!

— Товарищ Игнатова, вмешивайтесь, пожалуйста, только в том случае, если вы обнаружите кричащие противоречия с истиной.

— Постараюсь, товарищ инспектор, — ехидно усмехнулась Анна. Она вполне оправдывала прозвище Овод.

ПОКАЗАНИЯ СЛАВИ, КАК Я ИХ ЗАПИСАЛ

Я спрятался в кусты. Где-то поблизости тихо играл транзистор. Может быть, в телефонной будке — там миловалась какая-то парочка…

— Слави, ты где? — это Анна искала меня. — Перестань дурить! Ну что за шутки! Выходи, хватит устраивать цирк!

«Ку-ку! Ку-ка-ре-ку!» — это я подал голос из-за кустов.

— Хорошо! Тогда ты кукарекай, а я пошла!..

Тут я выскочил и с кудахтаньем накинулся на нее.

— А ну, убери лапки! Ишь ты, какие нежности! Тебе вообще пора идти спать. А утром мы с тобой специально придем сюда, чтобы поиграть в жмурки.

— Очень тебя прошу, без демонстрации! Почему ты все время напоминаешь мне, что ты старше?

— Потому что я действительно старше!

— Но ты же дама! А в этом случае так называемая разница в возрасте не играет никакой роли. Или ничтожную роль… Для меня ты прежде всего женщина, а у женщины нет возраста!

— А ты представляешь себе, который час? Слав, ты очень забавен, но мне все-таки нужно идти…

— Это, наконец, просто невыносимо! Тебе остается сказать мне… Что тебе остается сказать?

— Не сердись.

— Вот-вот! Тебе остается сказать — «не сердись».

— Но ты ведь знаешь, что я сегодня дежурю. Мне давно пора быть в типографии.

— А со мной? Когда ты будешь со мной? Ну пойдем, ну, пожалуйста!..

— В другой раз, Слави…

— Всего-то угол отклонения пятьдесят градусов северной широты, а? И спустим паруса…

— Ты просто прелесть и заслуживаешь поцелуя! — Тут она меня поцеловала. — Эх, если бы ты был хоть немного постарше…

— «В комнатке бедной мы будем совсем одни-и-и!» — это я пропел из какой-то арии.

— Ну пойми, я дежурю!

— Все! У меня совсем другая идея!

— Жениться на мне, что ли?

— Еще интереснее!

— Что-о?

— Давай снимем туфли! И тогда будем «босиком ночью в парке» — есть такой английский фильм…

— Отстань, не трогай меня! Я тебя поцеловала — хватит! И вообще, нет такого фильма.

— Не делай из себя «мисс Гренландию»!

— Мы встретимся в другой раз…

— Другого раза не будет!

— Оставь меня, или я закричу!

— А я закрою тебе рот поцелуем.

И на этот раз я поцеловал ее.

— Однако ты нахал!

— Через нахальство — к успеху! Мне пришла в голову новая идея — пошли в кабинку…

— Слави, в последний раз прошу — оставь меня… иначе я скажу Любену!

— Любену? А что ты ему скажешь?

— Но ведь он тебе брат.

— Ну и что же? Ему можно, а мне нельзя? Я не нуждаюсь в его разрешении!

— Не будь свиньей.

— Слушай, ты что это воображаешь, а? И вообще, сколько еще я буду ширмой, а?

— Какой ширмой? Для кого?

— Для вас, для кого же еще? Все, с этим покончено! Понятно? Не буду я больше таскаться за тобой, чтобы получить фигу под нос!

— А ты как себе представляешь — что я могу с обоими?

— А почему бы и нет? Один раз можешь, другой — нет? В Несербе можешь, а в Софии нет?

— Слушай, малыш, в тебе есть что-то… что-то невероятно гаденькое!

— Меньше, чем в моем старшем братце.

— Ты можешь по крайней мере на минуту вспомнить, что ты хорошо воспитан?

— Ну, постараюсь.

— Тогда пусти!

— Вуаля, пускаю…

— А теперь успокойся и послушай меня. Я говорю это именно тебе, потому что ты единственный близкий нам человек. Он обещал развестись!..

— А, все эти обещания гроша ломаного не стоят. И вообще, что ты можешь предложить ему, дурочка? Выходит, что ты еще наивнее меня. Сейчас у него есть все: положение, карьера, возможность реализовать свои воспаленные претензии, скрыть под крылом старика свою бездарность. А старик придуряется, что ничего не замечает между тобой и Любеном, чтобы сохранить мир и покой в семье. Даже Юлия, такая образованная женщина, два факультета кончила, и та хоть и переживает, но закрывает на все глаза. Одна только мамаша время от времени разрушает семейную идиллию. Вот она-то не потерпит больше вашего камуфляжа. Как видишь, не такой уж я тупой. И зачем вы хотите меня отослать? Я же чувствую — тут какой-то подвох!..

— Ничего ты не чувствуешь! Мало ты знаешь своего брата.

— Я знаю его достаточно хорошо. Когда он послал тебя подальше и женился на Юлии, неужели ты не поняла, чем все это пахнет? Как ты думаешь, почему он не сдал госэкзамены? Потому, что иначе бы его по распределению заслали куда Макар телят не гонял, ясно, лапочка? А так он остался тут и неплохо устроился! Для него брак — типичная сделка: дебет — кредит. И во всей этой сложной системе тебя, дорогая, я совершенно не вижу, ну никак не вижу! Неужели ты не поняла до сих пор, что мешаешь ему? Зачем ты ему теперь нужна?

— Неправда! Он меня любит больше, чем прежде!

— Чепуха! Это он от любви подсовывает тебя мне?

— Врешь! Мы с ним уедем вместе!

— Куда, позвольте узнать?

— В Вену. Все равно рано или поздно ты об этом узнаешь.

— Ну, убила, совсем убила! Черт возьми, значит, все вперед, на Вену?

— Не разыгрывай из себя кретина.

— Слушай, беги прочь! Беги от него, это я говорю тебе! Однажды ты уже освободилась от него, а теперь беги куда глаза глядят! Пусть эта дура Юлия мучится с ним. Если об этом узнает старик, ее отец, — про Вену ничего не скажу, но в Софии и около нее тебе точно не будет места!

Тогда Анна взяла меня за руку.

— Какое все это имеет значение? Мы же встретимся там… Говорят, Вена романтический город, романтический и веселый… А теперь обними меня, и покрепче…

— Ты страшная женщина, Анче!

— Почему страшная? Просто женщина.

Тут она стукнула меня ладонью по губам и убежала. Что мне оставалось? Крикнуть ей вслед: «Клеопатра!» — и все…

— Та-ак… — вздохнул инспектор. — Анна, вы хотите что-нибудь добавить?

— Не добавить, а скорректировать. Этот юный сексуальный маньяк рассказал всю историю крайне пошло. Особенно в части, касающейся отъезда. Я была слишком снисходительна, когда сказала, что в нем есть что-то гаденькое, — он, оказывается, сущий негодяй!..

До сих пор Любен, сидевший с опущенной головой, не участвовал в разговоре, а тут вдруг тихо прошипел:

— Если бы не я, торчал бы ты до сих пор в цеху в Кремиковцах[6].

— Ты меня Кремиковцами не пугай! Я работы не боюсь! Это ты всех на свой аршин меришь!

— Ах ты, мразь! Забыл о том, что получил от меня?

— А что я получил? Тысячу монет в общей сложности и твою престарелую любовницу — за ненадобностью? Однако хватит, дудки, с этим все! На утильсырье не клюем!

Анна снова вскочила как ужаленная:

— Товарищ инспектор, ну заставьте же этого хулигана замолчать наконец! Не могу я больше слушать его гадости!

— Когда вы должны ехать? — спросил инспектор у Слави.

— В начале следующего месяца, — с готовностью ответил тот.

— Уже получили паспорт? Кто оплачивает ваше содержание там?

— У меня стипендия ЮНЕСКО.

— Да-а, Вена — веселый город. — Инспектор раскрыл свою папку и вынул оттуда какую-то бумагу. — Это копия приказа о вашей заграничной командировке, — спокойно обратился он теперь уже к Анне. — А вот и номер — 2631 от четвертого числа этого месяца…

— Очевидно, номер правильный, — побледнев, произнесла Анна. У нее от волнения пересохли губы, но она сумела сделать над собой усилие и придать своей фразе легкий иронический оттенок.

— А это, вы сказали, ваша газета, — продолжал Пирин.

— Я вам говорила — это газета, в которой я работаю.

— Вы могли бы подарить ее мне?

— Да ее можно купить в любом киоске.

— Именно этот номер нельзя купить ни в одном киоске, — медленно возразил Пирин. — К вашему сведению, этот номер — из первых, сигнальных экземпляров, поэтому красная краска в заглавии так размыта. Так вот, тиражирование остановили в самом начале, потому что была замечена грубая опечатка — заглавие вашей статьи в этих бракованных экземплярах звучит так: «У притоков песен и танцев». А в нормальном номере, который я купил в киоске, напечатано «У истоков песен и танцев». Как видите, опечатку исправили. Значит, вы, товарищ Игнатова, ушли из типографии раньше, чем кончилось ваше дежурство. Доказательство — этот бракованный экземпляр, который вы подарили Любену.

— Да, это так… Я очень устала и немедленно отправилась домой!

— Надеюсь, вы объясните мне, каким образом этот экземпляр из типографии попал к читателю по имени Любен?

— Я… я встретила его на Ларго и дала ему газету, чтобы он прочел мою статью. Мы разговаривали не больше двух-трех минут…

— Значит, первый вариант был такой: вы пришли из типографии и сразу легли спать. Второй: вы вышли из типографии, встретились с Любеном, после этого пришли домой и легли спать. Если вы собираетесь преподнести нам третью версию, пусть она будет последняя и истинная.

— Я все сказала. Меня разбудили ваши люди…

— Вот разрешение на обыск вашей квартиры, который произвели «мои люди». А вот валюта, которую они нашли в кармане зимнего пальто, висевшего в гардеробе. Карман был полон нафталина, и валюта буквально утонула в нем…

Тут вдруг, непонятно почему, среагировала не Анна, а Любен:

— Разрешите вмешаться, товарищ инспектор. Мне не нравится роль, которую вы мне назначили!

— А что это за роль? — «наивно» спросил Пирин.

— Каннибала! Сначала вы представили моей «жертвой» этого юного болвана, теперь то же пытаетесь сделать с Анной. Вам трудно будет связать выдумки моего братишки с этими банкнотами!

— Почему? — мгновенно возразил Слави, будто боялся, что его сразу прервут. — Это совсем не трудно. Мы ведь страна туризма.

— Если ты и дальше будешь трепать языком и говорить всякие гадости — соберешь зубы с пола! Извините, но всему есть предел!

— Действительно, — сказал не кто-нибудь, а сам Пирин. — Вообще это было не очень по-джентльменски с вашей стороны, верно? Хотя, конечно, в этом свой определенный смысла…

— Какой смысл? А может, валюта вообще подкинута? Не понимаю — вы зачем здесь? Чтобы установить истину или…

— На «подкинутых» банкнотах обнаружены отпечатки ваших пальцев, Любен. Значит, если кто их и подкинул, так это только вы. Итак, товарищ Игнатова, какую версию вы преподнесете нам в качестве последней?

— Ну хорошо… Он ждал меня в аллее напротив типографии.

— Вы условились заранее?

— А вас это удивляет? Да, я поверила ему. Откуда я могла знать, что окажусь замешанной в эту кашу?

ЧТО ПОКАЗАЛА АННА

Он ждал меня на скамейке у типографии. В руках у него был маленький букетик цветов. Я спросила — для кого цветы?

— Для тебя, — ответил он.

— Ты еще не отрезвел?

— Садись рядом. Что смотришь на меня? Перед тобой — счастливый человек!..

— Где ты болтался до сих пор? Лучше бы оставался дома. Я не надеялась, что ты придешь.

— Я решил сделать это, когда стемнеет.

— Вы поссорились?

— Некогда было. Я ушел… почти вслед за тобой.

— А ее отец, мать?

— Да пропади они пропадом! Все праведники, один я грешник. Пусть так, я не раскаиваюсь, зато люблю тебя!

— Надоели мне эти ночные дежурства… Ты где выпил? С кем? Один, что ли?

— Кто тебе растрепал волосы?

— Да тут один пытался…

— Кто?

— Да Слави же, заигрывал в шутку.

— Я этому моему неблагодарному братишке когда-нибудь в шутку расквашу физиономию!

— Вот дурень, не ты ли сам подначивал его?

— Хватит об этом! Погляди, какая дивная ночь…

— И ты делаешь мне самый прекрасный подарок в жизни!

— Ты заслуживаешь еще лучшего!..

— Что с тобой? Никогда ты не вел себя так странно.

— Обними меня… Мне холодно, я пьян, и все кончено, тянуть нет смысла…

— Объясни поточнее.

— Я расстался с Юлией, с домом…

— Слышала я эту песенку! Уже сколько лет ты все расстаешься… Вот почитай лучше первый экземпляр сегодняшнего номера с моей статьей — чувствуешь, как пахнет краской?

— Мне все равно, но ты должна знать…

— Я еду в пятницу.

— В эту?

— В следующую. Слышишь, уже поливают улицы…

— И я еду.

— Как это вдруг?

— Появился шанс. Ты рада?

— На что мы будем жить?

— Я все предусмотрел.

— Но я никогда ни строчки не напишу против Болгарии, понял?

— Понял. Мы должны вести себя умно.

— Умно? Ты хочешь сказать — осторожно?

— Нет, бояться нам нечего, ты же видишь — мы народ крепкий.

— Тогда зачем этот отъезд и все прочее?

— Потому что у нас нет выбора! Нет другого пути…

— А что все-таки случилось?

— Ни-че-го.

Анна вздохнула и замолчала. Мне показалось, будто ей стало легче на душе.

Любен обернулся к инспектору:

— Вас удовлетворяют ее показания?

— Да, но с некоторыми коррективами: об отъезде, например, вы давно договорились.

— Анна ничего не знала о деньгах! Видите ли, в чем дело. Я по природе своей не авантюрист. Я ничего в жизни не получал готовенького — только труд, адский труд дал мне достаток! Но каждый человек в конце концов имеет право на некоторую долю романтики. Если в душе человека умрет романтическое начало, это будет означать и его собственную смерть. Только равновесие между романтизмом и трезвым взглядом на вещи делает человека счастливым. Вот Сенека написал целый трактат об «откладывании». И действительно, мы годами, не жалея сил, работаем, лишаем себя простых человеческих радостей и все говорим себе: «Еще есть время! Потом! Потом!» Но — нет! Нет времени! Жизнь мчится вперед, и никто не может вернуть мне потерянный вчерашний день… Должен откровенно признаться вам: я очень, очень виноват перед Анной. Ты должна простить меня, слышишь, Анна? У меня не было сил раскрыть перед ней суть «авантюры» — ведь для меня это было возможностью ненадолго убежать от буден… Я не идиот и прекрасно понимаю, что вся эта история с валютой, как говорится, противозаконная. И я готов ответить за все…

— Ты извинился перед Анной. А передо мной? — запальчиво спросила Юлия.

Любен не ответил ей и продолжал:

— Именно по этому поводу у меня был невероятно тяжелый разговор со стариком…

Тут вдруг инспектор попросил Анну ненадолго выйти с ним вместе их холла. Вернулся он через минуту один и с ходу спросил Любена:

— Отец знал об этих деньгах?

— Представьте, да! Я попытался объяснить ему все, и мне показалось — он понял меня. Это был редкий человек!

— Это верно, не всякий бы «понял» вас.

— У меня и перед ним немалая вина: фактически я сделал его соучастником.

— Жена ваша, конечно же, ничего не знала…

— Как вы могли подумать!.. — закипела Юлия.

— Нет-нет, разумеется…

— Я… я вначале решил уехать с ней, было у меня такое намерение. Но потом… потом я подумал, что она не захочет…

— … Оказаться брошенной на каком-нибудь полустанке, — Юлия резко поднялась. — Я могу ненадолго уйти к себе? Что-то у меня голова разболелась.

— Прилягте и, если сможете, поспите немного.

— Благодарю вас… — Она вышла. Меня поразил ее вид: за эти несколько часов она заметно постарела и осунулась.

— Разрешите мне позвонить жене. — Пирин набрал номер. — Алло, Надя? Я задержусь еще немного. Что? Хорошо, когда вернусь… постараюсь найти. Ну-ну, не сердись.

Пирин положил трубку и поглядел на Любена:

— Что же дальше?

— Я ошибся… А ведь могло быть совсем иначе!.. Мы с Юлией любили друг друга и поженились. Но потом выяснилось, что у нас совершенно разные характеры, разные интересы… И жизнь моя стала какой-то пустой — да-да, это точное слово. Вот так, предполагаешь одно, а выходит другое…

— Вы абсолютно правы. Вот и у меня, например… Может, вы заметили? Как-то вдруг, непонятно почему, мне пришла в голову идиотская мысль о выстреле. Левой рукой он стрелял или правой? Какие-то детские игрушки? Сначала надо было сделать самое простое — проверить, был ли выстрел, а потом уж строить предположения. Но меня, понимаете ли, подвело пятно крови, которая вытекла из совершенно пустяковой, хотя и глубокой, царапины на лбу. Чепуха какая-то! Впрочем, вы же знаете, что выстрела не был?…

— Откуда мне знать это?

— Вот и я удивляюсь…

— Может быть, я не создан для брака…

— Понятно, понятно, — прервал его инспектор, — Но мы очень запоздали и протянули следствие гораздо больше, чем это было необходимо. А товарища, — тут он указал на меня, — ждет большая работа, ему надо пьесу писать. Итак, вы говорите, что не знаете, был ли выстрел. Вы, дорогой мой, совершенно точно знаете, что выстрела не было. Очень уж наивно и элементарно вы все построили. В комнате не пахло порохом, ясно? Уж надо было вам выстрелить!..

— Зачем мне нужно было стрелять? Он держал в руке пистолет. До этого он ударился лбом обо что-то твердое, это я знаю.

— Нет, вы оставили его, когда он был уже мертв, — по крайней мере вы так думали, и это было для вас важнее всего. А почему вы были так уверены, что он мертв? Да потому, что вы помогли ему умереть!

— Как это — помог умереть? Что было потом — я не знаю, я ушел.

— Нет, вы не ушли! Ему нужна была помощь, и вы дали ему лекарство, но в слишком большой дозе. Разумеется, умышленно. Для состояния, в каком он находился, доза была смертельной. — Пирин протянул руку — на ладони лежала какая-то бутылочка. — Вот оно: амфетамин, психотропный препарат, допинг. Фирма «Бе-йер». Остальные подробности будете выяснять со следователем.

— Что за нелепость! Какие у меня могли быть причины сделать это? И кроме того, какое вы имеете право так категорически утверждать то, чему нет никаких свидетелей и доказательств? Я ничего не давал ему!..

Инспектор вынул из папки лист бумаги и помахал им перед глазами Любена:

— Если бы не было еще одного свидетеля.

— Нет! Не может быть никакого свидетеля! Это капкан! Это… это фальшивка! Вы хотите вынудить меня признаться в том, в чем я ни сном ни духом не виноват!..

— Увы, я должен вас разочаровать. Вы сами говорили о старом партизане, что он был на редкость выносливый человек. Несмотря на убойное действие вашего лекарства, он поднялся, ему захотелось увидеть вас, может быть, даже поблагодарить за «помощь», но вас уже не было. Он снова почувствовал себя плохо, упал, потом все-таки кое-как добрался до постели и тут окончательно потерял сознание. Причем, падая, он ударился о край столика и рассек себе лоб…

— Лжете! Неправда! Это западня! Капкан! Шантаж!..

КАПКАН

Инспектор позвал Юлию в холл, предложил нам сесть вокруг стола и послушать его. Неужели было всего около пяти часов вечера? Мы очень устали. А Пирин Йонков выглядел, как бегун, преодолевший дистанцию в десять тысяч метров. Любен смотрел в окно, будто его совершенно не интересовало, что скажет инспектор. Пирин вытер платком лоб, пригладил волосы, словно готовился произнести речь перед высоким собранием, и умело скрывая усталость, начал:

— Я буду краток. Чтобы вы не заскучали, постараюсь «разыграть» перед вами небольшую сценку. Ваш отец, Юлия, пригласил вашего супруга сесть. Тот ответил ему — как делал это часто — с известным сарказмом:

«Слушаю, товарищ командир!»

«Я очень сожалею, что не сдержался. Но на моих глазах ты поднимаешь руку на мою дочь — этого я не могу допустить!»

Пирин Йонков на время «вышел из образа»:

— Позвольте напомнить вам, что эти слова мы услышали в показаниях Любена, верно? Вообще вся моя «сценка» построена на произнесенных репликах. Я только чуть-чуть скорректировал их, чтобы истина была виднее.

— Вы строите ложную версию! — перебил Любен.

— Допустим. Однако я продолжаю.

«Отец, — сказали вы, Любен, старику, — это тебе показалось, ничего плохого я не сделал. Просто мы танцевали, я был слегка пьян и выпустил ее, вот она и повалилась на диван. А больше ничего не было. Юлия скоро придет — спроси у нее, она подтвердит!»

«Может быть, — согласился старик и, очевидно, добавил что-то об отношениях, сложившихся в этом доме. Затем последовали краткие «характеристики» участников ссоры, рассуждения о любви и о жизни молодых и т. д. и т. п., пока отец не дошел до сути, до того главного, о чем он хотел сказать и что явилось побудительной причиной преступления…

— Которое не…

— Будьте добры, не перебивайте меня! Присутствующие сами решат, имело ли место преступление. Итак, отец спросил:

«Скажи мне, Любен, что это за деньги, которые ты не возвратил в свою бухгалтерию?»

«Какие деньги? Где ты их видел?»

«Я не знаю, где деньги, но чек на приличную сумму — здесь, у тебя, значит, и деньги где-то есть. Почему ты их не возвращаешь?»

«Когда женился на Юлии, я не предполагал, что ее отец будет шпионить за мной! Я не идиот и не нуждаюсь в контроле!»

«Это верно, не идиот. Но деньги не вернул. Почему?»

«Не понимаю, что тебе нужно от меня? Моя работа связана с валютой. На два дня я задержал дома три чека — и ты уже стряпаешь из этого «ближневосточный вопрос»!

«Не три, а восемь чеков, и не два дня они здесь, а шесть месяцев. А это значит, что в твоей бухгалтерии деньги списаны и никто их у тебя не требует!»

«Чего тебе все-таки надо?» — уже более резким тоном спросил Любен.

«Когда ты везешь следующую экскурсионную группу за границу?»

«Не знаю».

«Знаешь, послезавтра».

«Что тебе нужно от меня?!»

«Не кричи. Я хочу, чтобы завтра утром ты вернул эти деньги, чего бы тебе это ни стоило».

«Ага, вот теперь кое-что проясняется. А я смотрю — что-то ты в последнее время будто сам не свой. Так вот причина твоих «терзаний»! Чеки у тебя?»

«Да».

«Ты мне отдашь их?»

«Я передам их в твою фирму, после того как ты вернешь деньги».

«А нельзя ли как-нибудь по-другому?»

«Я не вижу другой возможности».

«Надеюсь, ты отдаешь себе отчет в том, к каким последствиям это приведет?»

«У меня было достаточно времени, чтобы подумать обо всем».

«Чеки находятся дома шесть месяцев. Ты понимаешь, что эти шесть месяцев ставят тебя на один уровень со мной, делают тебя, так сказать, соучастником?»

«На один уровень с тобой ничто и никто меня поставить не может! Если я сам не встану…»

«Ну вот что: если бы то, что ты говоришь и делаешь сейчас, происходило в кино, я, разумеется, аплодировал бы вместе с другими зрителями. Восхитительная революционная мораль! Но, повторяю, если бы это было в кино. А здесь — ты разбиваешь мою семейную жизнь, обливаешь меня высоконравственной грязью! И у меня нет желания аплодировать тебе. Отдай сейчас же чеки! Скандала не будет, я не допущу!»

«Сядь на место! Может, тебе кажется, что ты имеешь право так вести себя со мной, потому что однажды я проявил слабость… Но сейчас ты ошибаешься! Если завтра до обеда…»

«Твое несчастье в том, что ты все еще живешь в своем партизанском прошлом. Ну хорошо — завоевали победу, возвращения назад нет, что тебе еще нужно? Неужели ты не видишь, что сегодня время работает на меня, а не на тебя? Погляди на себя — у тебя совсем нет сил, ты всего-навсего экспонат из музея революции! Отдай немедленно чеки!»

— Вот тогда, после этого вульгарного выпада, отец, вероятно, и вынул пистолет:

«Мерзавец! Нет, я не буду ждать до утра! Пошли!»

— Примерно так развивался диалог в «пьесе» до этого места, — продолжал Пирин Йонков.

— Но сердце старого героя не выдержало напряжения, ему стало плохо, и он почти упал в кресло. Любен взял его пистолет. Отец открыл глаза.

«Что с тобой?» — спросил его Любен.

«Оставь меня…» — Старик с огромным трудом поднялся с кресла, оттолкнул Любена и, еле передвигая ноги, медленно побрел в спальню. Через несколько минут вернулись вы, Юлия. Спросили, где отец. Любен ответил — спит. Вы ушли к себе, а Любен… Он вошел в спальню к отцу, дал ему лекарство, вложил в руку пистолет…

Остальное вы знаете.

ИДЕЯ

В холле снова стало спокойно. Снова это был обыкновенный холл прекрасно обставленной квартиры в роскошном старом доме. Напряжение неизвестности, магия тайны — все исчезло, их словно выдуло прочь, когда Юлия широко раскрыла окна. Свежий предвечерний воздух, тихо опускающийся на город с лесистых склонов Ви-тоши, остужал бетон и камень нагретых солнцем зданий.

Только что милиционер, целый день простоявший у входной двери, увел Любена. Я дивился самообладанию и душевной стойкости Юлии, сдержанности, с какой она встретила раскрытие преступления своего мужа, означавшее крушение семейной жизни. Несмотря на все страдания, которые ей пришлось перенести, она была счастлива: ее любимый отец жив и мать наконец сможет успокоиться. И ей самой тоже хотелось долгожданного покоя. Анна никогда больше не переступит порог их дома, а если доведется встретить на улице Слави — он покажется ей далеким, полузабытым, едва знакомым человеком. Впрочем, едва ли она встретит его — скорее всего, он успеет махнуть в свою вожделенную заграницу. «Да, конечно, он уедет, — вероятно, думается ей. — Такие, как он, всегда сумеют обойти все препятствия…».

Юлия ходила из одной комнаты в другую, что-то убирала, приводила в порядок. Видимо, это было ей необходимо, чтобы отвлечься, поскорее забыть ужасные часы, пережитые только что. В который раз проходя мимо меня, она вдруг остановилась и доверительно сообщила:

— Мама только что вернулась из больницы. Папа спит, спокойно спит… — и ушла.

— Да-да… — как-то неопрелеленно, с ленцой протянул инспектор. Он отдыхал, глядя через окно на вечернюю улицу. Потом повернулся ко мне: — Видите, она не знает, кто вы, а вот ведь заговорила с вами…

— Она принимает меня за вашего коллегу.

— Вероятно. Да вы и есть почти мой коллега! И уже заработали довольно солидный стаж.

Юлия снова вошла в холл и обратилась к нам, в сущности, не прерывая своего бесконечного внутреннего монолога:

— Доктора утверждают, что он очень скоро поправится. Это правда? Я о папе. Он спит…

Пирин Йонков ответил ей кивком, что должно было означать «разумеется», вздохнул и открыл свой портфель, который так часто «забывал» в холле.

Он извлек оттуда портативный магнитофон с необычно большими роликами, включил его и стал прослушивать бобину, что-то ища на звуковой дорожке. Вот, значит, для чего был предназначен портфель… И он сыграл свою роль. Наконец Пирин как будто нашел то, что было ему нужно, нажал кнопку. Послышались голоса родителей Юлии, а потом и голос самого инспектора.

«Я помню очень хорошо — он взял пистолет у меня из рук… Не скрывайте от меня ничего! Что все-таки произошло?»

«Тише, тише, тебе нельзя много разговаривать…» — вмешался ласковый голос матери.

«Где Юлия? Почему ее нет с тобой?»

«Не волнуйся, с ней все в порядке. Она скоро придет к тебе».

«Как я мог допустить такое!.. А Юлия, девочка моя…»

Не надо больше ни о чем говорить. В этом сейчас нет никакой необходимости! Вы, пожалуйста, отдохните хорошенько. Ведь вы столько пережили…»

«Она спасена? Ей ничего не угрожает? Это нам пора на покой, а она ведь молодая…»

Инспектор снова нажал кнопку, ролики остановились. Юлия еле оторвала взгляд от них и подняла голову.

— Вообще говоря, случай довольно обыкновенный. Я ожидал попытки ко второму убийству…

— Вы говорите обо мне? Моя жизнь была под угрозой?

— Возможно.

— Как я теперь посмотрю отцу в глаза?

— «Экспонаты для музея революции» все еще на посту и во всем правы. И в этом есть даже какой-то символический смысл. — Инспектор бросил выразительный взгляд в мою сторону. Я согласился с ним без колебаний.

— А еще что интересного записал «портфель»?

Инспектор снова нажал кнопку воспроизведения. На этот раз в холле зазвучал резкий голос «братишки» Слави, а потом и Любена.

«Загадочная личность — этот…»

Я вспомнил — ведь я слышал этот разговор через неплотно закрытую дверь. Сейчас Любен зашипит на «братишку»… Вот-вот:

— Шш! Заткнись! «Загадочная»… чушь собачья! Банальный ловкач! Подсовывает мне задачки из учебника криминалистики… А ты, Анче, понимаешь, о чем я говорю, правда? Видела, как он схватил твою газету? Идиот!»

— Это обо мне… — Инспектор, едва скрывая улыбку, снова остановил ролики.

— Я приготовлю вам что-нибудь поесть, ведь вы не обедали…

— Почему же? Мы совсем неплохо поели с товарищем, — инспектор кивнул в мою сторону, — пока… вы тут ждали нас…

— Это было не очень вежливо с вашей стороны.

— Возможно. Но необходимо. Так какой номер вашего телефона?

— 45-99-63.

Инспектор поднял трубку, но не набрал номер, а снова обратился к Юлии:

— Помните, я спросил, что заставило вас войти в комнату отца? Телефон! Ваш супруг звонил из бара. Одним словом, проверка «исполнения»… Он разбудил вас. И хорошо сделал. Ведь он был уже в аэропорту. В 2.35 есть рейс на Вену. Но, на наше счастье, самолет, который должен был прилететь из Стамбула и дальше следовать в Австрию, опоздал из-за забастовки в турецком аэропорту. «Наш» подождал, подождал, потом испугался, что может возбудить подозрения, и вернулся в город — к Данчо, в бар отеля «Балкан».

Послышались звуки рояля — кто-то наверху заиграл гаммы.

— Интересно, — брови инспектора удивленно поднялись вверх, — я считал, что в старых домах, как ваш, нет такой слышимости между этажами. Надо иметь это в виду…

— Зачем?

— Пригодится во время какого-нибудь расследования… Ну, а вы, автор, скажите — только честно! — вы нами довольны?

— Все было так, как нужно.

— Идея капкана родилась у меня в одну секунду — наверно, так вдохновение посещает поэтов. Когда я дотронулся до лба вашего отца, — продолжал он, обращаясь к Юлии, — я ожидал, что почувствую холод смерти, но лоб был едва теплый… И тут я понял, что ваш отец будто сам поставил капкан для преступника, а мы должны лишь помочь поймать его. И мы принялись помогать. Я попросил вас выйти, чтобы дать санитарам указание немедленно отвезти отца в больницу. Потому что если бы я приказал доставить его в приемный покой, а не в морг при вас, вы бы сразу обо всем догадались. Так что, уж простите, пришлось переступить на время через ваши дочерние чувства. А Любен никак не ожидал появления главного свидетеля, но он появился и дал разоблачительные показания. Впрочем, я еще раньше, чем ваш отец смог заговорить, догадался почти обо всем, что здесь произошло, и «восстановил» для себя всю сцену. Главное убийство не совершается в подобной среде просто так, за понюшку табаку. Должна быть серьезная причина для преступления, и причина эта была выявлена: деньги, подготовленные для бегства.

— А я вообще не думала об этом…

— Расследование, которое мы провели на службе Любена, в редакции Анны, в баре, в других местах, сразу помогло нам взять правильный след. План Любена не мог осуществиться без «ликвидации» вашего отца, Юлия…

— Но как он мог? Папа ведь любил его сначала. И он знал, как все мы — мама, я — обожаем отца, как многим ему обязаны…

— Если кто-то решился на убийство, — вставил я, — какие могут быть нравственные альтернативы? А тут еще все неожиданно сложилось «удачно» для вашего супруга…

— Да, — согласился Пирин и продолжал: — Отцу стало плохо, ему нужно было дать лекарство Любен дал ему это «лекарство»…

— Не могу, не могу представить себе, что он сделал это так хладнокровно!.. — Юлия закрыла лицо руками.

— Но, однако, нам пора, дорогой автор! Телефон ваш я запомнил, — сказал Пирин Юлии, — но теперь надо его забыть, потому что мы едва ли увидимся с вами еще.

Инспектор машинально набрал привычный номер.

— Велева? Да, это я. Не звони мне больше по телефону… да-да, по этому. Мы закончили.

КТО УБИЙЦА?

Мы спускались вниз по лестнице медленно — не так, как поднимались несколько часов назад. И снова не воспользовались лифтом. Инспектор останавливался на каждом этаже, читал все таблички на дверях, и у меня было такое чувство, что он вот-вот позвонит в какую-нибудь дверь и мы, как мальчишки, помчимся вниз по лестнице, скрываясь от рассерженных хозяев. На улице было уже совсем темно — стоял «не холодный и не теплый» весенний вечер.

Инспектор был молчалив, молчал и я. Он — потому что (я это чувствовал и видел) был выжат как лимон, я — потому что про себя уже лихорадочно писал пьесу и дошел примерно до середины первого действия.

Что еще мы могли сказать друг другу? Все уже было сказано, и то не нами, а «действующими лицами» нашей пьесы.

— Если я вам понадоблюсь, можете позвонить по этому телефону, — инспектор, остановившись на минуту, вынул из кармана блокнот, вырвал из него страничку и записал свой номер. — Вы сейчас начнете писать?

— Разумеется! Я сегодня буду писать до утра!

— Все правильно. По-моему — хотя я не очень-то разбираюсь в том, как протекает творческий процесс, — нужно писать или тут же, по горячим следам, или подождать какое-то время. Или написать сразу после пережитого, потом отложить и редактировать уже после большой паузы…

— У меня нет этого «после». Театр ждет мою рукопись. Если бы я знал, что они так спешат, я бы не ввязался в… в это дело…

— Вы хотели сказать — в эту игру, не так ли?

— Как вы угадали?

— По выражению вашего лица.

Мы прошли вместе еще немного и расстались на углу, у кинотеатра.

Дома я сразу же кинулся к пишущей машинке. Но работа пошла совсем не так легко, как я надеялся. Несмотря на то что инспектор Йонков всего за несколько часов на моих глазах «написал» и даже «сыграл» пьесу, мне понадобились долгие дни и вечера, чтобы превратить эти несколько часов в сценическое время.

Мне кажется, я сделал большую ошибку, показав первое действие Пирину, а после его одобрения легкомысленно передав начало пьесы театру. Директор немедленно отдал рукопись режиссеру — ведь здесь уже давно были назначены репетиции.

Может быть, именно из-за этой напряженной, принудительной ситуации мое дальнейшее писание как-то забуксовало. Репетиции шли полным ходом, даже стали появляться декорации, а я все еще не мог кончить пьесу. Так вдруг в пьесе возникла еще пьеса, где главным персонажем стал несчастный автор, то есть я. Но как бы там ни было, увлеченный, обрадованный талантливыми оригинальными решениями режиссера Асена Миланова, который готовился сыграть Йонкова, я, изнемогая от усталости и напряжения, пьесу всетаки закончил.

И как только я отторг от себя сюжет, то перестал ходить на репетиции и появился в зале лишь в день премьеры.

Впрочем, «в зале» — это неточное выражение. В зале как раз я и не появлялся: незадолго до поднятия занавеса я быстро прошел через сцену, по которой уже важно расхаживал «милиционер» в форме — ему предстояло «дежурить» у двери квартиры, — и шмыгнул в директорскую ложу в тот момент, когда в зале погас свет.

Вскоре глаза привыкли к темноте, и я увидел в одном из первых рядов Пирина Йонкова, а вокруг него много людей в такой же форме — вероятно, это были коллеги Пирина. Среди них сидел человек с характерным профилем — заместитель министра, как я узнал позже — прямой начальник Йонкова.

Но вот со сцены зазвучал текст пьесы. Он показался мне фальшивым. Зал живо реагировал на острые реплики персонажей, а мне они совсем не нравились. Как бы там ни было, я с трудом дождался антракта и сделал попытку незаметно миновать фойе. Но не тут-то было! Пирин схватил меня за руку, потянул куда-то, и мы предстали перед заместителем министра.

Тот немедленно отвел меня в сторону, заговорил о значении таких пьес, потом вдруг доверительно наклонился ко мне и тихо спросил:

— А кто все-таки убийца?

— А вы не догадываетесь?

— Нет.

— Тогда я вам ничего не скажу. Значит, пьеса отвечает основному требованию, которое предъявляется к детективу. Уже антракт, а вы не знаете развязки, не догадались, кто убийца.

— Но… откройте тайну мне одному!

— А вот это будет нечестно по отношению к остальным зрителям.

Тут зазвенел третий звонок — я был спасен… У дверей ложи кто-то схватил меня за рукав. Это был инспектор.

— Чего хотело от вас начальство?

— Чтобы я назвал убийцу.

— Ишь какой хитрый! Но это хорошо — значит, мы справились. Вы сказали ему?

— Нет, конечно! Ведь и вы мне ничего не сказали во время нашего «антракта»…

Я снова притаился в глубине ложи. Занавес поднят, и сотни глаз напряженно глядят на сцену. «Мы» — инспектор и я, — снова входим в квартиру, чтобы продолжить следствие и ответить на вопрос, всегда требующий напряжения, — «кто?».

Атанас Манаджиев

― ЧЕРНЫЙ ЛИСТОК НАД ПЕПЕЛЬНИЦЕЙ ―

Гео Филипов был просто не похож на себя: его элегантный, вполне соответствующий сезону костюм и модные туфли были испачканы грязью, в пыли, а костюм так измят, будто его вытащили из мешка старьёвщика. Да и всё на этот раз было не так, как всегда. Обычно он сидел за столом нога на ногу, спокойно — небрежная поза, внимательный взгляд и терпеливое ожидание — тот, кто напротив, непременно заговорит. Сейчас он больше напоминал своих «подопечных» — сидел на краешке стула с напряжённым выражением лица (именно как арестованный перед допросом). Правда, он готов был в любой момент прервать молчание и начать рассказ, который буквально рвался у него изнутри. Но майор, по прозвищу Цыплёнок (у него была маленькая круглая, как мячик, головка с редкими пушистыми волосами, сидящий на длинной морщинистой шее), с лёгкой улыбкой глядел в окно, ничего не замечая вокруг. Что его там так заинтересовало? Может быть, старенький «Запорожец» Филипова с прицепом и белоснежным серфом? Гео всё же открыл рот.

— Это случилось по дороге в Бургас, на обратном пути, — глухо зачастил он, снова опасаясь, что ему не дадут закончить. — Я знаю, вы не поверите мне, да я и сам себе не верю…

— Ты поэтому прервал свой отпуск?

— Да, поэтому… Но, по сути, я его и не прерывал…

— Ты приехал, а теперь снова вернёшься к морю?

— Может, вернусь, это зависит от вас. Вы всё узнаете, если выслушаете меня. — Гео беспокойно щёлкнул пальцами правой руки. — Надо, просто необходимо немедленно вернуться! Эти два дня в Созополе… Нет, я никогда не прощу себе! Хотя… — он рассеянно поглядел по сторонам, словно не узнавая знакомые предметы в кабинете майора. — Точно, точно, я был малость не в порядке… Что только не привидится человеку, если солнце расплавит мозги!..

Цыплёнок всё ещё внимательно разглядывал прицеп «Запорожца» за окном.

— А твой серф, по-моему, и не нюхал морской водички…

Неосвещённая половина его лица со свежими порезами от бритвы

(«Неужто он и вправду бреется опасной бритвой?») притягивала Гео, словно говорила: «Ну, я слушаю тебя. Что там особенного могло с тобой случиться?»

— Идиотская история, товарищ майор! В кои-то веки выбрался, поехал на курорт один, без жены, и вот…

Гео вдруг глянул прямо в глаза майору, заговорщически подмигнул — и сразу стал похож на себя, настоящего Гео Филипова, старшего лейтенанта милиции, умевшего артистически менять выражение лица, если это было ему необходимо. Своей улыбкой он словно приглашал начальника в союзники, заинтриговывал, всем своим видом утверждая, что высоко ценит сообразительность майора и не сомневается в его готовности помочь ученику.

— Ну, если это длинная история, — Цыплёнок «клюнул», причём был явно польщён, — предлагаю пойти в какое-нибудь кафе, а то здесь, — он кивнул на сложную телефонную аппаратуру, занимавшую, почти весь стол, — не очень-то поболтаешь…

Гео быстро встал.

— Я всегда говорил, что вы просто читаете мои мысли.

— Вот как? — майор улыбнулся. — Но в данном случае я пока ничего не могу прочесть, совсем как неграмотный.

Цыплёнок убрал со стола бумаги, и они вышли.

В управлении шёл ремонт. В коридорах красили стены, едко пахло лаком. Гео и Цыплёнок осторожно прошли по узкому поролоновому настилу. На улице летнее солнце выстрелило в них в упор, и они оба одновременно чихнули. и

Цыплёнок поднял лицо к яркому синему небу, наслаждаясь лившимся оттуда теплом, а Гео раздумывал — прогнать или не прогнать сгрудившуюся вокруг серфа детвору.

— Не сомневаюсь, что вы не поверите мне, да я и сам себе не верю… — снова начал Гео, отхлебнув крепкого кофе из маленькой изящной чашечки. Ему страшно захотелось курить. Цыплёнок видел, как его рука опустилась в карман лёгкого поджака и сжала пачку — скорее всего, это были его обычные «БТ».

— Это мы уже слышали.

— Я где-то читал, — Гео будто извинялся, — про писателей-курильщиков, которые строчки не напишут, если не подымят в рукав. Похоже, я сейчас в таком же положении…

Только теперь они заметили объявление «У нас не курят».

Цыплёнок проводил взглядом официантку.

— Кури, я прикрою тебя, как на, фронте, даром что не успел побывать, — пошутил Цыплёнок. Он с наслаждением потягивал чудесный кофе.

— Нет, пожалуй, не буду, — передумал Гео. — Про тех же писателей говорят, что они иногда часами не курят, если увлекутся работой…

— Из чего я делаю заключение, — засмеялся майор, — что твой рассказ будет необыкновенно интересным!

— Конечно, даже если это сон и бред. Последний вопрос, и начинаю. Можно с подробностями? Потому что даже самая ничтожная мелочь…

— Ну, уж если я у тебя в руках…

Гео намеревался двинуться из Софии пораньше, затемно, чтобы одолеть на своём «Запорожце» с прицепом высоты хребта Голубец в сравнительно прохладное время, однако… «Вы же помните, какую ночь мы тогда провели, как намаялись, пока не схватили за загривок этих гадов. Как тут человеку не проспать?» В общем, выехал он часов в одиннадцать. Было уже изрядно жарко, а что ждало его часа через два-три? Поэтому он отказался от Подбалканского пути и свернул на другой, ничуть не хуже — через Пловдив. Жара настигла его ещё на шоссе. Опустил все окна — ничего не помогало. Может быть, дело было ещё и в том, что ехал он слишком медленно, с остановками. Все его мысли были заняты машиной — выдержит ли она такую нагрузку? Наплевать ему было на улыбочки и насмешки, которыми провожали его встречные. А если честно, то это была, действительно, весёлая картинка: старый кузнечик тащит за собой огромную белую бабочку со сложенными крыльями…

— Это были единственные слова, которые мне удалось буквально вырвать из уст девушки, — пояснил Гео. — Я спросил у неё, почему она выбрала меня, ведь рядом мчатся такие красивые, блестящие лимузины с охочими до приключений одинокими владельцами.

Вот тут она и ответила мне, что моя машина и прицеп показались ей похожими на старого кузнечика, который тащит за собой огромную бабочку со сложенными крыльями. Но не будем торопиться…

Вы наверняка, товарищ майор, знаете дорогу от развилки Пазарджик — Пловдив? Ровно, гладко, почти без поворотов. Вот, думаю, сейчас дам газ и помчусь, что бы там ни было. Ну, подумать подумал, однако еду еле-еле, как и прежде, и чувствую себя словно мороженое под солнцем. И вот где-то посредине между Пазарджиком и Пловдивом — девушка. Высокая, стройная, в обтягивающих джинсах. Делает знак автостопа по всем правилам, но сразу видно — не мастерица она шастать по чужим машинам. «Останешься ты, дружок, с носом», — подумал я и обернулся, чтобы поглядеть на счастливчика, которому она подала знак и который ^ейчас возьмёт её в свой лимузин. Потому что, даже если ничего не произойдёт, всё равно ужасно приятно проехаться с такой девушкой. Мне, естественно, и в голову не могло прийти, что она останавливает мою милость. Я оглянулся — никого, за моим прицепом пустое шоссе. Значит, она мне голосует. Я остановился у бровки и высунул голову из окна:

— Куда?

— Пловдив, — девушка ответила холодно и сухо, будто я задал ей какой-то нескромный вопрос. На ней была бледно-розовая блузка без рукавов, свободно падающая вниз. Загорелые шея и руки были открыты. Но стоило мне поглядеть ей в глаза, как я уже ничего, кроме них, не видел. Уверяю вас, товарищ майор, я никогда не встречал более странных женских глаз. В них как будто застыл тихий плач, затаился на дне, но выражение глаз и лица тем не менее было какое-то непреклонное, упрямое, что ли…

— Садитесь.

Она подняла с земли кокетливую сумочку — синий мешочек, обшитый красной тесьмой с молнией посередине, села в машину и с треском захлопнула дверцу. Вот тут-то она и ответила на мой ехидный вопрос о том, почему она предпочла «Запорожец». Сравнение со старым кузнечиком и белой бабочкой было забавным, но она даже не улыбнулась и снова надолго замолчала. Кто она такая, что с ней происходит? Падший ангел, которого ничто земное не волнует? Я был почти уверен, что, если я коснусь её, всё равно — оголённого ли плеча, или гладких чёрных волос, или тонкого смуглого лица с чуть впалыми щеками и прекрасным ртом, — рука моя ощутит холод мрамора. А ведь она стояла на солнце…

— Ты просто влюбился, человече, — отозвался наконец Цыплёнок. — Поэтому и запутался.

Гео покачал головой.

— Эх, если бы так!.. Ну, ещё совсем немножко терпения. Впрочем, я же говорил вам — может быть, всё это от жары… В общем, мы подъезжали к Пловдиву, и я спросил её: «Хотите, пообедаем где-нибудь вместе?» — «Я не голодна». Хоть бы взглянула на меня при этом, так нет же — смотрит сквозь стекло на дорогу и молчит. Мне стало обидно, не скрою, и я решил высадить её, как только пересечём городскую черту, пусть топает пешком. Но с другой стороны, любопытство заело. Да, да, любопытство, не буду лгать. Я никогда не говорил вам об этом… Очень красивые женщины наводят на меня страх. Я знаю, что я не для них, и поэтому никогда даже не пытаюсь знакомиться с ними. А её я пригласил пообедать потому, что мне не давала покоя эта тихая мука в глазах, это необъяснимое упорство, будто она сердита на целый мир, вообще эта холодная таинственность, совершенно не соответствующая её возрасту.

Впрочем, вы сейчас сами убедитесь, что у меня были все основания для любопытства. Перехожу к фактам. Ну, мы уже едем по городу, мы почти в центре, а она неподвижно сидит в машине, словно ничего вокруг её не интересует. Вот сейчас-то, думаю, я её и высажу. Но вместо этого я говорю ей: «Где вы живёте? Я отвезу вас». — «Давайте через туннель». Ни намёка на благодарность. «Хорошо, тогда показывайте дорогу». И вот, когда мы оказались на маленькой улочке Леонардо да Винчи, она, резко бросив мне: «Остановитесь здесь», попыталась открыть на ходу дверь и выпрыгнуть из машины. Меня это, признаться, удивило — обычно пассажир предупреждает водителя о приближении к месту остановки. И я подумал: «Врёшь, милая, живёшь ты где-нибудь совсем в другом месте, просто вдруг представила себе, какие сказки будут рассказывать квартальные сплетники, если увидят тебя в чужой машине. Да и зачем мне знать твой точный адрес, а вдруг я нахал…»

Я остановился возле тротуара, руки с руля не снял, словно говоря: «Вот выпущу тебя и сразу же двинусь, так что страхи твои, малышка, совершенно напрасны…» Она резко открыла дверцу, спустила свои длинные ноги наружу, схватила сумку, быстро оглядела пустую улицу и побежала назад, так что я видел только её спину. А через несколько секунд она, как кошка, которая удирает от погони, нырнула в подъезд пятиэтажного дома. Наверно, сейчас её будут ругать мама с папой: где была, с кем, что делала?… Что ж, если бы больше заботились о её воспитании, ничего такого бы не было. Но эти невероятно тоскливые глаза… Нет, тут кроется что-то непонятное, зарытое очень-очень глубоко. Ну ладно, всё минет и перемелется, надо думать о дороге, а человеческие драмы скрываются за каждым окном. И я нажал педаль, чтобы включить первую скорость, зарекаясь когда-либо делать подобные глупости, тем более что мотор едва тянет.

В общем, даю гарантию, что ничего бы не произошло, если бы тут не вмешался его величество Случай. Мне вдруг ужасно захотелось проверить манометром шины, особенно на переднем правом колесе — уже несколько дней эта шина потихоньку пропускала воздух. Вот теперь слушайте внимательно! — Гео не выдержал, закурил и, прикрыв глаза, словно от усталости, облокотился на спинку стула.

— Я очень внимателен, я весь превратился в слух, — нетерпеливо произнёс майор. — Ты вылез проверить шины и…

— И вижу — та же девушка, те же глаза… смотрят на меня с некролога, приклеенного к фонарному столбу[7]! Смотрят на меня её особенные глаза и как будто уверяют: «Это я! Ты не ошибся»…

— Ну тебя совсем! — Цыплёнок оцепенело втянул круглую головку в плечи. — Ты меня просто пугаешь…

— Да? А что же должен был почувствовать я?! Минуту назад я сидел рядом с ней, плечом к плечу, видел, как она напряжённо дышит, как от дыхания поднимается и опускается её блузка, слышал, хоть и мало, её голос, наслаждался, хотя и подсознательно, её ловкостью и гибкостью, когда она выскочила из машины и побежала назад, радовался её свежести, молодости, которые могли навеять какие угодно мысли, только не мысли о смерти, и вдруг — «год со дня трагической смерти…» С ума сойти можно! Я решил, что меня хватил солнечный удар, и опять уставился на некролог.

Ну конечно, она! Такие глаза долго не забудешь и не спутаешь ни с какими другими.

Гео Филипов сунул руку во внутренний карман помятого пиджака, вытащил сложенный вчетверо листок и подал его майору:

— Вот, отодрал на прощанье точно такой же от другого столба, на всякий случай. Я знал, что вся эта история не оставит меня в покое. Мне как будто объявили шах…

— И вправду, красивая девушка, — промолвил Цыплёнок, внимательно вглядываясь в изображение на некрологе. Потом стал читать вслух, соблюдая интонацию и акценты соответственно перемене шрифтов:


ГРУСТНОЕ ПОМИНАНИЕ

Прошёл тяжкий год со дня трагической

Смерти Эмилии Нелчиновой, 18 лет.

Эми, дорогая Эми!

Беспощадно к людям время.

Поглотило злое море,

Принесло тоску и горе…

Сердце друга не забудет.

Безутешно плакать будет…

От опечаленных


— Но и её глаза плакали, — Гео коснулся указательным пальцем портрета. — Голову прозакладываю — у неё, у живой (Гео выделил это слово) глаза плакали…

— А почему не предположить, что это сёстры, ведь иногда сёстры очень похожи друг на друга.

— Особенно если они близнецы, да? И я сразу же так и подумал. Но дело в том, что утонувшая в море Эмилия была единственной дочерью, а труп её, кстати, не найден.

Цыплёнок присвистнул. Он явно был захвачен рассказом.

— А ты, выходит, не сидел сложа руки!

— А вы бы как поступили на моём месте? Такое поразительное сходство… Даже если бы не было всего остального — этой жгучей тоски в глазах, молчания…

— Не знаю, как поступил бы я. Скорее всего, так же, как и ты.

— В общем, я бросил машину и как бешеный пустился следом за убежавшей девчонкой!

— Ты прав. Я вот только думаю — сделал бы то же самое человек не нашей профессии? Вряд ли. Самое большее, почесал бы затылок, махнул рукой («Вот так случай!»), сел в машину и уехал. А потом стал бы рассказывать своим приятелям, с каждым разом прибавляя всё новые подробности, пока не получилась бы действительно фантастическая история…

Гео прикрыл глаза. Он был уязвлён:

— Так, это камень в мой огород. Но если бы я занимался сочинительством, то мог бы и подождать, пока кончится мой отпуск, поразвлечь вас успел бы и после. А теперь мне всё равно не остановиться, даже если бы и хотел…

— Не впадай в панику, спокойнее, — наконец-то Цыплёнок взял серьёзный и даже чуть покровительственный тон. — Только надо нам с тобой определиться. Ты прерываешь отпуск, едешь ко мне, чтобы рассказать эту историю, я слушаю тебя с раскрытым ртом, потом мы вместе думаем, как быть дальше. Устраивает?

— Допустим.

— Тогда продолжай.

— Продолжаю… — Гео сделал паузу и произнёс по слогам: — со-чи-нять. Никакого представления о том, что предпринять, особенно если мы снова столкнёмся лицом к лицу, у меня не было. «В сущности, кто вы такая? Покажите, пожалуйста, ваш паспорт» — сказать это было бы вполне естественно, но я прекрасно знал, что никогда не скажу этого, так же как и не предъявлю ей служебное удостоверение. «Ладно, что-нибудь придумаю в последний момент». Однако этот момент так и не наступил. Девушка испарилась, исчезла, как дым… Простите, товарищ майор, я всё время опережаю события, мне всё хочется добраться до главного, но миновать подробности тоже нельзя — каждая из них очень важна, поэтому я иногда сбиваюсь.

Так вот, входная дверь в подъезд дома была открыта. В подъезде висел некролог. Почтовые ящики в два ряда, некоторые без замков, «рисунки» на стенах. На площадке первого этажа переполненное мусорное ведро, рядом цветы в больших консервных банках. В единственную квартиру на этом этаже ведёт коричневая обитая дерматином дверь без таблички и звонка, рядом с ней на полу стоптанные старые тапочки. Площадка подметена. На мозаичном полу ни одной соринки — видно, что тут каждый день работают метлой.

Я поднялся по лестнице на второй этаж, где вкусно пахло жареной картошкой. Здесь две квартиры, двери под углом одна к другой, и снова цветы вдоль поцарапанных стен. Котёнок лакает молоко из пластмассового блюдечка. Поглядел на меня, тихо зашипел и опять опустил усы в молоко. Похоже, что в доме живут люди, недавно прибывшие из села. Однако нет, третий этаж опроверг это скоропалительное суждение: на одной из дверей красуется медная табличка: «Семейство инженера Стаматова». Соседняя дверь без всяких опознавательных знаков, но на ней тот же некролог…

Пока я раздумывал, в какую дверь позвонить, палец сам нажал на звонок к Стаматовым. Но квартира молчала. Тогда я решил спуститься напёр— вый этаж, к стоптанным тапочкам и мусорному ведру. Подумал, что, если я поведу себя хитро, хозяева квартиры мне всё расскажут про «опечаленных» соседей Стаматовых. Ну, а не захотят — что делать, придётся вытаскивать документ. Хотя — я хорошо знал это по опыту — крестьяне, переселившиеся в город, вовсе не падают ниц перед удостоверением.

Это я так думал, но что-то во мне просто возмутилось: «Трус несчастный! Постыдился бы, а ещё погоны носишь! Тебя что, некролог напугал? Почему бежишь прочь? Немедленно звони, и, если откроют, скажешь самым обыкновенным голосом: «Извините, пожалуйста, за беспокойство. Недавно сюда вошла девушка, мне нужно кое о чём её спросить». И в зависимости от ответа…» — «А если вместо несчастной матери, или ещё кого-то из близких погибшей на пороге возникнет она сама, моя таинственная пассажирка? — возразил другой внутренний голос. — Тогда что, конец загадкам?» Как бы не так! Конечно, она может раскричаться, даже затопать ногами: «Что пристаёте? Убирайтесь! Сейчас позову милицию!» и так далее»…

Чуть успокоившись после этих «внутренних монологов», я ещё раз посмотрел на изображение Эмилии, окончательно убедился, что не ошибаюсь, и — нажал кнопку звонка. Вымерли все в этом доме, что ли? Я приложил ухо к двери с некрологом — гробовая тишина. Но ведь вошла же куда-то девушка! Значит, надо звонить в каждую квартиру. Впрочем, может быть, она вышла через чёрный ход, думая, что я буду её преследовать своими предложениями пообедать вместе? Интересно, есть ли в этом доме чёрный ход? Хотя есть ли, нет ли — всё равно уже поздно, её давно и след простыл. Всё же я решил поискать здесь и начал сверху — с чердака…

Гео глубоко вздохнул и закурил новую сигарету. Цыплёнок отметил, что сделал он это почти машинально, весь поглощённый рассказом.

— Ни одна из комнат на чердаке не годилась для жилья, — продолжал Гео. — Все двери были закрыты, кроме последней справа. Я вошёл в неё и увидел окошко, которое выходило прямо на черепичную крышу. Оно было приоткрыто, паутина на нём разорвана. Но, увы, никаких следов пребывания человека. Я спустился ниже, на пятый этаж. Тут услышал в квартире шум и забарабанил кулаками в дверь. Долго не открывали. Наконец вышла бабуся, которая оказалась глухой, так что спрашивать её о чём-либо было бесполезно. На четвёртом этаже тоже никого не было — ведь в это время дня все, как правило, на работе. Значит, оставался первый, где пахнет жареной картошкой, у двери стоят тапочки и мусорное ведро, и второй, где котёнок лакает молоко.

Котёнок умывался у пустого блюдца. Только я позвонил в дверь, она тут же распахнулась. В проёме стоял человек в одних тренировочных брюках, босой, с припухшими веками и всклокоченными волосами с проседью. Даже если бы он не сказал, что вернулся с ночной смены, я бы сам догадался об этом. Он, как выяснилось, подобрал котёнка, когда шёл с завода, уже третий раз наливает ему молоко, никак не накормит жадюгу, мяукает, спать не даёт. Потом сообщил про «обувки». Соседи регулярно устраивают ему этот «номер» — только он выставит «обувки» за дверь, они тут же выбрасывают их. «Некультурно! Мы не на селе!»

— Совсем недавно обувки были здесь, — он указал на половичок у двери, — когда я наливал молоко…

— Что значит недавно? — попытался я уточнить. — Пять минут назад, десять, пятнадцать?

— Откуда я знаю, я на часы не глядел, — ответил он, зевая во весь рот.

— Внизу, на первом этаже, тоже стоят тапочки у двери. Почему их не выбросили?

— Не смеют. А я человек тихий… — Вдруг он пристально посмотрел на меня и нахмурился: — А что вас интересует?

И тут я соврал — сказал, что я журналист, что хочу описать разные человеческие судьбы обитателей улицы Леонардо да Винчи, причём меня интересуют не только счастливчики, которым в жизни везёт во всём, но и неудачники — пусть читатель увидит и поймёт, что за каждой стеной может скрываться драма, трагедия, глубокая неизбывная скорбь…

— Вот, представляю себе, — как можно более «естественно» вставил я, — что чувствует мать этой девушки с третьего этажа. Потерять дочь всегда ужасно, но когда дочь в расцвете юности, когда ей всего восемнадцать лет — как матери и отцу жить после этого!.. Я позвонил к ним в квартиру, но мне не открыли. Может, сходить на работу к матери, к отцу, как вы думаете?

— Смысла нет, вы никого не найдёте.

— Да? А почему, я не совсем понимаю.

— Мать за решёткой, отец работает в Алжире. Других детей у них нет. Да и разведены они бог знает с какого времени. — Он оглядел меня с головы до ног весьма недружелюбно — видно, подумал: «Всегда эти журналисты лезут в душу», потом пробормотал сонно: — Может, хватит?

Я прикинулся дурачком, который не видит дальше собственного носа, а главное, не понимает реакции собеседника, и продолжал расспрашивать так, словно не мне одному, а нам обоим было очень приятно и полезно вести этот разговор.

— А за что мать попала в тюрьму?

— За что человек попадает туда? — мой собеседник потёр друг о друга большой и указательный пальцы правой руки. — Она была кассирша в сберкассе.

— Вот бедняжка! Столько несчастий сразу… А вы какого о ней мнения?

— Откуда я знаю… Женщина одинокая, растила дочь. Эми уже кончила школу, должна была в вуз поступать. Во всяком случае никто из соседей не мог предположить…

— Вот-вот, это уже мнение. И, скажем, если бы вас пригласили в суд…

— Но меня не пригласили! — Ночная Смена подчёркнуто зевнул и взялся за ручку двери.

— Ещё буквально одна минута, и я вас отпущу спать. В некрологе есть стихотворение, из которого я понял, что Эмилия утонула, правильно?

— Да, в море. Мать её была уже в тюрьме.

— Значит, хоть в этом судьба пожалела её — она не увидела тела дочери…

— Никто его не увидел.

Так мы добрались до того, что, мне показалось, может быть самым существенным: труп Эмилии не был найден. Я даже вздрогнул, когда Ночная Смена сказал мне об этом. Но только я приготовился выжать из него ещё кое-какие подробности, как он довольно резко оборвал меня: «Спросите об этом у семейства Стаматовых!» — и тут же добавил, что Нелчиновы и Ста— матовы не только живут рядом и были образцом добрососедских отношений, но после развода родителей Эми стали как бы одной семьёй: на Первое мая вместе, на Новый год вместе, вечером кофе и телевизор то у одних, то у других.

— А сейчас, — закончил он не без злорадства, — Стаматовы на курорте в Чехии и не писали, — он выделил эти слова, — когда вернутся.

— Кто же позаботился о некрологах? — я здорово научился изображать ничего не ведающее нахальство. Мне просто необходимо было узнать хоть что-нибудь ещё, ну, например, о родственниках, о близких и друзьях несчастной семьи. Но не тут-то было!

— Хм, когда дело доходит до некрологов, тут мы все легки на подъём… — с этими словами Ночная Смена схватил котёнка, вошёл в квартиру и захлопнул дверь перед моим носом.


— Хочешь ещё кофе? — предложил Цыплёнок. Было ясно — ему что-то пришло в голову.

— Спасибо, товарищ майор. Я наконец-то завершил свой длинный рассказ. Наверно, утомил вас? Вообще-то мне хотелось ещё поговорить с жильцами первого этажа, потом заехать к пловдивским коллегам из криминального отдела милиции[8], но…

— Но мне необходим ещё кофе! — Цыплёнок оглянулся и махнул рукой официантке.

— Но мне всё вдруг опротивело… — грустно сказал Гео. — Может быть, потому что я с детства не выносил, когда ругают кого-то. А на первом этаже именно так и было. Ведро уже не стояло здесь, дверь в квартиру оказалась широко распахнута, и оттуда неслось: «Какого чёрта ты тут мотаешься у меня под ногами, еле поворачиваешься! Ты что, думаешь, я двужильная, а? Как тресну сейчас, тогда узнаешь!..» До сих пор у меня уши болят от этого крика. Что касается чёрного хода — через него можно попасть прямо на соседнюю улочку. Конечно, это очень удобный способ избавиться от назойливого ухажёра… Да, мне всё вдруг опротивило, — тихо повторил Гео, — и я решил, что это сходство — плод моего больного воображения. В общем, никакой милиции, никакого отеля «Тримонциум», где я раньше решил переночевать, чтобы наутро взяться за это дело со свежими силами… А теперь жалею. Надо было остаться. Ну хорошо, коллеги могли посмеяться надо мной, могли даже подумать, что я слегка свихнулся и гоняюсь за привидениями, но по крайней мере у меня самого совесть была бы чиста. — Гео уставился в одну точку на стене. Видно было, что рассказ утомил его. — Я всё вспоминаю её глаза. И на отдыхе не мог бы найти себе места…

Обычно, когда Гео Филипов о чем-нибудь рассказывал своему начальнику, тот не только молча внимательно слушал, но буквально впивался в каждое его слово, а потом подводил итоги всем соображениям, возникавшим по ходу рассказа. В этот раз Цыплёнок тоже слушал внимательно и даже вставлял какие-то реплики, что с ним бывало не так уж часто, но с выводами не торопился. Его осторожность была понятна: независимо от его доброго и уважительного отношения к младшему товарищу, способному криминалисту, то, что рассказал Гео, весьма походило на мистику.

— Ну допустим, — в раздумье, как бы нащупывая твёрдую почву, начал майор, — ты не ошибся: Эмилия на некрологе и «твоя» живая девушка похожи как две капли воды. Естественно возникает вопрос: имеет ли живая что-либо общее с той, из небытия? И ещё: что нужно было «твоей» девушке в доме на Леонардо да Винчи? Она вошла, вернее, судя по твоему рассказу, вбежала туда случайно или-с определённой целью? Куда она исчезла, если действительно исчезла? А если предположить, что она не исчезала? Мне кажется маловероятным, — что ты напугал её, хотя ты так старательно убеждал меня в этом. Что-то не очень ты похож на Дон-Жуана…

— Так вы считаете, — поспешил Гео, будто не замечая иронии майора насчёт его донжуанских, возможностей, — вы считаете, что она всё время была в квартире с некрологом?

— А почему бы и нет?

— И у неё были причины не открывать?

— Именно так. Удивительно, что тебе это не пришло в голову.

— Приходило, приходило. Но эта мысль казалась мне просто невероятной.

— Ну хватит об этой девушке. Поговорим о другой — об Эмилии. Значит, она единственная дочь. Родители разводятся, мать и дочь остаются вместе, отец уезжает на работу в Алжир. Потом мать попадает в тюрьму, и там получает страшную весть. Она не присутствует на похоронах, даже если бы её и пустили, потому что труп не найден. Но вот что интересно: после ареста матери Эмилия одна жила в квартире или её приютили какие-нибудь родственники, которые, может быть, захотели заменить ей родителей? И как она поехала на море — одна или с кем-то? На какие деньги? Был ли кто-нибудь с ней рядом, когда она утонула? И вообще, что она за девушка — серьёзная или вертихвостка какая-нибудь?

— Я понимаю вас, — Гео опустил голову. — Вы не зря меня упрекаете. Я действительно виноват… Но если вы решили, давайте займёмся дёлом серьёзно.

— Займёмся? — Цыплёнок громко рассмеялся, и напряжение наконец разрядилось. — Тогда попроси у генерала, чтобы он и мне дал отпуск!

— Значит, «выхожу один я на дорогу», как сказано у Лермонтова…

— Единственное, что я могу для тебя сделать, — это позвонить начальнику криминального отдела в Пловдиве, он мой друг.

— Не так уж много…

— Хорошо, буду сам время от времени интересоваться твоими достижениями.


Гена, супруга Гео Филипова, была, в отличие от мужа, женщина полная, чуть рыхлая, однако ещё достаточно привлекательная. Зная это, она держалась с мужем требовательно и покровительственно. У них был пятилетний сынишка Гошо, из-за которого Гена осталась в Софии и Гео вынужден был один отправиться на море (доктора нашли у мальчика что-то вроде ревматизма).

— Это он вытащил тебя из Созополя — Цыплёнок, да? — Гена на самом деле очень радовалась возвращению мужа, но оставить ехидный тон было выше её сил.

— Нет, я сам захотел вернуться. — Гео ясно сознавал, что, пока жена не узнает всего, что ей требуется, она не оставит его в покое.

Выслушав краткое изложение пловдивской истории, Гена зашумела:

— С ума сошёл! Ты что, посмешищем стать хочешь?

— Я очень прошу тебя — никому ни слова, — взмолился Гео. — Будем знать только мы трое — я, ты и Цыплёнок. Потому что посторонние и вправду могут подумать, что мне солнце в голову ударило… — и улыбнулся своей обычной непринуждённо-спокойной улыбкой, бесившей самых уравновешенных собеседников.

Дом, где они жили, был очень похож на тот, в Пловдиве. Квартира — тоже на третьем этаже — состояла из одной комнаты и холла, который мог сойти и за вторую комнату; окна выходили на маленькую улочку, невероятно напоминавшую облепленную некрологами улицу Леонардо да Винчи.

На следующий день Гео уже полностью был похож на себя: свежевыбрит, отутюжен, рубашка сияет чистотой, выражение лица невозмутимо-доброжелательное — никаким рентгеном не высветить, что у него на душе. Он набрал номер домашнего телефона Цыплёнка и тут же услышал его высокий голос.

— Езжай, — коротко не то приказал, не то посоветовал майор. — Там тебе окажут полное содействие. И даже не будут ни о чём спрашивать.

— Именно это я и хотел услышать.


Опять солнце, опять жара, но теперь старый раздрызганный «Запорожец» двигался без прицепа, и Гео безжалостно пришпоривал его. Сбавил скорость только тогда, когда приблизился к месту, где взял девушку, — он запомнил это место благодаря высохшему кривому дереву, возле которого она стояла. Чуть прикрыв глаза, Гео стал постепенно восстанавливать в памяти всю картину — не потому, что надеялся ещё вспомнить что-нибудь и таким образом хоть на миллиметр приблизиться к разгадке, а просто так — в конце концов, всё начиналось здесь. Она ведь спокойно могла сесть в следующую машину, и тогда ему не пришлось бы второй раз мчаться по раскалённому шоссе до Пловдива и ломать голову над этим проклятым ребусом.

Вот он будто снова видит её: сжатая в кулак рука поднята вверх, большой палец отставлен вправо — так делают путешествующие автостопом во всём мире, но у неё это получилось как-то неестественно или, скорее, неуверенно. Высокая, стройная, в обтягивающих тонкую фигуру джинсах. И первое ощущение шока от её тёмных угрюмых глаз, в которых, как прикованный навечно к кровати больной, лежит старое горе, скрываемая от мира скорбь… Странная девушка — странный выбор. Предпочесть едва передвигающую колёса развалюху быстрым и удобным «Ладам», «Волгам», «Фиатам»… Может, действительно на неё произвёл впечатление несчастный кузнечик с огромной белой бабочкой на приколе? Пожалуй, это тоже подтверждает её склонность к необычному. Собственно, такими же — странными, необычными — были и её тяжёлое молчание, и внезапное бегство из машины, и загадочное исчезновение из дома на улице Леонардо да Винчи. Ну ладно, живы будем — узнаем!

И Гео включил первую скорость. Встречный ветер раздул надетую на голое тело рубашку из первоклассного хлопка, остудил горячую кожу. Гео снова чувствовал себя отдохнувшим и готовым к работе.

В Пловдиве он получил номер в отеле «Тримонциум», наскоро проглотил тарелку супа в ближайшей закусочной и пошёл искать данный ему Цыплёнком адрес. К пловдивским криминалистам он явился не переодевшись и был встречен с некоторым недоверием. Начальник отдела, пристально оглядев его с головы до ног своими светлыми прилипчивыми глазами, даже подумал: «И этот разодетый петух — первый помощник моего софийского друга?»

— Для нас и для варненских коллег это дело уже закрыто, несмотря на то что положенных трёх лет со дня исчезновения лица ещё не прошло, — сухо сообщил полковник. Воцарилось молчание. Полковник ещё раз пристально посмотрел на Гео: — А в чём, собственно, вам требуется помощь отдела?

Гео ответил не сразу. По строгому лицу полковника он понял, что тот считает его молчание признаком дурного воспитания: уж если ты пришёл к нам и мы обещали тебе поддержку и помощь, разумеется в пределах возможного, то изволь по крайней мере объяснить причину интереса к делу.

— Мне хотелось бы узнать некоторые подробности. — Гео понял, что именно не понравилось полковнику, и решил исправить положение. Сначала всё, что касается трагической гибели Эмилии Нелчиновой. Полагаю, следствие велось в Варне и были допрошены очевидцы, не так ли?

— Завтра дело будет у вас.

— И второе. Я хотел бы попасть законным порядком в квартиру на улице Леонардо да Винчи. Если можно, немедленно.

— Вы хотите сказать, — усмехнулся полковник, — что, если с нашей стороны или со стороны районного Совета депутатов (потому что это, по сути, его дело) появятся препятствия, вы с ними не посчитаетесь, мы и ахнуть не успеем, как вы окажетесь в квартире?

— Я так не говорил, — спокойно ответил Гео и наклонил голову, безмолвно благодаря за подсказку.

— Хорошо, хорошо, мы и это уладим. Что ещё?

— Пока ничего.

И они разошлись, понимая друг друга лучше, чем в начале встречи.

Через час Гео Филипов медленно шёл по улице Леонардо да Винчи, как человек, которому предстоит выполнить неприятную обязанность. Он внутренне готовил себя к незаконному проникновению в квартиру (если его «накроют», когда он вставит ключ в дверь, он скажет, что направлен сюда из районного Совета для проверки водопровода или электричества или ещё что-нибудь придумает). Не делает ли он всё-таки ошибку? А вдруг местные власти узнают, что он влез сюда без бумаги с двумя обязательными подписями? Глядя прямо перед собой, Гео миновал фонарный столб, от которого он тогда отлепил некролог, прошёл он и другой столб, врезавшийся в память тем, что с него смотрели те же самые глаза, которые он только что видел на лице живой девушки. Открыл парадные двери дома, так похожего на его дом в Софии. Всё те же старые почтовые ящики без замков, исцарапанные гвоздями стены. Пусто, тихо. На первом этаже у коричневой дерматиновой двери всё те же тапочки, только ведра нет. Цветы в больших консервных банках, видимо, только что политы. За дверью слышался шум. Поднимаясь по лестнице, Гео усмехнулся: на обратном пути он обязательно позвонит в эту дверь, не пройдёт мимо, как несколько дней назад. Или снова поговорить с этим бирюком — Ночной Сменой?

На втором этаже не было ни котёнка, ни его блюдца. У двери красовались совершенно новые мужские домашние туфли. Стало быть, Ночная Смена твёрдо стоит на своём: никто и ничто не заставит его убрать «обувки» с их законного места перед дверью, пусть хоть сто раз их выбрасывают некультурные соседи. Гео с трепетом в душе поднялся выше. Третий этаж молчал, казалось, ещё более тягостно, чем прежде. В чёрных глазах Эмилии — горе и гроза. Гео нажал кнопку звонка. В квартире раздался резкий звук, после которого тишина показалась ещё более угнетающей. Прежде чем заняться замком немой квартиры, он на всякий случай позвонил в дверь Стаматовых, но и там всё было тихо — видно, семейству инженера очень понравилось в Чехословакии.

Квартира Нелчи новых встретила его враждебным сумраком.

Нетрудно было догадаться, что нога человека не ступала сюда бог знает сколько времени — в этом он окончательно убедился, увидев свои следы, отпечатавшиеся на тёмно-вишнёвом паласе в холле. Воздух в квартире был затхлый — конечно же, её очень давно не проветривали.

Гео прошёл по тесному коридорчику, отворяя все двери. Хозяйки, видимо, были чрезвычайно опрятны, это чувствовалось даже сейчас. Вот небольшая комната, которая, скорее всего, принадлежала Эмилии. С неё Гео и начал подробный осмотр. Светлые шторы затеняют окно. Ученический стол, новый гардероб, застланная покрывалом низкая тахта с ящиком в изголовье, в ящике одеяло, пёстрая простыня и пододеяльник; возле тахты небольшой низкий столик со стеклом, два мягких табурета; на столике приёмник «Симфония» со сломанными клавишами — похоже, хозяйка очень нервно включала и выключала его. Нигде никаких книг, учебников, тетрадей. Можно, предположить, что кто-то унёс их отсюда вместе с картинами, от которых остались чёткие, не выгоревшие пятна на обоях. В гардеробе, наоборот, полно разной одежды, И зимней и летней, на некоторых вещах иностранные фирменные знаки. Особенно бросались в глаза два длинных платья: одно — снежно-белое с вышивкой на воротничке и рукавах, очень похожее на свадебное, другое — из светло-лилового шёлка, с бархатными бантиками на груди. Гео представил себе, как прекрасна была Эмилия на выпускном вечере, какой принцессой выглядела среди одноклассниц. Но почему все вещи измяты и в беспорядке валяются на дне гардероба, тогда как во всей квартире царят порядок и аккуратность? У Гео создалось впечатление, что хозяйке одежды внезапно пришла в голову какая-то мысль или она получила внезапное известие и бросилась вон из дома, не успев даже навести порядок в шкафу. Гео поднял с пола упавшее нейлоновое покрывало, прикрыл им вещи, затворил дверцы шкафа и двинулся в кухню.

Здесь он убедился, что первое впечатление было абсолютно правильным: в кухне красота и уют. Скорее всего, это было любимое место хозяйки, которым она гордилась и где отдыхала. Электроплита «Мечта», большой холодильник, широкая металлическая мойка, ряд висячих бледно-жёлтых полок, тостер на яркой салфеточке в углу кухонного стола, уютный деревянный сундучок, покрытый тканой дорожкой, пухлые подушечки, русский обогреватель на подставке… Тут никто ничего не трогал, всё было оставлено в таком виде, как при хозяйке, которая ревностно поддерживала здесь идеальную чистоту и порядок. Теперь на блестящих приборах, на холодильнике к плите осел тонкий, едва видный слой пыли (Наверное, хозяйка в тюрьме не раз принималась плакать, представляя себе картину заброшенности и запустения в своей любимой кухне. Но в таком случае Эмилия, оставшись одна, ела где-то в другом месте? Хватало ли ей денег, которые присылал отец? Должно быть, хватало. Заграничные вещи — это, конечно, от него, жалел дочку после несчастья с матерью.

Ванна обложена серой плиткой. На двери висят два одинаковых купальных халата. Пустой пластмассовый тазик посветлел от сырого воздуха, а губка, лежащая на шланге душа, наоборот, потемнела и сморщилась. Гео уже выходил из ванной, когда взгляд его упал на аптечную бутылочку, стоящую среди зубных щёток, паст, шампуней — всё это отражалось в зеркале над умывальником. Бутылочка показалась Гео знакомой. Он отвинтил крышку, и на ладонь упали две белые таблетки — точно такие же, какие иногда употребляла его жена. Бутылочка была почти полной — видно, хозяйка не довольствовалась этим слабеньким дневным транквилизатором, ей требовалось более сильное успокоительное средство. Гео заглянул в домашнюю аптечку, висящую на стене ванной, — так и есть, коробка от мощного лекарства пуста.

В холле Гео довольно долго рылся в книгах — болгарские и русские классики, известные современные писатели. Книг было много, всё сплошь красивые дорогие издания. Вдруг среди томов он обнаружил семейный альбом, который засунули так глубоко, что даже хозяева вряд ли смогли бы быстро извлечь его из «тайника». Гео раскрыл альбом, перевернул несколько картонных листов. Увы, фотографий Эмилии он нигде не нашёл, их без; жалостно и скорее всего поспешно выдрали — кое-где даже оказались повреждены «уголки». Зато фотографий матери было много. Округлое молодое лицо, короткие каштановые волосы, обаятельный курносый носик, наивные светлые глаза. Но выражение лица удивляло озабоченностью, так не шедшей к общему, облику. Гео никогда бы не поверил, что эта женщина могла что-то украсть. «Мама Кристина возле ЦУМа», «С мамой Кристиной на Витоше» — это подписи под фотографиями, впрочем, от второй осталась только половина. Значит, мать зовут Кристиной. Но почему же мать и дочь так не похожи друг на друга? Может, Эмилия в отца? А его изображения были изъяты из альбома гораздо раньше — видно, после развода, от них остались лишь пустые места.

В холле — старый телевизор «Опера», кушетка с просевшими пружинами, два потёртых кресла, круглый стол с толстыми ножками, покрытый вышитой скатертью местного производства, двустворчатый гардероб, скрипящий всеми суставами при открывании или закрывании. Вообще, кроме богатой библиотеки и тёмно-вишнёвого паласа, всё в этой квартире говорило о том, что средства, сколько их было, шли главным образом на оборудование кухни — святилища Кристины — и отчасти комнаты Эмилии. И тем не менее в холле вполне можно было принять гостей, посмотреть телевизор, выпить кофе с соседями. Потом, когда Стаматовы уходили к себе, мама Кристина вытаскивала из гардероба тюфячок, простыню и одеяло — и холл превращался в её спальню. Утром она, само собой разумеется, вставала раньше Эмилии, готовила завтрак, подходила к гардеробу, раздумывала над тем, что надеть на работу. А какой у неё был выбор? Гео раскрыл створки гардероба — там висело несколько платьев из недорогих тканей, два костюма, две-три блузки и юбки — всё готовая, купленная в магазине продукция. Гео больше всего поразило бельё Кристины: старенькое, зашитое-заштоланное, оно говорило о том, что эта молодая ещё женщина поставила крест на волнениях души и тела и напрочь отбросила возможность личной жизни. Почему же так рано? Ясно: всё для неё, красавицы-дочери» чтобы она ни на минуту не почувствовала, что растёт без отца. К тому же, наверно, Кристина любила своего бывшего мужа… Да, многое мог рассказать гардероб, а Гео был весьма внимательный наблюдатель. Но па сегодня довольно впечатлений, пора уходить.

Было уже поздно, и Гео хотелось побыстрее проскользнуть мимо квартир на двух нижних этажах. Но не тут-то было.

— Эй, журналист! — Ночная Смена казался удивлённым и вроде бы даже обрадованным. — Что, продолжаете изучать?

— Вот решил проверить, не вернулись ли Стаматовы из Чехословакии…

Размахивая ключами и позванивая ими, Ночная Смена стал быстро спускаться на первый этаж, при этом его широкие брюки почти подметали лестницу. Гео надеялся; что ему удастся пробраться к выходу, но на площадке первого этажа широкие брюки преградили ему путь.

— Позвоню соседке, может, она что посоветует вам, — и, не дожидаясь ответа, мужчина нажал кнопку звонка: — Райка! Райка!

Дверь распахнулась в тот же миг, будто там только того и ждали. На пороге показалась женщина в косынке с плоским лицом и плоской грудью, без возраста, из тех, у кого никогда не бывает ни первой, ни второй, ни даже третьей молодости.

— Извини за беспокойство, Рая, — Ночная Смена торопился объяснить обстоятельства прежде, чем соседка раскроет рот-щёлку и набросится на него с требованием новостей. — Этот товарищ — журналист, он хочет написать о Нелчиновых в газету.

— Про кого писать?! — женщина не хотела верить. В её круглых глазах отразилась буквально заливавшая её злость и на предмет интереса Гео, и на него самого — разодетого, прилизанного франта. — Ну и пусть пишет, газеты-то надо же чем-то заполнять!

Гео, изобразив одну из самых своих обаятельных улыбок, начал терпеливо объяснять ей:

— Бывает так: снаружи посмотришь — гладкие, спокойные стены, а за ними часто — скорбь, драмы, даже трагедии.

Ему очень хотелось расположить женщину к себе, но она даже не дослушала его:

— И нашёл Нелчиновых! Да я бы, ежели судьёй была, не три, а тридцать три годика прописала ой! Ишь, богородицей прикидывалась. Аккуратистка — за уборку первая платила или если испортится что…

— А бывший её муж?

— Бабник! Как появится студентка какая в доме — облапает её тут же, на лестнице. — Рая со злостью посмотрела на Гео: «Может, и ты по этой части?»

— Мы знаем правило: о мёртвых или хорошо, или ничего, но давайте его сегодня нарушим, ладно? Что вы можете сказать об их дочери, об Эмилии?

— Шалавая!

Гео усмехнулся:

— А что в ней было шалавого?

Соседка запнулась. Видно было, как она пытается привести мысли в порядок. Ей это не удавалось, и она явно сердилась, потому что не могла, как до сих пор, прицельно стрелять словами.

— Ну ладно, вы продолжайте, а я пойду, мне на работу пора. — Ночная Смена неожиданно махнул рукой, повернулся и быстро побежал вверх по лестнице.

Рая ещё раз подозрительно оглядела Гео с ног до головы и, внезапно сменив гнев на милость, позвала в квартиру.

В прихожей мебель стояла в беспорядке, «лицом» к стене, к углу прижался свёрнутый в трубку ковёр. Рая объяснила, что они с мужем чинят паркет — конечно же сами, мастеров приглашать дорого. Прошли в кухню. Рая чуть размякла — ещё бы, тут она хозяйка — и даже угостила Гео вареньем из айвы. А когда он от. души похвалил варенье, решила сварить кофе и разоткровенничалась. Они с мужем из Пернишского округа — если он бывал там, наверняка помнит их село Дебел и Лак, близко от «водохранилищу». Муж её на железной дороге служит, вот их и сунули сюда, даже не спросили, хотят они этого или нет,

— Но это же прекрасно — жить в Пловдиве! — польстил ей Гео. Плоское лицо Раи прояснилось. — Так что же шалавого было в этой несчастной Эмилии — так, кажется, её звали?

И тут, размышляя, Рая нашла точное слово:

— Всё!

— А если конкретнее?

— Дикая она была, дикарка, понимаешь? Сызмальства дикая. То сотрёт подмёткой рисунки с асфальта, что дети делали, то проткнёт им мяч гвоздём, то просто побьёт без всякой причины. А как спросишь их, кто у вас главный, лидер по-нынешнему (Рая гордо произнесла это слово: дескать, знай наших!), — все как один: Эмилия, Эми, Эмочка! Ну, а как девицей стала, ты бы поглядел: идёт важная, надутая — вот-вот лопнет, смотрит тебе в глаза и молчит, на улице никого не узнает, проходит мимо — ни с кем ни слова, принцесса! Чего заносишься, чего выставляешься, а? А то я не знаю вас! Задницу нечем было прикрыть, пока не… Всё её мать виновата, Кристина эта, «богородица». Только про неё не надо говорить, а то меня сейчас удар хватит. Подумаешь, одна осталась! Ну и что? Многие остаются без мужа — так надо себя не помнить?

— Значит, всё это началось после развода? — вставил Гео, воспользовавшись короткой паузой, которую сделала разволновавшаяся Рая.

— Да нет, не совсем так. Кристинка и раньше её как куклу наряжала, но когда Дишо навострил лыжи в Алжир ребёнка делать своей мадаме, тут она будто совсем сдурела. Ни в чём девчонке отказа не стало. Я его не оправдываю, Дишо этого, таких на куски резать надо, но ежели ты целый день слышишь одно только нытьё да рёв — как тут не убежать? Ну ладно, дитя нервное, беспокойное, болеет часто, но у тебя, женщина, муж в доме, что же ты носишься только с ребёнком, а на мужа никакого внимания? Я так и говорила Кристинке, но это всё равно что стенке говорить. «Привет, Райка, как дела?» — и бегом прочь, будто корова языком слизала. А знаешь почему? Я, видишь ли, первая сплетница в квартале. А ты кто такая, а? Уголовница, воровка ты, вот кто!

— Может, вы знаете, как Эмилия утонула? — Гео выпил кофе и вертел в пальцах тонкую чашечку, вглядываясь в слой гущи на дне. — Это правда, что не нашли?

— Правда. Тут разные сказки рассказывают… Говорят, сама она положила конец своей жизни. Ходили они с отцом вечером по мосту, тут она в какой-то момент разбежалась и — бух в тёмные волны… Я спрашивала у брата Кристины, он в Софии живёт — глупости, говорит, чего только не выдумают люди, Эма поскользнулась на мосту и упала в воду, вот и всё. «Но неужто не было там никого, кто бы помог ей? Этот тюфяк Дишо, отец её, почему не прыгнул следом за ней?» — «Потому что он не умеет плавать. Кричал, звал — никого вокруг. Позже появились люди, но где там, от нёс ни следа. Отнесли её волны. Высоченные, до неба доходили».

— А сама Эмилия умела плавать?

— Только что не шла ко дну. Так её парень говорил, я слышала. Я и его спрашивала про мост. То же самое — поскользнулась. А сам заставил отца своего, большой начальник у него отец, звонить в Варну и в нашу милицию ходил. «Какой смысл им врать мне?» — а сам смотрит на меня и вижу: не верит тому, что говорит.

— Погодите, Рая, вы совсем меня с толку сбили. Какой парень, какой начальник?

— Её, её парень! Этакий верзила, уши у него торчат. «Эма, детка, говорю ей, ты прости, что я вмешиваюсь, но это что же — ребята нормальные повывелись? Была бы я твоей матерью, я бы его на пушечный выстрел не подпустила к тебе!» А она этак свысока поглядела на меня: «Простите, вы что-то сказали?» Кукла! Это я уж потом узнала про его отца. Заместитель председателя, квартиры раздаёт, дачи. То-то же, думаю, невелика важность, что уши ослиные. А они таскаются с утра до вечера, он её в школу провожает и из школы домой, жмутся тут у входа. Браво, думаю, Кристина! Хорошо рассчитала. Но арифметика её вышла никудышной, ошиблась она в расчёте-то. А как попала она в тюрьму, знаешь что получилось?

— Могу только предположить, — пожал плечами Гео. — Парень бросил Эмилию. Может быть, даже сам папа-начальник настоял. Верно?

— Эх ты, джурналист! Всё наоборот — она его бросила! Значит, это она, Кристина, выбрала парня и её заставила… Шалавая не шалавая, но Эми знала себе цену: самая красивая девушка в Пловдиве! Она только покажется на улице — и все вы, мужичьё, шеи ломаете, глядя ей вслед.

— Вот тут я вам верю… — задумчиво проговорил Гео и чуть прикрыл глаза, будто пытаясь восстановить перед внутренним взором какую-то картину.

— Так ты её видел? — Как ни была Рая занята своим рассказом, она вдруг пристально поглядела на Гео — что-то в его тоне насторожило женщину.

— И да и нет… Я видел некролог, — как можно спокойнее объяснил он.

— Снимок — ерунда. Ты бы увидел её как есть! Не дружили мы с ней, но чтго кривить душой. Стройная как тополь! А глаза — сожгут тебя и пепел развеют!

— Возможно, даже наверняка это так. Но почему вы решили, что именно она его прогнала?

— «Решила»… Поняла я это! Молодые как? Поссорятся из-за чего-то, а завтра всё пройдёт. Бедный парень! Круглые сутки стоял здесь, я уж подумала — он, наверно, и спать, и есть, и мыться-бриться бросил. Все вверх, на её окно смотрит. А она окно зашторила, в квартире сидит, никуда не выходит. От стыда ли, от тоски по матери, от упрямства ли? Выходила только в булочную, за хлебом. А он ждал её на углу, вроде бы случайно здесь оказался. Забегал то с одной стороны, то с другой, умолял её. А она — нет. Отвернётся, оттолкнёт его рукой, будто он муха какая-нибудь или комар, и идёт — такая важная, как царица. Потом притащился её папаша из Алжира и увёз её в Варну. Не помню, кто принёс новость в квартал — утонула, когда расхаживала с Дишо по мосту на Золотых Песках…

— Как зовут этого парня? — прервал её Гео.

— Не знаю.

— А его отца?

— На кой мне его имя? Я за выгодой не гонюсь, есть другие для этого.

— Догадываюсь, на кого вы намекаете, но если у Кристины только одно было на уме, зачем ей Нужна была касса? Ведь не сегодня-завтра Эмилия…

— Затем, что она была уверена — никто её не тронет. Поуди в сберегаловку, там тебе всё объяснят! Оборотень, притворщица, каких свет не видал! Брат её из Софии, так и тот, бедолага, клялся: «На кого угодно мог подумать, что украдёт, только не на неё!» Вот тут мы разговаривали с ним, на площадке…

— Из вашего рассказа я понял, что Эмилия жила одна после несчастья с матерью. Выходит, её дядя даже не позаботился о ней? Явился, когда уже ничем не мог помочь?

— Точно, точно. Сунулись в квартиру, завернули все вещи в кусок нейлона, ткнули в гардероб — и бежать прочь, с тех пор как сквозь землю провалились…

— Но тогда кто же расклеил некрологи по случаю годовщины смерти Эмилии? Может, какие-то другие родственники?

— Как бы не так! Он расклеил, парень её. Недавно это было. Пришёл как-то утром с ведёрком и кисточкой, пробрался в дом, как вор… Чего ему стыдиться? Пусть другие краснеют, которые пальцем не пошевелили. Вот вы, журналисты, всё толкуете по телевизору про молодёжь — такая она, сякая. Так ведь всё от человека зависит. Может, сын лучше отца вырос, разве не так

— Честно признаюсь, вы здорово меня удивили. Такие чувства в наше время… Я должен обязательно найти, этого парня, обязательно!

— А это нетрудно, ты узнаешь его по слушалкам. Как увидишь на улице ослиные уши — он это!

— Любопытная комбинация! — рассмеялся Гео. — Самая красивая девушка и самые длинные уши. Ну, спасибо вам за всё. — Он почти нежно похлопал Раю по руке, истёртой добела мытьём посуды и стиркой. — И за ваши рассуждения тоже… — Гео достал из заднего кармана брюк маленькую записную книжечку и открыл её на букве «Р». — Я хочу записать ваши координаты: Рая, а дальше?

— Ты лучше запиши тех, наверху, когда вернутся из Чехословакии. Я не говорила тебе? Их водой было не разлить с Кристиной и покойной, земля ей пухом…

Полковник сдержал слово — на другой день к вечеру дело Эмилии было уже на руках у Гео. А до этого он ничем не занимался, если не считать беспокойных блужданий по улицам Пловдива, во время которых — где-то в глубине души у него таилась надежда — он мог бы случайно столкнуться со своей таинственной пассажиркой — двойником Эмилии. Он не знал города и шёл куда глаза глядят, но при этом не делал ни единой попытки остановить кого-либо из прохожих и спросить, например, куда ведёт эта улица, или что это за парк, или как называется эта площадь.

Почему же он вёл себя так странно? Неужели отказался от намерений поговорить с другом Эмилии? Он мог бы отправиться на место работы Кристины и из первых рук получить сведения о том, какое преступление она совершила, и так, между прочим узнать о ней самой. Фотографии в семейном альбоме отнюдь не подтверждали мнение соседки, но можно ли составить правильное представление о человеке, по его фотографиям? Надо бы ещё попытаться встретиться с бывшими одноклассниками покойной, узнать, был ли одноклассником длинноухий обожатель. Но ничего этого Гео пока не. предпринимал. Он ждал. Ждал, когда получит дело, что оно ему расскажет…

Ближе к вечеру он зашёл в криминальный отдел, взял сравнительно тонкую папку и вернулся в гостиницу. Не раскрывая и даже не взглянув на первую страницу, что наверняка сделал бы почти каждый ещё по дороге, он положил папку на сломанный телевизор и стал тщательно, не спеша переодеваться. Время от времени поглядывал на неё, предвкушая разгадку многих неизвестных, и снова отводил глаза. Потом, потом…

Он сошёл вниз, в ресторан, одетый почти как южноамериканец, впервые попавший в Париж: рубашка, галстук, модные туфли, даже длинные полупрозрачные носки — всё было подобрано в тон яркому летнему костюму, всё блестело новизной. Выглядел Гео на редкость элегантно. Его можно было принять за кинопродюсера или удачливого дипломата в начале карьеры, попавшего на это поприще благодаря аристократическому происхождению (спокойный взгляд, невозмутимое доброжелательное выражение лица подтверждали именно эту версию).

Гео сел за уединённый стол подальше от оркестра, заказал ужин. Народу в зале собралось уже довольно много, было шумно и дымно. Гео поверхностно и несколько отрешённо оглядывал публику и впрямь как иностранец, которому всё здесь интересно, но и всё чуждо. Лишь, один раз он «вышел из роли», когда его внимание привлекла шумная молодая компания — несколько юношей и высокая стройная девушка с блестящими чёрными волосами. Она стояла спиной к нему. Он весь напрягся, будто снова увидел убегающую Эмилию. Девушка повернулась. Весёлые глаза, белозубая улыбка, короткий задорный носик — нет, не она… Гео доел бифштекс, выпил крепкий кофе и, более не интересуясь ни компанией, ни чем бы то ни было ещё, поднялся к себе.

… Спустя три часа он встал, размял затёкшие мышцы плеч и спицу и отправился в огромную ванную. Вышел из неё освежённый, в яркой пижаме. Поднял телефонную трубку, но тотчас опустил её на рычаг… В гостинице стояла полная тишина: оркестр внизу давно замолчал, за окном не слышно было смеха и песен подгулявших пловдивчан — город спал… Он позвонит утром. В конце концов не такое уж это открытие, чтобы нарушать сон добрых людей. Гео вернулся к столу и снова — в который раз — погрузился в материалы дела, несмотря на то что в кармане пижамы уже шелестели странички скрупулёзно составленного отчёта. Ну о чём ещё может идти речь? Случай яснее ясного — самоубийство. Эмилия сознательно бросилась в море. Доказательство — написанная ею собственноручно короткая записка, найденная отцом под её подушкой в ту же ночь, через несколько часов после страшного несчастья: «Ко всем людям! Кладу предел своей жизни сама и добровольно; Эмилия».

Нелчинов приехал в Пловдив один, вторая жена его осталась в Алжире — ждала ребёнка. Он взял отпуск с единственной целью — поехать с дочкой на курорт, убедить её в том, что он её не забыл и никогда не перестанет о ней заботиться. В случившемся с матерью он ни в какой мере не считает себя виновным — ему и в голову не могло прийти, что Кристина падёт так низко! Если бы она написала ему или как-нибудь иначе сообщила: так, мол, и так, нам очень трудно, нужны деньги на репетиторов для подготовки Эми в институт, на платье для выпускного вечера — он немедленно выслал бы. Об их бедственном положении он узнал только в Пловдиве, из разговоров с друзьями — Стаматовыми. «Но если бы я даже прислал деньги, — заключил Нелчинов, — она бы ни за что на свете не приняла их, ни за что! Вот до чего доводят слепая гордость и упрямство!» Считает, что если он в чём и виноват, то только в том, что забыл, в каком классе Эмилия и когда она должна кончить школу, — он думал, что в будущем году и, следовательно, впереди ещё уйма времени, он выполнит свой долг как полагается, обеспечит её всем необходимым, а оказалось, что поздно, Он не оправдывается, нет, но ведь надо понять — он головы не поднимает от работы, ни дня ни ночи не знает, ведь он — технический руководитель нового строительства на территории посольства. «А про то, что Кристина в тюрьме, я узнал совершенно случайно от общих знакомых, которые приехали в Алжир. Я тут же попросил отпуск, потом поехал в Марокко, купил кое-какие вещи для дочери…» Эмилия, однако, не захотела даже посмотреть на них, не то что показаться в них на улице. И вообще держала себя чрезвычайно сухо, если не сказать — враждебно. На курорт? И слышать не хотела! «Никогда она не сможет простить мне развод и второй брак, даже если я на колени упаду и всё Марокко закуплю для неё!» А потом вдруг совершенно неожиданно, когда он уже почти собрался в обратный путь, дочь сама предложила поехать на Золотые Пески.

Остановились в шикарном отеле «Интернационал», близко от торгового центра. По рассказам служащих отеля, отец исполнял все желания и капризы дочери. Их часто видели с большими пакетами в руках, в ресторанах они заказывали дорогие блюда, Эмилия училась ездить верхом, они катались на яхте, ходили на эстрадные концерты и были очень милы и любезны друг с другом. Некоторые даже принимали их за влюблённую пару (что ж, возраст не помеха, сейчас такая разница — обычное дело, к тому же они внешне были совершенно не похожи, как ни странно). «А я слышала, как они ссорятся, — вносит диссонансную ноту в общий хор горничная этажа и твёрдо стоит на своём: — Да, милы и любезны на людях, но стоило им закрыть за собой дверь…» — «А о чём они спорили — можно было понять?»«Не знаю, у меня нет привычки подслушивать». И всё же она слышала, что начинала всегда Эмилия. Отец, как правило, молчал или отвечал ей тихо. «Он что-то бормотал, маялся. А почему не спросите его самого? Если будет отрицать, я ему напомню».

— Неправда! — ответил Нелчинов на заданный следователем прямой вопрос, но тут же поспешил добавить: — Нет, вспомнил, один раз мы поссорились из-за того, что она слишком долго торчала в воде, а другой раз она вела себя ужасно самонадеянно и безрассудно — впервые села на лошадь и сразу же пришпорила её. Я боялся, как бы она не простыла, как бы не упала, вообще как бы чего не случилось. Вот, случилось… Самое ужасное… Эмилия мне всё время говорила, что она уже не ребёнок, ей надоел надзор. Стоило мне начать разговор о её поведении, как она грозилась тут же уехать на поезде или автостопом. Ну, Я оставлял её в покое — пусть делает что хочет… Войдите в её положение: мать в тюрьме, на экзамены в институт она сама не пожелала явиться, отец, то есть я… В общем, многое накипело. К тому же нервы у неё с детства пошаливали. Она иногда такое проделывала дома и в школе, что все рты разевали. Все врачи и педагоги объясняли это переходным возрастом и её холерическим темпераментом. Я рассказываю всё это потому, что… Нет, не могу я понять, просто голова лопается! Не было там ни намёка на… «Папа, хочешь посмотреть море поближе?» — «Хочу». — «Нигде не видела таких больших волн, давай поднимемся на мост и пройдём до конца, в крайнем случае промокнем…» — «Согласен». — «Ты вообще-то не очень смелый, не откажешься в последний момент?» — «Нет». Вышли мы из отеля. Ветер, холодно, темнеет. «Не лучше ли отложить до завтрашнего утра?» — «Нет, завтра море может успокоиться! Пошли!»

— Ах, какой же я идиот! — кричал отец. — Я совсем ослеп! Куда она идёт в этой тонкой блузке? И почему так настаивает? Но я, кажется, посоветовал ей надеть что-нибудь сверху, да, да, посоветовал. «Мне жарко, у меня кровь закипает!» — так и сказала. Добрались мы до моста. Темень, хоть глаз выколи. Помню, я опять попросил её не делать глупостей. Дальше вы знаете — как в дурном сне… «Осторожно, не поскользнись!» — кричу я ей. Молчит. Потом подходит совсем близко к перилам. «Что, боишься — я упаду?» А в голосе не то смех, не то плач, не могу разобрать. Боюсь, конечно, как не бояться: внизу всё кипит, ревёт, волны бьют в мост. Вот, потрогайте, у меня волосы ещё мокрые… Тут она схватилась за столб, влезла на перила, раскинула руки и пошла по железному парапету. Я умолял её, просил, попробовал схватить за ноги, она ведь в любую секунду могла потерять равновесие. И именно в этот момент она…

— Крикнула «Прощай!» и прыгнула в воду, так?

— Да, ногами вниз. Прыгнула, и я тут же потерял её из виду.

— И ничего больше не сказала?

— Ничего. И эта записка под подушкой…

Следователь подробно описал, как отец схватился за голову, впился пальцами в волосы, будто хотел выдрать их с корнем, как раскачивался всем телом в разные стороны. Несчастнее его не было человека на земле — по крайней мере так казалось следователю.

— Эмилия умела плавать?

— Немного.

А он, отец, совсем не плавает, как утюг. Несмотря на это, первый его порыв был — броситься в волны следом за нею. Но он всё-таки сообразил, что в этом нет никакого, смысла: утонут оба. Впрочем, была ли это чёткая мысль или инстинкт самосохранения — он не понимает. Он, наверно, кричал ужасно, звал на помощь, метался от одного конца моста к другому, свешивался с перил в надежде увидеть её может, она схватилась руками за одну из подпор, держится, ждёт… Но ничего, кроме мглы и пены, не было видно…

Первыми услышали крики о помощи туристы, какая-то славянская группа, и вскоре на мосту образовалась толпа сочувствующих и любопытных.

— А где же. были спасатели? Почему никто не позвал их? Всё-таки была надежда, что она сможет немного продержаться на воде?

— Нет. Сними и без них — результат один. При таких волнах…

Дальше следовало установление фактов. Море успокоилось только через три дня, но уже в эти дни, несмотря на волны, группа водолазов прочесала дно почти до горизонта. Трупа не обнаружили. Он не всплыл и не прибился к берегу и тогда, когда море стало совсем тихим и ровным. Были пущены в ход вертолёты и моторки — нигде ничего. Правда, может быть, тело отнесло к берегам Турции…

Ознакомившись с делом, Гео в своём заключении подробно изложил весь ход событий и следствия, а в конце позволил себе выражение чувств: «Вряд ли существует более ужасное зрелище, чем труп утопленника через несколько дней. Судьба смилостивилась над отцом». Подумав, он зачеркнул эти строки — они выбивались из строгого, делового стиля его заключения. Далее следовал номер паспорта Эмилии и сообщение о том, что паспорт, а также ключи от квартиры она унесла с собой в море.


На столе Цыплёнка резко зазвонил телефон.

— Кончено, товарищ майор! Пусть кто-нибудь другой тратит время попусту.

— Как бы не так! Ну, а если я скажу тебе, что я бы сам немедленно занялся этим делом?

— Прекрасно! Я немедленно уступлю его вам.

— Я знаю, что ты при этом думаешь: старик человек практичный, он не примется за дело, которое…

— Ну вот ещё — «старик».

— Да, да, старик последний, кто погонится за химерой…

— Наоборот, первый! Иначе зачем бы вы направили меня к вашему пловдивскому приятелю — полковнику?

— Только за тем, чтобы не препятствовать тебе. Но сейчас…

— Сейчас-то всё как раз и прояснилось — чистая химера!

— По-моему, не совсем так. Допустим, её записка под подушкой достаточно категорична, но в то же время, если принять во внимание её личностную характеристику и странное поведение её живой копии, а также то, что труп не найден…

— Ну, знаете, товарищ майор, вы меня просто удивляете! Я был уверен, что вы поздравите меня с отрезвлением. «Наконец-то этот человек понял, что сходство между пассажиркой и этой, с некролога, мнимое, плод фантазии разгорячённого мозга…» Что же до странного поведения первой, то, простите, мир полон странностей. Я рискую надоесть вам, но всё-таки хочу повторить: эта дикарка наверняка испугалась, как бы моё скромное «ухаживание» — приглашение пообедать не перешло в открытую атаку, поэтом) она так грубо разделалась со мной — не поблагодарив даже, не попрощавшись, метнулась в первый же знакомый подъезд и удрала через чёрный ход, Представляете, сколько времени я ходил туда-сюда по улицам города, особенно по Леонардо да Винчи, всё надеялся встретить её!

— Представляю, особенно если ты так настаиваешь на «знакомом подъезде».

— Конечно, может я и тут не прав, но быстрота, с какой, она исчезла, говорит о том, что ей хорошо знаком этот дом — небось, тысячу раз вбегала в эту дверь И выбегала из другой.

… — Да-да, я просто рунами развожу. Уже сворачиваешь паруса, а всё ещё вертишь-крутишь…

— Я сам себе удивляюсь, товарищ майор! Всё вспоминаю, как я разыскивал женские следы на паласе в прихожей их квартиры. Духи, как известно, следов не оставляют.

— Смотря какие… Единственный способ освободиться от сомнений — снова встретиться с твоей копией Эмилии, она лучше всех объяснит, кто она и как её зовут. Тут любые сведения о мёртвой могут помочь, даже самые, на первый взгляд, незначительные. Вроде это не наше дело, не по нашему ведомству, но считай, что нам поручило его высшее начальство и даже установило, срок — примерно две недели.

— Прекрасно! Когда мне ждать вас в Пловдиве? А то по телефону, простите, это полдела…

— Я не смогу приехать, Филипов. Неужели ты думаешь, что генерал меня отпустит по такому поводу? Да и как я расскажу ему? Но ты всё-таки послушай, что ввело меня в заблуждение и даже насторожило — это меня-то, такого скучного, практичного человека. А всё ты виноват, твои открытия. Так преподнёс их, что… Ну, возьмём, например, определение, которое дала Эмилии соседка. Как там?

— Шалавая.

— Вот-вот. «Дикая, всегда дикая, дети страдали от неё», так? А ты сколько раз называл свою пассажирку дикаркой? Дальше. «Важная, надутая, как сыч, смотрит тебе прямо в глаза и молчит. — Это по словам соседки. — Никого не узнаёт, проходит мимо, как сквозь пустоту». А совсем недавно командовала всем кварталом и целыми днями торчала на улице. Стало быть, из одной крайности в другую. Но эта, назовём её, метаморфоза чисто внешняя. Эмилия ведёт себя на людях так, а за закрытой дверью иначе — это следует уже из рассказа горничной отеля на Золотых Песках.

Отец объясняет её неровное поведение, с одной стороны, слишком тонкой нервной организацией, а с другой — свалившимися на неё в последнее время несчастьями, из которых я лично на первое место ставлю арест матери.

— Разделяю ваше мнение по поводу матери. И ещё вот что. Человек не может разлюбить в одну минуту. Эмилия порвала с Длинными Ушами только по этой причине — из-за преступления матери, от стыда и из гордости; мне кажется, она поступила бы так же, если бы парень не был сыном большого начальника. На экзамены в институт она не явилась, чувствовала себя одинокой, всеми брошенной, без всяких надежд на лучшее. Зачем тогда жить, для чего, какой смысл? Другое дело — привести свой замысел в исполнение, на это немногие решатся…

— Ну, я же говорил тебе, что мы думаем в одном направлении! Она, конечно, очень странная девушка, и рассматривать её характер в рамках средней нормы просто невозможно. Я как представлю себе её «танцующей» на перилах моста перед тем, как кинуться в море, меня просто дрожь пробирает. Что бы там ни было, воображаю, как чувствовал себя отец при этом… Тем более незадолго до этого они ссорились, и он наверняка считал себя виноватым в том, что у неё разгулялись нервы.

— Нет, они не ссорились. Вы же помните, отец всё больше молчал, говорила она. Что она могла ему говорить? Наверно, вот что: «Не хочу, чтобы ты искал мне работу, не хочу получать от тебя деньги. Сама справлюсь. Не поеду к вам в Алжир, не нужны мне ваши тряпки, не хочу видеть твою вторую жену и не увижу, пока жива». Ну и так далее в том же духе. Очень жаль, что варненские следователи не выяснили у этого Дишо, из-за чего они ссорились на самом деле.

— А если продолжить «гадание на кофейной гуще», то мысль о самоубийстве могла зародиться у неё ещё в Пловдиве — может быть, вскоре после несчастья с матерью, а появление ненавистного папаши положило предел всем колебаниям. «Я сделаю это у него на глазах, пусть всю жизнь мучиться!» Ты согласен? Дальше. Можем ли мы упрекнуть отца в том, что он не догадывался, какое страшное испытание уготовано ему? И да, и нет. Он всё же мог задуматься над тем, почему Эмилия так резко переменила решение — то категорически не хотела ехать с ним на курорт, а то вдруг — «Давай, поехали». Вместо того, чтобы удивиться и поискать причину этого поворота на сто восемьдесят градусов, наш Дишо, радостно потирая руки, стал собираться: миссия его в Пловдиве завершилась успешно, дочка на пути к тому, чтобы простить ему развод и второй брак, она в конце концов поймёт, что он может быть ей полезен. Не надо забывать ещё и то, что люди, работающие за границей, очень вырастают в собственных глазах и думают, что и другие смотрят не них так же… Но вернёмся к главному вопросу. А если всё-таки допустить такой вариант. В душе её глубоко затаилась боль, породившая мотивы, по которым она решила как бы исчезнуть и переродиться… Может такое быть? Я бы хотел, чтобы ты как первооткрыватель ответил мне, тем более что у меня уже язык заболел.

— Вы, вероятно, имеете в виду мнимое самоубийство, носящее демонстративный характер?

— Именно! Мы же знаем, что такое бывает не только в книгах, но и в жизни — вспомни прошлогодний случай на сахарной фабрике.

— Очень хорошо помню и уже думал об этом. Но у нас нет ещё ни точных сведений, ни доказательств, касающихся жизни Эмилии. Тут есть ряд сложностей и противоречий… Конечно, даже совершенно здоровый, нормальный человек может совершить такое, если не видит другого способа разорвать петлю, которую жизнь затянула вокруг шеи. Но какие должны быть мотивы!

— А зачем тебе искать точные доказательства? В этой истории их и быть не может. Представь себе, что начальство сейчас подслушивает наш разговор, — как ты думаешь, кем нас с тобой сочтут, а?

Да, вы правы химеры, сплошные химеры. Вот я вспоминаю семейный альбом. Я и без экспертизы установил, что фотографии папаши были изъяты или отрезаны гораздо раньше, чем Эмилия вынула свои. И понятно, почему она это сделала: «Мы не имеем и не хотим иметь ничего общего с этим изменником, он для нас просто не существует!» А свои зачем убрала? «Ухожу навсегда из альбома, потому что ухожу из этого мира, да так, чтобы и следа от меня не осталось. Я зачёркиваю прошлое и начинаю новую жизнь». Но какую? Для верующих загробный мир в сто раз пре— краснее земного. Верила ли она? А если она просто чудачка? Тогда мы вполне можем принять за основу, что она мнимо посягнула на свою жизнь исключительно ради того, чтобы начать жизнь совершенно новую, почувствовать себя как бы вновь родившейся в свои восемнадцать лет. А что? На чудаках мир стоит!

— Слушай, друг, у тебя совсем ум за разум зашёл! Напоминаю — любыми способами надо идти дальше и найти живую, иначе мы будем занимать телефон до второго пришествия. Отталкивайся от мёртвой, она по крайней мере никуда не сбежит.

— Разумеется, надо идти дальше, раз уж взялся. Значит, снова пойду гулять по Пловдиву.


«Интересно, что думает обо мне Цыплёнок? — размышлял Гео. — «Притворщик! Хлебом его не корми, дай только театр устроить!» В общем, он прав. «Кончено, товарищ майор», а сам два часа рассказываю ему разные истории, просто дрожу от охотничьего азарта и его втягиваю в эту авантюру; Увы, если честно, есть у меня эта слабость, в крови она у меня. И зачем я только влез в это дело? Разве чуткий нюх уловит запах преступления? Бог мой, да ничуть не бывало! Эмилия сама распрощалась с жизнью., а я наверняка выгляжу со стороны дураком, пытаюсь искать то, чего нет. Моя пассажирка здорово посмеялась бы, если бы каким-то образом узнала, что я подозреваю её в двойном существовании…

Конечно, легче всего сказать себе: ты, Гео, и вправду обознался, мало ли людей, похожих друг на друга. А девушка метнулась в дом на Леонардо да Винчи совершенно случайно, просто убежала от твоих предполагаемых ухаживаний. И давай-ка ноги в руки, двигай снова в Созополь, покупай плавки, ставь на прикол свой старенький «Запорожец»…

А может, Цыплёнок действительно прав и я действительно влюбился? О, тогда с него станется, пойдёт к моей жене — так, мол, и так, твой благоверный втрескался по уши, езжай в Пловдив и забирай его поскорее, пока не поздно. Он ведь у нас моралист, ему это ничего не стоит…

А существует ли любовь с первого взгляда? Не знаю, не знаю. Но предпосылок для этого более чем достаточно. Жизнь у нас довольно-таки серая. Всё одно и то же: с работы — домой, пижама, тапочки, ужин, телевизор… И не случается ничего, что бы встряхнуло душу до дна, напомнило, что тебе всего тридцать лет… Раньше как? По крайней мере собирались вместе, рассказывали друг другу интересные истории, ездили куда-то, потом хвастались слайдами, вспоминали старые фильмы, орали до посинения на стадионах, поддерживая дух «своей» команды, ходили иногда в спортзалы и даже культпоходы в театр, потом долго обсуждали. Когда это было? Миллион лет назад… Друзья исчезли, разбежались, растворились. Почему? Что случилось? Конечно, не я один такой, это болезнь века — разобщённость, об этом думают социологи, психологи, философы, даже психоаналитики. Мужчина без друзей похож на валюту, которая с каждым днём падает в цене, особенно в собственных глазах. А. почему бы не подружиться, например, с Цыплёнком? У нас с ним полное согласие по всем вопросам, ходим иногда в гости друг к другу, вместе отдуваемся перед начальством. Разные по характеру и темпераменту? Тем интереснее может быть общение. Но нет, мы бываем друзьями только тогда, когда случай подсовывает нам интересные, запутанные дела, а в остальное время что-то мешает нам, дьявол его знает — что именно, и мы спешим расстаться с одинаковым чувством облегчения. Да, только это нас и связывает — дело, разгадка преступлений, человеческие судьбы.

Однако надо немедленно переселиться в более скромный отель, иначе Гена и вправду может поверить в силу любви с первого взгляда».

Дальнейшие события Гео Филипов записал для памяти в виде рассказа и прочёл этот рассказ по телефону майору.


Итак, я отправился искать себе скромный, непретенциозный отель. Пешком. Опять пришлось пройти через Леонардо да Винчи, до смерти надоевшую мне. Снова вошёл в сладкарницу[9] на углу, готовый задавать ещё более глупые вопросы, чем в первый раз. Тогда по глупости я не нашёл ничего лучше, как спросить кассиршу, уткнувшую нос в свежий номер «Литературного фронта», не заходит ли сюда выпить кофе очень красивая девушка с большими чёрными глазами. Ответ был таков: «Тут пьют кофе только красивые девушки!» Только бы она не запомнила меня…

Я подождал, пока очередь у кассы рассеялась, сунул голову в эллиптическое окошко и снова увидел в руках кассирши газету — на этот раз «Пульс», стихи. «Вы интересуетесь поэзией?» Теперь я лучше рассмотрел её — женщина молодая, чуть полнее, чем, следовало бы, довольно красивая. Она слегка порозовела и быстро спрятала газету за спину. «А что, это такой большой грех?» — «Отнюдь, наоборот!» Я ещё подумал: это прекрасно, что люди такой профессии читают стихи, а не подсчитывают левые доходы. Мы обменялись двумя-тремя фразами, и наконец я отважился задать ей вопрос, ради которого пришёл: «Я бы хотел знать, где в городе собирается молодёжь, любящая стихи». Женщина секунду-другую подумала, потом быстро назвала несколько мест, явно знакомых ей: клуб работников культуры «Кристалл», кафе моего «Тримонциума» и «Новоотеля», иногда встречаются, и в кафе на остановке «Девятый километр».

Теперь я должен объяснить, почему мне пришло в голову искать «любящих стихи», хотя я снова рискую вызвать ваш смех. Во всём виноваты «весы»: на одной чаше неуклюжие ученические рифмы некролога: «Эми, дорогая Эми…», на другой — довольно удачное сравнение моего «Запорожца» с кузнечиком, который тащит за собой огромную белую бабочку со сложенными крыльями (авторство, как вы помните, принадлежит моей загадочной спутнице). Я не сомневался, что стихи в некрологе написал Длинные Уши. Раз уж он выбрал поэтическую форму, то, вероятнее всего, она их связывала не меньше, чем сильные чувства. Хорошо бы только, чтобы и стихотворец не удрал из города, как эти Стаматовы. И что их держит так долго в Чехословакии?

В общем, я поколебался, повертелся туда-сюда и пошёл в «Кристалл». «Ослиные Уши? — переспросили меня. — Ослы, как правило, в поле работают. А все красавицы на дискотеках!» Я постарался не рассердиться: из-за духоты персонал был нервно настроен.

Теперь надо быть поосторожнее. Если и опрошу про «ослиные уши» и Совете у папы, как бы меня самого не оттаскали за уши.

На улице палило нещадно. Я плёлся но камням старого городи, похожим на расплющенных лягушек. Почему меня носило но городу и такую невыносимую жару? Что это было? Бегство от настоящей работы? Или во мне всё ещё теплилась надежда вдруг столкнуться с ней?

Очередная экскурсия закончилась переселением в скромную гостиницу у вокзала и твёрдым убеждением в том, что Пловдив для меня был и останется «терра инкогнито». Он не желал открываться передо мной. Впрочем, в этом смысле он был похож на все, и большие и малые, города, стоящие на перекрёстках наших путей-дорог: день приезда и день отъезда — одни день, приехал — уехал…

Я уже было собрался в учреждение, где до суда работала Кристина, как вдруг почувствовал, что мне не обойтись без поддержки, а точнее, без протекции. Пришлось снова идти к полковнику — вашему другу и просить помощи. Самой неприятной для меня была необходимость обращаться к начальству Кристины и объяснять ему, зачем я интересуюсь её делом, иначе говоря врать, потому что правду сказать я не мог — так было задумано изначально. «Всё же упорный вы человек!» — сухо пробормотал полковник и направил меня к одному из своих коллег, занимающемуся хищениями.

— Я хорошо помню этот случай, о нём даже в столичных газетах, писали. — Коллега оказался «своим парнем», и мы быстро перешли на «ты». — Ты разве не читал?

— Нет, не читал.

— Я обещал полковнику не спрашивать тебя о цели…

— Ну почему же? Я тут провожу кое-какие исследования…

И тут ни к селу ни к городу я вдруг заявил ему, что закончил юридический и занимать наукой.

— Понимаешь, газеты писали в основном про попытку Директора замять эту историю — он, видишь ли пёкся о добром имени своего учреждения. Нет, сам он ни в чём конкретно не виновен, и никто не собирался хватать его за руку, но ведь все наверняка подумают, что рыба гниёт с головы… Как ты считаешь, это единственный случай? Ничего подобного! Просто руки опускаются… И стоит ли удивляться, что более мелкие сошки поступают так же? Ну хорошо, допустим, кто-нибудь сознательный найдётся и сигнализирует, милиция примет меры, его даже похвалят за «неусыпное око», а что будет потом, ты знаешь? Начальник в результате выгонит его за разглашение «служебной тайны» и развал коллектива! Так что сиди, брат, в уголке и. помалкивай — вот как все думают! Честное слово, я не преувеличиваю. И если прибавить, что мы стали в последнее время соперничать с Западом по равнодушию, с каким толпа взирает на драки и поножовщину, то получается весёлая картина… Ты знаешь, что по крайней мере половина раскрытых финансовых преступлений, злоупотреблений по службе, хищений не стали предметом судебного разбирательства?

— Извини, пожалуйста, но и я бы поколебался. Думаешь, приятно услышать за спиной или вслед «доносчик, предатель»?

— Да, это важная причина того, что люди избегают обращаться к нам. Думаю, тебе многое станет ясным, если я скажу, что этот директор заставлял каждого вновь поступающего подписывать специальную декларацию: «Обязуюсь в случае обнаружения дефицита немедленно восстановить нужную сумму…» Вот это хватка, а? Таким образом, сведения о массе финансовых нарушений оставались за закрытой дверью! «Ах, это такие мелочи, стоит ли занимать ими внимание общества…», и так далее, и тому подобное. Но пытаться скрыть недостачу в четыре тысячи левов! Тут уж извини… Я рассказываю тебе всё это, чтобы ты не обманулся, глядя на него и слушая его. Он не пьёт, не курит, не бегает за дамами, спешит с работы домой, не имеет нетрудовых доходов, часами рассказывает сказки своим внукам, боготворит свою жену, активист организации «Отечественный фронт», добровольный сотрудник КАТа[10]… Достаточно?

«Обычная история, — думал я по пути в отдел. — Шёл за одним, наткнулся на другое, потом на третье, четвёртое и так далее. Чистый детектив. Но я не писатель и в данном случае не собираюсь заниматься цифрами и документами, да и времени у меня в обрез. И твой милый директор, дорогой коллега, интересует меня лишь постольку, поскольку я смогу вытащить из него всё о маме Кристине. Если, конечно, он вообще что-нибудь знает…»

Я вошёл к нему в кабинет. Ну и ну! Мне редко доводилось видеть такие кабинеты. Чистота, порядок, вкус — соединение скромности и богатства отделки. Из-за стола навстречу мне поднялся стройный мужчина в двубортном костюме с гладко зачёсанными назад иссиня-чёрными волосами — просто невозможно было поверить, что ему уже перевалило за шестьдесят. Стёкла его больших очков в тёмной оправе переливались разными цветами, из-за них на меня пристально смотрели не по возрасту яркие глаза. Мой коллега определил характер директора как фанатичный, самоуверенный, Я бы поискал другие слова — скорее, это человек не самоуверенный, а, уверенный в себе, ни на йоту не сомневающийся в том, что по праву занимает высокий пост, убеждённый в непогрешимости своего авторитета. Глядя на директора, я вспомнил рассказы моего приятеля-спортсмена о том, что в Сицилии даже в самую жуткую жару мужчины ходят в тёмных костюмах, носят галстуки и туфли на толстой подошве. Кто в наши дни надевает двубортный костюм, да ещё к тому же новый, а не вынутый из пронафталиненного шкафа!

— Мне сообщили, что вы посетите нас, — строго, даже несколько чопорно объявил директор. — Насколько я понял, речь идёт о какой-то ревизий по делу Нелчиновой — очевидно, с целью пересмотра приговора и сокращения срока. Так вот, я сразу же должен заявить: МЫ не согласны (он так выделил это «мы», что я понял — оно имеет особое значение в этих обстоятельствах). Тут я решил прикинуться дурачком и наивно спросил его:

— А что, должна быть какая-то ревизия?

— Пожалуйста, пожалуйста! МЫ не боимся никакой ревизии (опять это «мы»). Я сейчас говорю о другом — об этой лисице. Никакой пощады и прощения она не заслуживает! МЫ никогда не простим её, никогда!

И он пустился длинно и нудно описывать, что и как произошло, без конца употребляя это «мы», будто он своим подчинённым и отец, и мать, и сват, и брат. Рассказ его лился, как вязкая струя патоки, прервать его было невозможно. Хорошо ещё, что он разрешил мне курить в открытое окно. Я слушал его рассеянно и думал о том, что мой пловдивский коллега представил дело несколько иначе, разумеется, более точно, чём пытался сделать это директор.

В кассе обнаружилась недостача — четыре тысячи левов. Проверкой была установлена подделка в дневнике операций. Ясно, кто посягнул на эти деньги! Напрасно молодая вертлявая фифа — кассир плакала и клялась, что невиновна. «Сначала ты верни всё, до последней стотинки, а потом доказывай!» Подозрение ни на секунду не пало на контролёра Кристину Нелчинову. Никто даже не вспомнил о том, что она часто помогала всем кассирам сберкассы, если образовывались очереди, — значит, имела доступ к деньгам. Но у Нелчиновой был десятилетний стаж безупречной работы, никто никогда не замечал в ней ни тени корысти. Она действительно начала с нуля и «стала одним из лучших контролёров благодаря своей образцовой честности, трудолюбию, интересу к профессии», как пишут в характеристиках. А вот у подозреваемой и раньше были неурядицы с кассой, правда мелкие, не говоря уже о ярком маникюре и золотых перстнях на всех десяти пальцах! Как это было? А вот как: помогала кассирам, приняла сто пятьдесят левов вклада у одного из клиентов, после этого влепила в дневнике операции четвёрку впереди этой суммы — и готово, разница у тебя в кармане. На что она рассчитывала? На то, что, когда рано или поздно всё всплывёт, сумму, как всегда, разбросают на всех и возвращать придётся только часть.

Однако это же не десять — пятнадцать левов, которые женщины покрывали «добровольными пожертвованиями» — такая уж практика установилась здесь, лишь бы сор из избы не выносить. Тут четыре тысячи! Начальство стало давать кассиру советы, откуда взять хотя бы три тысячи, остальную тысячу наскребут — важно, чтобы никто ничего не узнал! А кассир — она молодая, упрямая — заартачилась, кричит: «Не виновата я! Вызывайте милицию!» Директор пригрозил ей, что уволит за «разглашение профессиональной тайны» — самая страшная статья. Но она вызвала-таки милицию, сделали экспертизу, нашли эту четвёрку впереди. Дальше — следствие, судебный процесс. Нелчинова получила три года, а кассир с кольцами ушла с работы «по собственному желанию».

Мне пришлось преодолеть немалые трудности, прежде чем я «разговорил» коллег Кристины, в первую очередь её ближайшую подругу Нору Амзину. Очень сложно это было, так как у них практически нет свободного времени. После работы они бегут со всех ног — одна торопится забрать ребёнка из детского сада, другой надо в магазин, третья спешит домой готовить ужин своему ворчуну, четвёртая мчится, на свидание с очередным поклонником… Как остановишь? Но самое большое препятствие — это проклятый страх, о котором говорил мой коллега, страх, посеянный директорскими угрозами уволить «за разглашение профессиональной тайны, за разложение коллектива». Три дня я торчал среди них, уговаривал, упрашивал — ведь история-то давняя, никому ничего не грозит. А они, небось, думали: кто его знает, этого болтуна, кому и про что он расскажет, всё же милиция! Да, я признался, откуда я, потому что испытанный вариант с «журналистикой», учитывая особенно нежную любовь директора к прессе, здесь явно не прошёл бы и я был бы обречён на общение с закрытыми наглухо дверьми. Не буду утомлять вас рассказом о том, как мне удалось открыть двери, — это бы означало, что я приписываю себе достоинства, которых у меня нет, например личное обаяние. Мне кажется, решающую роль сыграло то, что я постарался мягко и настойчиво внушить им цель моей «миссии» (по-моему, это была ваша идея, товарищ майор) — помочь Нелчиновой в связи с предстоящей вскоре широкой амнистией.

Все мои вопросы сводились к одному: что заставило Нелчинову сделать это? Вероятно, ей немедленно требовались деньги, а взять было негде? Разве могла она допустить, чтобы обожаемая красавица-дочка была одета и обута хуже её сверстниц и поэтому чувствовала себя униженной на выпускном вечере и на экзаменах в институте? Так-то оно так, но неужели Кристина не подумала, на что идёт? Неужели не понимала, что она лишится свободы, если коллеги не согласятся совместно погасить «недостатчу» молодой кассирши? Неужели она была так наивна, что понадеялась на свою безупречную репутацию и доброе имя? Может быть, причина вовсе но в Эмилии? Может быть, завёлся капризный требовательный молодой любовник?

Вот тут первая подруга Кристины Мора, которая до сих пор выдерживала весь поток моих вопросов, зло вспыхнула:

— Не говорите глупости и не выдумывайте! Кристина — и любовник! Это же надо такое сказать!..

— Но почему? Ведь Кристина ещё молода и очень мила…

— Да, конечно, А если бы вы видели её, когда она только поступила к нам!.. Но уже и в то время она иной раз приходила на работу с красными глазами, лицо опухшее. Этот бабник проклятый, Дишо её, виноват во всём. Он её просто измучил, шлялся направо и налево. А она похудела, побледнела, ей стало всё равно, что надеть на себя, в парикмахерскую неделями не заглядывала. И только об одном думала, вернее, об одной…

— Об Эмилии?

— О ней. Сколько раз я говорила ей: ох, Кристина, Кристина, зачем взвалила на себя такой крест, ты же себя на нём распинаешь! А завтра тебе за это никто и спасибо не скажет. И что вышло? Дишо сиганул в Алжир с другой, уже беременной, Эмилия — ну, вы знаете, какой страшный номер она выкинула. Что может быть страшнее для несчастной матери? И именно тогда, когда ей больше всего нужен родной человек, поддержка! Это брат ей сообщил, эгоист проклятый. Недавно ездила к ней на свидание в Сливен, в тамошнюю тюрьму, — она никого не хотела видеть, кроме меня. Спрашиваю, как здоровье, что привезти. Хорошо, говорит, ничего не нужно. А голос еле слышный, глаз не поднимает, бледная, в чём только душа держится… Боже мой, не вынесет она этих трёх лет в тюрьме! Да и для кого ей жить теперь? А ведь у неё была возможность…

Я уже слышал от других женщин о каком-то старом дипломате, одетом с иголочки, знающем несколько языков, только малость глуховатом. Он повадился ходить в кассу год назад и всё глядел на Кристину, умильно так, нежно и жалостно. Потом положил на книжку пятнадцать тысяч и всё настаивал, чтобы Кристина взяла эти деньги. Сотрудницы посмеивались, а Кристина краснела и плакала втихомолку. Он провожал её домой раза два-три, а потом исчез. Кристина сказала, что попросила его не ходить сюда зря,

— Она, Кристина то есть, — пояснила Нора, — несмотря ни на, что, только о своём, бывшем муже и думала, вспоминала и; наверно, ещё любила его. Так-то. А мы ей верили во всём…

— И в её честность тоже?

Тут Нора глубоко вздохнула и замолчала, будто прислушивалась к чему-то внутри себя в поисках точных слов.

— Вы нащупали наше самое больное место, — наконец проговорила она. — Никогда, ни одной стотинки не возьмёт, малейшая шероховатость — и она просто заболевает. А тут вдруг р-раз — и четыре тысячи! И каким способом!.. Ну, я и подумала, что мы, наверно, не знали её как следует. Как будто только у неё дочь— выпускница! Да если бы она взаймы попросила — мы бы в лепёшку разшиблись, а собрали! А она всё сокрушалась, что учебный год кончается, а ничего ещё не приготовлено, но ни словом не обмолвилась о деньгах, наоборот, обижалась, когда мы спрашивали её, откуда же она возьмёт их, раз не хочет брать от Дишо ни единого лева…

— Именно это и должно было насторожить вас.

— Да, должно было, но не насторожило. Вам легко говорить, а когда рядом с тобой человек мучится, веришь ему. Вот вы как думаете — может человек заболеть гордостью, да так, чтобы умереть с голоду, но ничего ни у кого не взять, а? Всё, всё сама! Чтобы когда-нибудь дочь сказала мужу и детям: трёх жизней мне не хватит, чтобы отплатить матери за асе! Вот и отплатила… С ума сойти можно!

— Кстати, как вы думаете, не была ли Эмилия слегка… — я покрутил пальцем у виска. Я задал этот вопрос скорее для проформы, чтобы раз и навсегда отмести наше с вами предположение о душевном нездоровье, из-за которого Эмилия могла пойти на крайние меры. Нора начисто отбросила эту версию. Она подтвердила характеристику, данную Эмилий соседкой Раей: молчаливая, важная, гордячка — и, подумав, добавила: «Она очень много о себе понимала, задирала нос, но кто в её возрасте ведёт себя иначе?»

Сослуживцы Кристины наперебой предлагали свои объяснения ужасному поступку Эмилии, и все объяснения в конце концов сводились к её чрезмерной чувствительности, к нездоровой, семейной атмосфере. Но если Эмилия была невероятная «гордячка», то нельзя ли то же самое сказать о её матери и не стала ли гордость Кристины в конечном счёте причиной её преступления?


Гео перевёл дух и представил себе, как Цыплёнок на другом конце провода терпеливо слушает его, подперев ладонью свою круглую голову. На этот раз «отчёт» явно затянулся, но Цыплёнок не прервал его ни разу и не высказал никакого неудовольствия.

— Знаешь, какие мысли пришли мне на ум, пока ты читал своё «сочинение»? — В голосе Цыплёнка явно слышалась улыбка, но Гео догадался, что она относится не к его рассказу, а к тому, о чём Цыплёнок сейчас думал. — Я вспомнил, как ни странно, Раскольникова и старуху-процентщицу. Скажи по совести: тайно, в душе, хоть и с ужасом, не сочувствуешь ли ты Раскольникову? Не жалеешь ли его? Вот., И я тоже. И многие так. Я думаю: если бы Кристина вместо государства ограбила этого несчастного старика, не «выиграла» ли бы она с моральной точки зрения? Сослуживцы хоть и были возмущены её поступком, но больше всего потому, что это сделал человек, которому они беспредельно доверяли. Обманутое доверие! А кто из них всерьёз думал о том, что ограблено государство? Это ведь не живой человек, а нечто отвлечённое, кто же его пожалеет?…

Цыплёнок немного помолчал и, когда заговорил снова, Гео буквально воочию увидел на его лице ту же хитроватую улыбку:

— Теперь ты понял, как полезно читать толстые романы?

— Понял, товарищ, майор, понял… А всё-таки, может, мне приехать в Софию? Вы не скучаете без меня? Вам Не надоело перегружать телефон?

— Нет, не приехать, не скучаю, не надоело! Продолжай, пиши свои отчёты. Может, потом в писатели подашься. И звони в любое время, жду.

Гео Филипов продолжал писать свой рассказ.

… Первая встреча с Длинными Ушами. Она произошла на студенческом теннисном корте в тот ранний утренний час, когда дисциплинированные горожане пьют свой кофе, а запоздалые рыболовы бегут с удочками наперевес к своим заветным местечкам на реку Марицу. Я всегда любил корты за их цивилизованную геометрическую красоту.

Этот корт только что полили, плотный красный настил и прямые снежно-белые линии сияли свежестью и чистотой. Я оглянулся вокруг и вдруг ощутил себя частью этой чистоты и свежести. Груз усталости и забот вмиг слетел с меня, как шелуха, мне страшно захотелось схватить лежащую возле парня ракетку и ринуться, как много лет назад, на поле… Глупо, конечно. А я и не знал, что новая девушка Длинных Ушей — одна из первых ракеток страны, да и партнёрша её по другую сторону сетки играла классно.

Обе отдавались игре радостно, двигались с элегантной пластичностью. Меня удивляло, как это парень сидит неподвижно, только наблюдает и не бежит играть. Впрочем, я уже знал, что спорт глубоко, чужд ему, он регулярно провожает свою новую избранницу на утренние и вечерние тренировки просто «по инерции». Так по крайней мере выразился мой пловдивский коллега, едва, наверно, удержавшись от старомодных рассуждений о жертвах» которые приносишь во имя любви…

«Впрочем, каждый из нас наверняка согласился бы ходить за такой девчонкой с утра до вечера», — подумал я с завистью, глядя на коротко остриженные платиновые волосы с кокетливой чёлкой, очаровательную мордашку и вздёрнутый носик, не говоря уже о светлых глазах, цветом и блеском похожих на быструю горную речку… Однако, пожалуй, хватит, а то вы и впрямь подумаете обо мне бог знает что. Я, между прочим, запомнил вашу реплику о моей «влюблённости» в двойника Эмилии. Я позволил себе столь подробное описание девушки потому, что всё-таки был немало удивлён быстрой переменой чувств юноши: при всей прелести чисто северного типа теннисистки неужели он мог так скоро похоронить свою бешеную любовь к беспокойному, горячему, южному совершенству Эмилии?

Длинные Уши сидел на кипе старых газет, сцепив руки под коленями. Он меланхолично следил за мячом, а во время пауз в игре с восторгом и радостью смотрел на очаровательную чемпионку, просто любовался ею. Мне стало как-то неловко: зачем я здесь? Зачем собираюсь внести диссонанс в эту «милую родную картину», как сказано у кого-то из поэтов, разрушить её своими вопросами о зачёркнутом прошлом? Но вместо того, чтобы встать и уйти с корта, я сел на первую с края скамейку, прямо над парнем: протяни руку — и коснёшься его вытянутой узкой спины с выпирающими слегка лопатками.

… Все говорили о его длинных ушах, а выяснилось, что они вполне нормального размера, просто слишком торчат, а поскольку голова у него небольшая, это особенно заметно. Чем бы ещё оттянуть не очень приятный момент.: когда я вынужден буду заговорить с ним? Ах, да, можно обратить внимание на одежду теннисисток. Мне ужасно нравится, что обе они в белом. Только сейчас я понял, как неприятно и даже чужеродно выглядят на корте цветные майки и трусы.

Вдруг Длинные Уши обернулся и пристально посмотрел на меня. Может быть, я думал вслух? Так или иначе, у меня возникло чувство, что я здесь не на месте. Парень отвернулся и стал следить за игрой. Я подождал немного: может быть, он снова обернётся и тогда что-нибудь придумаю, но он, похоже, просто забыл обо мне.

— Я пришёл сюда специально, ради вас, — я уже стоял прямо перед ним.

— Вот как? — вопрос был задан для проформы, удивления в нём было не больше и не меньше положенного. Парень не изменил позы, только взглянул на меня без особого интереса. Его впалые щёки, бледное лицо и умные холодноватые глаза какого-то неопределённого льдисто-серого цвета ясно давали понять, что с ним невозможен никакой другой тон, кроме серьёзного.

— Да, ради вас. Мне очень нужно поговорить с вами об Эмилии Нелчиновой, если вы ещё не забыли её…

Он снова взглянул на меня снизу вверх, щёки его едва заметно порозовели, ресницы дрогнули.

— Кто вы?

Родственник. Троюродный брат. Я живу в Вене. Она, наверно, говорила вам обо мне?

— Нет, в первый раз слышу.

— Странно, ведь мы очень любили друг друга…

Длинные Уши отбросил ногой ткнувшийся рядом с нами мячик и встал. Он оказался выше меня больше чем на голову.

— Никогда она не говорила мне о вас.

— Ну да, современная молодёжь не очень-то ценит родственные связи, — сказал я со всей возможной печалью, на какую был способен. Мне показалось, что я был искренен.

Он задумался и тяжко вздохнул, уже не видя опять подлетевший к нашим ногам мячик. Честное слово, он вызвал во мне чувство уважения за этот вздох, за молчание и за то, что я не услышал от него: «Кто? Эмилия? А, детское увлечение…»

— Давно хотелось поговорить с вами. Но я всё время работаю и живу за границей… — Я снова постарался придать себе скорбный вид. — Когда весть, о несчастье с Эмилией дошла до меня, я хотел тут же сесть в самолёт и прилететь, но не удалось. Да и чем бы я помог…

— К сожалению, и я не вижу, чем вам помочь.

— Есть столько неясностей! Надо сказать, что я интересуюсь этим случаем не только как родственник, но и как юрист. Не буду говорить вам, откуда я знаю 6 вашей дружбе с Эмилией, — просто знаю.

— А я и не спрашиваю.

— Я слышал, вы расстались незадолго до случившегося, это верно?

Он опустил голову, уставился в красный земляной настил перед собой и носком модных летних туфель стал слегка буравить его.

— Если вы в этом ищете причину несчастья, то ошибаетесь. Точнее — не мы расстались, а она прогнала меня, и притом без всяких объяснении… — Он заметно покраснел, будто настил каким-то таинственным образом передал его щекам свой густой яркий цвет.

— Где мы можем с вами встретиться? — Я решил воспользоваться его замешательством и прямо приступить к делу. — Здесь, очевидно, не очень удобно разговаривать… — Я посмотрел на играющих девушек, и он понял меня.

— Выберите место сами, — быстро согласился парень.

— С удовольствием выбрал бы, но Пловдив не Вена, я не знаю города.

— Тогда кафе «Тримонциум», в семь вечера.

К нам уже бежала очаровательная чемпионка. Я представился как искренний почитатель её спортивного таланта, сказал ещё несколько ничего не значащих слов, быстро попрощался и пошёл прочь. Почему-то у меня появилась уверенность, что всё прошло удачно и меня не надули. Впрочем, поживём — увидим.

До семи вечера я провёл время в бесцельных хождениях по незнакомым улицам, и единственным результатом этого был всё растущий страх: если он вовсе не придёт на встречу, или придёт только потому, что хорошо воспитан, и ни слова не вымолвит; а про себя подумает: «Что это за брат, что ему, в сущности, надо? И что из того, что он юрист? Зачем усложнять жизнь лишними разговорами?» Иной раз получается именно так, когда даёшь человеку время опомниться и поразмыслить. Прав товарищ майор: деликатность, увы, не всегда уместна в нашей работе. Вот почему сегодня вечером, если только, разумеется, он придёт, я основательно припру его к стене и не отпущу, пока не выжму всё, что можно, сколько бы прелестных чемпионок и северных красавиц ни звали нас танцевать. Пришёл. Точно в семь. Одет как на похороны: строгий тёмно-синий костюм, правда, из лёгкой ткани — всё-таки лето. Вначале и вёл себя так же — слишком серьёзно, с какой-то мрачной торжественностью, На приветствия, сыпавшиеся справа и слева, отвечал короткими кивками, не обращал ни малейшего внимания на снующих вокруг него официантов — видно было, что он ни в грош не ставит свою известность, потому что она не его, а папина.

Я понял, что он видит меня, но на всякий случай поднялся во весь рост, и он двинулся к столику на двоих, занятому мною заранее. Столик, стоял в глубине под навесом, на нём была весьма несвежая клетчатая скатерть. Но стоило Длинным Ушам подойти поближе, как официант мгновенно сдёрнул её и положил свежую, хрустящую, Я церемонно указал юноше на соседний стул, подождал, пока он сядет, сам сел и начал «вступительную речь»:

— Я очень благодарен вам за то, что вы согласились прийти. Надеюсь, вы понимаете, что мне бы хотелось увидеть Эмилию, в другом ракурсе — вашими глазами. Потому что мы хоть и родственники, но что это значило в действительности? Раз или два в год съедим барашка за общим обедом — вот и всё! Поэтому примите мой интерес как простое любопытство, как попытку приглушить угрызения совести, как надежду хотя бы чуть-чуть освободить плечи от груза вины, как запоздалое расследование — словом, примите его как вам угодно, только говорите, прошу вас, говорите!

— Постараюсь… — тихо ответил парень. Официант стоял у нашего столика «наготове». — Что вы будете пить?

— То же, что и вы.

— Тогда сухое.

— Сию минуту! — официант исчез в мгновение ока и буквально через секунду-другую на столе возникли «Монастырское», «Мелник», маленькие изящные бутылочки «Лимона», «Тоника», «Портокала»[11], масса всякой зелени, салат, какая-то рыба. Есть не хотелось, — внутри меня всё было напряжено до предела — я ждал.

Мы сосредоточенно отпили из бокалов, как делают люди, настраиваясь на важный разговор. И тут вдруг я почему-то успокоился: понял, что он сейчас заговорит, потому что ему совершенно безразлично, родственник ли я, или мой интерес продиктован чьим-то приказом. Самое главное для него— то, что он сможет — наконец-то! — вволю поговорить об Эмилии, излить и облегчить душу. Я решил помочь ему и начал первый.

— Вы, разумеется, знаете, что Эмилия, сама оборвала свою жизнь? Я имею в виду ваш ответ на один из моих вопросов, цитирую: «Если вы в этом (то есть в разрыве с нею) ищете причину несчастья (то есть самоубийства), то вы ошибаетесь»… Вставки я сделал для большей ясности…

— И что же?

— Хорошо, попытаюсь объяснить. Соседка с первого этажа спросила вас, верно ли, что Эмилия кончила жизнь самоубийством, — ходят, дескать, такие слухи. Вы ответили: нет, она поскользнулась и упала с моста. И для пущей убедительности ещё сказали, что ваш отец по вашей просьбе звонил в Варну, чтобы проверить всё, а вы лично ходили в местную милицию с той же целью. Несчастный случай. Однако, если верить её словам. вы всё время мялись и отводили глаза. И у меня возник такой вопрос: вы знали тогда правду или вас грызли сомнения? А если знали, то почему скрыли от неё, что вам мешало? Если не хотите, можете не отвечать, не так уж это важно сейчас…

С того момента наш разговор понёсся, как быстрый горный поток. Порой он останавливался, чтобы набрать ещё больше силы, и снова летел вперёд.

— Наоборот, я немедленно отвечу вам. Я скрыл правду от этой мерзкой женщины, да, мерзкой, но не потому что боялся её сплетен и пересудов, а потому что был потрясён до основания и потому что мне больше хотелось верить в несчастный случай, в случайное падение с моста… Так что моей вины здесь нет…

— Не понимаю, о какой вине может идти речь? Эмилия порвала с вами. Вы… вы упорно преследовали её.

— До какого-то времени! Я очень хорошо помню тот день. Мне всё вдруг надоело, и, как последний негодяй, я решил плюнуть на прошлое, начать новую жизнь. И это как раз в то время, когда она, наверно, больше всего нуждалась во мне… Мать в тюрьме, отец на другом конце света, мерзавцы тычут в неё пальцами: «Внимание, Золушка шествует! В краденых платьях каждая может стать принцессой!» На экзамены в институт она вообще не является, выходит на улицу только за хлебом, нигде не останавливается, ни с кем не разговаривает. Одна, самая одинокая девочка в мире! Никогда не прощу себе!.. К тому же знаете что я ещё сделал? — Парень лихорадочно ловил мой взгляд, наконец-то его прорвало. — Решил начать новую жизнь, так? И тут же пошёл с другой. Открыто, по улицам. Пусть все видят, и она тоже! Пусть не думает, что она единственная, неповторимая, незаменимая!

Глупо и пошло всё это, но я тогда не мог хладнокровно рассуждать. Хотел отомстить, наказать её… И стал нарочно ходить под её окнами с новой…

— Интересно, соседка даже не вспомнила об этом. Существенное упущение.

— Бывает. Главное — Эмилия видела нас! Как минимум два раза.

— Ну и как она восприняла это?

— Никак! Стоит у окна — и ничего. Хоть бы отпрянула, что ли… «Не любит она меня, наплевать ей на то, что я у неё на глазах обнимаю другую девчонку…» А я любил её до сумасшествия, да и до сих пор люблю… Всё остальное самообман.

— Я верю вам.

— А если я признаюсь, что каждый день вижу её живую, вы поверите мне?

— В каком смысле? В переносном или…

— Нет, не в переносном, в прямом! Живую, как мы с вами!

— А почему бы и нет? Я же не случайно подчёркиваю необъяснимое… Сюда я отношу, разумеется с большой долей проблематичности, и отсутствие трупа.

— Вы меня пугаете…

— Ну-ну, а кто первый начал?

— Да, простите. Всё дело в том, что мне просто необходимо как-то выбраться из трясины этих мучений… Да, я почти убеждён, что этого не случилось бы, если бы я оказался более настойчивым и не разыгрывал свои пошлые сцены мести. Будто я не знал… Будто не было у меня миллиона доказательств её особенности, непохожести на других… Значит, надо было проявлять терпение, терпение, терпение — в конце концов она бы поверила, смирилась, и всё пошло бы по-старому. Подумаешь — обиделся, задели меня. И это тогда, когда у неё никого кругом не было, я один остался! Вместо того чтобы, как репей, прицепиться к ней…..

— Что же после этого говорить нам, родственникам? Где мы были? И в первую очередь это животное, дядя её. Я спрашиваю: ты позаботился о девочке? Мнётся, мямлит что-то. Кристина в тюрьму попала, а он, как пришпиленный, в Софии сидит! Какое-то совещание в национальном масштабе, без него оно, видите ли, состояться не может! Потом его хватила желтуха, больницы, исследования — эгоист всегда найдёт себе оправдание. Хорошо ещё, что догадался расклеить некрологи в годовщину смерти девочки. Да, распадаются родственные связи, а ведь они немало помогли нам сохранить себя как нацию при рабстве…

— Что же до некрологов, то это я… Раз уж ничего другого не мог сделать…

— И фотография, и текст?

— Все.

— Ну, вы меня удивили! А я, дурак, прочёл некролог и ещё подумал: дела наши не так уж плохи, если такие сухари, как дядечка, пишут стихи, значит, всё-таки вспомнил о племяннице, растрогался. Меня ввела в заблуждение подпись — «От опечаленных». Кто же, думаю, могут быть эти самые опечаленные?

— Я не подписывал своё имя открыто, так как не хотелось огорчать чемпионку, не хотелось, чтобы друзья стали втихомолку надо мной смеяться, особенно за стихи…

— А почему? Стихи подходящие.

— Хорошие стихи писала Эми.

— Я не знал.

— Ничего удивительного, она всё рвала и выбрасывала. Говорила, что скрывает от матери. По-моему, некоторые её стихи были просто шедевры: такая нежность, такая живопись словом, прямо закроешь глаза — и всё видишь… Жаль, не запомнил я ни одного, а то бы прочёл, чтобы вы тоже поняли.

— Да, кстати, я не спросил вас — вы работаете или, учитесь?

— Учусь.

— Где?

— В политехническом, в Софии. Приняли меня сверх нормы, и злые языки, конечно, пустили слух, что если бы не папа… А Эми хотела поступать в медицинский, вы это знаете?

— Я знаю, что она любила белый цвет, — сказал я наугад (вспомнил длинное платье в её гардеробе). — Я больше чем уверен, что на выпускном вечере она была в белом — платье, туфли, сумка…

— Она появилась, как серафим с небес! И тут же затмила всех. За ней так и следовал целый хвост обожателей, тех самых, что потом издевались над ней на всех перекрёстках. Все наши девицы приехали в школу кто на «Мерседесе», кто на «Вольво», кто на «Ситроэне» или «Волге» последней модели. Она же вышла в своих белых туфельках из допотопного «Фиата» начала тридцатых годов. «Господи, какой же она будет в наряде невесты!..» Эта мысль не шла у меня из головы, мне стыдно признаться. Честно говоря, у меня были основания для таких мыслей, хотя она всё время говорила, что никогда не выйдет за меня замуж, даже если мир перевернётся. Я знаю, тут дело было в моих родителях: дочь обыкновенной служащей — и сын такого высокого начальника! Они никогда не примут её. А мне так хотелось ей сказать: они уже приняли тебя. Неужели ты не видишь, как они уходят или стараются не обращать на нас внимания, когда мы забьёмся в мою комнату, закроем дверь и слушаем музыку? Ты, наверно, замечала, как мама иногда подожмёт губы и по традиции заявит: «Сначала научитесь добывать хлеб насущный, а потом уж делайте что пожелаете!» Мне хотелось всё это высказать Эми, но я промолчал. Во-первых, чтобы не задеть её гордость, во-вторых, просто любил её до умопомрачения, а на остальное не смотрел так уж серьёзно, тем более что каждую минуту наталкивался на её невероятную чувствительность — боже сохрани быть кому-то в тягость или чем-то обязанной, лучше умереть! А потом, когда я твёрдо решил жениться на ней, это стало совсем невозможно: мать в тюрьме, Эмилия порвала со мной, не хотела меня видеть. Ну как ей было внушить» что эти «непреодолимые» преграды миф, если люди любят друг друга? Как объяснить, если она бегала от меня, словно от прокажённого, и я уже не понимал, любит она меня или нет, а может, до сих пор была со мной просто так… Радость постепенно бледнеет, хотя я стараюсь сохранить её в памяти, как замороженный плод. Понимаете, получается какая-то каша из былей и небылиц, и я уже не знаю. обнимали мы друг друга, целовались до того, что дышать было нечем или нет; менялись ли мы джинсами в мотеле и смеялась ли она так весело так беззаботно, глядя на меня, а я и вправду был похож на аиста, она была высокая девочка, но я намного выше, и мне её джинсы были ужасно коротки; вообще — любили мы друг друга, или всё это мне приснилось, привиделось в бреду?… Нет, наверно, всё это было, и было так прекрасно!.. А иногда она вскакивала и бежала к двери без всякой причины: «Я ухожу, прощай!», точно как в классе: «Не хочу больше разговаривать с тобой!..»

Ну, этим вы меня не очень удивили. У Эмилии с детства были странное! и в характере. Мы все волновались, а врачи смеялись над нами. Просто она была нервным ребёнком с очень рано развившейся способностью разумно мыслить и тонко чувствовать. Впрочем, девушкой я её почти не знал. А когда мы виделись с родителями, я деликатно старался выяснить, откуда происходят её чудачества, но они заверяли: всё в порядке, ничего страшного. с возрастом пройдёт. Однако она преподнесла нам самую невероятную неожиданность…

Но даже совершенно нормального человека можно довести до крайности. Достаточно обрушиться на его голову целой лавине неразрешимых проблем — и он погрузится в омут такого отчаяния, из которого только один выход… Эми была особенная, не похожая на других, но и только. Я по крайней мере так считаю. Конечно, фортели она иногда выкидывала просто невероятные. Например, однажды поздно вечером ей захотелось шампанскою. Пришлось мне побегать по кафе и барам. А стоило ей чуточку выпить. как она почти теряла сознание от дурноты. То же самое и с куреньем. Она просто не выносила табачного дыма, а как-то на спор взяла и закурила. Зрачки расширились, побледнела, сейчас в обморок хлопнется, но сигарету изо рта не выпустила, держалась изо всех сил. Иной раз я слышал, как она шептала про себя: «Когда-нибудь я убью его! Полечу в Алжир и на главах у его бабы пристукну…» Я не сомневаюсь— она верила, что сможет сделать это.

А поесть любила?

Ещё как! И обожала цветы, только не садовые.

Не значит ли это, что вы ходили в горы и гуляли по полям ради цвете. А какие места вы любили больше всего?

Нам было всё равно, куда ноги приведут. Я, конечно, предпочитал четыре стены… Раз уж мы заговорили о цветах, я вспомнил один случай может, это будет вам интересно… Меня пригласила в гости к ним её мать. приготовила, постаралась — бутерброды, пирог с сыром, холодное пиво Мы сидим как обручённые. Кристина суетится, радуется, благодарит за охапку цветов, которые я принёс, для них даже ваз не хватило. В общем, всё чудно. Поздно вечером Эми пошла меня провожать вниз, мы вышли из подъезда, и я случайно оставил входную дверь открытой. Тогда эта ведьма с первого этажа выскочила из своей квартиры и заорала мне вдогонку: «Ты что безрукий, дерьмо собачье?».

Воображаю, как отреагировала на это Эмилия.

Представьте, до обидного спокойно. Чуть побледнела, слегка дрогнули руки и только. Это она-то, которая на пустом месте вздыбится, как дикая кошка! В общем, идём мы по тихим улицам, молчим, вдруг она останавливается и говорит: «Не обращай внимания, к тебе это не относится, это к нам с матерью относится». Не знаю, стало ли мне от этого легче, но, чтобы хоть немного отвлечь её, я пустил в ход изобретённую нами недавно шутку: «Дай-ка мне свои ладошки, посмотрим, смогут ли они служить хирургу или годятся только для пощёчин обидчикам?» Ома отвечала: «Возьми попробуй!» И сжимала мои руки так, что пальцы потом болели несколько дней. Просто удивительно, откуда берутся такие силы у столь женственного создания…

— Жаль, что её силы измерялись только мускулами и сухожилиями. Впрочем, может быть, её поступок — проявление внутренней силы, только особого рода… Ещё вот о чём я хотел спросить: у неё были шансы поступить в медицинский?

— Не бог весть какие. Она неплохо подготовилась с частными учителями, но общий балл по аттестату у неё невысокий, хотя, если бы она хотела, могла быть первой среди выпускников, ведь у неё блестящие способности! Но она очень быстро остывала, теряла интерес к предмету.

— У неё были подруги? Мне бы очень хотелось увидеть её глазами сверстниц. Может, это покажется вам смешным и несвоевременным, но у меня запланированы такие встречи.

Длинные Уши вдруг как-то странно посмотрел на меня, доверительное выражение его лица изменилось, я увидел холодноватый блеск стальных глаз.

— Я слишком быстро поверил вам. — В его тихом голосе звучала тревога. — Вы действительно родственник? Уж очень ваши вопросы пристрастны…

Я постарался уверить его в бескорыстии моего интереса, сослался на разницу в возрасте. Чего не придумаешь ради дела? Парень угрюмо слушал меня, но, видно, жажда излиться была так велика, что он переступил через свои подозрения и начал снова:

— Да… Вы спрашивали о подругах… В последнее время — ни одной. Хотя многие девочки искали общения с ней, даже навязывались. Какое значение имеет судьба её матери? У Эми было такое обаяние, такая притягательная сила!.. Но она и с подругами поступила так же, как со мной. А я, дурак, вначале думал, что она разогнала всех ради меня, что никто, кроме меня, ей не нужен. Вы знаете, что было дальше. Я стал её преследовать. Она, наверно, подумала, что я делаю это только из жалости и из желания расстаться элегантно, культурно. И решила облегчить мне дело — исчезнуть навсегда. Но почему, почему же, чёрт возьми, мне часто кажется, что, например, девушка, которая только что сошла с поезда и смешалась с толпой, это она, живая, тёплая! Вот она идёт по городу, глядит, дышит. Разве она могла исчезнуть навсегда? Исчезают только те, кого никто не любит!..

Мы уговорились с Длинными Ушами — простите, с Ярославом Райчевым, — что, если у него возникнет что-то новое, он позвонит мне в гостиницу или на службу, а если у меня, то я позвоню ему в пловдивскую или софийскую квартиру. После этого мы расстались почти приятелями.

Ещё более удачно сложились у меня отношения со Стаматовыми. Они появились именно тогда, когда я собирался возвратиться на время в Софию, чтобы с глазу на глаз встретиться с вами, товарищ майор. Воображаю, в какой расход мы вогнали наше учреждение своими бесконечными телефонными разговорами!

Об их возвращении я узнал совершенно случайно. До отхода моего поезда оставалось время. Я — в который раз! — отправился в дом с некрологом, надоевший мне до смерти, поднялся по привычке на третий этаж, позвонил в квартиру Нелчиновых. Мне» естественно, никто не открыл. Тогда я сделал два шага в сторону и влажным от жары пальцем нажал кнопку звонка в соседнюю квартиру. Шаги!.. Я уж было начал думать о Стаматовых как о лицах нереальных, которые никогда не вернутся, и вот вдруг — звук приближающихся шагов. Может, показалось? Нет. Щёлкнул замок, дверь приоткрылась, и проёме появилась женская головка в чалме из пёстрого полотенца. Чёрные маслины глаз смотрели на меня приветливо и даже радостно. Я был настолько удивлён, что оглянулся — нет ли за мной кого-нибудь. Никого не было, и я в конце концов сообразил, в чём дело: соскучились по Болгарии страшно, теперь и самый жалкий нищий будет встречен ими как дорогой желанный гость. Однако не мог же я действительно сказаться нищим: мол, голоден, сгораю от жажды, не могу работать, огромная семья… Господи, что же придумать? В то же время мне очень не хотелось и повторяться: журналист, родственник, знакомый и так далее. В общем, я прямо объявил женщине, что хочу поговорить с ней и её мужем о Кристине Нелчиновой. Не скрыл, что знаю— об их дружеских отношениях. Объявил и стал ждать, какой эффект произведут мои слова. Эффект был поразительным: маслины мигнули раз-другой и буквально осветились изнутри, их словно залила тёплая волна. И я понял, что мне ни к чему представляться. «Вы официальное лицо, и если правда, что предстоит широкая амнистия…» — вот что прочёл я в глазах друга Кристины, или мне показалось, что именно это я прочёл.

— Пожалуйста, входите, я сейчас позову мужа! Стамо, Стамо! — Женщина с улыбкой указала мне на гостеприимно раскрытую дверь в комнату (следом за мной через секунду-другую вошёл Стаматов), а сама прошлёпала мокрыми вьетнамками по римской мозаике прихожей и повернула наг право — видимо, снова отправилась в ванную.

У меня мгновенно возникло ощущение удачи, которая легко плыла мне в руки в мелочах: похоже, и тут мне не придётся клещами тащить из хозяев слова. Но что касается самого главного — встречи с двойником Эмилии, моей пассажиркой, тут судьба была ко мне явно неблагосклонна, несмотря на все мои старания.

Что я могу сказать о супругах Стаматовых? Это на редкость воспитанные, уравновешенные люди, которые живут вдвоём, без детей, в полном согласии друг с Другом, деля маленькие радости и приятные заботы (такие, например, как поездка на лечение в Карловы Вары, откуда, они только что возвратились). Я понял, что они уважают общепринятые нормы нашей жизни и пренебрегают миром материальным. У них в холле стоит старая мебель, на окнах висят простые занавески — видно, это дорогие свидетели их прошлой жизни, с которыми супруги не желают расстаться, хотя вполне могли бы купить и что-нибудь подороже: они, как специалисты, получают очень приличные деньги.

Известно, что долго живущие вместе муж и жена становятся похожи друг на друга. Так и Стаматовы: Оба кругленькие, полноватые, в меру подвижные, доброжелательные, улыбчивые. У мужа роскошные усы, у жены — прекрасные волосы. Вот они сидят передо мной и наперебой рассказывают о последних месяцах жизни Нелчиновых.

Кристина пригоршнями глотала транквилизаторы, так как приближалось время выпускного вечера, а те, кто обещал ей какой-то особый белый материал из Люксембурга, серебристую сумочку и туфельки из Туниса, подводили.

Стаматовы предлагали ей вместе сходить в торговый центр, где продаются такие чудесные вещи, но она — «Нет! Никогда! Лучше Эмилия совсем не пойдёт на вечер, чем пойдёт в стандартном готовом платье! Я хочу, чтобы моя дочь была единственной и неповторимей! Пусть запомнит этот день как один из самых счастливых в жизни!» И всё потому, что сама Кристина до сих пор заливалась краской, вспоминая свой выпускной вечер: она была самая жалкая, одетая беднее всех. Мать-старушка наскоро сшила ей. платье из выношенного мужского костюма, на ногах старые хлюпающие башмаки. До ресторана она топала пешком целых десять километров! А Эмилия, решила она, прибудет на бал в настоящем музейном экспонате — старом «фиате» довоенного образца и разом убьёт всех выскочек на их «мерседесах» и «ситроэнах». «Да я в лепёшку расшибусь, но найму «фиат» и заставлю его запыхтеть, сколько бы это ни стоило! Эмилия должна быть царицей бала!»

— Она бы и душу прозакладывала ради своей доченьки…

— Несчастная, она старалась всё сделать для того, чтобы Эми как-то возвысилась, чтобы не задыхалась всю жизнь, как мать, в набитой людьми кассе…

— Кристина очень гордилась своей «особенной» дочерью. Но это не было слепым преклонением перед её красотой и способностями. Наоборот, она прекрасно понимала, что рассчитывать они должны только на себя, ждать помощи им неоткуда. «Кто мы такие обе? Забытые богом; и людьми…» Мы изо всех сил старались переубедить её, поддержать по-дружески, но, она была такая ожесточённая… Готова была стучаться в любые двери, чтобы хоть чем-то облегчить Эмилии её будущее поступление в институт например, а Эми ничего об этом не знала, иначе, с её гордостью, они бы смертельно поссорились. Кристина наняла для Эми самых лучших учителей, тоже сколько унижений пришлось ей вынести ради этого…

— Мне не очень удобно, но я всё же спрошу: она когда-нибудь просила у вас деньги взаймы?

— Никогда.

— Но вы, конечно, не могли не почувствовать, как ей трудно?

— Вы не знали её! Сколько раз мы с мужем предлагали ей помощь! У нас есть кое-какие сбережения, нам ничего не стоило одолжить ей надолго, а может, мы бы и обратно-то не взяли. Но она всегда резко прекращала все разговоры о деньгах. Вообще у неё это стало чем-то вроде болезни: сама, сама, всё сама, без всякой помощи! И всё для того, чтобы когда-нибудь Эмилия сказала: «Я всем обязана своей матери». Разумеется, мы далеки от того, чтобы оправдывать её поступок, в конце концов она сама загнала себя в этот тупик, сама довела себя до полной безысходности, и в этом её главная вина… Но для нас она была и осталась честным человеком.

— Нам кажется, что она тогда была просто не в себе рисковать свободой, добрым именем, работой… И хоть бы иметь надежду на какую-то благодарность! Вы знаете, что случилось дальше. Теперь, если она выйдет из тюрьмы, для кого, для чего ей жить?

Инженер разволновался, что с ним, видимо, не так уж часто случалось, вытер платком вспотевший лоб. Жена вопросительно взглянула на мужа, помялась — видно было, что ей хочется сказать нечто «запретное», о чём ещё не было речи.

— Стамо, расскажем товарищу об Эмилии?

— Погоди, я не кончил… Ей не для кого жить, и она сама, наверно, думает, что уж лучше ей остаться там, в тюрьме. Вы знаете, она отказывается от свиданий с нами! Два раза мы с женой ездили в Сливен — она содержится в тамошней тюрьме — и оба раза возвращались ни с чем. Но может быть, если она получит амнистию и власти скажут: вот, мы даём тебе свободу, подумай о себе — может, это вернёт её к жизни, как вы думаете?

Интересно, что же Стаматова хотела мне сообщить о погибшей? И почему муж не поддержал её» как обычно, а наоборот — помешал ей говорить? Неужели ему так уж важно было высказать до конца свою мысль? Нет» тут что-то другое. Скажу без бахвальства, у меня нюх на такие вещи. Мне показалось» что я стою на пороге какой-то невероятно важной тайны. Что ж, надо вооружиться терпением и попытаться помешать милому инженеру второй раз наложить эмбарго на то, о чём захочет сказать его жена. Но как повернуть разговор в нужное русло?

Я решил выяснить, что думают соседи о нервной системе Эмилии, не была ли она больна и не явилось ли это возможной причиной самоубийства. Стаматовы» так же как и Ярослав — Длинные Уши, категорически отвергли эту мысль: «Ну, знаете, если мы будем видеть в каждом чувствительном и вспыльчивом человеке сумасшедшего…» Я рад был, но всё-таки решил пойти до конца, чтобы уж никаких сомнений не оставалось.

— Вы были очень дружны с Нелчиновыми, Кристина от вас ничего не скрывала, верно? Так вот, почему она довольно часто показывала девочку врачам? Что с ней, с Эми, было в детстве?

Стаматовы какое-то время сидели молча — им, видимо» очень не хотелось бросать тень на несчастное семейство, и оба обдумывали, как бы поделикатнее выразить простую в сущности мысль: Эмилия трудно переносила переходный возраст и созревание. Вдруг она переставала есть» или просила, умоляла, требовала, чтобы ей принесли какие-то особые конфеты, или начинала беспричинно злиться, плакать, или придумывала какие-то каверзы в школе. «Но скажите на милость, что в этом особенного? Каждая вторая девочка ведёт себя так же». Врачи успокоили Кристину: всё пройдёт само собой. Так оно и вышло. Эмилия угомонилась, но характер у неё сложился своенравный, неровный — это уже не столько нервы, сколько особые черты её личности.

Мы пустились в рассуждения о том, что даже самый откровенный человек* таит глубоко в душе, тайны, недоступные и самым близким людям. А Эмилия при всех её капризах, фантазиях, выдумках была девушкой скрытной и впускала в свой мир даже тех, кого она любила, лишь до определённой черты. «Вы поглядели бы ей в глаза, какой это был омут, сколько всего там было намешано!..» Стаматовы даже не представляли себе, как охотно я соглашался с ними.

Теперь мне предстояло выяснить, что они думают об отношении Эмилии к отцу и его второму браку. Что означали её угрозы прилететь в Алжир и убить его? Только ли проявление необузданного в любви и ненависти темперамента? Не сомневаюсь, она отлично понимала невозможность именно так наказать отца-изменника, отца-предателя. Тогда как же? Вот тут, вероятно, и появилась мысль о самоубийстве, продиктованная жаждой мести. И как раз в тот момент, когда она сама больше всего нуждалась в защите и покровительстве…

Я рассуждал вслух, супруги внимательно слушали, порой переглядывались. Должно быть, между собой они разговаривали на эту тему не раз. Первым нарушил молчание муж.

— Я склонен согласиться с вами. Действительно, вряд ли найдётся лучший способ наказать подлеца. Пусть всю жизнь его мучит совесть, если таковая у него есть! Человек, даже если котёнка на улице подберёт, и то обязан заботиться о нём, а тут ребёнок… Вот, жена смотрит на меня — мы же обещали молчать до могилы…

— Нет больше смысла молчать!

Муж грустно взглянул на свою жалостливую половину и отвернулся к окну.

Так ваш покорный слуга узнал, что Эмилия была приёмыш. Кто её ролители — неизвестно. Около восемнадцати лет назад Кристина и Дишо взяли её из какого-то провинциального дома ребёнка совсем крошкой и удочерили.


— Дай-ка мне подумать! — Цыплёнок полез во внешний карман, вроде бы за сигаретой, Гео Филипов поспешил предложить ему свои «БТ». Это была игра, так как Цыплёнок давно не курил. Для Гео она означала — пусть думает скорее, тем более что его прямому начальнику сегодня есть от чего закурить снова и о чём подумать, кроме дела Эмилии: по слухам, по парку Свободы средь бела дня разгуливает какой-то маньяк, население напугано, родители не пускают детей гулять.

Они сидели в скромном кабинете майора по разные стороны пустого стола, на котором стоял лишь телефонный аппарат. Оба порядком устали Гео выжал из своего «Запорожца» всё, что мог, на пути из Пловдива в Софию (он даже домой не заехал — торопился прямо в управление), Цыплёнок не сколько раз прочесал весь парк. От нагретых за день стен пахло свежий краской, слегка дурманящей голову.

— Пока вы будете думать, — осторожно начал Гео, — я бы продолжил пересказ нашего разговора со Стаматовыми после того, как они рас крыли мне секрет семьи Нелчиновых. Я предлагаю вам это потому, что ваш отец был учитель и наверняка обладал способностью раздваивать внимание — слушать того, кто отвечает у доски, и одновременно видеть и слышать всё, что творится в классе. А вы, конечно же, унаследовали эту способность от отца.

Гео часто затевал с майором беседы на «теоретические» темы. Одной из любимых тем было соотношение наследственных признаков и влияния окружающей среды. Причём Гео любил блеснуть эрудицией и пофилософствовать, а майор скептически относился к «лирическим отступлениям» на которые Гео был мастер, за что и получил у Цыплёнка прозвище «Писа тель».

— Хорошо, я слушаю тебя. Только очень прошу — излагай суть дела без «архитектурных излишеств». И прежде чем начнёшь рассказывать, хорошенько подумай, как странно поворачивается вся эта история. До сих пор, отвечая на вопрос, кто на кого больше влиял — Кристина на дочь или наоборот, мы считали, что это младшая с её удивительно сильным и особенным, нестандартным характером довела старшую до безумного поступка. А теперь встаёт другой вопрос: откуда у Эмилии такой странный, мягко говоря, темперамент и нрав? Кто были её настоящие родители? Что привело к той загадке, над которой мы бьёмся вот уже какой день, — наследственные факторы, ненормальная атмосфера в семье Нелчиновых или ещё что-то, чего мы пока не знаем? Ты считаешь, что всё это одинаково влияло на характер и поступки Эмилии. По-моему, знаешь ли, такое решение сложной проблемы слишком примитивно. Над ней до сих пор бьются учёные и никак не могут установить пропорцию взаимодействующих сил, а ты — «поровну». Давай-ка лучше не соваться в учёные дебри и держаться ближе к фактам, согласен?

Гео слегка покраснел. Можно считать, что Цыплёнок деликатно наме кнул на одно из его пристрастий, от которого молодой следователь не только не собирался избавляться, но наоборот. Вести беседу так, чтобы войти в доверие к людям, даже «играть в театр», то есть надевать на себя какую-нибудь маску, если это нужно, а потом рассуждать, сопоставлять это был один из излюбленных приёмов Гео в поисках истины. До сих пор он в нём не разочаровался, тем более что такой приём отвечал его слегка романтической натуре. Он любил майора, у них было много общего, но Гео даже себе не смел признаться, что помимо прозвища Цыплёнок он имеет для майора про запас второе прозвище — Сухарь.

— Оставим пока в стороне вопросы наследственности и влияния среды, — тихо начал Гео и тут же буквально взорвался: — Но вы же не сможете отрицать, что мать и дочь, хотя совершенно не были похожи внешне, душевно были очень близки друг другу, это факт! И я сейчас попробую доказать это!

Гео заговорил быстрее. «Оседлал своего конька, — майор с усмешкой глядел на него, — теперь не остановишь…»

— Мне даже в голову не могло прийти ничего такого, и вдруг — нате! — удочерённая! Чёрт возьми, я разговаривал о них со многими людьми, неужели никто не был посвящён в эту тайну? Стаматовы клялись, что никто, кроме них, ни о чём не подозревает. Да они и сами никогда бы не догадались, если бы Кристина, придя однажды в отчаяние от очередного фортеля девчонки, не «выплюнула камешек», заклиная соседей молчать как могила. «Я рассказала, потому что доверяю вам и люблю вас…»

Нелчиновы переехали в дом на Леонардо да Винчи с окраины, когда Эмилия была совсем крошкой. Их прежние соседи, которые наверняка что-то знали, рассеялись кто где в разных районах, так как старые дома подлежали сносу. Постепенно все потеряли друг друга из виду, и можно было надеяться, что тайна удочерения навсегда останется тайной. Один только человек до смерти страшил Кристину — «эта сплетница с первого этажа, как бы она чего не пронюхала, тогда наверняка расскажет дочери». А что касается причины удочерения, она более чем понятна. Дело тут не только в законном желании бездетной матери наполнить дом детским смехом. Кристина не видела другого способа «привязать» Дишо и надеялась, что заботы и тревоги о малышке заставят его перестать бегать за каждой юбкой. Какое там! С Эмилией он возился, отводил её в детский садик, покупал игрушки, а вечером… Иной раз являлся под утро. Скандалы, плач… И в результате связался со страхолюдиной — в подмётки Кристине не годится, кухаркой— у неё служить недостойна! Но — должна была родить его собственного ребёнка! «Какое же тут имеет значение её внешность? Пусть уродина, но настоящая мать…» Это Кристина сквозь рыдания говорила Стаматовым. Она навсегда вычеркнула мужа из жизни, но думать и говорить о нём не переставала и плакала, плакала… Потом и плакать перестала, замкнулась, осунулась, высохла, а в глазах — мука и ярость, ярость и мука. Вот тогда она стала очень похожа чем-то на дочь… Но самое интересное, представьте, — у неё появилась тьма поклонников: клиенты, почтенные люди из нашего квартала. Звонили ей беспрерывно, но она отсекала их, как сорняки с грядки.

— Ну и ну! — рассмеялся Цыплёнок — что он, этот Дишо, из золота сделан, что ли?

— Какое там из золота! — всерьёз возмутился Гео, будто был лично знаком с «героем». — Любезные супруги Стаматовы не сказали бы даже, что он из пластмассы. Говорят — хоть бы красавец был, ничего подобного! Только какой-то мягкий жар в глазах и густые волосы. «Может быть, дело в скрытых достоинствах», — сказала инженерша, слегка покраснев и виновато глядя на мужа. Но глава семьи возмутился: дескать, откуда тебе знать. Мы поговорили немного о случаях, когда замечательные женщины хранят верность мужьям-ничтожествам и страдают от их измен. А потом Стаматов очень убедительно доказал, что в поведении Кристины нет ничего удивительного, другим оно и быть не могло. Её чувство долга и ответственности, способность без всякой выводы взвалить на себя непосильную ношу, её преданность и самопожертвование заставили женщину отречься от себя, поставить крест на своей жизни и пойти даже на преступление ради единственного оставшегося у неё любимого существа — приёмной дочери. Вообще товарищ инженер очень умело старался повысить акции Кристины, не забывая, конечно, о том, насколько обесценены были эти акции судом и тюрьмой.

Майор отошёл к зарешечённому окну, посмотрел на улицу. День угасал, сумерки стремительно окутывали город, наступало самое поэтичное время суток. Может быть, это и толкнуло майора на нелюбимые им лирические излияния?

— Мне бы хотелось слегка скорректировать тебя, молодой человек… — Он сделал паузу, будто собирался с силами. — До недавнего времени я считал, что надо приложить все старания для того, чтобы изгнать из народного быта эти свадьбы, проводы в армию, раздутые выпускные вечера и прочее. Мало того, что они стоят уйму денег и отнимают здоровье и нервы. Но не становимся ли мы благодаря им похожими на каких-то дикарей с их отупляющими однообразными обрядами? Говорят, наши обряды сложились в далёкие времена, это традиция, национальное достояние и так далее и тому подобное. По сути — да, но форма, форма!..

Цыплёнок ненадолго прервал свою до странности темпераментную речь. Гео был немало удивлён тем, что, обычно сдержанный и ироничный, сейчас майор излагал свои мысли в его, Гео, романтическом стиле.

— Однако я увлёкся отрицанием. Теперь я думаю иначе, я просто убеждён: людям нужны праздники! Помнишь, как Кристина сказала: «Пусть запомнит этот день (то есть день выпускного бала) как один из самых счастливых в жизни!» И мне это многое прояснило. Как мы кончали школу, как женились? Где музыка, где барабаны, цветы, тосты? Пусть это было бы на один вечер, но какой!.. Да, именно так: людям просто нельзя без праздников! Особенно же людям, которые живут как на конвейере: из дома — на работу, с работы — домой, а радости, развлечения так редки, зато каждый день кухня, детские болезни, магазины, подсчёты доходов и расходов, сплетни, разговоры о новом начальстве, грипп, счета за воду, электричество, тайная кружка пива в ближайшей корчме, долгое ожидание обещанной установки телефона… Так разве можно сердиться на людей за то, что они выдумывают всевозможные праздники и ради них часто идут на большие жертвы? Но рядом с этой проблемой встаёт другая: как дети, например, платят родителям за эти праздники? Вот возьми ту же Эмилию — как она относилась к матери, которая пожертвовала для неё всем? Отвечала ли она любовью и вниманием на безграничную любовь Кристины? Или принимала её как должное: раз вы родители — обязаны? То, что говорит Стаматов: «И хоть бы какая-то благодарность в ответ», — в сущности, обычная, общепринятая формула. В таких случаях, не разобравшись как следует, все именно так и говорят…

Гео с необыкновенным интересом следил за ходом рассуждений майора. Не часто Цыплёнок позволял себе такие пространные речи, всё больше ограничивался краткими выводами и ироническими замечаниями, которые порой высвечивали истину чётче и яснее длинных рассуждений. Что-то, видно, разволновало его сейчас — может, мысли о собственных домашних проблемах? Гео часто видел милую жену майора, встречал и двух симпатичных его сыновей-первокурсников на праздничных вечерах, так же, как и все в управлении, считал эту семью счастливой и благополучной. Но кто знает, «под каждой крышей свои мыши»…

— Над этим стоит подумать, товарищ майор. Откровенно говоря, когда Стаматов произносил эти слова, я почти согласился с ним. А теперь попробуем посмотреть на вопрос с другой стороны. Что означают угрозы Эмилии убить отца? Только ли её собственное тяжёлое положение могло стать их источником? Нет! Мне кажется, главная причина — мать, её оскорблённая гордость, её положение «разведёнки», страшная обида, нанесённая ей любимым мужем, её тоска по нему, тоска, которой не было границ. Несмотря на свой эгоцентризм (мы уже знаем, что Эмилия была не только очень молода, но и очень красива — как тут не быть эгоцентризму?), она чётко видела, что делается в доме, и мучилась, переживала за мать — я уверен в этом! Кстати, Стаматовы не раз косвенно подтверждали, что Эмилия по-своему любила мать, гордилась её честностью, добротой, её мужеством. И вдруг — такое сальто-мортале! Чуть ли не святая. — и воровка, преступница. Скамья подсудимых, суд — на глазах у всего народа! Извините, конечно, но слетит с катушек и более крепкий, опытный, более взрослый человек, чем Эмилия!

— Особенно если предположить возможность ещё одного выстрела прямо в сердце: скажем, кто-то узнал о происхождении Эмилии и «сердобольно» посоветовал девушке не так уж убиваться по матери, потому что она не настоящая её мать.

— Выдумаете?

— Я допускаю это. Мало ли злых людей окружает нас? А если этот кто-то ещё и рассчитывал на то, что девочка совсем разум потеряет? Дьявольски точный расчёт — она действительно дошла до предела. Прыгнула с Моста в бурное море и исчезла, нет её больше… По крайней мере в данный момент. Майор замолчал, пристально глядя на своего помощника. — Не притворяйся удивлённым! Мы с тобой не первый год знакомы. Думаешь, я не знаю, что и у тебя в голове те же мысли?

Гео сидел как громом поражённый. Что значит это «по крайней мере в данный момент»? Неужели… неужели и Цыплёнок предполагает, что… Нет, пока оставим это, займёмся вопросом, могла ли Эмилия узнать тайну своего происхождения.

— Да, признаюсь, и я думал о реакции Эмилии на раскрытие тайны. Я даже вспомнил формулировку статьи 145, параграф второй: «Тот, кто разглашает тайну усыновления с намерением причинить вред усыновлённому…» Но Стаматовы?…

— Слушай, оставь ты этих Стаматовых.

— Я к тому, что они уверены: если бы что-то подобное случилось, они наверняка узнали бы об этом. Правда, Эмилия постоянно отвергала все их попытки приласкать её, помочь ей. Они для этого шли даже на невинную ложь, например, говорили ей: «Эми, мама платила за наш телефон, мы должны тебе деньги» или «Мы одолжили у мамы двадцать левов, когда покупали счётчик, возьми их, Эми». Ничего не помогало, ни стотинки не желала она брать. И вообще с момента ареста Кристины до появления отца и отъезда с ним на море поведение Эмйлии не менялось: она сторонилась людей, сидела одна в квартире, никого к себе не пускала, на звонки не отвечала, выходила только за хлебом, молоком и зеленью. Так вот, неужели она, при её-то темпераменте, могла бы так спокойно отреагировать на ошеломляющую новость, если бы ей кто-то нашептал об этом?

Цыплёнок иронически скосил глаза на Гео:

— Значит, ты решительно отбрасываешь такую возможность?

— Нет. И главное — из-за ободранного семейного альбома. Стаматовы знали, что изображения Дишо были изъяты отовсюду, они даже могли точно сказать, когда он был подвержен «экзекуции» — перед тем, как Кристину вызвали в суд на бракоразводный процесс. Они, однако, понятия не имели о том, что и фотографии Эми исчезли из альбома. Кто их взял? Зачем? Судя по следам от клея, её фотографии вынуты гораздо позже, но ни в коем случае не в последнее время. Мне кажется, это может быть только делом рук самой Эмилии. Но для чего она это сделала? Чтобы доказать, что она больше ничего общего не имеет с матерью-преступницей, из-за которой всё пошло прахом — любовь, экзамены, будущее? Только для этого? А не логичнее ли предположить, что именно в тяжкие дни до неё неизвестными пока путями дошло-добежало: ты, милая, чужая кровь! И первая реакция — зачеркнуть, уничтожить себя, ни следа не оставить от тех времён, когда она жила бок о бок с этими людьми, так чудовищно обманувшими её. Потому и картины, и книги, и кукол выбросила из своей комнаты — всё, что напоминало о прежней жизни. Может быть, именно тогда и зародилась мысль исчезнуть, чтобы наказать, бросить им в лицо это как пощёчину. Ну, а потом обстоятельства подвели девочку к услужливому морю, которое готово было поглотить её…

— Ты имеешь в виду отсутствие трупа? — произнёс через плечо Цыплёнок. Он снова стоял у окна в своей излюбленной позе, потом вдруг резко повернулся и заговорил быстро, с раздражением:

— Послушай, с какой бы стороны мы ни заходили, мы всё время будем вертеться вокруг собственного хвоста, пока ты не найдёшь свою пассажирку! «Поздравляю вас, господа, вы невероятно умны, у вас поразительное чутьё — да, это я…» — вот что нам надо услышать!

— Эмилия?… Товарищ майор, может, не будем играть друг с другом в прятки? Вы ведь это хотели сказать? Потому что если это так, то все остальные вопросы тут же будут сняты.

Майор успокоился и снова стал самим собой. Иронически усмехаясь, он покачал головой: экий ты быстрый!

Гео опять зашёл в тупик. Просить разъяснений? Он знал майора и решил спокойно дождаться, пока у начальника созреет мысль и он придаст ей лаконичную форму. Тем более что Гео был почти уверен: они с майором играют на равных, и вряд ли его, Гео, можно чем-нибудь удивить.

— А что ты скажешь, если мы уберём первые четыре буквы из слова «самоубийство»?

— Вы, конечно, шутите?! — Гео даже вскочил со стула, так он был ошарашен. Что-что, но это ему в голову не приходило. Вот тебе и «игра на равных»!

— Ну хорошо, может, я слишком резко, выразился. Давай так поставим вопрос: не было убийства, но и самоубийства тоже не было.

— А что же было? Нечто среднее? — теперь настала очередь Гео иронизировать. Но Цыплёнок не понял или сделал вид, что не понял иронии.

— Возможно. Но ближе к убийству. Ты, конечно, можешь посмеяться надо мной или принять меня за мрачного сочинителя, который за каждой человеческой драмой видит злой умысел или даже ведьм и привидения…

— Посмеяться над вами? Боже меня сохрани! — воскликнул Гео вполне искренне. — Вы наш Достоевский, Шерлок Холмс, Мегрэ в одном лице!

— Но сочинитель, — продолжал Цыплёнок, будто не слышал сомнительной тирады Гео, — который иногда плюёт на факты, лишь бы было преступление… Посуди сам. Вот человек как человек, не лучше и не хуже своих собратьев, а мы непременно должны предполагать в нём убийцу. Ну не отвратительно ли это? Гадкая профессия, искажает представление о мире, И ты туда же, разве я не вижу, с каким рвением ты бросился на поиски привидения? Все вы такие, все без исключения!

Гео всерьёз разволновался, ему хотелось курить, но пепельницы не было, и не только на голом столе майора — почти всё управление хором записалось в общество врагов табака. Пришлось стряхивать пепел в воронку из листа бумаги, который ом выудил в корзине для мусора. Цыплёнок подождал, пока Гео затянулся, и продолжал:

— Не воображай, пожалуйста, что я держу тебя в напряжении ради дешёвого эффекта. Просто мне необходимо проверить — вместе с тобой, разумеется, — о чём жужжит расплодившийся у меня в голове рой мыслей. В конце концов генерал выгонит меня за это дело с работы, вот увидишь…

Гео приготовился слушать. Он понял, что, в сущности, знает майора не так уж хорошо. Они давно работают вместе, отлично понижают друг друга, но такой склонности к фантазированию и произвольному толкованию фактов Гео никогда ещё за майором не замечал. Нет, точно, история Эмилии задела в нём что-то очень личное, скрытое за семью печатями…

— Во-первых, оставим пока сомнения в гибели девушки, будем считать, что её нет в живых, — и точка. Сейчас нам другое важно понять — правда ли то, что она сама и добровольно посягнула на свою жизнь? Почему мы непременно должны верить записке, оставленной под подушкой? А не мог ли Дишо сам столкнуть свою приёмную дочь в кипящий морской котёл? Ведь именно благодаря этой записке его никто не заподозрил! Кроме того, в критическую минуту ему весьма облегчила дело её балансировка на парапете, так? Теперь следи внимательно. Предположим, Дишо солгал на следствии, что нашёл записку через несколько часов после ужасного события. На самом деле он наткнулся на неё гораздо раньше, задолго до того, как вечером по настоянию Эмилии они отправились на мост. Он видел, как она тайком сунула что-то под подушку, и решил посмотреть. Сначала он просто не поверил своим глазам, а уж потом испугался, запаниковал: ну а если бы он не обнаружил этой записки, что тогда? Постепенно всё же пришёл в себя. Вот сейчас он приведёт её сюда: это что такое, а? Объясни, пожалуйста! Потом пойдут просьбы, увещевания, а если не поможет, то и угрозы: сама не образумишься — запру тебя на замок да ещё и милицию предупрежу! По-моему, это естественная реакция для отца, даже если он отец только на бумаге. Всё-таки Дишо многие годы считал Эми своей дочерью, участвовал в её воспитании и заботился о ней, хотя бы материально. И пусть он предстал перед нами как совершенно безответственный тип, неужели в его неустойчивой душе не сохранилось никаких чувств к Эмилии?

Он приехал из Алжира, чтобы свозить свою приёмную дочь на дорогой курорт, — это факт. Думаю, он сделал это, чтобы как-то унять угрызения совести. Наверно, он не раз задавал себе вопрос: посягнула бы Кристина на кассу, если бы он был рядом с ней? Конечно, Дишо жалел девочку, оставшуюся в полном одиночестве, хотел обласкать её, согреть своим вниманием, внушить ей, что она не сирота, что у неё есть отец, который будет заботиться о ней, хотя и живёт далеко… Да, я думаю, именно так должен был поступить отец, пусть и не родной, если у него сохранилась в душе хотя бы капля человечности… А теперь посмотрим на всё это более реально. Что сделал папаша после того как, к счастью, нашёл записку? Принял ли он срочные меры — это ведь был бы единственный выход из создавшегося положения? Ничуть не бывало! Наоборот, тут же согласился идти на опасный мост. Ты можешь возразить, что в своих показаниях он твердит другое, якобы в последний момент он испугался: ветер, холод, быстро темнеет, не лучше ли отложить прогулку до завтрашнего утра… Хотя, может, так оно и было, не спорю, но только для видимости! Чтобы скрыть от Эмилии, да и от себя, надежду на то, что девушка и вправду осуществит свой дьявольский замысел. Да, дьявольский, потому что Дишо не мог не понять: этот план был задуман для того, чтобы обречь безответственного жестокого отца на вечные муки совести! Вот он и подумал: разве этот поступок не говорит о том, какова его приёмная дочь? Злая, мстительная, никогда она не простит ему ухода из семьи, даже если он весь мир швырнёт к её ногам!

Наверно, такой была первая мысль, поразившая его, когда он нашёл под подушкой её записку. Теперь она всё время будет отравлять ему жизнь своими претензиями, абсурдными упрёками, будет всё туже затягивать петлю на его шее требованиями, и, конечно, расходы на неё будут бесконечно расти, пока какой-нибудь неопытный юнец, ослеплённый её красотой, не решит на ней жениться… чтобы очень скоро возвратить это «сокровище» отцу, который, напоминаем, не родной отец. И если учесть к тому же, что эта назойливая девчонка по закону имеет все права на часть его имущества, сбережений в нашей и иностранной валюте в ущерб родному сыну!.. «Для этого я родила тебе сына? — конечно же, будет колоть его новая супруга. — Чтобы ты набивал чемоданы подарками ей?»

И вот тут не появилось ли у него в душе желание избавиться от дочери, стереть её из памяти? Эмилия уже покачивается на перилах и переступает по мокрым поручням, раскинув руки, совершенно не боясь близости бушующего моря, — настоящий живой символ бесстрашия и безрассудства…

Но почему она всё ещё медлит? Зачем этот цирк, кому он нужен? А вдруг она всё-таки не решится прыгнуть?… Или прыгнет, а потом доплывёт до столбов, на которых крепится мост, и схватится за один из них — инстинкт самосохранения, что ни говори… Вот тут он просто потерял рассудок: с одной стороны, освобождение от всех пут, а с другой — живой да ещё близкий всё же человек… Он подбежал к парапету и обхватил Эмилию обеими руками под колени. Она, конечно же, потеряла равновесие — и полетела в кипящие волны. Нет, он не толкнул её плечом, не ударил головой в живот — остатки человеческого чувства не позволили бы ему так поступить даже со своей мучительницей — он лишь слегка помог ей преодолеть минутное колебание. Ну, а дальше только от неё зависело — бороться ли с волнами или покориться судьбе. Разумеется, он не носил с собой камень, чтобы оглушить девушку, если её голова вдруг появится в темноте между прутьев парапета, — это было бы уж слишком. Ну, а Эмилия вообще не показалась на поверхности… оставив нас с тобой в неведении о том, где она сейчас — на глубоком дне или на шоссе ждёт какого-нибудь другого поклонника женской красоты, который тоже возьмёт её в машину и повезёт — почему бы и нет? — на этот раз до Софии…

— Это всё? — холодно спросил Гео.

Цыплёнок засмеялся:

— Я всегда говорил, что ты прекрасно воспитан, в отличие от меня. В самом деле, непростительно с моей стороны отнимать своими глупостями дорогое время отдыха у молодого, способного и вконец измученного юриста.

— Я не жалуюсь. Ваша версия, действительно, не выдерживает критики, но ради гимнастики ума…

Гео вдруг помрачнел: «А почему не выдерживает? От Эмилии всего можно ожидать. Что же до господина Дишо Нелчинова, им я совсем не интересовался. Это серьёзное упущение в моей системе».

— Ладно, дружок, — глядя в окно, промолвил Цыплёнок, — я ничего не говорил, ты ничего не слышал, — и кончено. Разве что ты решишь похвалить меня перед коллегами за великие успехи в области фантасмагории. С тебя станется…

— И всё же, я думаю… не похлопочете ли вы о моей командировке в Алжир? Мне бы очень хотелось поговорить с этим типом, посмотреть, как он начнёт хлопать ушами в ответ на мои вопросы…

Майор покачал головой:

— Это невозможно. А вот если у тебя появится желание съездить и Сливен… Поговорить с матерью Эмилии в тюрьме, подготовить её к возможной встрече… Ведь её вполне может хватить удар, если она увидит свою дочь живой и здоровой.

— Значит, вы твёрдо верите, что Эмилия и моя таинственная спутница…

— А ты разве не веришь?

— Не знаю. Но мне очень хочется, чтобы это было так.

— Мать нужно — на всякий случай — подготовить. Способ выбери сам.

— Что ж, в принципе я не возражаю.

— Мы сделаем это. Ведь вопреки всему Кристина мне — да и, по-моему, тебе тоже, не так ли? — симпатична, особенно по сравнению с её бывшим мужем. Ты помнишь, что сказал инженер про котёнка? (Цыплёнок явно ударился в лирику. Такое бывало с ним крайне редко). «Если человек подберёт на улице котёнка, он обязан о нём заботиться». Я бы добавил — заботиться и даже безропотно сносить неприятности, которые котёнок может доставить. Что же говорить о маленьком человечке?… Забота, широкая и щедрая душа — только тогда есть надежда, что в благодарность ты получишь сыновнюю или дочернюю привязанность. А иначе может случиться беда, в частности и с котёнком. Мои приятели как-то взяли совсем крошечную кошечку, но Белка никак не могла привыкнуть к ящику с песком, ходила где попало, лазила в сервант, в холодильник— в общем, вела себя некультурно. В результате, когда дети были в школе, взрослые отнесли несчастное животное на другой конец города и бросили, а детям сказали, что Белка ушла гулять и не вернулась. Прошла неделя, другая — и Белка еле слышно замяукала у порога. С разодранной до кости щекой, с вытекшим правым глазом. Дети были счастливы, а взрослые сгорали со стыда…

Цыплёнок вздохнул совсем по-детски — видно, неравнодушен к «братьям меньшим».

— Так всегда бывает, — задумчиво произнёс майор, — начнёшь раскручивать какое-нибудь «криминальное дело», а оно разветвляется в разные стороны, открываются всякие неожиданности, и чем дальше, тем больше…

— Да, вы правы, — охотно согласился Гео. — Я не припомню у нас с вами ни одного уголовного дела, которое бы раскрывалось однозначно, в одном-единственном направлении. Впрочем, — тут Гео не удержался от лёгкой усмешки по поводу лирического настроения Цыплёнка, — история с кошкой Белкой очень трогательна, но случай с Эмилией всё же из другой области, да и можно ли его включить в сферу криминалистики?…

Цыплёнок смотрел в окно и вряд ли уловил насмешку в голосе Гео. Он думал о чём-то своём…


Гены не было дома. Он понял это сразу, как только переступил порог квартиры: в холле ужасный беспорядок, вещи разбросаны, между двумя креслами повисли связанные шнурками несколькд пар мужских туфель.

— Не могу я справиться с ним, — пожаловалась тёща, кроткая маленькая женщина чуть старше шестидесяти. Из-за толстых стёкол очков виновато смотрели на Гео добрые близорукие глаза. — Всю жизнь умела справляться с детьми, но такое чудо… Никакой детский сад не будет терпеть его, даже если тебя произведут в генералы…

Гео поблагодарил тёщу — бывшую учительницу, а сейчас пенсионерку— за «генерала» (а она действительно очень уважала его, едва ли не больше, чем жена), сел на кровать и стал снимать с левой ноги туфлю с риском потерять равновесие, потому что маленький Гошка уже успел взобраться к нему на спину и орал во всю глотку: «Но-о, лошадка, но-о!» Ясно, он уже находился в мире индейцев и необъезженных мустангов.

Тёща была женщина рыхлая, слишком полная для своего маленького роста. Гео не переставал удивляться, как её тоненькие ножки справляются с такой нагрузкой. Правда, двигалась она с трудом, слегка задыхаясь. Гео жалел тёщу, особенно когда смотрел на её лицо, покрытое мелкой сеточкой морщин, вечно озабоченное, испуганное, словно она постоянно чувствовала себя в чём-то виноватой.

— А Гена где? — спросил он будто между прочим, справившись наконец с туфлями и надевая домашние тапочки, которые «плыли» по морю разбросанных Гошкой на ковре бумажек. Старушка заморгала:

— Вышла с приятельницей… Но она сказала — скоро вернётся.

— Ну, это её дело, — засмеялся Гео. Сын наконец спрыгнул с его спины и с криком умчался в дальний угол квартиры. Он встал, выпрямился, разминая гудящие от усталости плечи, руки, шею. — Мама, не сделаешь ли ты мне чаю с мятой, а?

— Сию минуту!

Как всё-таки приятно быть дома! Гео принял душ, побрился, освежил лицо одеколоном и кремом «Нивея» и стал совсем похож на мальчишку. Облачившись в свежую пижаму, он уселся у телевизора, взгромоздил усталые ноги на табурет и принялся прихлёбывать пахучий чай, несколько досадуя на то, что милая тёща переусердствовала с сахаром. Малыш не появлялся — вероятно, кормил на балконе ненасытных голубей, а тёща тихо сновала туда-сюда у Гео за спиной, пытаясь сделать невозможное — навести хоть какой-нибудь порядок в квартире. Интересно, подумал он, в кого пошла Гена, которая при желании умела за час-другой превратить их комнаты буквально в музей? У её папаши, царство ему небесное, как известно, тоже обе руки были левые…

Они поужинали вдвоём с тёщей. Гошка поел давно, угомонился и наконец отправился спать. Заснул он, едва успев раздеться и ткнуться носом в подушку. Гео лёг с газетой «Труд» в руках и открыл её на второй странице, где обычно печатались острые, живо и умно поданные материалы о «заднем дворе» нашей жизни. Вот и сегодня — «Хотите купить больничный лист?» и подзаголовок «Мнимые пациенты доктора Захариева». Но, едва начав читать, Гео почувствовал, что сон вот-вот сморит его: глаза слипаются, строчки расползаются в разные стороны и рука с газетой то и дело падает вниз. Устал всё-таки. А сон не идёт: неуютно, не привык к пустому пространству на второй половине постели.

Гена явилась около полуночи.

— О, какая честь нам оказана! Мсье Филипов, вы ли это?! Глаза её подозрительно поблёскивали, уж не напоила ли её приятельница? Что же ты даже не спросишь, где я была?

— Хорошо, спрашиваю, — спокойно ответил Гео. Когда жена «на взводе», лучше ей не противоречить. Тем более что он понимал её состояние: она обижена, даже оскорблена его долгим отсутствием. И никакими объяснениями, никакой логикой тут дела не поправишь. Женщине нужно постоянное внимание мужа.

— А я тебе не отвечу! Можешь думать всё что хочешь…

Гена с досадой сдёрнула с себя всё, что стесняло её полноту, облачилась в лёгкую сорочку и плюхнулась в постель — носом к стене. Гео кожей чувствовал: она собирается с духом и сейчас выпалит всё, что у неё на душе.

— Ты ведь хорошо знаешь, за какой химерой я гоняюсь, — поспешил он «защититься» и даже попробовал слегка погладить круглое плечо жены, но рука его была тут же резко сброшена.

— Гоняйся, кто тебе мешает! — и Гена демонстративно натянула на себя лёгкое одеяло, поставив этим жирную точку в даже не начавшемся разговоре.

Самое обычное семейное недоразумение. Утром всё покажется не таким уж страшным. Пройдёт, и следа не останется. Плохо только, что сейчас это очень не ко времени: ему как никогда необходима полная сосредоточенность, нужно быть готовым в любой момент, как по тревоге, вскочить на коня (в данном случае это многострадальный «Запорожец») — и в путь. Днём и ночью его буквально обуревало предчувствие чего-то очень важного, что должно вот-вот случиться, и он едва сдерживал себя, чтобы не помчаться в Пловдив.

Гео не ошибся. Вернее, почти не ошибся, потому что весть, пришедшую на следующий день именно оттуда, из Пловдива, можно было расценить или как искру надежды, или как очередной мираж влюблённого.

— Это товарищ Филипов? Вас беспокоит Ярослав…

Знакомый голос, тяжёлое дыхание. Кто же это?

— Простите, кто беспокоит?

— Ярослав… Из Пловдива… — голос в трубке стал тише и глуше, в нём явно зазвучала обида.

— Тысяча извинений, Ярослав! Я совсем отупел от жары. Что у вас?

Длинные Уши не дал ему договорить — будто в пропасть ринулся:

— Послушайте! Я видел её! Видел! Вы слышите меня?

Гео, конечно, слышал, но решил «осадить» потерявшего голову парня и взял спокойный, будничный тон:

— Нет, не слышу. Повторите, если можно,

— Я видел её! При выходе из летнего кино! В толпе!

— Ну, и что же?

— Ничего… Потом я потерял её из виду… Вы, наверно, думаете, что я опять обознался, да? Не надо, очень прошу вас! Я совершенно уверен, что это была она! Неважно, что у неё были русые волосы…

— Ясно. Ну хорошо, давайте договоримся так: я сажусь в машину и еду к вам, а вы ждёте меня через два часа возле «Тримонциума», годится?

— Уже иду туда и не двинусь с места!

Гео молниеносно собрал свой нехитрый багаж, отдал тёще французский аспирин с привкусом лимона, велел ей, как сказала Гена, выпить две таблетки на ночь — и бегом к «Запорожцу». Он не оставил записку Цыплёнку, но тот наверняка сам догадается обо всём. Так, больше ничего не забыл? Документы на месте? А то можно и заночевать на посту автоинспекции, ведь его «Запорожец» просто плачет по профилактике.


Длинные Уши отделился от стены — он стоял рядом с тяжёлой дверью отеля — и бегом бросился к «Запорожцу». На нём были узкие, давно не знавшие утюга брюки из лёгкого полотна.

— Я просто удивлён, вы приехали так быстро…

— Я рад и тоже удивлён — на этот раз вы в одиночестве, — не без ехидства заметил Гео. Длинные Уши действительно поразил его: мятая одежда, небрит, красные глаза. Гео тут же стало жаль парня: наверняка он страдает, не стоило обижать его.

— Вы правы, может быть, действительно надо было привести её — задумчиво ответил Ярослав. Он случайно или намеренно не обратил внимания на иронический тон собеседника. — Да, она бы могла нам помочь. Она ведь умница…

— И, с вашего позволения, очень красивая девушка. Но по-другому…

Ярослав на секунду закрыл глаза, как будто его пронзила боль.

— Здесь будем разговаривать или?

— Я предлагаю отправиться на «место происшествия». Садитесь в машину.

— Нет смысла. Пешком проще.

— Хорошо, тогда я возьму сигареты.

Минут десять они молча шли рядом, не замечая улыбок, которыми их провожали прохожие: Ярослав рядом с невысоким Гео казался почти великаном, они были похожи на знаменитую цирковую пару — Пата и Паташона.

Остановились перед обшарпанным дощатым забором у летнего кино. Сейчас здесь никого не было. Возле кассы, закрытой грубым ставнем, на земле виднелась масса следов — тут побывали и кеды на рифлёной подошве, и марафонки[12], и маленькие туфельки на каблучках, и спортивные тапочки.

Парень показал, где стояли они с теннисисткой — точно в центре толпы, зажатые со всех сторон, как сардинки в банке, когда вдруг он почувствовал на себе чей-то горячий ревнивый взгляд («Вы, наверно, тоже не раз испытывали такое? Как только это передаётся — магнитной волной или каким-то электричеством, что ли…») Он повернул голову влево, вправо и…

— Она! Уставилась и смотрит. Люди толкают её. А она на меня смотрит. Честное слово, я просто голову потерял! И знаете, что я, дурак, сделал? — Длинные Уши слегка застонал, как от зубной боли, и помотал головой из стороны в сторону. — Я обнял за плечи мою девчонку, стал шептать ей в ухо какие-то глупости и поцеловал в щёку. Совсем как тогда, на Леонардо да Винчи, под окнами Эми, когда я хотел отомстить ей за то, что она спровадила меня без всяких объяснений… Только тогда, я говорил вам, тогда Эми ни на что не реагировала, и мои надежды сделать ей больно с треском лопнули. А теперь… теперь она смотрела на меня так… В общем, если бы взгляд мог убивать, я должен был бы тут же рухнуть мёртвым у ног моей новой приятельницы. Я не преувеличиваю, поверьте. Во всяком случае мне так показалось, ведь всё это длилось не больше двух-трёх минут. И пока я успел что-то сообразить, она исчезла, просто растворилась в толпе.

— А может, это была не Эмилия, а какая-нибудь другая девушка, похожая на неё?

— Исключено! Я готов поклясться чем угодно! Вот здесь она стояла, — Ярослав показал на место чуть в стороне от входа, — её как будто прилепили к забору. В розовой блузке без рукавов. Я сначала подумал, что она покрасила волосы, а потом понял, что это парик. И хоть бы спину её увидеть, чтобы знать, в каком направлении она исчезла! Я выскочил из толпы, бегал по всему кварталу как взмыленный, но…

— Понимаю и сочувствую, вы очень расстроены…

— Да, конечно. За сочувствие спасибо, но не стоит утешать меня. Может, пойдём посидим по старой памяти в «Тримонциуме»?

— Согласен.

— Теперь вся надежда на вас. Хотя вы и не верите мне…

Они сидели за тем же столиком в глубине зала, что и в прошлый раз. Но теперь они разговаривали как люди, не только хорошо понимающие друг друга, но и одинаково верящие в возможность «воскресения» Эмилии. Оба волновались, поэтому не всегда были логичны, брались обсуждать то один вопрос, то Другой, не думая о том, какой из них более важен, а какой менее, — всё, что касалось Эмилии, было важно. Длинные Уши гордился тем, что Гео разговаривает с ним как с равным, постепенно он становился всё более многословным и, действительно, делал любопытные «открытия». Так, он стал разгадывать одну за другой загадки мнимого самоубийства и получил похвалу от Гео: «Вы не лишены логики и воображения».

Итак, когда Эмилия вышла с отцом на прогулку к разъярённому морю, что она взяла с собой? Ответ напрашивается сам: ничего. Но паспорт, деньги, одежду она могла заранее спрятать где-нибудь в глухих кустах. «А также ключ от квартиры на Леонардо да Винчи», — добавил Гео. «Да, и ключ», — рассеянно кивнул Ярослав. Но остаётся одна из главных загадок — как Эми осмелилась прыгнуть в такое море, в какое даже не всякий опытный спасатель сунется? Она ведь запросто могла вмиг утонуть в этих волнах высотой в два этажа. И тут парень даже вскочил со стула, его буквально пронзила догадка. Ещё в девятом классе, в начале учебного года, Эми как-то сказала, что у неё самый любимый вид спорта — плавание, это так красиво, ей хотелось бы стать когда-нибудь знаменитой пловчихой… но она плавает плохо, не научили. А потом она стала по утрам исчезать из дома гораздо раньше, чем надо было идти в школу. Мама Кристина очень удивлялась этому, но Эми говорила, что идёт заниматься дополнительно. А сама, наверно, бегала в бассейн, потому что, когда она приходила на первый урок, волосы у неё были чуть влажные, а кожа на руках мягкая и прохладная. Она наверняка научилась отлично плавать и держала это в секрете, чтобы потом, может быть в институте, поразить всех…

Ярослав даже побледнел, выпалив такую тираду. Гео был слегка раздосадован тем, что не он первый, а неопытный мальчишка раскопал ответ и на эту загадку.

Так, ну а что же было дальше? А дальше она добралась кое-как до скользкого от водорослей опорного столба, потом доплыла до соседнего и под покровом темноты, избитая жестокими волнами, выбралась на берег. Здесь она явно не могла задержаться: уже собирались люди, привлечённые криками отца. Она пробралась в свой тайник, в кустах переоделась, положила мокрое платье в сумку и… Главное — все были так убеждены в её гибели, что никому и в голову не пришло искать её где-то на берегу.

Гео продолжал рассуждать, и парень, соглашаясь, кивал. А что же она делала, где была эти двенадцать месяцев? Ей же нужны были крыша над головой и какая-то работа, чтобы жить. Её карманные деньги наверняка довольно быстро кончились. Но какую работу могла она получить с её образованием? Скорее всего какую-нибудь несложную и там, где особых формальностей не требуется: рабочей силы постоянно не хватает, хочешь работать — начинай, а всё остальное потом… Длинные Уши мрачно глядел в пространство. Последние фразы он слушал вполуха, какая-то мысль занимала его больше, чем логические построения Гео. Коль скоро Эми жива…

— Если она всё это сочинила, чтобы убежать отсюда с кем-нибудь другим, я… я не знаю что сделаю! — сдавленным голосом наконец проговорил он.

— Да неужели? А право на это у вас есть?

— Понимаю ваш намёк. Но всё же, простите, между нами известная разница, я мужчина…

— Я совершенно уверен в этом, однако… Впрочем, страхи ваши напрасны, и доказательством является её появление здесь, у кино. Судите сами. Она порвала со всем, что было в прошлом, следовательно, и с Пловдивом тоже, и вдруг она здесь. Что ей здесь надо? Чего она ищет, что её гложет? Ностальгия? Непреодолимая привязанность к родному дому? Вполне возможно, но прежде всего она хотела видеть вас! Правда, это могла быть какая-то другая, девушка, очень похожая на Эмилию, и этой девушке вы тоже, видимо, очень понравились… Ярослав, поймите меня правильно, я не льщу вам, по вы, безусловно, имеете большой успех у женщин…

— Не стоит об этом. Но если вы меня ещё сто раз спросите, я сто раз отвечу: здесь была Эми, я не мог ошибиться!

Они вышли из кафе и, не сговариваясь, стали бродить по улицам вокруг отеля, потом отдалились от него на приличное расстояние, вернулись другим путём, и так продолжалось довольно долго. На что они надеялись? На внезапное появление Эмилии? На то, что вот сейчас они крикнут: «Стой!» — и она будет у них в руках? Этот возглас, готовый в любую минуту сорваться с языка, засел у обоих в горле, как рыбья кость. Всё же надо было расставаться. Ярослав с тоской взглянул на Гео, молча кивнул и, опустив голову, побрёл прочь, а Гео, глядя ему вслед, уже почти не сомневался, что вся их прогулка — это поиски ветра в поле и что парень видел Эмилию так же, как свои длинные уши.


Ключ от квартиры Нелчиновых всё ещё лежал у него в кармане. Ну да, конечно же, вот способ проверить! Если парень прав, почему бы не предположить, что она сделает новую попытку проникнуть в свою старую квартиру? Ведь однажды она уже рискнула… Что ей помешало тогда? Глупо думать, что она убежала из-за его приглашения пообедать вместе, ясно — её напугало другое, скорее всего возможность столкнуться с соседкой Райкой, первой сплетницей квартала. Наверно, услышала шум на первом этаже и исчезла как дым. Но допустим также, что она беспрепятственно достигла третьего этажа, и вдруг перед глазами возникает собственное изображение — некролог на дверях! Ужас! Бежать, бежать отсюда! Всё равно — через чердачное окошко или через чёрный ход…

Он остановил машину возле самого дома на Леонардо да Винчи. Короткое расстояние до подъезда прошёл нарочито медленно, рассеянно глядя перед собой. Ничего здесь не изменилось: почтовые ящики со сломанными замками, исцарапанные гвоздём стены, из-за коричневых дверей на первом этаже запах съестного, аккуратно политые цветы в консервных банках — жизнь идёт и будет идти дальше.

На втором этаже стояли всё те же «обувки». Ему стало весело: нет, ты погляди только, их ещё не выбросили на помойку.

Он нащупал ключ в кармане и, затаив дыхание, поднялся на площадку Нелчиновых и Стаматовых. Некролог висел на прежнем месте. Это его озадачило: почему Эмилия не отлепила его и не изорвала на мелкие кусочки? Он был уверен, что она сделает так, если проберётся сюда, — ведь страшно глядеть на себя в чёрной рамке, будто и вправду чувствуешь дыхание смерти… Впрочем, почему страшно? Почему она должна испугаться собственного изображения? Наоборот, это даже забавно: она, живая и здоровая, всех обманувшая, смотрит на свидетельство удачно сыгранного спектакля, хотя он, этот спектакль, был жесток и рискован. Может, даже усмехается, она такая. Жаль, я не подумал об этом.

«Зато я, — будто слышит он из-за плеча шёпот девушки, — я подумала обо всём, прежде чем войти сюда! Вот эти следы на паласе — неужели вы скажете, что они мои? Ведь не могу же я носить обувь сорок четвёртого размера!» Гео внимательно рассмотрел самый ясный след — с цепочкой ромбиков, поднял голову, потом выпрямился во весь рост — и чуть не расхохотался в голос. Уже не соблюдая никакой осторожности, он выскочил из квартиры, оставив дверь открытой настежь, бегом спустился на второй этаж, схватил «обувки» Ночной Смены и повернул их подмётками вверх — те же ромбики, похоже на рифлёное печенье. Ах, милая девочка, сколько же детективных романов она прочла! Конечно, она ещё совсем ребёнок, и давно надо было понять это. Воображаю, что это была за картинка — шлёп-шлёп по лестнице, лёгкие туфельки в руках, а на изящных ножках эти громадины. Зато можно утереть нос любопытным!

Впрочем, погоди-ка, Гео! Откуда такая уверенность, что это она, Эмилия? Как будто мы никогда не слышали о вульгарном воровстве. Ведь тут пустая квартира, никто её не стережёт, в двери лёгкий замок… Да, всё это так, но того, кто здесь побывал, вряд ли можно заподозрить в корыстных устремлениях. Действительно, чёткие, будто и впрямь нарочно оставленные следы вели к полкам с многотомными изданиями и возвращались обратно кратчайшим путём. Ясно — у «преступника» были строго определённые намерения, он осуществил их и исчез, так как никаких следов не обнаружилось больше нигде. А книги на полках переместились — это Гео заметил сразу. Порядок, который он хорошо запомнил на всякий случай, кто-то нарушил. То же чувство охватило его, едва он перевернул последнюю страницу семейного альбома. Чего-то здесь не хватает, но чего? Гео зажёг сигарету, глубоко затянулся и стал снова перелистывать альбом. Так-так… вот Кристина на Витоше….. вот в беретике… стоп! Не было ли здесь большой фотографии, единственной без подписи внизу? На ней Кристина в молодости, с милой, доброй улыбкой… Гео вынул лупу, которую всегда носил с собой, и внимательно рассмотрел следы клея. Потом сравнил со следами на других страницах, Без всякой экспертизы никакого труда не составляло определить, что фотографию Кристины оторвали отсюда гораздо позже других снимков, подверженных той же операции. Скорее всего это случилось совсем недавно, причём, картон, к которому крепилась фотография, был надорван — человек явно спешил. Может, спросить Стаматовых? «Вспомните, пожалуйста, не было ли здесь большой фотографии вашей приятельницы?» Э, нет, это значит раскрыть перед ними карты. Лучше спокойно подумать и найти правильный ответ: кому нужна была именно эта фотография? И зачем?

Гео тщательно, закрыл дверь квартиры и стал спускаться по лестнице. В горле страшно першило, дышалось с трудом — ещё бы, наглотался пыли и затхлого воздуха. Вдруг он резко остановился: на пороге своей квартиры стояла Райка, мимо неё не смог бы проскользнуть даже невидимка.

— А-а, джурналист! А я и не узнала! (Судя по всему, она увидела его ещё на верхней площадке). Ну и когда же мы прочтём что-нибудь про себя, а?

— Будет, будет и про вас.

— А то я смотрю — давно ты не появлялся. Уж не выгнали ли тебя из газеты?

— Нет ещё.

Она прищурила один глаз, лицо выражало злобное любопытство и нетерпение:

— Может, ты ищешь квартиру? Что же не скажешь? Поможем. А что за дела у тебя там, наверху?

Гео решил вести себя с ней как можно более «доверительно» и даже «ласково».

— Ты права, Рая, дела. Я был у инженера, кое-что требовалось уточнить. Ты не пропустишь меня? Нужно срочно позвонить в редакцию. А к тебе я ещё как-нибудь загляну.

— Да кто тебе мешает? Иди!

Женщина неохотно отступила к двери. Круглые совиные глаза обшарили всю фигуру Гео с ног до головы в надежде увидеть что-нибудь припрятанное.

Гео быстро добежал до машины, с ходу рванул с места и помчался к выезду из города.


Так что же могло произойти? Однажды, когда Кристина была уже в тюрьме, к Эмилии домой явилась подруга или родственница второй жены Дишо. Она была, по её собственным словам, очень обеспокоена тяжёлым положением, в котором оказалась Эмилия, — одна, без средств, без ясного представления о будущем, да ещё нервы расходились. «Если ты в чём нуждаешься, не стесняйся, я передам твоему отцу. Ты девочка гордая, это замечательно, но надо жить…» Девочка, естественно, ответила отказом. Но родственница, специалист высшего класса в таких делах, тут же пустилась в рассуждения о судьбах одиноких девушек вообще, потом незаметно перешла к примерам из жизни приёмных детей, брошенных настоящими родителями, и всё это с восклицаниями, заламыванием рук, чтобы не оставалось ни тени сомнения в искренности её намерений. Пока она играла эту сцену, глаза её были прикованы к Эмилии: сказать или не сказать? «А, ты уже взрослая девушка…» И произнесла страшные слова.

Конечно же, Эмилия была потрясена. Но прошло немного времени, и она даже почувствовала облегчение. С момента ареста матери у неё уже зрел план покончить с этой жизнью, а теперь она порвёт и со всеми близкими, в том числе и с несчастной Кристиной. Что с того, что та была ей матерью и даже пошла на преступление ради неё, Эмилии? Никто не требовал от неё такой жертвы! В измученной душе девушки вспыхнула ярость, которая быстро перешла в ненависть к бедной женщине. На свидания она ещё не ездила и не поедет никогда! Единственное, ради чего стоило бы увидеться с «ней», это чтобы «поблагодарить» за растоптанное доброе имя, за несбывшуюся надежду стать врачом, за разрушенную первую любовь… И всё-таки в глубине души ей было мучительно горько, больно. Она страдала гораздо больше, чем когда их бросил отец. Тогда их было двое, и обе они старались переносить горе с высоко поднятой головой, были друг к другу ласковы и внимательны. Теперь рядом не было тёплого материнского плеча, родной руки… Раньше она как думала? У тебя есть мать, она тебя родила, выкормила, воспитала, в силу биологических законов она тебе самый близкий человек, какие бы чувства ни мучили тебя после раскрытия махинаций с кассой. Тяжело и страшно, что мать преступница, но она мать и совершила преступление ради тебя. Насколько проще всё стало теперь! Нет никаких препятствий, и можно привести свой план в исполнение. Именно так — полный разрыв! Она убежит, уедет, улетит, испарится… Ну а вдруг здесь объявят розыск, найдут её, возвратят с позором обратно, что тогда? Ведь будет ещё хуже, чем теперь. И тут, возможно, в её богато одарённом фантазией уме вспыхнула идея мнимого самоубийства (это верный способ со всеми разорвать и расквитаться за всё). Об уходе из жизни — не мнимом, а подлинном — она вряд ли думала, уж очень много в ней энергии, душевных сил, юного безотчётного стремления быть, действовать, наполнять собою мир!.. А когда могла прийти ей в голову эта идея? Наверняка в тот миг, когда отягощённый виной папаша Дишо явился в запущенную квартиру, где скрывалась от всех страдающая Эми. И она с лёгкой душой поехала с ним и прыгнула в бушующие волны…

Но вот прошли месяцы, прошёл-пробежал-промчался целый год. Ожесточение, как это довольно часто бывает, потеряло первоначальную остроту, пришло время более спокойных размышлений, воспоминаний. Оказалось, что старые привязанности, заглушённые бурными переживаниями прошлого лета, живы, Да, Эми пыталась отречься от всего и от всех, от мамы Кристины в первую очередь, но в один из дней новой жизни они вдруг отчётливо почувствовала, что ей ужасно хочется хотя бы посмотреть им мать: как она переносит лишение свободы, сохранила ли какой-то интерес к жизни или высохла от тоски, всеми оставленная, может быть, даже больная, Любовь к матери, освобождённая от бремени страданий, горячей волной прилила к сердцу девушки. Как же ей хотелось поддержать, подбодрить несчастную! Но пока нельзя появляться перед Кристиной, та может просто умереть, ведь у неё больное сердце, А не послать ли ей сначала какой-нибудь гостинец? Например, пирожки, она их очень любит. А уж потом сказать ей: «Мам, я их сама пекла»… Хотя бы разочек взглянуть на мать! Эх, какая же она была глупая — не взяла с собой фотографии матери, смотрела бы на неё сейчас сколько хочешь! Погоди, погоди… но ведь эту ошибку можно исправить! Куда она дела ключи от квартиры? И если прибавить к этим мыслям и чувствам ни на миг не утихающую тоску по Ярославу, по родному городу и всё чаще возникающую тягу к родному дому (плохо ли, хорошо ли, но там прошли её детские годы, там она осознала себя человеком), то станет абсолютно ясно, почему она отправилась в Пловдив как в первый раз, так и во второй под защитой (весьма, как выяснилось, ненадёжной) парика или крашеных волос.

Она была в квартире! Гео уже не сомневался в этом ни на йоту. Оставалось выехать на, шоссе и мчаться вперёд, в Софию, к Цыплёнку. Может быть, впереди последний виток крутой спирали этого необычного дела.


Ну конечно, всё-таки настигла его автоинспекция. Не успел он выехать из города, как попал в колонну «обследуемых» — останавливали каждую машину, тщательно осматривали, «обнюхивали», выстукивали, как на врачебном осмотре. Гео понял: если сейчас не вырвется, всему делу крышка. Он тихо-тихо объехал колонну и дал газ. Успел заметить, как удивлённо застыли от его наглости лица стражей автопорядка, услышал отчаянные свистки сзади… И откуда только взялась такая прыть у его скрежещущего, разболтанного, раздрызганного, но верного друга — «Запорожца»?

Вот сейчас должно появиться кривое засохшее дерево. А что если вдруг он снова увидит её там с поднятой вверх рукой? Почему бы и нет? Эмилия закончила свои «дела» в Пловдиве и сейчас, наверное, спешит поскорей исчезнуть отсюда, чтобы кануть в человеческий муравейник в каком-нибудь другом городе. Но в каком? Скорее всего в столице, где легче затеряться среди сотен тысяч её жителей, проще найти работу и оставаться незамеченной столько, сколько будет нужно. И подумать только, что его недавняя встреча с ней здесь, на шоссе, была чистой случайностью! Гео казалось, что он занят этим делом уже давно. История Эмилии поглотила его без остатка, все действующие лица этой семейной драмы были ему уже настолько хорошо знакомы, будто он с ними век вековал.

Гео сбавил ход. До полудня было ещё далеко, но солнце палило нещадно.

Дерева не было. Выкорчевали? А может, он спутал, не здесь оно росло? Тут и черты Эмилии почему-то стали расплываться перед глазами, и как он ни силился представить её себе такой, какой увидел тогда здесь, на шоссе, — в блузке без рукавов, в узких джинсах, как ни старался вообразить её глаза с живой мукой на самом дне, соединить всё это в единый образ никак не удавалось. У Гео появилось очень неприятное ощущение неуверенности в себе и даже страха: узнает ли он девушку, если встретит её завтра на улице с русыми волосами?

«До каких пор ты будешь играть с нами, как кошка с мышкой, девчонка! Мне это уже надоело!» Гео так разозлился, что решил тут же вышвырнуть за окно машины протёртый на сгибах некролог, но что-то его остановило. «Выброшу, когда найдём её!» Вспомнил, что у него в чемодане лежит прекрасная фотография Эмилии — он выпросил её у Длинных Ушей. Сегодня он отдаст фотографию в лабораторию, до конца недели она будет размножена и расклеена по всей стране. Довольно ловить кота за хвост, даже его прямой начальник отважился признать необходимость этой меры. Более того, он наверняка уже попросил у генерала разрешение объявить розыск девчонки. А генерал, еле сдерживая насмешливую улыбку, должно быть, посоветовал показать красавицу и по телевизору, как показывают иногда опасных преступников…

Дойдя в воображении до этого места, Гео просто похолодей от ужаса: а вдруг… А вдруг девочка лишь теперь решится на крайний шаг; чтобы отомстить любимому и его новой приятельнице, изображения которой не сходят со страниц газет? А что Эмилия по-прежнему или даже больше прежнего любит Ярослава, тоскует по нему — ясно как божий день, иначе зачем она так рисковала, зачем пришла в самое людное место? Конечно, чтобы посмотреть на свою любовь. А эта любовь обнимается с другой девушкой и шепчет ей на ухо всякие нежности… Теперь, что бы она ни сделала, никто ничего не подумает — ведь она для всех мертва…

Настроение падало с каждой минутой, мрачные мысли совсем одолели измученного жарой и неизвестностью Гео, он уже почти верил в новые страшные замыслы Эмилии.

София возникла неожиданно. Сначала ему навстречу побежала длинная ограда резиденции «Враня», двор которой был устлан густым пыльным покровом из листьев, потом замелькали прутья решётки, с двух сторон обрамляющей бульвар Ленина, тёмно-голубая громада гостиницы «Плиска» надвинулась и минуту спустя осталась позади. Гео постепенно успокоился и уже готов был посмеяться над опасениями, которые одолевали его только что. Конечно, Эмилия отчаянная девчонка, от неё всего можно ожидать, но самоубийство… Такое, действительно, могло прийти ему в голову только от чудовищной жары и усталости. «Стой, товарищ следователь, — сказал он — нужно чуток передохнуть и проглотить хотя бы горячий кофе».

Уличные кафе ещё не работали. «Ладно, выпьем кофе дома». Он остановил машину, купил газеты и снова помчался, обгоняя по дороге всех мотоциклистов и другие «Запорожцы». Накануне вечером он не успел связаться с майором по телефону — тот уехал с высоким начальством неизвестно куда и насколько (и, как сказала милая жена майора, «он почти ничего не взял с собой, может, завтра и вернётся»). Поэтому Гео так торопился — хотел застать майора дома, прежде чем он отправится в парк на свою обычную ежедневную зарядку. Он расскажет Цыплёнку всё от слова до слова, и пусть тот сам решает, что и как делать дальше. Общегосударственный розыск, межпланетное следствие — это и вправду дело начальников, а мы всего лишь исполнители…

Гео летел по улицам города, наперерез троллейбусам и трамваям, выжившая из своего старенького друга и помощника гораздо больше, чем можно было предположить по его обшарпанному виду. Внезапно — вроде без всякой видимой причины — Гео почувствовал дикий, нечеловеческий страх, который клещами сдавил виски. Ему показалось, что дома несчастье, что-то с Геной или Гошкой. Такое с Ним случалось в первые месяцы после женитьбы и когда Гошка был совсем крошечный. Впрочем, вероятно, это обычное состояние молодых мужчин, крепко и любовно привязанных к семье.

Он остановил машину у своего подъезда, нарочито медленно закрыл её и только тогда посмотрел вверх. Окна были распахнуты, занавески чуть колыхались— всё спокойно. Так же спокойно и тихо было на прохладной лестнице, но ведь и тишина порой обманчива…

— Это ты?… А Генка только что ушла, буквальна пить минут назад…» — Тёща вытерла передником ручку двери, руки её были облеплены тестом. — А я слышу — звонок. Кто бы это мог быть, а? Оказывается, это ты. А Генка сегодня решила уйти пораньше, у них там ожидают ревизора… А у тебя что, нет ключа? Может, ты его потерял?

— Не знаю, мама, может, и потерял. А Гошка где, встал?

— Давно. Я делаю ему пирожки с брынзой. Ты ещё не завтракал? Есть хочешь?

— Нет, спасибо…

Совершенно неожиданно для себя — и для тёщи гоже — он осторожно, чтобы не задеть очки, погладил её по щекам.

— Мальчик моется в ванной. Когда он узнает, что отец дома, он… — тёща тихо протопала у него за спиной в своих мягких тапочках, — он просто лопнет от радости.

Кругом чистота. Белоснежные тюлевые занавески еле колышутся. Балкон на кухне, видимо, только что вымыт и ещё блестит, высыхая. Да, что там ни говори, а Гена — человек очень аккуратный. Жаль, что он не писатель, а то бы назвал свою книжку «Женщина, которая любила мыть балконы». Кто откажется купить книжку с таким названием?

— Мама, я не помешаю? Мне хочется сварить себе кофе.

Всё-таки как хорошо дома! Счастье, пусть даже в нём большая доля иллюзии, даёт уверенность в себе.

— Сначала ты поешь пирожки, а кофе я сама тебе сварю.

Гео сел в кресло и развернул свой любимый «Труд», но тут же сложил и бросил на стол: газета пойдёт с кофе и сигаретой. С наслаждением вытянул ноги, закрыл глаза… Пахло мастикой — наверно, вчера натирали пол. На балконе ворковали голуби. Телефон! Как же он мог забыть? Резко отбросил кресло назад, да так, что сам чуть не потерял равновесие.

«Нет, Гео, он ещё не вернулся… — Сонный голос жены майора был едва слышен. — Что-нибудь передать ему?»

— Пожалуйста, очень прошу вас, пусть тут же позвонит мне, это крайне важно! речь идёт о… ну, он догадается, скажите ему только одно слово — «Эмилия»!

Сынишка пускал кораблики в ванной и так увлёкся, что даже головы не поднял.

— Я не хочу пирожки, ешь их сам!

— Попробуй только сказать это бабушке, капитан!

Сын смилостивился, влез отцу на плечи, и так они появились на кухне. «Но, лошадка, но-о!» Здесь пахло тестом, кофе, закипавшим на плите, свежей брынзой — домом. Гео снял мальчика с плеч и усадил с собой рядом. Пирожки дымились и издавали умопомрачительный запах. Тёща налила в большую чашку пенящийся кофе — для «хозяина дома», в чашку поменьше— горячего молока Гошке, а себе — «былкав чай» из липы и шиповника. Гео почувствовал, что он растворяется в домашнем тепле и уюте. Для полного счастья не хватало всё-таки газеты, и он послал мальчика в комнату за «Трудом».

… Так, сейчас лето, спортивные колонки не очень интересны. Может, на второй странице есть что почитать? Но и тут курортные настроения: скучная юридическая консультация в нижнем левом углу, потом про журналистов, которые «залечивают раны» в горах и на берегу моря. Посмотрим, что нам даст третья страница, хотя в культурных вопросах мы не бог весть как сильны. «Сохранить молодость души», «Подарок на память», «Тело и мозг — неделимый сплав». Вдруг взгляд его упёрся в заглавие небольшого стихотворения, данного в рубрике «Творчество трудящихся». Он лихорадочно погасил только что зажжённую сигарету и быстро закрыл стихотворение рукой. Малыш уже снова пытался оседлать его.

— Георгий, не трогай меня, посиди несколько минут спокойно…

Гео медленно отнял руку от газеты. «Упоённая бабочка». Ну, если в каждом легкокрылом видеть то, о чём думаешь днём и ночью… Гео рассмеялся. У него было такое чувство, будто цепи, которые долго сковывали тело и душу, постепенно, звено за звеном размыкаются и мягко падают. Он был совершенно счастлив. Ничего глупее такого названия нельзя придумать! Вдруг он стал читать стихотворение вслух, громко, с пафосом:

Я не хочу, чтобы меня тащили
Среди прохожих праздных на буксире,
Закованную в золотые нити,
Как бабочку огромную с крылами
Белее снега, сложенными в страхе…
Я не хочу быть упоённой рабством!
Я жажду крылья растворить в полёте,
Чтобы полёт свободный стал судьбою
И смыслом жизни — моей жизни!

Гео торжественно завершил своё «выступление» именем автора — Савена Савова.

— Мама, ты как полагаешь? — обернулся он к тёще. — Скорее всего это псевдоним, а?

— Не знаю, ты у неё спроси, — пошутила тёща.

— Именно это я и сделаю! — крикнул Гео, как будто издал боевой клич любимых Гошкиных индейцев, молниеносно свернул газету, сунул в задний карман брюк, сорвался с места — и только его и видели.

Редакция газеты «Труд» занимала три этажа массивного здания с узкими окнами. Гео Филипов с ходу пересёк полотно бульвара буквально под носом у трамвая, сунулся в тесное пространство между двумя служебными машинами, заглушил мотор и в несколько прыжков очутился в маленьком, явно наспех сколоченном бюро пропусков. Поспешность его была лишней — он хорошо знал, что редакции утренних газет работают после полудня, — но кто бы мог ждать на его месте? Кто не бросился бы вперёд в последнем рывке? Может, он найдёт кого-нибудь в отделе культуры. Может, хотя бы машинистка печатает срочный материал…

— Поднимитесь, посмотрите сами, если не верите мне, — сказала без обиды дежурная. Весь облик Гео говорил о том, что дело у него крайне важное.

— А бухгалтерия, касса?

— Это пожалуйста — второй этаж, налево.

Он заглянул в бухгалтерию, но там женский квартет так упоено болтал о чём-то, что ему было просто жаль разрушать гармонию общения, тем более что едва ли какая-нибудь из этих женщин могла ему помочь. В кассе сидела молодая женщина, одна. Гео сразу понял, что ей скучно. На вид она была приветлива и мила.

— Извините, ради бога, я хотел бы спросить вас о стихотворении в сегодняшнем номере вашей газеты — не знаю, читали ли вы его…

— Это ваше стихотворение? — кассирша вся засветилась, потом решила перейти на более официальный тон. — Вы в первый раз печатаетесь? Но ведь нигде не платят гонорар в тот же день.

— Нет, к сожалению, это не моё стихотворение. Но умоляю вас, не думайте что я свихнулся… Не знаю, с чего начать…, Потому что дело касается женщины… В общем, я хотел бы познакомиться с автором этого стихотворения! — театрально выпалил наконец Гео. — Именно сегодня, до обеда!

— От глубокой любви к поэзии, не правда ли? — Кассирша взглянули на Гео с добродушной иронией. — Но почему непременно до обеда?

— Потому что я еду на периферию… на стажировку. Уже всё готово: билет на самолёт, чемодан, А я если что задумал — в лепёшку разшибусь, но…

— Добьётесь?

— Именно! Я с детства такой, заводной.

— Хорошо, вы меня убедили. Только я не вижу, чем могу помочь вам.

— Можете, Когда она придёт получать гонорар, запишите её адрес, потом я позвоню вам по телефону — и порядок!

— Вы сами усложняете себе жизнь, товарищ,

— Простите, я не представился: Филипов, Гео. Я понимаю, о чём вы говорите. Конечно, проще всего было бы получить все сведения наверху, в отделе культуры. Но представьте себе, у меня есть серьёзнейшие причины не беспокоить их.

Кассирша улыбнулась:

— Представляю…

— Кроме того, мне очень нужно узнать её настоящее имя. То, что в газете, мне кажется вымышленным. Савена Савова… Впрочем, газета у вас, посмотрите, пожалуйста, я боюсь ошибиться.

— Вы говорите — Савена? Да, у вас неплохой вкус. Чудесные стихи!

— Вы знаете её?

— Но ведь я платила ей гонорары. И потом, она девушка заметная. Я даже запомнила её настоящее имя. Погодите, как же это…

Тонкие подведённые брови сошлись у переносицы, но, по всему судя, милая кассирша напрасно силилась вспомнить имя таинственной поэтессы. Через несколько секунд она бросила это непродуктивное занятие и снова обаятельно улыбнулась.

— Ну, ничего страшного, у меня записано.

Женщина открыла левый ящик стола, достала оттуда объёмистую твёрдую папку и принялась развязывать тесёмочки.

Сейчас всё решится! Гео облокотился на деревянную перегородку, разделявшую комнату на две части. Кассирша внимательно осматривала каждую бумажку и откладывала её в сторону.

— Вот она! Эмилия Нел-чи-но-ва. Ну, ведь помнила же!

Ни один мускул не дрогнул на лице Гео.

— Я очень, очень вам признателен! А адрес тоже есть?

— Улица Братьев Миладиновых, 22.

— Спасибо, я запомню! А… а вы случайно не знаете, где Она работает?

— Случайно знаю! — Кассирша снова расплылась в улыбке, на этот раз ещё более ироничной. — Фирменный магазин «Рила» на углу Витошки[13] и улицы Хана Аспаруха, девушка продаёт мужские костюмы.

— Вы серьёзно? Да не может этого быть!

— Почему? Вы разочарованы? Вы ожидали чего-то более возвышенного? (Ох уж эта ирония!)

— Да. Особенно после того, как прочёл её стихи…

Самое интересное, что на этот раз Гео был вполне искренен.

Он остановил машину в пятидесяти метрах от магазина. Часы показывали без десяти десять. Так обычно и бывает: если человеку предстоит нечто важное, он обязательно посмотрит на часы, чтобы про себя отметить время свершения этого «важного». Но откуда такая уверенность, что именно здесь и сейчас он найдёт её? Продавщицы в таких магазинах обычно работают в две смены: с восьми до пятнадцати и с двенадцати до двадцати. А вдруг она во второй смене, вдруг вообще сведения у кассирши неточные? Но ответ был написан у него на счастливом лице: сегодня великий день, сегодня мне везёт, сегодня, за что бы я ни взялся, всё выйдет!

Шагах в двадцати он увидел приближающегося знакомого из Морского клуба. Вот где пригодился небольшой рост: капитан-лейтенант с высоты своих метра девяносто ещё не успел заметить Гео, а тот уже быстро повернулся лицом к витрине, почти касаясь носом стекла, слегка сгорбился, руки в карманы брюк — ни дать ни взять провинциал, с вожделением рассматривающий витрину большого столичного магазина.

И тут он увидел её… В бледно-розовом нейлоновом халатике с фирменным знаком на груди она спокойно стояла у стенда с белыми пиджаками, на голых загорелых руках поблёскивали браслеты, и вся она — розовая с белым — была похожа на картину, нарисованную пастелью. Больше ничего не было видно — окно давно нуждалось в воде и мыльном порошке.

— Какая безвкусица! — услышал Гео рядом с собой чей-то барственный баритон. Обернулся и увидел высокого гражданина в очках, на его интеллигентном лице было написано презрение.

— Почему же? А мне нравится!

— Я говорю не о моделях, а об аксессуарах витрины. Вы только посмотрите, как они расписали краны и цепи! Рыбачьи сети, вёсла, ракушки, мидии, лампа, спасательный пояс — ничего не пропустили! А вот и капитанская фуражка, и тельняшка… Ну и вкус! Стыд и позор!

— Тут я почти согласен с вами. Но, товарищ, это всего-навсего приглашение зайти в магазин. А если даже ничего не купите, то хоть полюбуетесь на красивых девушек.

Гео бросил быстрый взгляд внутрь: белые пиджаки висели, но Эмилии возле них не было.

— Весь вопрос в том, что вы понимаете под словом «красота», — ехидно бросил незнакомец и двинулся к соседней витрине.

Гео медленно вошёл в магазин. Ему хотелось по привычке сначала осмотреться и «изучить» обстановку. Но тут он снова увидел её и понял, что это знак победы. Она не спеша подошла к вертящемуся стенду. Серебряные браслеты на её руках сверкали в лучах света, иссиня-чёрные волосы блестели. Внимательно посмотрев несколько моделей, проплывавших перед ней, она уверенно сняла светлый костюм-тройку, аккуратно расправила какую-то невидимую складочку на пиджаке и с открытой приветливой улыбкой подала костюм стоящему рядом с ней покупателю:

— Примерьте этот. Уверяю, он вам пойдёт! Ну вот, примерочная освободилась, пожалуйста, прошу вас. — Ласково взяв за локоть слегка ошарашенного покупателя, она повела его к тёмно-коричневой бархатной портьере, раздвинула её и, оставив покупателя в примерочной, задвинула снова.

— Если понадобится, укоротим на два-три сантиметра брюки — и всё будет прекрасно! — проговорила она весело и громко — так, чтобы в примерочной было слышно, и снова подошла к стенду, где её уже ждали другие покупатели, причём число их увеличивалось с каждой минутой.

Но, боже мой, разве это её голос?! В быстрой словесной перестрелке тогда, в «Запорожце», когда он спросил, почему она остановила именно его, а не какой-нибудь экстраклассный лимузин, и она сказала про кузнечика и бабочку, голос её, несмотря на сарказм, звучал — он может поклясться в этом! — холодно и сухо, нервно и резко, как будто ей хотелось заплакать, закричать: «Оставьте, оставьте вы все меня в покое!» А когда он пригласил её вместе пообедать, она как ножом отрезала: «Я не голодна!» Он слишком хорошо запомнил всё это! А теперь — какой тембр, боже, какой тембр! Какая мелодичность, какая сила и мягкость! Она вполне могла бы стать джазовой певицей, или нет, лучше народной.

Гео тихо подошёл к стенду и сделал вид, что выбирает, себе костюм, при этом старался всё время стоять спиной к любезной продавщице, чтобы она не смогла убежать, исчезнуть, когда посмотрит ему в лицо и узнает его. Впрочем, что ещё за фантазии, куда она убежит? Это тебе не летнее кино, милая, а я не Длинные Уши! Да и зачем ей убегать? Ведь для неё он, Гео, всего-навсего обыкновенный моторизованный пижон. Значит, надо, чтобы она думала, что он пришёл сюда только ради неё. Настоящий театр. Но кому это нужно? Не лучше ли было бы сказать всё прямо, как есть, как подобает человеку из милиции, для которого все или почти все вопросительные знаки сняты? Однако любим мы с вами трогательные сцены, когда нужно и когда не нужно, и даже серьёзные люди из криминального отдела не исключение…

Тем временем волна покупателей всё прибывала. Все обращались к Эмилии, теребили её, требовали, а она с открытой улыбкой, доброжелательно старалась облегчить всем сложную проблему выбора. Интересно, почувствовала ли она, что он пристально, пристрастно исподтишка наблюдает за ней? Нет никаких сомнений в том, что она уже привыкла к восхищению, поклонению, восторженным комплиментам, тем более что теперь она на виду, и наверняка умеет держать себя гордо и достойно. Ну, так или иначе, в бой!

Он выбрал себе костюм такого размера, в котором мог бы смело выступить в роли циркового клоунами направился к освободившейся примерочной. Эмилия внимательно посмотрела на него, вернее, на костюм в его руках. Нет, она его не узнала. Да и с какой стати она должна была запомнить его? Обыкновенный, каких тысячи, простой смертный. И сверх того — небольшой рост, никаких особых примет. Так что отбрось всякие иллюзии, дорогуша, и по одёжке протягивай ножки…

Интересно, что она скажет, когда увидит на нём этот Гулливеров костюм? Однако он решился — быстро задёрнул бархатную портьеру, переоделся и вышел в салон. Большое зеркало стояло сбоку. Он приподнял брюки и посмотрел на своё отражение. Чучело патентованное, Чарли Чаплин в болгарском издании, разве что отглаженный. Сзади он услышал весёлую дробь каблучков Эмилии.

— Нужно было сначала меня спросить. — Она едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться. — Я сразу поняла, что вам этот костюм велик, но вы поспешили.

Господи, ну до чего же она красива, просто дух захватывает!

— А, укоротить нельзя? — Он снял пиджак и перебросил его через руку.

— Можно только распороть и сшить заново. — Она уже улыбалась широко и счастливо. — Извините, я пошутила. У нас сейчас нет костюмов вашего размера и роста. Вы, наверное, знаете, что вам нужен сорок четвёртый, второй рост — это молодёжный размер.

Чёрные колодцы её глаз, так хорошо уже знакомые ему, теперь светились радостью и довольством.

— Но если я скажу вам по секрету, что сегодня мне просто необходимо быть в новом костюме?

— Я вам очень сочувствую… Знаете что? Приходите завтра, Я проверю на складе. Можете даже по телефону позвонить, чтобы не ходить зря. Спросите Эмилию.

Те же, те же звёздные колодцы глаз, от которых так трудно оторваться!..

— Завтра будет поздно. Потому что я собираюсь сегодня пригласить одну очень красивую девушку пообедать со мной…

Эмилия спокойно выдержала его взгляд и усмехнулась с плохо скрытой иронией:

— Уж не меня ли вы имеете в виду?

— Угадали!

— И совершенно напрасно, вы герой не моего романа.

— Благодарю за откровенность.

— Пожалуйста, тем более что я ещё тогда сказала вам то же самое…

— Что, простите?

— Ну-ну, не надо устраивать театр. Или, может быть, вы близнец того, кто подвёз меня до Пловдива?

Гео поднял руки:

— Сдаюсь! Один я у отца и матери. Впрочем, я просто счастлив — значит, и меня можно запомнить. Но ради установления истины вы разрешите мне внести поправку?

— Только в двух словах, покупатели ведь ни в чём не виноваты.

— Хорошо. Вы, видно, запамятовали — тогда вы мне ничего не сказали о героях вашего романа и моём несоответствии им. Просто отказались, причём довольно невежливо, пообедать со мной.

— Пусть так, зато теперь говорю. И снимите, пожалуйста, поскорее брюки от костюма, если не хотите собрать вокруг толпу.

— Ничего не выйдет, Эмилия! Мы как французы — преследуем до конца, Брюки я сейчас вам отдам, но вы кончаете работу в три тридцать, и ровно в три тридцать я жду вас у входа.


«Собираюсь, как на любовное свидание», — с иронией подумал Гео, тщательно бреясь, увлажняя лицо тонко пахнущим «Арамисом» и раздумывая над тем, как одеться. На самом деле он изрядно волновался перед встречей с Эмилией: по сути, сейчас должна состояться финальная сцена этой необычной драмы, и от того, как он будет выглядеть и вести себя, очень многое зависит.

С волнением легче всего справиться посредством «физических действий», как учил актёров великий Станиславский. Вынуть из шкафа молочно-кофейного цвета костюм, приложить к себе модную рубашку, примерить туфли на высоких каблуках — может, хотя бы в них Не будет так ощутим его небольшой рост, когда они с Эмилией отправятся обедать. Но в последний момент он решил отказаться от нарядного костюма и высоких каблуков. Игра в кошки-мышки кончена. Последний рывок, и кто знает, может, они больше никогда не увидятся. А ведь что греха таить, пережив в душе жизненную драму Эмилии, Гео уже воспринимал её как близкого, почти родного человека, более того — у него с некоторых пор появилось даже какое-то чувство ответственности за неё, словно она была его младшей сестрой. А говорят, те, кто работает в милиции, люди без нервов, с холодными тренированными сердцами. Чепуха!

Он вышел из дома в грустном настроении, позволив себе слегка размякнуть. Ко всему прочему его совсем не радовала перспектива пешком ходить по центру и искать приличный ресторан, открытый в это время. Улица втянула его в себя, как голодная раскалённая докрасна печь, обещая до трёх тридцати превратить его в классический тип головешки. Это значит, что в ресторане кроме комфорта и разнообразного меню должно быть хоть относительно прохладно, лучше всего — кондиционеры. «И вправду, я думаю об этой встрече как о нервом любовном свидании». Придя вторично, эта мысль уже не раздосадовала, а развеселила его, и в трамвае он почувствовал, что от уныния и грусти и следа не осталось.

Ресторан «Красное знамя» — именно то, что нужно, всего в полукилометре от магазина Эмилии. На втором этаже нашёлся укромный уединённый зальчик с окнами на Национальный совет Отечественного Фронта и редакцию журнала «Отечество». На подоконнике уютно расположились вазоны с типичными для такого рода заведений тонколистым фикусом и комнатной липой. Пол устлан спокойным пятнисто-кофейным паласом, стены облицованы матовым деревом. Обстановка как будто располагает к откровенности. «В это время сюда мало кто заглядывает», — понимающе подмигнула любезная официантка и на всякий случай поставила на стол для двоих в глубине зальчика табличку «занято» и свежие цветы в вазе. Она порекомендовала заказать заранее жюльен из грибов: когда Гео приведёт свою даму, всё будет готово. Ну, и чтобы иллюзия любовного свидания была полной, ему следовало бы появиться перед магазином с букетом роз в руках…

Капитан из КАТа расхаживал возле неправильно припаркованных машин и с нетерпением ждал владельцев, чтобы содрать с них штраф — как минимум по пять левов.

— Это ваша? — указал он на блестящую новенькую «Ладу», всем своим видом пытаясь изобразить дружелюбие. Гео вмиг разгадал нехитрый манёвр автоинспектора и улыбнулся:

— К сожалению, нет. Моя стоит дома и давно плачет по профилактике.

Маска дружелюбия тут же спала с лица капитана.

— Тогда поднимитесь на тротуар, вы мешаете движению! — резко приказал он и собрался искать новую «жертву».

— Слушаюсь, товарищ начальник! — едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, козырнул Гео.

… Эмилия сменила розовое форменное платье на сарафан из джинсовой ткани с белой лёгкой блузкой. Её новый наряд украшало ожерелье из кручёной кожи. На ногах вместо щестисантиметровых шпилек — открытые туфельки почти без каблука. Она выглядела празднично, будто собралась в театр или на концерт. Впрочем, Гео уже давно понял: что бы она ни надела, всё будет ей к лицу.

Выйдя из магазина, она огляделась и спокойно, медленным шагом направилась в сторону кинотеатра «Молодая гвардия». Гео подошёл и зашагал с нею рядом. Даже в этих туфельках она оказалась на полголовы выше его. Ангельски холодная, красивая до умопомрачения, совершенно не замечающая ошеломлённо-восторженных взглядов вокруг…

— Эмилия, уж так и быть, на этот раз я прощаю вам опоздание: мы договорились на три тридцать, а сейчас по моим часам четыре с минутами.

— Ну, знаете, вы действительно бьёте все рекорды!

— Я же предупредил вас — отступление невозможно! Так вот, я заказал столик поблизости, правда, ресторан, к сожалению, не из лучших…

— Идите себе с богом, — заговорила она тихо и серьёзно. — Я ужасно устала, еле на ногах держусь. Это раз. Второе — до смерти ненавижу уличные знакомства. И третье — я не голодна, поела во время обеденного перерыва.

— Да, поели — бутерброды в сладкарнице.

Эмилия, несмотря на твёрдое намерение отделаться от назойливого ухажёра, едва не рассмеялась.

— Откуда вы знаете?

— О-о, я всё знаю!

Она едва заметно вздрогнула, слегка прикрыла глаза и медленно из-под ресниц сбоку оглядела его с головы до ног — и в этом взгляде было не одно лишь простое любопытство.

«Да, именно так, нервы у неё напряжены, в её положении надо всё время быть начеку, что-то она наверняка почувствовала. Торопись, Гео, пышущая жаром улица не место для длинных разговоров!» И только он собрался как-то успокоить её, найти способ доказать, что он вовсе не имел ничего в виду, а просто так — пижон пижоном и трепач к тому же, как вдруг услышал её отливающий металлом голос:

— Хорошо, идёмте в ресторан. Очень мне интересно, что вы нагадаете на кофейной гуще!

Пустой зал вначале показался прохладным — так бывает всегда, даже при тридцатиградусной жаре. Обманчивое впечатление. Хорошо, что официантка принесла откуда-то настольный вентилятор с тремя лопастями. Его белый прозрачный круг с ореолом поворачивался то к кавалеру, который храбро сражался с пышным салатом, запивая его время от времени белым вином, то к даме, медленно потягивающей густую настойку. Официантка постояла, постояла у стола и, разочарованная, удалилась. Безупречное обслуживание не гарантирует больших чаевых, нужно ещё и хорошее настроение клиентов, а эти двое сидят и молчат как пни в лесу и даже не смотрят друг на друга,

— Я забыл сказать вам, Эмилия, — Гео наконец отважился и начал диалог, — мне очень нравится ваше стихотворение в «Труде», поздравляю вас!

— Вы прочли его?… — лёгкий румянец медленно заливал её щёки.

— Я не очень-то разбираюсь в поэзии, но… мне кажется, что оно не высосано из — пальца, а… пережито, что ли. И никто, кроме вас, не мог бы написать такие стихи!

— Спасибо, — коротко поблагодарила Эмилия, но голос её явно потеплел. Рассеянно глядя в пространство, она отпила из рюмки довольно много, потом перевела взгляд на Гео и тихо, почти про себя, спросила:

— В сущности, кто вы такой?

Гео не ожидал столь быстрого развития событий, но делать нечего, «отступление невозможно» — так, кажется, выразился он сам?

— Эмилия, я, увы, обманул вас… — С комедией ухаживания покончено, пора открывать карты. Наверняка я разочарую вас своим признанием. Я работаю в милиции;

— Вы?

— Что же тут удивительного, разве не похоже?

— Скорее вы похожи на безработного журналиста, которого выставили из всех редакций. А *я ещё подумала, что вас послал… Впрочем, не обращайте внимания, всё это глупости!..

В её глазах тенью промелькнула какая-то мысль, и через секунду Гео стал свидетелем вспышки её порохового темперамента. Вспышка была внезапной, тон — дерзким, вызывающим:

— А вообще-то я не знаю, что именно вам от меня нужно, и меня это совершенно не интересует, как и вы лично! Костюмы я не краду!

— Что мне нужно… — Гео намеренно длил паузу. Наконец он вынул из заднего кармана брюк некролог, молча развернул его и положил на стол.

Вмиг побелев, она отпрянула назад, будто увидела какое-то страшное чудовище, внезапно выскочившее из недр ада.

— Я так и предполагала…

Пальцы намертво впились в скатерть — наверно, только это и мешало ей броситься вон из зала.

— Не пугайтесь, Эмилия, не надо…

Вкрадчивые шаги по мягкому паласу — официантка подошла поближе, глаза её блестели от любопытства.

— Вы уже выбрали что-нибудь? Очень рекомендую жюльен, наш шеф великолепно готовит его.

— Белое и мастику[14]! — угрожающе тихо произнёс Гео. Официантка испуганно посмотрела на него и, быстро повернувшись, побежала прочь.

Гео чиркнул спичкой, поднял некролог над пепельницей, поднёс огонёк. Через несколько секунд бумага почернела и сморщилась. Оба молчали, глядя на то, как осыпается горсткой пепла страшный чёрный листок…

Эмилия скрестила руки на груди. Гео поднял голову и увидел в её глазах издевательскую насмешку, от прежнего ужаса не было и следа.

— Ну что? Выполнили свою миссию, да?

Тон вызывающий, даже наглый, как сказал бы Цыплёнок. Это была дерзость преступника, который идёт ва-банк, потому что ему уже нечего терять.

— Ну, что же вы медлите? Разоблачите меня! Пусть все узнают, кто такая Эмилия Нелчинова!

— Зачем же? — намеренно тихо произнёс Гео. — В конце концов это ваше дело. Видите ли, тут ведь нет состава преступления…

— Тогда почему вы преследуете меня? Я убедительно прошу вас раз и навсегда оставить меня в покое!

— А я хотел бы ещё раз повторить: не пугайтесь, перед вами друг…

— Сохрани меня бог от таких друзей! Прощайте! — Она рванулась из-за стола, едва не опрокинув свою рюмку.

— Погодите, Эмилия! — Это была уже не просьба, а почти приказ. Гео схватил девушку за руку. Он не на шутку встревожился: не хватало только, чтобы она убежала именно сейчас, когда всё идёт к развязке.

— Погодите, — повторил он уже мягче. — Может быть, мы вместе положим конец вашим мучениям?

Ресницы её дрогнули:

— Мучениям? Вам за это платят зарплату в милиции, чтобы вы совались в чужие души? Отпустите меня сейчас же, я не хочу здесь оставаться!

— Отпущу немедленно, но прежде вы должны меня выслушать. Потом — воля ваша, поступайте как знаете.

Гео снова почувствовал себя «в седле», обрёл уверенность и начал:

— Вы помните, что я сказал вам на улице? Это не пустые слова, я действительно знаю о вас всё! И о первом безуспешном посещении дома на Леонардо да Винчи, и о втором, когда вы выдрали из альбома фото матери и оставили фальшивые следы на паласе, и о паническом бегстве из летнего кино, где вы увидели вашего бывшего друга Ярослава в обнимку с новой приятельницей. Вы ведь поняли, что он вас узнал, верно? Несмотря на русый парик. И вы будете уверять меня, что бежали только из страха разоблачения? Это очень жестоко, Эмилия, с вашей стороны, очень жестоко… Некоторые люди любят вас, как прежде, и вы тоже любите их, несмотря ни на что!

Наконец-то, наконец-то разговор вышел на стартовую дорожку. Гео уже не думал ни о чём, кроме самой Эмилии, её судьбы. Страстное желание помочь ей, поддержать заполнило его душу до краёв.

— Браво, браво! Поздравляю! С сегодняшнего дни буду всем рассказывать, какие люди служат в милиции — сердцеведы, всезнайки, комедианты! — Эмилии театрально подпила рюмку, как будто произнесла тост, но в рюмке оказалось всего несколько капель.

Гео быстро налил девушке вина. Она сделала несколько глотков и в упор посмотрела на Гео слегка увлажнившимися глазами.

— Я хочу остаться для них мёртвой, понятно? Моя жизнь сейчас не бог весть какая, но она моя, моя собственная! Я мертва для них, они — для меня, и копчёно!

— И пусть бог вас рассудит, так, что ли?

— Пусть… пусть попробует…

Две слезинки набухли и скатились по щекам. Эмилия резко смахнула их левой рукой, браслеты сверкнули в луче солнца.

Этого Гео не ожидал. Ему казалось, что Эмилия из такого крепкого материала, через который слезинке не пробиться, а вот поди ж ты — плачет… Жаль её, ужасно жаль, сколько она выстрадала! Но надо, обязательно надо сохранять спокойный, доброжелательный, чуть ироничный тон — так ей будет легче раскрыться, освободиться от гнетущей муки пережитого — и выздороветь…

— Впрочем, что-то подобное проглядывало и в вашем стихотворении. Но вот вопрос — искренни ли вы в своём прямо-таки мефистофельском всеотрицании? Позвольте усомниться. Ради чего вы так рисковали, отправившись в Пловдив во второй раз? Ради чего ставили под удар всю свою постройку, с таким трудом и в таком горе воздвигнутую? Ведь всё могло рухнуть в минуту! Так ради чего? Ради фото матери… Значит, вы не забыли маму Кристину, значит, любите её, тоскуете по ней — разве не так? Иначе стали бы вы средь бела дня скакать по лестницам на третий этаж! Ну, а если бы — представьте только — вас засекла соседка Райка? Ужас! То же самое возле кино. Как говорят немцы, первая любовь неувядаема.

— Это я уже слышала. Дальше что? Нет, вы просто чудо! — Её браслеты на руках нервно зазвенели. — Чудо проникновения в чужие души!

— Ну что вы, это всего лишь обыкновенная догадливость. — Гео понял, что пора говорить серьёзно. — Понимаете, Эмилия, мне просто очень важно именно в вашем случае понять, можно ли говорить здесь о преступлении, если иметь в виду весь случай в целом. Я подчёркиваю — в целом. Возьмём первое, что приходит в голову: разве не преступление, что восемнадцатилетняя девушка так безжалостно рвёт с прошлым, со всеми привязанностями и симпатиями, повергает своих близких в горе и страдания? И кто же виновен в «случившемся? Только ли трагическое стечение обстоятельств, или есть ещё что-то кроме непредвиденного ареста мамы Кристины и последствий этого удара?

— Есть, — коротко бросила Эмилия. — Она мне не родная мать…

Стало тихо. Так тихо, как может быть только на большой сцене, когда кто-то из персонажей сообщает страшную новость, которая как гром небесный поражает и действующих лиц драмы, и публику и вместе с тем сразу вносит ясность и ставит всё на свои места.

— Вот как? — наконец откликнулся Гео, весьма успешно изображая удивление. Внутренне же он просто ликовал: сомнений нет, именно это знание и послужило главной причиной мнимого самоубийства Эмилии. Однако зачем ему притворяться? Что он выиграет, ведя себя так? Или это уже вошедшие в плоть и кровь профессиональные навыки, не всегда оправданные с чисто человеческой точки зрения. — самообладание в союзе с притворством?

— Я могла бы и промолчать, — язвительно заметила Эмилия. — Но вы меня просто взбесили своим хвастовством — всё-то вы знаете! А вот, оказалось, не всё, самое важное вам не-из-вест-но! — выпалила она совсем по-детски.

— Согласен — это, действительно, самое важное… — Гео сделал небольшую паузу, виновато улыбнулся, как бы прося прошения за свой обман, и, когда почувствовал, что она поняла его. поняла, что и эта страшная тайна для него совсем не тайна, продолжал с лёгким апломбом: — Я могу даже сказать, когда вы об этом узнали. Очевидно, вскоре после вынесения приговора и отправки матери в сливенскую тюрьму… Извините, Эмилия, что я по-прежнему называю Кристину так, думаю, что и вы ещё не привыкли называть её иначе. Я понимаю — вам нанесли страшный удар, страшнее быть не может! Не знаю, какой негодяй или негодяйка выболтали вам эту тайну; И по чьему приказу. Потому что нужно быть наивным балбесом, чтобы предположить тут отсутствие злого умысла… Сейчас это уже не имеет особого значения, но меня просто сжигает любопытство: кто же выболтал вам эту тайну? Знал бы я, просто избил бы собственноручно!

— Никто, — тихо ответила Эмилия. — Сама узнала.

И снова тишина, на этот раз без притворства. Гео смотрел на девушку с изумлением и досадой: не хочет выдавать кого-то, чёрт знает какие у неё соображения, ну, а если вдруг она говорит правду?…

— Как это — сама? Не понимаю.

— А так. Я давно знаю это. С четырнадцати лет.

Тишина сгустилась и взорвалась десятками вопросов — пока без ответа. Не может быть! Вы только поглядите, какое присутствие духа! Ни разу не выдать себя… Ага, понятно, ей, видно, очень хочется показаться более сложной и необыкновенной, чем она есть на самом деле.

— Нет, не может быть, — пробормотал он больше самому себе, чем упрямой собеседнице.

— Может! Это факт.

Эмилия смотрела перед собой — лицо суровое, брови сдвинуты, в глазах тихая мука, ну совсем как тогда, в машине по пути в Пловдив. Нет, не совсем так, есть разница, и весьма существенная. Сейчас время неумолимо двигалось вперёд, а девушка с трудом и напряжением совершала обратный путь — в глубину прошедших лет. На её бледном, вдруг постаревшем лице читалось страстное стремление понять и решить, права она была или не права, поступив так, как поступила. Гео ждал молча, хотя ему так хотелось подтолкнуть её, спровоцировать на откровенность, пусть это будет даже запрещённый приём: «Эмилия, вы дурачите меня! Я этого не заслужил».

Он ничего не сказал, его вовремя остановил воображаемый палец учителя-майора: осторожно! Банальные номера здесь не пройдут! Момент сверхделикатный, малейшая фальшь может только оттолкнуть её, она замкнётся, и тогда из неё клещами слова не вытянешь.

— Мы тогда только-только купили магнитофон… — задумчиво проговорила наконец девушка. Гео почувствовал, что она хочет снова «прокрутить ленту» — больше для себя, чем для него.

— У меня был день рождения. Хороший маг, марки «Филлипс». Я так радовалась, с утра до вечера слушала музыку, говорила и пела в микрофон, таскала его из комнаты в комнату, ложилась и вставала с мыслью о нём. Потом решила записать и их голоса, их ссоры — может, хоть постыдятся, когда я вдруг объявлю: «Уважаемые радиослушатели, передаём подлинную запись нетипичной семейной беседы»… Я думала, они сразу поймут, что это насмешка, потому что как раз такие «беседы» для нашего семейства были абсолютно типичны: Кристина нападала, Дишо мямлил и пытался обороняться. Когда я была дома, они говорили тихо, но я всё равно затыкала уши, чтобы совсем не слышать их. Все ссоры сводились к бесконечным изменам Дишо, доказанным и не доказанным. Кристина плакала и показывала ему пятна от помады на его рубашках, телефоны знакомых женщин, зашифрованные у него в книжке, перечисляла, сколько раз, с кем и до которого часа он бывал на банкетах по разным поводам — без неё, конечно. Мне было её ужасно жаль, но я не могла понять, как она может так унижаться…

Однажды я всё-таки решила записать их «беседу» и сунула маг под сундучок в кухне. Вообще-то глупая затея: лента будет крутиться в кухне, а они поругаются в холле или лента кончится, а они ещё не начнут «выяснять отношения» и будут почти мирно разговаривать. Но на этот раз они намертво схватились ещё на лестнице, потом ворвались в квартиру, влетели в кухню, и Дишо с треском захлопнул дверь — ясно было, что у него наконец лопнуло терпение. И вдруг я услышала, как он буквально заорал: «Опять! Осточертели мне твои фокусы, сыт по горло! Как же, как же, я нервирую ребёнка, я доведу тебя до сумасшедшего дома, я исчадие ада и так далее и тому подобное!..» Кристина была ошарашена — то всё она обвиняла… Голос у неё сразу стал тихий, жалкий: «Какие фокусы? Это же правда». «Ты очень ошибаешься, если думаешь, что можешь связать меня по рукам и ногам! Не нужна ты мне, у меня были, есть и будут получше тебя! Скажешь — тебе нужен был ребёнок? Ерунда! Тебе нужно было привязать меня к своей юбке!» Кристина стала задыхаться — у неё ведь не очень здоровое сердце. Она уже не кричала, а сипела: «Замолчи сейчас же, господь тебя накажет! Раз мы взяли её совсем крошкой, мы обязаны…» Тут у меня такая дрожь началась, что я испугалась — вдруг они услышат, как у меня зубы стучат. Но они бы, наверно, и выстрелов не услышали. «Перестань меня тыкать носом в одно и то же! — орал Дишо. — Я свои обязанности знаю не хуже тебя!» — «Ты… ты просто бессовестный негодяй!» — и Кристина запустила в него чем-то тяжелым, что ударилось о стенку и с грохотом упало на пол. После этого Дишо сказал ей, что уйдёт, что это лучше, чем терпеть каждый день скандалы. «Можешь спросить у своей дочери». То есть у меня…

Что же ещё, всё ясно! Мне так хотелось ворваться к ним и высказать всё, что накипело у меня на сердце за эти несколько минут, а потом навсегда уйти из их дома! Мне стоило неимоверных усилий обуздать себя и постараться хладнокровно оценить новые обстоятельства. Значит, мало того, что я, хотя и не по своей воле, навязалась этим людям, я ещё и помогала Кристине достичь эгоистических целей. Это было не желание, естественное и благородное, иметь ребёнка, любить его, воспитывать; а стремление таким образом привязать к себе, этого бабника… Когда Кристина вечером нагнулась над моей кроватью, чтобы поцеловать меня, я отвернулась к стене и сделала вид, что зеваю.

— Мне просто не верится, Эмилия, что вы могли так поступить. Это же бесчеловечно!

— А потом я решила скрыть, что всё знаю, — продолжала девушка, будто не услышав реплики Гео, произнесённой предельно мягко и сочувственно. — Пусть сами расскажут, если захотят делить меня и таскать по судам. Мне тогда казалось, что я очень сильная, я даже гордились собой. Ну, а потом поняла, что сила не в том, чтобы молчать и терпеть, глотать слёзы обиды от их взаимных оскорблений. Решила, что буду сильной, если сама, без всякой помощи и поддержки выберу себе путь и пойду по нему.

Какое значение имеет, что мне всего четырнадцать и я совсем не знаю жизни? Узнаю, научусь всему, жизнь научит… Сейчас я понимаю, что меня тогда удерживали не только страх перед неизвестностью и чувство безысходности, но и Кристина. Она не карандашные каракули, а я не резинка, чтобы стереть их из моей души. Она мне не мать по крови, но разве она не любила меня как мать? Эти низкие слова Дишо — что она взяла меня якобы затем, чтобы удержать неверного мужа, — разве это вся правда? Она любила меня. И без Дишо будет любить. Всегда. Она была такой нежной, доброй ко мне, старалась во всём угодить, волновалась о моём здоровье, поминутно щупала мне лоб, мерила температуру, дрожала, как бы со мной не случилось чего плохого… За что же я оскорблю её, за что разрушу её и без того искалеченную жизнь? В общем, короче, и я любила её. И люблю. Очень. Вот думаю иногда о той, которая бросила меня. Допустим, я нашла бы её. «Ты примешь меня? Я порвала со своими приёмными родителями, я давно всё знаю…» Представлю себе такую сцену, и просто трясти начинает. Даже независимо от того, что понимаю — она скорее всего была тогда в ещё более ужасном положении, чем я сейчас, и я бы должна жалеть её, особенно если увижу, что она тоскует по мне…

Эмилия горько усмехнулась, в глазах снова показалась тень нестерпимого страдания. Руки бессильно лежали на столе, стянутые обручами браслетов.

— Вот какие мысли постоянно вертелись у меня в голове все эти годы… Они иногда отодвигали боль на задний план, но желанного забвения не приходило — даже тогда, когда Кристина окружила меня особо трогательной материнской заботой, это после бегства Дишо и развода. Вы извините, я сбивчиво рассказываю, тут ведь двойная бухгалтерия…

Она встала из-за стола, медленно отошла к окну, постояла рядом с фикусом, нежно погладила Нальчиком большой жёсткий Листок, потом вернулась и снова села, чуть успокоившись,

— Её, наверно, спрашивали в суде: «Объясните, почему вы пошли на преступление, почему отважились совершить эту кражу?» Я как будто вижу всё это. «Как почему? Потому что хотела, чтобы моя дочь ни на секунду не почувствовала себя унижённой, не выглядела бы золушкой рядом со своими школьными подружками, чтобы и С ней тоже занимались учителя перед экзаменами в институт, и вообще, чтобы у дочери даже не мелькнула мысль о том, что в этот решающий для неё момент её мог поддержать заботливый, добрый отец…» И тогда судья начинает свою назидательную речь о безумной, не знающей меры материнской любви, о том, что все, как попугаи, тянутся друг за другом, швыряют кучи денег на свадьбы, выпуски, проводы и вязнут по макушку в долгах, а то и в преступлениях… Тут вмешивается прокурор или ещё кто-нибудь. Насколько мы поняли из материалов следствия, говорят они, её бывший муж регулярно присылал из Алжира деньги и вещи, но она всё это возвращала назад. Почему? Свидетели объясняют: от обиды, из гордости, так как стремилась во что бы то ни стало справиться с трудностями самостоятельно, в одиночку. Вообще на суде много говорили о. её гордости и благородстве. Но не благороднее ли было бы смирить гордость ради человека, которого ты так любишь, ради того, чтобы ему было хорошо? Вот и об этом я думала всё время. Так ли сильна и чиста её любовь и привязанность ко мне? Или это Одна лишь воспалённая мысль о себе, о том, чтобы я стала её вечным должником и не уставала благодарить за всё? Любовь находит радость только в любви и не требует благодарности — так мне кажется. Даже в самый решительный момент она отвергла помощь Дишо. Неужели она не понимала, какой страшный удар наносит мне своим поступком? Не могла не понимать. Отчего же тогда?… Можно было бы ответить прокурору, я, по-моему, нашла ответ: все эти резкие отказы от денег и подарков — акт своеобразной мести.

Да, да! Такое желание могло родиться только в голове ослеплённой страстью экзальтированной женщины: сама, мол, справлюсь, плевать мне на тебя! Пусть все кругом скажут: «Ах, какая она мать-мученица!» и «Ах, какой он зверь-отец!..»

Эмилия снова замолчала. Видно было, что она держится из последних сил. Но Гео чувствовал, был уверен — ей необходимо выговориться, излить душевную боль словами. Поток поднялся, вспенился и льётся через край, теперь его уже ничем не удержишь…

— Может быть, вам покажется, что я плохо о ней говорю? Да, вы правы — плохо, отвратительно, но как иначе я могу забыть её?! А надо! Пусть даже у неё были другие мотивы, образцово-показательные и высоко— моральные… Мне надо, надо забыть о ней, потому что только я одна знаю, что потеряла!

Опять две слезинки скатились по щекам. Эмилия резко встала и снова отошла к окну, к фикусу — похоже было, что она ведёт с деревом тайную утешительную беседу. Говорят же, что растения чувствуют человеческую боль… Во всяком случае через минуту она возвратилась успокоенная.

— Всё равно — я никогда не вернусь обратно! Поэтому очень прошу вас — никогда больше не поднимайте этот вопрос, обещайте мне!

— Клянусь! Вы разорвали нити, вы и должны решить, связать их или нет.

— Вот вы опять… Но ведь она уже привыкла к мысли, что меня нет. Конечно, она страдает. Я тоже. Значит, мы квиты. У каждого свой крест. Думаете, мой легче?

— Нет, конечно. Вижу ведь, как он гнёт плечи, этот ваш крест…

Жара постепенно усиливалась. Вентилятор уже ничего не мог поделать с ней, вертел лопастями горячий воздух, надрывался — напрасный труд. Кольцо посетителей вокруг Эмилии и Гео становилось всё шире, но, как ни странно, это уже не смущало их — может быть, потому, что главное было сказано и оставались лишь детали. Вообще для постороннего глаза они вполне могли сойти теперь за приятелей, только что посмотревших интересный фильм и обсуждающих его подробности.

— Одного только я не могу понять, — заговорил наконец Гео. — На вашей улице висит некролог, вы скрываетесь, надеваете парик, чтобы вас, не дай бог, не узнали, а сами поступаете на постоянную работу в центральный столичный магазин с огромными витринами. Как это совместить?

Впервые за всё время разговора девушка от души рассмеялась — и снова стала юной и невозможно красивой.

— Не могу же я всю жизнь сидеть в монастыре! Не такой у меня характер. Хотя, конечно, я могу показаться вам сумасшедшей. Но, понимаете, после всего… мне просто необходимо свободно дышать, смотреть на деревья и чувствовать себя подданной земли и солнца, а не эмигранткой из царства теней. Ну, и кроме того, — продолжала она с улыбкой, — пловдивчане люди серьёзные, они не бегают по софийским магазинам, у них свои магазины, такие же, а может, и лучше. Следовательно, возможность встречи с моими земляками сведена почти к нулю. А что касается моего бывшего приятеля Ярослава, — лицо её слегка потемнело, — тут я могу быть вполне спокойна: он шьёт себе одежду в специальном ателье и не станет покупать изделий даже «Витоши» и «Дружбы», уж на что они прекрасно работают. Он может многое себе позволить, даже терять время на теннисных кортах…

Её лицо снова приобрело жёсткое, насмешливое выражение.

— А вы знаете, Эмилия, про себя я зову его Длинные Уши…

— И вы тоже?! Впрочем, не хочу говорить о нём. Кого же мне ещё остерегаться? Дишо далеко, мать в тюрьме, про земляков я уже говорила. Родственники? Они чужие не только мне, но и друг другу. Даже на похороны им трудно собраться. А брат Кристины наверняка не узнает меня, если увидит на улице…

— Значит, остаётся всё-таки Длинные Уши — может быть, самое заинтересованное лицо.

— Ну, здесь, по-моему, всё ясно!

— И всё-таки… Неужели вы думаете, что он не узнает вас, если, предположим, случайно войдёт в этот магазин или встретит на улице? Когда я раскрыл своё «инкогнито» и сказал, что работаю в милиции, что вы ответили? «А я уж подумала, что вас послал…» Полагаю, что вы имели в виду…

— Ну и что?!

— Да ничего, разумеется, ничего! Просто радуюсь за вас обоих. Ярослав, представьте, никогда не верил в смерть своей первой и единственной любви, а за компанию на теннисном корте нужно винить жизнь, да и вы сами толкнули его на это, ведь так?

— Оказывается, вы ещё и адвокат…

Гео рассмеялся:

— Должны же мы, мужчины, поддерживать друг друга! Тем более когда наши акции падают.

— Я хочу есть! — неожиданно заявила Эмилия.

Впервые Гео вздохнул свободно, сказал себе: «Слава богу!» — и подозвал официантку.

Жюльену с грибами сегодня явно не везло. Эмилия от него отказалась. Они заказали телятину, омлет и пиво… И, конечно, салат — юные девушки обожают салаты. «Но с грибами, да?» — всё же уточнила официантка. «Ладно, пусть омлет будет с грибами!» И все трое рассмеялись — в доказательство того, как иногда какая-нибудь мелочь может развеселить и улучшить настроение.

Гео, однако, не успокоился. Ему обязательно нужно было проставить все точки над i, снять все оставшиеся вопросы.

— Извините, Эмилия, за любопытство, но мне бы хотелось кое-что понять относительно вашего последнего рейда в Пловдив. Опять автостопом?

— Стоит ли спрашивать…

— Гм, вам легко: не нужно заботиться о билете, бояться опоздать на поезд или автобус.

— Но при такой зарплате как иначе я могу ездить?

— Да, и вдобавок ещё в парике! Однако Длинные Уши говорит, что и русые волосы вам очень идут…

— Бог с вами, у меня чуть голова не лопнула от жары. Особенно в первый раз, на лестнице нашего дома. Помните, что было у меня в руках, когда вы пустили меня к себе в машину?

— Помню — такая маленькая синяя сумочка-мешочек.

— В ней был парик. Я напялила его тут же, в подъезде, как только удрала от вас. А сняла, только когда уехала из Пловдива.

— Не сердитесь на меня, Эмилия, но первое, что пришло мне в голову, когда я стал разыскивать вас, — она же может подхватить какого-нибудь иностранца и уехать за границу! Вот уж там бы вас никто не достал…

— Какая чепуха! Как ни тяжело мне пришлось, но здесь я всё-таки дома, а там что? На кухне, всю жизнь торчать? Или вовсе оказаться на улице? Нет, простите, такой мысли у меня не было. Сначала я пошла в больницу. Санитарок не хватает, и там не очень-то смотрят, кого берут. Что и говорить, туда легко проникнуть и скрываться там сколько нужно, И может быть, я до сих пор работала бы в больнице, но оказалось, что я с трудом переношу тяжёлые запахи и кровь. Так что о медицине и мечтать нечего. Я могла бы ещё стать в Софии манекенщицей в Доме моделей, могла сниматься в кино — мне предлагал один режиссёр, которого я выходила в больнице. Но я ни о чём не жалею, люблю свою теперешнюю работу, она доставляет мне удовольствие.

— Уж не думаете ли вы надолго задержаться в магазине? И публиковать раз в год по обещанию стишки в газетах? Вы можете стать если не хирургом, как мечтали, то терапевтом или, ещё лучше, детишек лечить. Представляете, вы в белых брюках, со стетоскопом на груди…

Эмилия внимательно слушала Гео. задумчиво глядя мимо него на полюбившийся фикус.

— Вы представляете, а я — нет. Всё это очень-очень сложно… И потом, не помню, говорила ли я вам, что тогда… тогда я уничтожила все документы: аттестат, свидетельство о рождении, оставила себе только паспорт…

— Поэтому я ничего и не нашёл у вас дома. Я подумал, что вы всё сдали в канцелярию института, но там выяснил, что ваши документы вообще не поступали.

— Я и паспорт хотела разорвать, но в последний момент одумалась: куда пойдёшь без паспорта? А ключ от квартиры сохранила, так как сообразила, что смогу его использовать: если власти обнаружат мой обман и я должна буду скрыться, кто же станет искать меня дома?

— А я думал — вы скажете, что оставили себе ключ на память, рука не поднялась выбросить, — усмехнулся Гео.

— Опять намёки? И вам не надоело?

— Мне надоела полуправда, надоели недомолвки! — довольно резко заметил Гео и тут же, используя установившиеся почти дружеские отношения, прямо спросил:

— Отвечайте — будете вы поступать в медицинский или нет?

— А вы что, можете мне помочь?

— Нет, не могу.

Какое ему, в сущности, дело до её будущего? Он свою миссию выполнил, и довольно успешно. И всё же Гео не мог на этом поставить точку. Судьба девушки беспокоила его, что-то внутри царапало, саднило, ему было бесконечно жаль её, так рано хлебнувшую горя, она стала ему как младшая сестра, и бросать её сейчас одну, без совета, без поддержки было бы просто бесчеловечно.

— Не могу, да и не хочу! Вы сами должны наконец определиться — и идти дальше. Понятно?

— Понятно, — покорно, как ученица, повторила Эмилия и подпёрла подбородок ладонью. Браслеты нежно обхватили худую руку девушки и успокоились. — Я и вправду не знаю ещё, чего именно хочу. Может, я никогда не расстанусь с магазином. Вы удивлены?

— Нисколько. — Гео снова улыбнулся, и улыбка вышла доброй и дружеской. — Я даже стараюсь на этот раз не удивляться вашему постоянству.

— Честное слово, это не каприз, не усталость и не примирение с судьбой. Я действительно люблю свою работу и нахожу в ней удовлетворение. Вы, может быть, думаете — поза. Какой смысл отказываться от прежних мечтаний и планов? Чтобы продавать людям одежду? А вот есть, есть смысл! Всё дело тут в радости. Сейчас я приведу вам наглядный пример…

Эмилия убрала локоть со стола, машинально поправила браслеты и приготовилась сыграть «сценку».

— Представьте — в магазин входит супружеская пара, оба мрачно молчат. Жена идёт впереди, муж уныло тащится за ней. Ясно — они только что поссорились. Причины могут быть самые разные: деньги, непослушные дети, мужа опять не повысили по службе, плохая квартира и гак далее и тому подобное. Они почти ненавидят друг друга. «Иди сюда, я не буду выбирать тебе костюм, сам выбери, тебе его носить!» — едва не шипит жена. Муж безразлично машет рукой. Ничего его не интересует, глаза погасшие, подбородок плохо выбрит, лицо серое… Всё-таки начинают выбирать костюм, при этом не смотрят друг на друга, не разговаривают — как чужие. Берут один, другой. Сомневаются, мерить ли. Что-то не нравится. Муж почти в отчаянии, жена как каменная. Самое время вмешаться! Предлагаю костюм, который, как мне кажется, самый подходящий: «По-моему, он сшит будто специально для вас!» — «Вы думаете?» — насторожённо, с недоверием спрашивает муж — видно, подозревает, что я стараюсь за премиальные. Я ещё раз мягко, но. настойчиво предлагаю примерить костюм и почти силой отправляю его в примерочную. Жена сумрачно смотрит, ему вслед. Через минуту он показывается из-за портьеры — картинка! Тут жена вступает в свои права. «Повернись! Ещё раз! Теперь в эту сторону. Та-ак… — Она отступает на шаг и расплывается в улыбке. — Ой, как тебе идёт! И размер, и фасон, и цвет… Погоди, а что, это за морщинка на правом плече?» — «Нет никакой морщинки! — смело заявляет муж и любовно поглаживает отвороты. — Я ещё в примерочной, когда надел его, увидел: это именно то, что нужно…» — «Ну, носи на здоровье, Митко!» И происходит чудо: муж гордо выпрямляется, крутится туда-сюда перед зеркалом, глаза снова блестят, на лице улыбка, он поправляет волосы и снова с радостью оглядывает себя с ног до головы. А жена рядом с ним расцветает, будто сбросила десяток лет, и становится похожа на невесту…

— Вот так-то! — радостно заканчивает Эмилия и набрасывается на еду, наконец-то принесённую официанткой. Телятина несколько остыла, да и салат выглядит так, будто его сорвали с грядки уже давно, но Эмилия поглощает всё это с энергией молодой спортсменки перед, стартом. Гео смотрит на неё с удовольствием и вскоре присоединяется.

— Ты убедила меня. Что же до призвания…

— Ну, об этом потом. Будь здоров, Филипов!

— Твоё здоровье, Эми!

Гео постучал и, не дожидаясь ответа, нажал ручку двери. Цыплёнок просматривал какие-то бумаги, настольная лампа освещала его усталое лицо.

— Ну, что стряслось? Исчезаешь, не звонишь, ничего не сообщаешь… Где ты был? — с лёгким укором спросил Цыплёнок, подняв голову от бумаг.

— Я нашёл её!

— Ну да-а?!

— Сейчас всё расскажу по порядку, но прежде пойдёмте со мной — купим вам новый костюм…

Полгар Андраш

― КТО ПРОПИСАЛСЯ ПОД ЭТИМ ИМЕНЕМ? ―

1

Доктор права и капитан милиции Илона Кекеши готовилась отпраздновать своё сорокалетие. Вымыв голову, она высушила и закрутила в пучок волосы, потом долго разглядывала себя в зеркало в ванной комнате, придирчиво считая морщинки. «Время идёт», — подумала она и, подтрунивая над собой, состроила ехидную рожицу собственному отражению в зеркале.

С кухни доносились звуки энергичной кулинарной деятельности — там муж и быстро взрослеющая дочь Илона-младшая готовили праздничный ужин, по случаю дня рождения хозяйки дома: отбивали мясо, мололи кофе. Судя по всему, именно в этот момент у них в хозяйстве стало одной тарелкой меньше.

Сейчас Илона чувствовала себя совершенно счастливой. Она думала о семнадцати годах совместной жизни с Режё, её милыми рассеянным преподавателем математики, составителем шахматных задач, который в любой миг готов ко всяким формам гимнастики ума и поэтому всегда имеет отсутствующий вид. Даже когда они расписывались, он по рассеянности забыл ответить регистратору загса «да». Но несмотря на всё это, оказался удивительно верным супругом.

Затем Илона мысленно пробежала и шестнадцать лет жизни Илушки-младшей — от первого года в пелёнках до сегодняшнего дня. Подумала даже о том, как часто к ним теперь приходит Золт, обожатель их доченьки.

Совсем немного времени ушло у неё на раздумья о своей долгой супружеской жизни, жизни без бурь, полной уважения и взаимопонимания, когда супруги умеют ценить друг друга. Они вместе отмечали семейные торжества: юбилеи, годовщины свадьбы, дни рождения, именины. Скромные тихие компании, ужины при свечах, совместное прослушивание грампластинок, небольшие практичные подарки.

Она перебрала в памяти и годы своей жизни до замужества. Припомнились ухажёры, которое появлялись и исчезали. Сорвиголовы и отчаянные весельчаки, страстно влюблённые и мечтавшие покорить её воображение богатыми подарками, молодые люди с блестящим будущим.

Передумав всё это, она пришла к выводу, что довольна собой и тем, что в конце концов остановила свой выбор на Режё — бедном студенте в костюмчике, из которого он уже успел вырасти, с неизменной шахматной доской под мышкой (так он имел обыкновение являться к ним в дом). Отныне всё, за исключением работы, они делали вместе: вместе учились водить машину, готовить, клеить обои, пеленать ребёнка, вскапывать грядки в. саду, читать одни и те же книги, вместе восторгались театральными спектаклями.

Иногда Режё недовольно ворчал, если ему не удавалось сходу решить задачу; но ворчание его было добродушным, можно даже сказать, задушевным. В основе их взаимной любви лежало доверие: они доверяли друг другу в отношениях, в вопросах чести.

Что это там? Ещё одна тарелка грохнулась на пол? Илона улыбнулась. Наверное, пока не расколют третью, не остановятся. Увы, опыт трудовой жизни приобретается нелегко. Должно быть, Реже делает эскалоп «а ля джами».

И тут в дверь передней позвонили. В квартире на миг смолкли звуки праздничных приготовлений, притихла музыка Моцарта. В ванную донёсся мужской голос. Конечно же, это лейтенант Драбек!

Илона накинула на плечи банный халат. Режё в клетчатом переднике, всклокоченный, со сдвинутым набок галстуком и брызгами томатного соуса на рубашке возник в проёме кухонной двери.

— Ну вот, как гром с ясного неба! Драбек! — воскликнул он зловеще.

Лейтенант уже стоял в передней — в руке плащ и шляпа, с которых потоком струится дождевая вода.

— Прошу извинить, я тут вам всё залью, — произнёс он, широко улыбаясь и с искренним сожалением поглядывая на ковёр в передней.

— Хэлло! — поприветствовала его Илона. — Если скинешь ботинки, можешь проходить в квартиру.

— Сегодня на ужин эскалоп «а ля джами» в красном вине, — с отчаянием в голосе доложил Режё.

— А как Госпожа Помпадур? — поинтересовалась Илона-младшая…

Драбек с несчастным видом, помахал ей рукой.

— Спасибо. Сегодня утром ощенилась. Шесть дивных собачек. Четыре чёрных, в маму, два рыженьких…

Режё уже нёс гостю тапочки.

Драбек печально покачал головой.

— Обнаружен женский труп в лесу. Наполовину был закопан в землю. Лицо изуродовано до неузнаваемости. Группа осмотра места происшествия и оперативные техники уже выехали туда.

— А мы, между прочим, готовимся к праздничному ужину. По случаю дня рождения, — заметил Режё. — Дня рождения моей дорогой Илоночки.

— Поехали! — Илона направилась к ванной, на ходу ощупывая волосы — высохли уже или нет?

— Значит, сегодня мы опять будет ужинать вдвоём, — констатировала Ил и младшая.

— Ну и что? Подумаешь, кто-то собирался день рождения жены отпраздновать! Подарки накупили…

— Кто обнаружил труп? — Илона на мгновение остановилась в дверях ванной. — Отвернись.

Драбек повернулся к ванной спиной, Илона сбросила купальный халат, надела джинсы, пуловер и, выйдя в коридор, принялась натягивать сапоги.

— Двое студентов. Романтики. Пошли ночью в лес поглазеть на звёзды. А наткнулись на труп. Ну, понятно, до смерти перепугались. Девчонка до сих пор всё ещё хнычет. Ей сделали успокаивающий укол, и нужно поскорее её допросить.

— Сумасшедший дом какой-то! — продолжал возмущаться Режё! — Её вызывают из театра, из санатория, с дачи, в любое время суток! Ни днём ни ночью нет человеку покоя. Ни на Рождество, ни на Новый год. Интересно знать, как твоя жена переносит такие ситуации?

— А никак, — пожал плечами Драбек. — Мы два месяца назад развелись.

— И неудивительно! — вставила Или-младшая и, повернувшись к матери, добавила: — Между прочим, мне математичка замечание влепила, так что ты должна подписать дневник.

— Почему это я, а не отец?

— Я, как математик, из принципа не подписываю замечания от учительниц-математичек! — вскричал возмущённо Режё. — Всё что угодно, только не это!

Илона поцеловала мужа.

— Не переживай. Все подарки, которые вы спрятали, я уже нашла. Плохо прячете. Спасибо, подарки очень хорошие. Привет! — Она поцеловала дочь. — Оставь дневник на столе, я потом, как вернусь, подпишу. Завтра, Илонка, надень обязательно блузку и юбку. На вечере декламировать стихи положено в приличной одежде. И повтори стихотворение ещё раз, вдруг что забыла.

— Я думала, ты хоть послушаешь меня… — горестно ответила Или.

— Я тоже так думала. Но сама видишь. Пока.

Они ушли, захлопнув дверь.

— Если бы я сейчас заново начинал жизнь, женился бы только на дворничихе, — сказал Режё. — Она всегда дома сидит.

Или попыталась достать кастрюльку из-под груды грязной посуды в мойке, но тут какая-то ещё одна маленькая тарелочка выскользнула у неё из рук и приземлилась уже на каменном полу кухни.

— Будешь сегодня ещё что-нибудь бить? Или можно уже начинать жарить мясо? — поинтересовался отец.

— Давай жарь, — согласилась Или и, демонстративно заложив руки за спину, уселась на табуретку. — Вы с мамой никогда не собирались развестись?

— Может быть, тебе это покажется странным, но я полюбил твою мамочку с первого мига. И прошли мы уже через всякое. Ссорились тоже. Один раз она даже дала мне пощёчину. Замечу, совершенно справедливо. За то, что я забыл тебя в коляске в обувном магазине. Тебе тогда годик был. Но представить себя с какой-то другой женщиной у меня что-то не получается.

— Действительно, странно! — согласилась Или. — В наше-то время!..

2

Яркий свет прожектора, установленного на оперативном «газике», освещал лежавшее на взрытой земле женское тело. Чуть поодаль, на краю поляны, стояло ещё несколько милицейских автомобилей и машина «скорой помощи». Вокруг суетилось множество людей. Рассекая кромешную тьму, полыхали молнии фотовспышек — это работал фотограф.

Илона направилась к трупу.

— Свидетели, обнаружившие убитую, находятся в поликлинике, — подскочил к ней с докладом лейтенант Коша. Он был без милицейской фуражки, насквозь промокший.

— Спасибо.

Илона опустилась на корточки возле трупа. Милиционер приподнял кусок целлофановой плёнки, которым было прикрыто лицо убитой. Илона, едва взглянув на него, непроизвольно отпрянула. За её плечами было уже много лет работы сотрудником уголовного розыска, но такое зрелище может потрясти кого угодно. Лицо убитой было не просто размозжено, но превращено в кашицеобразную массу. Белокурые волосы перепачканы кровью, землёй. На женщине джинсовая куртка, такие же брюки и короткие замшевые сапожки.

— Закопали труп кое-как, — сообщил техник, — а поверх сухой травы набросали. Ни сумки, ни каких-нибудь документов при ней не было. На правой руке кольцо с красным камнем, электронные часы «Эра», на шее цепочка. И никаких следов вокруг, которые можно было бы использовать для следствия. Кинологов даже и не вызывали.

Илона испытующе посмотрела на техника.

— Посмотрите. — Тот приподнял полу куртки убитой и пуловер. На брюках не хватало верхней пуговицы, поясок был зашпилен булавкой. — Мне думается, изнасилования тут не было. Булавка застёгнута.

— А где Доки? — оглянулся вокруг Драбек.

— Я здесь, — откликнулся судебно-медицинский эксперт с неизменно тлеющей в зубах сигарой. Он как раз совещался с врачом «Скорой». — С момента смерти прошло не более двадцати четырёх часов, — пояснил Доки. — Убийца прямо какой-то садист. Первый удар нанесён сзади, по затылку. Но более точно всё станет ясно после вскрытия. — Он высморкался в огромный носовой платок. — Убитая — молодая женщина. Лет двадцати пяти — тридцати…

Тем временем тело убитой уложили в нейлоновый мешок, чиркнув застёжкой-молнией. Монотонный стук дождя нарушился шорохом колёс: прибыла машина для перевозки трупов, шофёр подогнал её прямо к краю поляны.

Илона ещё раз бросила взгляд на мешок. Даже через столько лет работы в уголовном розыске она так и не смогла выработать в себе равнодушие к зрелищу смерти. Ещё недавно живой человек превращается в груду вещества, субъект становится объектом… И вот начинается «допрос» превратившегося в объект следствия человеческого тела. Каждый из них делает это своими средствами — вскрытием, исследованием обнаруженных самых ничтожных следов, поиском других признаков преступления.

Смерть и сегодня потрясла её, схватив буквально за горло и на несколько секунд лишив способности говорить. Сотрудники Илоны — Драбек и молодой лейтенант Коша — в такие минуты с пониманием молча стояли возле неё. Женщина, пусть даже в ранге капитана и в должности руководителя сыскной группы, при всём желании не может скрыть своей принадлежности к «слабому» полу, своей сверхчувствительности и способности к состраданию.

Один из милиционеров, сопровождавших «перевозку», спросил:

— Можно ехать?

Илона молча подняла кверху глаза, прикусив губу. А Драбек кивнул: везите.

Нейлоновый мешок уложили в автомобиль. Хлопнули дверцы, погасли огни прожекторов, а вместо них вспыхнули фары, взревели моторы. Техники, Доки и милиция тоже покинули место происшествия. Через несколько секунд на покрытой мягкой жухлой травой поляне остались стоять только трое.

Неподалёку топорщился бетонный столб опоры демонтированного подъёмника для лыжников, прыгающих с трамплина. Где-то вдалеке полз в гору, натужно урча, рейсовый автобус. Внизу во тьме миллионами крошечных огоньков светился город. Из окон гостиницы «Нормафа» долетала музыка.

Илона стояла, прислонившись к стволу дерева. На голову лились нескончаемые струи дождя. Коша сидел в машине, включив фары. Драбек, засунув руки в карманы, ворошил ногой мокрую листву. Прошло ещё несколько минут.

— Ну что ж, — проговорила Илона. — Здесь поблизости есть две гостиницы — «Нормафа» и «Олимпия». Надо заехать поосмотреться в обеих. Может быть, в какой-то сегодня недосчитались одного жильца? Не исключено, что убитая — иностранка. Вы же видели, на ней итальянские туфельки. На брюках тоже иностранная фабричная марка. Позднее мы узнаем, на какой фабрике эти брюки изготовлены. Так что надо поинтересоваться в гостинице, не отсутствует ли по неизвестной причине кто-то из прожикающих. Пока ещё мы не исключаем, что убитая жертва ограблении и что преступник захватил с собой её сумку. Хотя в этом случае он должен был бы прихватить и драгоценности…

Илона снова закусила губу. У неё перед глазами всё ещё стояло страшное зрелище убитой с изуродованным до неузнаваемости лицом. Но уже в следующее мгновение она ощутила и прилив сил, и нарастающую решимость поскорее найти преступника. Убийство всегда вызывает в человеке возмущение и гнев, особенно если оно совершено с садистской жестокостью. На такое зверство способно только чудовище, не человек. Атмосфера домашнего уюта, в которой Илона ещё недавно пребывала, развеялась без следа. Надо начинать работать, и как можно скорее!

И Драбек, и Коша знали, что их начальница в такие минуты начинает разворачиваться, словно туго сжатая пружина. Она раздаёт направо и налево задания, распоряжения, оценивает ситуации, принимает решения. При этом совершенно забывает о сне, еде и прочих земных потребностях.

К поляне приблизилась какая-то автомашина. Коша тотчас же выключил фары своего автомобиля. Сработала многолетняя привычка милицейского работника: вдруг, как это часто бывает, преступник сам возвратился на место совершения убийства.

Автомашина остановилась чуть поодаль. Хлопнула дверца. Послышались чавкающие шаги по раскисшей земле. Драбек вынул пистолет. Лязгнул затвор, досылая патрон в казённик.

Илона немного отодвинулась от Драбека, все чувства у неё сразу как-то обострились.

Шаги учащались, слышались всё ближе и отчётливей. Хрустнула под ногами ветка, как-то жалобно зашуршали кусты, и прямо перед милицейским «газиком» выросла высокая и тучная мужская фигура.

Тут Коша включил фару-прожектор и выскочил из машины. Драбек с поднятым вверх пистолетом тоже бросился навстречу высокому.

— Стой! Руки вверх!

В свете фар перед ними стоял, подняв руки, перепуганный мужчина в тренировочном костюме и спортивной шапочке с козырьком.

— Боже мой! — пробормотал он. — Да вы, никак, грабить меня собираетесь?

— Милиция! — Илона сунула под нос мужчине удостоверение. — Ваши документы!

— Сейчас. — Мужчина принялся доставать из заднего кармана брюк какие-то бумажки.

— Зачем вы сюда приехали так поздно? — спросил Драбек, убирая оружие.

— Зачем, зачем! Бегать, вот зачем, — раздражённо ответил мужчина. — А что, разве нельзя? У меня лишний вес. Вот каждый вечер я и приезжаю сюда. Побегать…

— Да опустите вы руки, — сказала Илона, заглянув в его бумажки. — И совсем мы не хотели вас пугать, господин Темеши. — Значит, вы аптекарь? А вчера вы, может быть, тоже здесь пробегали?

— Да. — Темеши сдёрнул с головы шапочку и принялся обмахиваться ею. — Ну, скажу я вам, и напугали же вы меня, чёрт побери!

— А чего-нибудь подозрительного вы здесь не заметили? — продолжала допытываться Илона.

— А я по сторонам не гляжу. Бегу свою дистанцию, чего же мне по сторонам глядеть? Мне нужно пятнадцать кило сбросить. Видите, вон какой я жирный! Так что я сейчас пропотею как следует — и домой. А дома как сяду да наемся и снова наберу те же триста граммов, которые только что сбросил…

3

В поликлинике оперработников милиции ожидали двое перепуганных подростков в куртках-штормовках. Девушка, подогнув в коленях ноги, лежала на покрытой клеёнкой кушетке. Когда вошла Илона, она села. Парнишка, у которого на коленях стояла доверху набитая окурками пепельница, дрожащей рукой погасил очередную сигарету.

— Отец убьёт меня, это уж как пить дать! — сказала девушка. — Ведь скоро полночь!

— Я сама отвезу вас домой, — успокоила её Илона, вытряхивая окурки из пепельницы в мусорное ведро. — И с отцом вашим поговорю. Гарантирую, ничего вам не будет. Просто произошло убийство, вы обнаружили труп, и я должна была допросить вас. Хотите таблетку успокаивающего?

Девчонка замотала головой.

— Так как же всё случилось?

Парнишка снова закурил.

— Мы с ней вместе к общему преподавателю ходим. На уроки английского. Про это тоже рассказывать?

— Рассказывайте всё, что считаете важным.

— Словом… по вторникам ходим, с восьми до десяти вечера. Ну, на этот раз мы уроки пропустили. Мы так уже и раньше делали. У неё родители очень строгие. Смотрят за каждым шагом, глаз не спускают…

— Понятно, — улыбнулась Илона. — Хотя и неправильно это, но понятно. Ну, а дальше?

— Есть у нас в лесу одна любимая полянка. Куда мы с ней… всегда приходим…

— И в дождь?

— Конечно. Разве это объяснишь? Что нам делать-то? Её отец, к примеру, считает, что я ненормальный. Как он говорит, экзальтированный. И не разрешает ей со мной ходить! — взволнованно вскричал парнишка. — А что, разве я действительно кажусь идиотом?

— Он не говорит, что ты идиот, а только что ты слишком горячий, несдержанный! — поправила его девушка.

— Поэтому и она не хочет больше ходить со мной на поляну. Боится — вдруг отец позвонит англичанке, чтобы проверить, на уроке она или нет. Что-то он, видно, пронюхал. Но сегодня она пошла. В общем, вот так наше дело обстоит. А я её так люблю, так всегда жду, когда наконец с ней вдвоём останемся…

Девчонка заплакала.

— Ну, словом, поднялись мы на гору. Дошли до нашей поляны, у нас ведь красиво там. Идём, взявшись за руки. И вдруг Гитта споткнулась обо что-то. Смотрим — сапожок, да-да, сапожок…

— Сапожок?

— Ну и нога, конечно. Мы копать принялись, разгребать листья. Тут и вторая нога показалась, а там и остальные части тела… — Парнишка спрятал лицо в ладонях. Несколько мгновений длилось молчание, потом он снова поднял глаза. — А женщина… Это женщина была, только у неё лица не оказалось…

— И самое страшное: когда мы копали, может, задели за что-то этой железякой. Какой-то звук странный такой раздался…

— Копали?

— Ну да, — ответил парнишка. — Когда мы увидели, что тут труп чей-то закопан, я схватил эту железяку и стал ею землю рыть…

— Какую железяку?

— Да валялась там поблизости какая-то. Ну, вы же знаете, человек в такую минуту хватает всё, что только под руку попадётся, и волнуешься, и опять же интересно. Так что сначала мы откопали труп, а железяку уже потом куда-то в сторону забросили.

— Понятно. — Илона, вскочив со стула, стремительно подошла к двери. Драбек и Коша сидели в коридоре и пили кофе. Ребята из группы Бреша, которые осматривали место происшествия, вам не говорили, не нашли они там какой-нибудь посторонний железный предмет? Там должен быть какой-то кусок железа. Может быть, ломик, может, скоба или что-нибудь в этом роде. Поезжайте туда и ещё раз повнимательнее осмотрите место обнаружения трупа.

Драбек взглянул на часы,

— Сейчас?

— Именно сейчас! Возьмите с собой ещё кого-нибудь из милиционеров. Железяку надо обязательно найти. И выставьте охрану на месте преступления. Вдруг этот предмет только под утро отыщется. А он может оказаться очень важным. Сейчас всё важно.

Драбек быстро удалился.

— А гостиницы? — спросила Илона оставшегося в коридоре Кошу.

— Заезжали мы в обе, и в «Олимпию», и в «Нормафу». Вот список всех проживающих. Итальянцев среди них нет.

Илона внимательно просмотрела список. Рядом с одной фамилией она увидела пометку — «птичку».

— Это у тебя что означает?

— «Нормафа»? Туда Драбек ездил. Он и поставил «птичку».

— Вижу. А вот что она означает?

— Не знаю.

— Ну вы даёте! Мне-то всё нужно знать. Если это важно, почему же он не сказал тебе? — Илона, усмехнувшись, взглянула на Кошу. — Знаешь что? Раздобудь-ка и для меня чашечку кофе, — попросила она и вернулась к подросткам-свидетелям.

— Ну, что-нибудь ещё скажешь?

Парнишка сидел на краю амбулаторной кушетки, обняв девушку за плечи.

— Ладно, собирайтесь. Отвезу вас домой. И смотрите, не трусить! Не будет дома ни истерик, ни криков. С вашими предками я поговорю. Слегка приукрасим историю: скажем, что вы, юноша, один ходили в лес, а девушка ваша в это время сидела на уроке у преподавателя. Вы испугались, обнаружив труп, и тоже помчались к преподавателю. А потом Гитта из солидарности с вами дождалась, пока приедет милиция. Так пойдёт? — спросила Илона и протянула парнишке свою визитную карточку. — Завтра навестите меня, и мы запишем в протокол всё, что вы мне рассказали. Ну, поехали?

В этот момент в приёмном покое поликлиники зазвонил телефон.

— Кекеши, — сняв трубку, назвалась Илона.

— Это я, Драбек. В спешке забыл вам сказать…

— Только никакой спешки! Думайте холодной головой. Итак, слушаю вас.

— Я там одну фамилию галочкой пометил…

— Вижу. Мадам Оттоне Паал. Гостиница «Нормафа», комната двенадцать. Что она вам сказала?

— Она? Ничего. Это портье мне сказал, что она забыла в номере бутылку виски. А по нынешним временам такая бутылочка на пятьсот форинтов потянет. Обычно проживающие в комнатах такие вещи не забывают.

— Ну и…? — перебила его Илона. — Да говори же ты наконец! Не тяни душу.

— Вот я и пометил галочкой её фамилию. Только и всего.

Илона снова посмотрела на список. «Юлия Оттоне Паал, администратор, адрес: Будапешт XXI, улица Тегла, 43, девичья фамилия Толлинг, замужняя, дети Юлия и Андреа».

— Почему же она останавливалась в гостинице, когда у неё есть квартира в городе?

Помедлив с ответом, Драбек высказал свои предположения:

— Мало ли почему. Может, квартиру ремонтируют или муж из дому прогнал. Со свекровью поругались…

— Спасибо. — Илона положила трубку и пошла к выходу. Уже от двери сказала Коше:

— Я машину заберу. Позвони Доки, скажи ему, что я ещё вернусь сюда.

— Доки давно спит. Разбудить?

— Доки не спит. Доки работает. Позвони ему в институт криминалистики. А потом наведайся ещё раз в «Нормафу» и осмотри получше эту бутылку виски. Может быть, она чем-нибудь нас заинтересует.

— Выходит, мне сегодня вообще всю ночь дома не. появляться? — спросил Коша.

— Я дам тебе справку. Жена твоя всё равно меня не очень-то жалует, — засмеялась Илона.

— Не в этом дело, — пояснил Коша. — На будущей неделе всевенгерские соревнования по боксу. Мне положено несколько дней отпуска перед соревнованиями.

Коша выступал в категории легковесов: Тренировался он ежедневно по два часа, хотя это ему с трудом удавалось сочетать с работой,

— А чего же ты молчишь? Что положено, то вынь да отдай! Отпускаю.

Коша покачал головой, отказываясь.

4

— Они мне казались приличными людьми. Платили всегда вперёд, — оправдывался портье, лысый тяжело дышащий астматик, распахивая, перед ними дверь гостиничного номера.

На небольшом столике стояла бутылка «Блэк энд уайт», из; которой было отлито не больше чем на палец. Драбек захватил бутылку за горлышко носовым пл, атком, скрутил металлическую крышку, понюхал.

— Муж с женой здесь жили, — добавил портье.

— Спасибо за напоминание. — Илона прошлась по комнате. — Странно, что они виски-то здесь оставили. Значит, говорите, муж и жена? Они когда впервые появились здесь, у вас? И часто бывали?

— Да нет… — заколебался портье, — раз в две недели приходили. На ночь. А я всегда в ночную смену работаю. Муж сам заполнял листки прибытия. Я сверял листки с паспортом. Ну, и что я ещё заметил — муж всегда первым уходил. Где-то в полпятого. Поутру. У него машина была, так что, выходит, только заезжал сюда. Накоротке. И всегда спешил. А жена потом долго, допоздна отсыпалась…

— Словом, Отто Паал с супругой? Могли бы вы описать нам их внешность?

— Словесный портрет? — Портье сразу вдруг почувствовал себя очень важной персоной.

— Да, что-то в этом роде.

— Пожалуйста, можно и портрет. У нас, портье, память запрограммирована на лица. Мужчина из тех, которых называют неприметными, незапоминающимися. Словом, из никаких, В очках, худощавый, пожалуй даже, хиленький такой,

— Ну, а женщина?

— Женщина? Красавица! — Портье осклабился. — Грудь высокая. Аппетитная, Джинсовые брюки внатяжку… Хотя я лично считаю, что женщина должна в юбке ходить.

— В джинсовых брюках? — быстро спросила Илона.

— Всегда в джинсовых. И жилетка к ним тоже джинсовая. А может, не жилетка, курточка.

— Это точно?

Портье провёл ладонью по лысой голове.

— А вы знаете, я ведь ей английскую булавку дал! Она попросила. У неё это… какая-то пуговица, что ли, на поясе оторвалась, Вот она у меня и попросила булавку. Так сказать…

— Булавку? Английскую? — переспросил Драбек.

— Да-да. И при мне же застегнула ею свои брюки. Вот здесь, — портье показал на пояс собственных брюк.

— Какого, говорите, цвета у неё волосы?

— Блондинистые. Вот такой длины. В среднем.

— Ну, вы не свидетель, а находка! — заключила Илона. — Отличный портье, великолепный наблюдатель! Бутылку эту я пока заберу. Приобщу к уликам. Мой коллега даст вам на неё расписку. — Илона протянула руку. — Спасибо. Вы нам очень помогли.

Драбек вырвал листок из блокнота и, поглядывая на Илону, начал быстро писать.

— Ты же сокровище, Драбек!

— Вот видишь!

— Без тебя я будто наша родина без тяжёлой индустрии. Нет, правда, титан!

— Неужели?

Илона достала из сумочки небольшой полиэтиленовый мешочек и, обернув носовым платком горлышко бутылки, сунула её туда.

— В любое время к вашим, услугам, — поспешил заверить портье. — Зовут меня Янош Боршани. Может быть, ещё в газете пожелаете пропечатать. Бор-ша-ни, — по слогам повторил он.

Драбек протянул ему расписку, и портье удалился. Илона надела куртку, подняла капюшон.

— Оттоне Паал, Юлия Толлинг. Что если она и есть убитая? Вот что. Ты можешь заскочить на полчаса домой, покормишь Госпожу Помпадур со всеми её щенятками, отогреешься, надушишься одеколоном. Терпеть не могу, когда мои сотрудники неухоженны. Можешь даже зубы почистить. А к семи утра жду тебя.

— Ты мне будто мама родная, — кисло пробормотал Драбек. — И как только бедный Режё терпит твои нудные напоминания, что ему нужно побриться, почистить зубы.

— Режё ни с кем не сравним! Если ночью в три часа я возвращаюсь домой и, скажем, сажусь есть рыбу, он встаёт и смотрит, как я это делаю. Обожает смотреть, когда я ем рыбу. А я всё время по ходу дела забочусь о нём.

— Это, наверно, ужасно! Я вот, к примеру, люблю сам решать, чистить мне зубы или нет и сколько раз купаться. Послушай, шеф, мы с тобой здесь будто два голубка. Воркуем посреди ночи в роскошном отеле на вершине горы, великолепная молодая женщина и, как бы мне поточнее выразиться… ну симпатичный мужчина, что ли… Что ты на это скажешь? — улыбнувшись, вдруг спросил Драбек.

— Я, например, в данный момент в совершенном отчаянии от того, что мой сумасшедший Режё накупил на мой день рождения сорок штук великолепных красных роз. Сорок! Ты думаешь, я не знаю, сколько могут стоить такие розы в ноябре? Целое состояние! Лучше бы, чудик, купил мне туфли за те же деньги. Не говоря уж о том, что, когда я пересчитаю розы, мне снова придёт в голову: боже, ведь уже сорок стукнуло! Возмутительно!

Она вышла из комнаты вслед за Драбеком, заперла дверь и вытащила из замочной скважины ключ. Из комнаты напротив в это время в коридор вышла какая-то пожилая дама. Она смерила парочку полным презрения взглядом, по-своему оценив ситуацию. Впрочем, дама тут же отвернулась — тоже с презрением — и поспешно удалилась.

5

Приехав в управление, Илона тотчас же поставила кипятить воду для кофе. Взглянула на часы. Скоро пять утра. Набрала номер института криминалистики.

После первого же гудка трубку сняли.

— Здравствуйте, доктор, это я, Кекеши. Если бы я могла быть так уверена, играя в лото. В чём уверена? В том, что вы в такую рань работаете, а не спите.

Доки долго и громко кашлял, прежде чем ответить.

— Знаю, что вы житья мне не дадите, — отозвался он наконец, — пока не будут готовы анализы. Конечно, сделал. Хотя страшно болен. В минуту по сорок чихов и по шестьдесят кашлей.

— У вас что, температура? — посочувствовала Илона.

— Ещё какая! Тридцать семь и две!

— Бедный Доки. Приезжайте, угощу вас горячим кофе и пирамидоном. Попробуем найти где-нибудь и лимон.

Она набрала новый номер.

— Подъём, бездельники! Вас приветствует именинница! Ну как, осилили без меня праздничный ужин?

Режё стонал, ворчал, дул в трубку. В эту минуту Илоне вдруг так захотелось быть рядом с ним, дома, в тёплой постели.

— Ну попробуй исторгнуть хоть какой-нибудь человеческий звук.

— Привет! — простонал наконец Режё. — Где ты? Который час? И что ты в такую рань делаешь? Место порядочной женщины в. такое время рядом с мужем.

— Всё, что осталось от торта, уберите в холодильник. Илонка пусть примет человеческий облик, ей же сегодня идти на конкурс чтецов-декламаторов.

— Я люблю тебя даже сорокалетней, — заверил Режё.

Илона помолчала.

— Ты слышишь меня, мамочка? Молчишь, старушенция? Древняя баба-яга! Или действительно не слышишь?

— Слышу. — Илона плотнее прижала телефонную трубку к уху, на миг закрыла глаза. — Спасибо. Без вас я и столько бы не прожила. Привет!

Доки, чихая и припадая на одну ногу, проковылял в глубь лаборатории. Там он рухнул на стул, высморкался в огромный платок, поменял очки и одним глотком, будто чашку воды из-под крана, выпил кофе.

— Ну вот, вы ещё и захромали? При таких темпах скоро совсем свалитесь, — засмеялась Илона. — А как вообще самочувствие?

— Жду не дождусь, когда уйду на пенсию. В такую погоду посидеть где-нибудь на озере, на бережке или в лодке с удочкой. И внимать тишине…

— Да вы без меня со скуки умрёте!

— Это уж точно.

Они переглянулись. Доки заметно постарел в последнее время. Вокруг глаз множество разбегающихся в стороны морщинок, голова совсем седая. От прежнего Доки остался только неизменно коптящийоя огрызок сигары в зубах.

— Ну, что вы нам ответите?

— В общем, наше заключение звучит так: убийца напал на женщину сзади и ударил по голове каким-то металлическим предметом.

— Мы установили личность потерпевшей: Оттоне Паал. Убийца нанёс удар шофёрской монтировкой. Драбек разыскал её. Продолжайте.

— Удар был нанесён с большой силой, рассёк кожу на голове, пробил затылочную кость и разрушил мозжечок. Судя по силе удара, можно предположить, что он нанесён мужчиной.

— Не надо ничего предполагать. Только факты, пожалуйста.

Доки обиженно спрятал нос в платок.

— Я не предполагаю, а утверждаю: удар был колоссальной силы, так что смерть наступила немедленно. Потерпевшая была уже мертва, когда после этого ещё несколькими ударами тем же предметом ей изуродовали до неузнаваемости лицо. В подробности мне сейчас вдаваться не хотелось бы. Я всё описал в протоколе вскрытия. — Он протянул пачку густо исписанных листов бумаги. — Обращаю ваше внимание также на рваную рану в области паха.

— Может быть, это ребята, когда пытались выкопать труп из земли, случайно ткнули монтировкой в тело.

— В желудке пищевые массы от съеденного за ужином. Половой акт до убийства…

— Насилие?

— Следов насилия нет. Коитус протекал нормальным путём.

— Дальше.

— У меня всё.

— Доктор, вижу по глазам, есть что-то ещё. Мы ведь с вами старые лисы, доктор.

— Вы же сами сказали — никаких предположений.

— Хорошо, давайте и предположения!

— Направление удара и след повреждения на затылочной кости проходят слева направо в глубину кости приблизительно под углом в тридцать градусов.

— Это важно, доктор? Хотите ещё кофе?

— Нет, спасибо. Убийство произошло приблизительно за двадцать четыре часа до момента обнаружения трупа. Скорее всего там же, где было обнаружено тело убитой. Следов на теле, свидетельствующих о том, что его поднимали, волокли или перевозили, пока не обнаружено. Но на эти вопросы точный ответ даст лаборатория. Предметы одежды я переслал туда же. Нападение на жертву совершено сзади, неожиданно. Жертва не оборонялась, ногти целы, мышцы расслаблены. Это тем более подло. Надо этого гада побыстрее изловить! И на виселицу!

— Судебный медик не имеет права так говорить.

— А я вот говорю! У меня у самого дочь. Тридцати лет. Да я бы от одного горя умер, если бы с ней такое произошло.

— Думаю, я тоже, — вздохнула Илона.

6

«Жигули» медленно катились по застроенной невысокими особняками улице Тегла. Перед домом сорок три зеленели высокие, стройные, как девочки, туи. Неподалёку работали мусорщики, ставили контейнеры на площадку мусоровоза, там клешни погрузчика захватывали контейнер и мигом опрокидывали его содержимое в своё чрево.

Илона осторожно притормозила перед зелёными туями, выключила мотор. Драбек открыл свою дверцу, Илона же не стронулась с места.

— Погоди минутку. Дай набраться сил, — остановила она лейтенанта.

Драбек снова прикрыл дверцу.

— Больше всего в нашей работе не люблю этот момент. На кого-то обрушить такое вот «радостное» известие. — Она задумчиво проводила взглядом удаляющийся мусоровоз. — Что тебе сказали в дежурной части? Отто Паал не заявлял об исчезновении жены?

— Нет.

— Что-то есть в этом деле странное, а? Как ты думаешь? Такой хороший собственный дом у людей, а они едут ночевать в гостиницу. На другой конец города чёрт несёт. И платят большие деньги за то, чем они спокойно могли бы заниматься у себя дома.

Драбек пожал плечами.

Илона вздохнула и вышла из автомобиля.

Открыл дверь одетый в одну пижаму Отто Паал. Зябко стянул рукой воротник пижамы под подбородком, зажмурился, когда в лицо ему ударил луч яркого солнечного света.

— Доброе утро. Я доктор Кекеши, из милиции. — Илона показала удостоверение. — А это мой коллега, лейтенант Драбек. Мы хотели бы поговорить с господином Отто Паалом.

— Пожалуйста, это я. В такую рань?

— Можно войти? — Илона шагнула за порог, Драбек за нею. — Господин Паал, мы должны исполнить весьма неприятную обязанность. Ваша супруга… К сожалению, у нас дурные вести. Одним словом, с вашей супругой произошёл несчастный случай.

— С Юлией? — Паал, ничего не понимая, всё ещё щурясь от яркого солнечного света, стоял в передней — просторной, с меховыми коврами на полах, с обтянутой кожей мебелью. Потом схватил со столика очки, надел, зачем-то засунул руки в карманы пижамы. — Когда? — спохватился он.

— Позавчера. Во вторник.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Паал. — Вчера вечером она была, так сказать, в полном порядке.

— Вчера вечером? Вчера была среда.

— Вот я и говорю. Да что там гадать? Давайте заглянем к ней в комнату.

— Как? — переспросил удивлённый Драбек. — Разве она дома?

— Да. Так рано она никогда не уходит. Да не мучайте же меня! — Паал накинул домашний халат поверх пижамы. — Разве она ушла из дома? Куда? Вчера до полуночи мы вместе с ней смотрели видеомагнитофон, потом она сказала, что хочет спать. На работу ей сегодня после обеда. Да вы входите! — Хозяин направился по небольшой лестнице вверх. Илона, ничего не понимая, переглянулась с Драбеком и последовала за Паалом.

— Вот её комната, — он распахнул дверь.

— В глубине затемнённой шторами комнаты угадывались контуры кровати. Паал отодвинул шторы на окне, и сразу же на кровать упали лучи ослепительного солнца. В кровати лежала белокурая женщина в лиловой прозрачной пижаме.

— Дорогая, вот тут пришли. Из милиции. Говорит, что с тобой произошёл какой-то несчастный случай!

Женщина открыла глаза и, словно силясь что-то сообразить, непонимающим взглядом посмотрела на нежданных посетителей.

— Вы извините, она у меня на ночь принимает снотворное. Так что нужно немножко подождать, пока она придёт в себя спросонья. Ты хорошо себя чувствуешь, милая?

— Кто такие? В чём дело?

На лестнице появились две маленькие девочки и, прошмыгнув в спальню матери, тут же прыгнули к ней в кровать, и теперь оттуда на пришедших смотрели две пары удивлённых глаз. Женщина зевнула.

— Что вам угодно?

— Извините, пожалуйста, за беспокойство, — проговорила Илона. — По-видимому, произошла какая-то ошибка… Очень сожалею. Вы госпожа Оттоне Паал?

— Да.

— В девичестве — Юлия Толлинг?

— Вот что, погодите минутку! — Женщина поморгала глазами, начиная соображать, потом села в постели, кое-как освободилась от оседлавших её детишек. — Дайте я сначала встану, а уж потом перечислю вам все свои паспортные данные. — Она снова зевнула. — Что? Какое-нибудь социологическое исследование? Сейчас ведь все что-то исследуют. На днях к нам на работу тоже с анкетированием приходили.

— Нет, не надо, — возразила Илона. — Считайте, что мы к вам вовсе не заглядывали. Извините за беспокойство.

— Пожалуйста.

Хозяин проводил работников милиции вниз по лестнице и дальше до двери. У выхода Илона остановилась. Хозяин вопросительно посмотрел на неё.

— Господин Паал, а у вас нет случайно другой жены? Или, вернее, первой, с которой вы, может быть, развелись до этого брака, но которая до сих пор носит вашу же фамилию?

— Нет, Юлия у меня одна.

— Понимаете, в чём дело. В гостинице «Нормафа» в одном из номеров осталась бутылка виски. Мы думали…

— Паала всего передёрнуло. Он снизу вверх посмотрел на дверь спальни и сделал Илоне знак подойти к нему поближе.

— Я не хотел, чтобы девочки знали, — намеренно тихо, приглушённым голосом, почти доверительно сказал он. — Ну, словом, обо всём, что связано с моими визитами туда. Да в общем-то, теперь всё равно… А что, разве мы совершили что-нибудь противозаконное?

— Ни в коем случае! — заверила его Илона. — Это ваше частное дело. И ещё раз прошу нас извинить. А бутылку с виски можете забрать у нас в милиции.

— Да что вы! — Паал махнул рукой. — Выпейте сами за наше здоровье.

— Господин Паал, у вас есть автомобиль? — вдруг поинтересовался лейтенант Драбек.

— Есть, А в чём дело?

— Можно нам взглянуть на него?

Паал тотчас же повёл работников милиции в гараж. В гараже стояло даже два автомобиля — «Жигули» и польский «Фиат».

— Откройте, пожалуйста, багажники в обоих автомобилях.

Паал с готовностью снял с гвоздика на стене ключи от машин и открыл сначала один, а затем другой багажник. В обоих рядом с «запасками» среди прочих инструментов лежали аккуратно упакованные монтировки.

— Спасибо, — сказал Драбек и захлопнул крышки багажников.

— Можно и мне кое о чём вас спросить?

— Конечно, пожалуйста… — Илона была уже вне себя от гнева и с трудом скрывала это. Разумеется, недовольна она была только собой.

— Спрашивайте. Что вы хотите узнать?

— Что всё же произошло? — В голосе Паала звучали удивление и недовольство. — Вы что-то ищете?

— Я же вам сказала, произошла ошибка. — В эту минуту Илона готова была со стыда провалиться сквозь землю как можно глубже, хоть до самой Австралии. — Моя ошибка. Всего доброго, господин Паал. — Она вскочила в «газик», хлопнула дверцей, и машина с места рванула во весь опор.

— Дилетант! Приготовишка! Тоже мне, сыщик! — ругала она себя, заворачивая за угол. — Дилетантский синий чулок! Ты понял меня?!

— Понял, — подтвердил Драбек.

— Видно, пора мне уже уходить из уголовного розыска. Перейти в регулировщики и стоять где-нибудь с палочкой на перекрёстке. А может, и туда уже не возьмут!

— Знаешь что? Давай остановимся на минутку! Надо поговорить спокойно.

— Это ещё зачем?

— Останови.

— Автомобиль подъехал к тротуару и остановился.

— Ошибку допустил я. — Драбек закурил сам и предложил сигарету Илоне. — Ты хоть и бросила курить, но сейчас ты нервничаешь. — Он протянул ей горящую зажигалку и широко улыбнулся. — Мужчина из такого богатейшего дома не пойдёт в гостиницу любить свою собственную, законную жену! Он туда пойдёт, если любимая женщина — не его жена.

— Ну, предположим, что это так. И что из этого следует? Нужны мне тайны спальной комнаты твоего Отто Паала! Да провались он!..

— Ну почему же? Это всегда интересно.

— Пока мы расследуем дело об убийстве! Так что обманывает Отто Паал свою законную жену или нет — мне на это наплевать!

— Не совсем.

— И поэтому ты попросил меня остановиться?

— Нет, не поэтому. Мне бросилось в глаза, что этот тип сразу как-то беспокойно засучил ногами, когда мы заговорили о гостинице.

Тут на приборной доске автомобиля замигал сигнал вызова телефона.

— Меня нет! — буркнула всё ещё раздражённая Илона.

Драбек взял трубку.

— Все же просят тебя, — Драбек протянул трубку Илоне.

— Кекеши слушает. Я вне дома, вне работы и вне себя!

— Нашлёпки на джинсовой одежде убитой удалось прочитать, — перебил её голос Коши. — Фирма «Иствуд» и на штанах, и на куртке. «Иствуд» — это западногерманская фирма. Они продают в Венгрию джинсовый материал и модель раскроя, а один наш кооператив под Будапештом шьёт для них. Нам это важно знать?

— Очень даже! — холодно ответила Илона.

— Вообще верно. Оттоне Паал могла состоять в контакте с этой швейной кооперативной мастерской или напрямую — с западными немцами.

— Стоп! Не «могла состоять». Прошедшее время тут не подходит. Почему? Да потому что Оттоне Паал живёхонька и здоровёхонька.

— Значит, она не убита? — переспросил изумлённый Коша. — Правда ведь, какой я проницательный, а? — добавил он и засмеялся. — Была одна ниточка, да и та лопнула?

— Выходит, так.

— Не беда. Пойдём дольше. На убитой венгерское нательное бельё, Сапожки короткие импортные, Но она всё-таки венгерка. Потому что вряд ли какая-то иностранная туристка, приехав к нам, переоделось бы с головы до ног. Даже бельё венгерского производства…

— Маловероятно, но всё может быть. Если она долго находилась у нас и стране, вполне могла носить и венгерское бельё.

— Пошли дальше, Я заехал в швейную мастерскую.

— Молодец.

— Оказывается, работники кооператива имеют возможность и для себя покупать изготовленные ими товары. Но в продажу продукция из джинсового материала у нас в Венгрии не поступала. Немцы всю готовую продукцию увозят к себе и очень строго ведут учёт. До сих пор в Венгрии работникам кооператива было продано только сорок девять готовых костюмов из джинсового материала. Если мы найдём всех женщин, купивших эти костюмы, значит, наш результат равен нулю. А если найдём только сорок восемь покупательниц…

— Ты великий следопыт, Коша!

— Пошли дальше. Я очень скромный, не люблю, когда меня хвалят в глаза. Итак, я ещё раз еду в кооператив — на швейную фабрику. Просмотрю в списке сотрудниц фамилии и адреса этих сорока девяти дам…

— Это ему раз плюнуть, — заметил Драбек. — Любимцу своей матушки.

— Ты слышишь, Коша? — спросила Илона.

— Драбек просто мне завидует! — парировал Коша. — Ну, я поехал? Может ещё застану утреннюю смену. А в два часа пересменка. Придут уже и те, кто работает во вторую. Так что со всеми сорока девятью и поговорю. Или вдруг одной всё же не будет?…

— Усердный мальчик! — пробормотал Драбек.

— Ворчи, ворчи, старый белый медведь, засмеялась Илона. — Ну, успехов тебе, Коша!

Она включила мотор.

— А что, этот Паал в самом деле нервничал или только хотел отвести подозрения?

— Нет, он действительно дёргался. В буквальном смысле слова.

Илона взглянула на Драбека и кивнула. Машина тронулась.

7

Ей приснился удивительный сон. Она шла на паруснике по освещённой закатом глади моря. Закат заливал ярким пурпуром паруса. Потом она сражалась с пиратами, которые пытались высадиться на её корабль, отбиваясь от них почему-то монтировкой. Пираты все как один были одноглазые здоровяки. Илона во сне недоумевала: как она оказалась на паруснике? И откуда пираты? Может, её перенесло в прошлый век? Или действительно существует переселение душ и это, может быть, и есть её предыдущая жизнь? А где же маленькая Или? Где Режё? Почему они не спасут её с этого корабля? Наконец, где пистолет? Пока она рубилась монтировкой с корсарами, принялся звонить будильник. Потом какой-то девичий голос очень скверно продекламировал стихи Аттилы Йожефа. Потом чьё-то небритое лицо коснулось её.

Над ней наклонился Режё, заросший двухдневной щетиной.

— Тебе звонят, я голоден, а дочь твоя заняла третье место на конкурсе чтецов-декламаторов, — улыбаясь, сообщил Реже и протянул ей телефонную трубку.

— Говорит дежурный по управлению прапорщик Торда. Вам срочный звонок из Пилишвёрешвара.

«Наверное, я всё ещё вижу сои, — подумала Илона, но всё же обняла мужа и притянула его к себе. — Хорошо, что ты со мной Даже во сне. Тогда эти корсары не будут мне так страшны».

— Лейтенант Коша просит вас как можно скорее приехать к нему в Пи- лишвёрешвар, на улицу Ракоци, дом 103, на кооперативную швейную фабрику «Новая жизнь». Лейтенант Драбек уже выехал за вами на автомашине.

— Спасибо.

Илона на мгновение зажмурилась. Режё посапывал рядом с нею. Тут на телефон накинулась дочь и потащила аппарат к себе в комнату. По дороге шнур аппарата цеплялся за все возможные предметы, опрокидывая их. Вот полетел на пол будильник, загремел по паркету портсигар Режё. Но Илонка-младшая только усмехнулась и закрыла за собой дверь. В это время в прихожей позвонили. Муж выскочил из постели и побежал открывать, недовольно бормоча себе под нос:

— Здесь всё как по графику. Здравствуйте, дорогой лейтенант Драбек, — послышался из коридора его голос. — С радостью вновь вижу вас в нашем скромном жилище. Чем обязаны столь раннему визиту?

— Твоя жена меня скоро заездит до смерти! И всех нас. Сделай же хоть что-нибудь! У неё столько энергии!..

Илона быстро впрыгнула в джинсы, натянула сапоги, два раза провела расчёской по волосам, надела куртку.

— Ладно, мужики, хватит друг другу в жилетку плакаться! Драбек, поехали!

Шоссе тонуло в тумане. Драбек гнал машину как сумасшедший. Впрочем, Илона всегда испытывала страх, если за рулём сидела не она сама. Достав пудреницу, не глядя чуть-чуть припудрила нос. Сейчас она не стала укорять лейтенанта за бешеную гонку: они оба сгорали от нетерпения. На этой стадии следствия все сыщики одинаково охвачены азартом погони.

— Объявление дал в газету. Хочу жениться, — сообщил как бы между прочим Драбек. И прибавил газа, обгоняя грузовик. Навстречу приближался огромный автобус или рефрижератор — в тумане не разберёшь. Закончив обгон, лейтенант засмеялся: — Сегодня появилась первая претендентка по моему брачному объявлению.

— Ну, и как она из себя?

— Ничего. Только я допустил ошибку. Забыл написать условие — любовь к животным — и сообщить, что я занимаюсь собаководством. И вот она сидит, непринуждённо щебечет, осматривается у меня в квартире, расспрашивает дотошно обо всём, и вдруг в соседней комнате поднимается щенячий визг. Смотрю — лицо у неё будто подменили. Правда, она как могла попыталась скрыть свои истинные чувства. А мне всё веселее становится. Потом кто-то там из помпадурчиков взвыл во весь голос. Ну, я подумал: будь что будет — и открыл дверь в комнату, где обреталась Госпожа Помпадур со своим многочисленным семейством. Надо сказать, к тому времени щенята успели промочить насквозь матрац и перевернуть миску с молоком. Так что в комнате слегка пованивало. Но тут Госпожа Помпадур как зарычит на мою невесту…

— Ну, и что же невеста?

Драбек хихикнул.

— Невеста завизжала — и бежать. Так что свадебный пир опять переносится на неопределённое время.

— Считай, тебе повезло, — констатировала Илона. — Ты же только что развёлся. К чему тебе так срочно надевать новый хомут? Ещё успеешь!

— Ребёночка хочу, — вздохнул Драбек. — Время-то идёт.

— Да, — согласилась Илона. — Ребёнок в доме нужен.

Пилишвёрешвар встретил их тускло горящими уличными фонарями и густым туманом. Машины двигались по шоссе, словно мухи в молоке. Вдруг автомобиль сильно громыхнул, завизжал тормозами и встал. Драбек всем своим немалым весом навалился на тормоза. Посередине шоссе сидел пьяный и, идиотски уставясь на огни фар, хохотал. «Мать твою!..» — вырвалось из уст позеленевшего Драбека.

— Вас поняли, — сказала Илона, — Поехали дальше.

Лейтенант Коша ждал их перед входом на фабрику, которая представляла собой лёгкое строение из сплошного стекла. Они проследовали прямиком к кабинету с табличкой на двери «Профком». Коша постучал и, услышав «войдите», распахнул дверь. За столом сидел тощий, похожий на язвенника мужчина. Он встал, неловко поклонился, поскрёб усы.

— Моя начальница, капитан Кекеши, — торжественно отрекомендовал Илону лейтенант Коша. — Лейтенант Драбек. А это — господин Ласло Ма- генгейм, секретарь профкома.

— Честь имею, — высоким птичьим голосом отозвался хозяин кабинета.

— Господин Магенгейм любезно согласился предоставить в наше распоряжение список сотрудниц, которые приобрели джинсовые костюмы фирмы «Иствуд». Илону как-то покоробил слишком уж торжественный тон, который взял лейтенант Коша.

— Давайте прямо к делу, господин Магенгейм, — попросила она.

— Пожалуйста. Костюм стойл тысячу пятьсот форинтов независимо от размера. Господин Бем, здешний представитель немецкой фирмы, сделал такой широкий жест…

— Господин Магенгейм, — перебила Илона. — Очень вас прошу, только по существу…

— Пожалуйста, — задрожавшим голосом согласился секретарь профкома и взял со стола длинный список. — Здесь точно всё указано. При таком дефицитном товаре немудрено и ошибиться, а тогда расхлёбывай. Во-первых, продавали только членам профсоюза…

— Вы лучше расскажите о той работнице, которая… — перебил его теперь уже Коша.

— Да, конечно. — Магенгейм взял красный фломастер и обвёл в списке одну фамилию. — Вот, пожалуйста, Жужа Данчо. Она тоже купила себе костюм, — он протянул Илоне лист бумаги.

— А где Жужа Данчо сейчас?

— Этого я как раз и не знаю. Обыскались, нигде найти не могут. Её вчера уже не было. Между прочим, лучшая наша работница. Немецкая фирма принимает от нас только безупречную продукцию. Если где шов распустился или пуговица отлетела… Я, как начальник смены, такой товар сразу в сторону…

— Сегодня четверг. Вчера, то есть в среду, её уже не было на работе. А во вторник?

— Во вторник она отпросилась по семейным обстоятельствам. Родители у неё живут в Нергешуифалу. Сказала — какие-то у неё дела с ними…

Илона посмотрела на Драбека. Ту женщину убили во вторник. В среду нашли её труп.

— Можете дать нам адрес её родителей?

— Конечно. — Магенгейм вернулся к столу, выдвинул один из ящиков, достал оттуда тетрадь, полистал. — Но вообще она живёт не у родителей. Она сняла комнату здесь, в Пилишвёрешваре. Вот, пожалуйста — Эржебет Фаркашне, улица Купа, дом один.

— Позвони, пожалуйста, в управление, — попросила Илона Драбека.

Лейтенант придвинул к себе аппарат.

— Вы позволите, господин Магенгейм? Спасибо. — И принялся набирать номер.

Илона с удовольствием отметила, как внутри у неё всё напрягается, каждый нерв натягивается струной: наконец-то следствие сдвинулось с места.

— Вызови Отто Паала на завтра. На девять часов утра. Повестку нужно вручить ему лично.

— Ты прости, Илона, но какое отношение к этому имеет Паал? Во всяком случае, к этой девушке?

Не ответив на вопрос Драбека, Илона обратилась к секретарю профкома:

— Вы можете нас проводить к тётушке Фаркашне, господин Магенгейм? Чтобы нам не путаться по городу в этом мерзком тумане…

Тётушка Фаркашне уже улеглась спать, хотя был ещё ранний вечер. Она оказалась маленькой старушкой с хитрой лисьей мордочкой. Многочисленных гостей в такую позднюю, по её мнению, пору она встретила с явным подозрением. Проживало у неё четверо квартирантов, включая Жужу Данчо. Илона поинтересовалась, не показалось ли хозяйке странным, что её квартирантки, девицы Данчо, третий день нет дома?

— Сатана это, а не девица! — буркнула хозяйка. — Но вам я одно скажу: сюда мужчины не ходят! Поэтому она и шлялась где-то вечно.

Хозяйка показала комнату отсутствующей квартирантки. Это была маленькая каморка, в которой едва умещались кровать и стул. На стене небольшая икона и прикреплённые кнопками несколько фотографий.

— Вот она, которую вы ищете! — сказала хозяйка.

Илона, сняв со стены фотографию, принялась пристально изучать её. Белокурая девушка верхом на мотоцикле. Магенгейм кивком головы подтвердил, что это действительно его работница Данчо.

— Вообще-то она работящая девчонка, ничего не скажу… — смягчилась в своём мнении о жиличке Фаркашне. — Только помешанная. На замужестве. Очень хочет замуж выйти. Я ей говорю: ну зачем тебе муж, дурочка? Вон у меня был муж, ну и что? Скандалил, бывало, вечно пьян, а то и поколотит иногда. Я уж и в милицию ходила жаловаться на него. Чёрт бы их, мужиков этих, побрал! Толку от них ну никакого! И где вот она теперь таскается, эта самая девушка? — хозяйка выделила последнее слово.

— Мы ведь тоже не знаем, — заметила Илона. — Как раз ищем её. А скажите, не известен ли вам случайно некий господин по имени Отто Паал?

— Не знаю я никого, милая, не знаю. Столько их здесь бродит всяких. И письма пишут, и пристают. Чёрт знает почему, но все обязательно хотят с нею подружиться. Отто Паал, говорите? Отто Паал. И слыхом не слыхала.


Они возвратились в Будапешт в половине одиннадцатого. Подъехали к гостинице «Нормафа». Лысый портье как раз только прилаживался к бутылочке, но, увидев входящих в подъезд гостей, быстренько спрятал её.

— Взгляните-ка на эту фотографию, господин Боршани, — попросил лейтенант Драбек. Коша щёлкнул зажигалкой. Илона стояла, опершись рукой на пульт. — Знакома вам эта девушка?

— Ещё бы не знакома!

— Кто это?

— Да вы шутите, господа! Или товарищи. Уж и не знаю, как мне вас называть. Она это!

— Да кто она-то?

— Ну, эта самая, госпожа Паал. Я же вам и в прошлый раз говорил. — Й он жестами обрисовал формы женщины. — Ну та, которая у меня ещё булавку английскую просила.

— Вы уверены?

— Да она же целых полгода сюда с мужем приезжала, — доверительно зашептал Боршани, наклонившись вперёд. — Тут, говорят, кому-то горло перерезали. Так вы можете мне по секрету сказать. Мы же свои люди… Неужели это она и есть убийца?

— Скажите, господин Боршани, а у вас в эту пору поужинать можно? — спросила Илона. — Господа, приглашаю всех! Вас тоже. Могу предложить вам что-нибудь выпить. Пиво, коньяк?

— Принимается всё, что льётся! — воскликнул Боршани. — Сейчас сбегаю, кликну буфетчика!

8

Когда следователь МВД Илона Кекеши проснулась на следующее утро, в окно бил яркий солнечный свет. Она надела голубую блузку и плиссированную юбку. На столе привела в строгий армейский порядок ручки, карандаши. Перед уходом выпила вторую с утра чашечку кофе. И помчалась в управление — в первую очередь доложить начальнику отдела уголовного розыска о ходе расследования по делу об убийстве и попросить его пока не передавать никакой информаций в печать.

Без нескольких минут девять примчался Драбек. Вид у него был не из лучших.

— Какой-то ужас! — Лейтенант плюхнулся на стул и Оставался некоторое время почти в лежачем положении, вытянувшись во всю длину. — Мать Жужи Данчо в обмороке. Укол пришлось делать. Ну, а отец, тот как-то ещё держится. Можно мне в следующий раз не ходить на эти опознания трупов?

— Нельзя! Это предусмотрено законом. Докладывай дальше!

— Лицо, а вернее то, что осталось от лица, я уж и не хотел им показывать. Но ещё до начала осмотра они сами сказали, что на левой ноге у их дочки мизинец изуродованный. В детстве ей наступила на ногу корова. Так эта особая примета и совпала…

— Значит, опознали?

— Да.

Вошёл милиционер.

— Отто Паал здесь.

— Пригласите его. А ты домой, лейтенант?

Драбек поднялся.

— Прикорну немного в комнате отдыха для дежурных. Если понадоблюсь, позвони.

Вошёл Отто Паал, громко поздоровался. На лице — готовность и исполнительность.

— Садитесь, господин Паал, — сказала Илона. — Можете курить, если хочется. Наш с вами разговор я запишу на магнитофон. Затем его перепечатают, и вы, прочитав, подпишете. У вас нет возражений против использования магнитофона?

— Нет.

Илона нажала кнопку. Медленно закрутились колёсики кассеты.

— Господин Паал, вы не хотите сделать какое-нибудь заявление перед началом допроса?

— Нет. А что я могу заявить?

— Вам известна эта женщина? — Илона придвинула Паалу фотографию Жужи Данчо. — Посмотрите внимательнее. Не спешите с ответом.

— Никогда не видел.

— Её зовут Жужа Данчо. Незамужняя, двадцать шесть лет. Работает на швейной фабрике в Пилишвёрешваре.

— Возможно. Но я её не знаю.

— Это точно?

— Говорю вам — не знаю. А вообще красивая девушка! Жаль, что не имею чести быть знакомым…

Илона, улыбнувшись, убрала фотографию в ящик стола. Потом, опершись подбородком на ладонь, пристально посмотрела в глаза мужчине. Вернее, в его очки. Отто Паал был невозмутим.

— Ну почему вы так бессовестно лжёте, господин Паал?

— Я протестую! Какой тон вы себе позволяете?! Даже милиции не позволено оскорблять честных людей! — Он вскочил от возмущения. — Не хочу я больше отвечать на ваши вопросы! И ухожу!

— Одну минутку, господин Паал. Дело в том, что Жужу Данчо убили.

Мужчина круто повернулся и потрясённо уставился на Илону.

— И вы можете нажить крупные неприятности, Я же предупреждала вас! Впрочем, пока я вас не задерживаю. Так что, если вам угодно…

— Убили?!

— Может быть, присядете? Ну вот и хорошо. В понедельник вечером вы сняли номер в гостинице «Нормафа». Сняли на имя Отто Паал и Оттоне Паал. Но ваша супруга не ночевала с вами в гостинице. Я предполагаю, что под именем Оттоне Паал вы прописали в отеле Жужу Данчо. Так? Если я где-то ошибусь, поправьте меня. На рассвете вы, господин Паал, ушли из гостиницы, а Жужа Данчо осталась там. Во вторник, днём, неподалёку от гостиницы она была убита. У неё раздроблён череп. Каким-то куском металла. Извините, но я вынуждена говорить о таких жестоких подробностях. Итак, я слушаю вас, господин Паал.

Совершенно уничтоженный этим сообщением, Паал уставился прямо перед собой остекленевшим взглядом, то и дело облизывая пересохшие губы.

— Господи! Этого не может быть!

— К сожалению, это правда.

— Я же любил её! Любил до безумия!.. — Он схватил со стола стакан и принялся жадно пить. — Но у меня не было другого выхода. Взгляните на меня — и вы поймёте, что женщины не балуют меня своим вниманием. А тем более такая дивная девушка, как Жужа! Готов поклясться всем, что есть святого, что я женился бы на ней! Но всё так запуталось в моей жизни. У меня двое детей. Да нет, дело не в том, что мне пришлось бы платить на них алименты, сорок процентов. Это я легко осилил бы. Но жена моя знала буквально обо всех моих побочных доходах. Два года я строил этот дом. Потом, содержание двух автомашин. Ведь это всё не на те шесть тысяч, что я приношу в получку.

— Почему? Кто вы по профессии?

— Мастер по ремонту телевизоров. В одном кооперативе… В общем, это не важно. Я же здесь у вас не в финотделе. Ремонтирую не только телевизоры. Счётно-вычислительные машинки, видеомагнитофоны… Словом, делаю всё, что попросят. Всё, что ввезли в Венгрию минуя таможню. Это же потом не пойдёшь чинить в рембыттехнику. К тому же все импортные телевизоры нужно перенастроить на наши частоты. Люди платят. Жена мне прямо заявила: можешь разводиться, но шкуру я с тебя всё равно сдеру! То есть в том смысле, что я должен отдавать ей и все мои побочные заработки. А нет — она прямиком в ОБХСС. А Жужа, она хоть и красивая, — ведь, правда, красивая? — тоже немножко любила мой кошелёк. Что было, то было.

Чего-то стоили и ужины, и гостиницы, и тряпочки, и украшения. Сам я, прямо скажем, но красавец. А иметь дело с такой милашкой — это, конечно же, влетает в копеечку. Ну, а если я разведусь, откуда я тогда деньги возьму?

— Да, конечно. Но как вам удавалось прописывать её в гостинице иод именем своей жены?

— Очень даже просто. Главное — нужно было стащить у неё паспорт. Юлия, она же всё как есть разбрасывает, порядка у неё в вещах никакого нет. Так что паспорт я легко стащил. Ну а внешне Жужа и Юлия чуточку похожи друг на дружку. Так что это не трудно было. Сотня форинтов портье на лапу — и всё в порядке.

— Ясно.

— У меня другого выхода не было! Поначалу мы, правда, не ходили в гостиницу. Я рассказал Юлии, жене своей, всё как на духу. Она устроила скандал. Тут-то я и очутился между двух огней. Юлия требовала, чтобы я порвал с Жужей. Стала следить за мной, угрожать. Ладно, думаю, попытаемся устроиться на квартире в Пилишвёрешваре. Там она нас, конечно, не нашла бы. Но вот квартирная хозяйка Жужина не разрешала ей водить меня в комнату. А где-то нам надо быть вместе! Жужа, со своей стороны, требовала, чтобы я женился на ней. Вот и получилось: и порвать с ней я не мог, и жениться — тоже нет. Ну вот и возил я её в гостиницу «Нормафа». Прописывал там по паспорту жёны. Я никак не могу себе представить, что её больше нет…

— Господин Паал, почему вы убили Жужу Данчо?

Паал уставился на Илону. Губы его задрожали, он так отчаянно вцепился пальцами в край стола, что даже пальцы побелели.

— Да вы что?! Не убивал я её! — закричал он. — Значит, вы хотите на меня это дело свалить?! Да ведь я любил её, обожал! Как же я мог её убить?

— Очень просто. Оказались между двух огней. Одной из двух женщин надо было исчезнуть. Другого способа выбраться из этого капкана вы, по-видимому, не нашли.

— Не убивал я! — заорал ещё громче Паал и застучал по столу кулаками. — Не убивал!

— Вы подкараулили её в лесу. Знали, что во вторник у неё отгул. Подглядели, где она гуляет, а потом схватили монтировку и ударили её по голове…..

— Нет! Неправда! Можете меня хоть повесить, но я всё равно не убивал её!

Илона нажала кнопку на столе.

— Отто Паал, вы подозреваетесь в совершении убийства, и следствие избирает мерой пресечения взятие вас под стражу. Напоминаю о ваших законных правах, в частности о праве на адвоката. — Вошёл милиционер. — Отвезите подозреваемого в КПЗ. Документы я вышлю.

Паал как-то сразу надломился, съёжился. Милиционер вывел его за дверь. Илона встала из-за стола, налила в стакан воды, выпила. Нет, она не испытывала ни малейшей радости от того, что ей удалось поймать убийцу. Вдруг ничем Не объяснимая судорога охватила её всю, до боли в животе. Она перемотала назад кассету и начала прослушивать запись. Конечно же, убил Паал. А магнитофон весь содрогался от его истошного крика: «Я не убивал!»

Выключив магнитофон, Илона посмотрела в окно. Ну ладно, с этим делом кончено. Несколько дней преступник, конечно, будет запираться, потом признается. Так почти всегда бывает. Надо только не торопить его. Время есть. Надо выждать, пока он сам не почувствует потребность выговориться. Наверняка сознание вины будет всё время давить на него. Ведь в конце концов он убил женщину, убил зверски. Женщину, которую любил, которой ещё совсем недавно шептал на ухо нежные слова, целовал её, вместе с ней собирался строить жизнь. А затем в какой-то момент на него нашло или затмение, или бешенство — и он убил её. А он ли?

Нет, Илона не испытывала радости от завершения этого дела. Радости удачи, радости удовлетворения.

9

Однако преступник не спешил с чистосердечным признанием.

И капитан Кекеши снова и снова допрашивала Паала, заставляя его от начала до конца рассказывать о случившемся. Впрочем, подозреваемый ни на йоту не отходил от своих первоначальных показаний. Да, он очень любил Жужу Данчо. Да, он женился бы на ней, но двусмысленное положение между двумя женщинами сковывало его действия. Да, в ту ночь он действительно был с ней в гостинице. Да, они поссорились. Обычно они после ссоры сразу же и мирились, выпив по глотку виски или коньяка. Однако на этот раз им даже выпить не захотелось. На рассвете он ушёл из гостиницы, он всегда старался быть дома утром в семь, когда просыпаются жена и дети. Так было и на этот раз. Ушёл и больше Жужу не видел…

Пребывание в тюрьме сломило Паала: он ушёл в себя, сделался апатичным, словно уже капитулировал в душе. Но на допросах отчаянно защищался и не отступал от своих прежних показаний. Уже и подполковник торопил Илону с окончанием следствия, советовал передать дело с обвинительным заключением в прокуратуру. Оба они знали, что для этого имеется достаточно косвенных улик. У Паала были личные причины для убийства Жужи Данчо. Он мог заранее подготовить это преступление. Паал нарушал закон уже тогда, когда прописывал любовницу в гостинице под именем жены, но он был уверен, что о его делах никогда никто не узнает.

И всё-таки вопреки настояниям начальства Илона выжидала. Пожалуй, она сама не могла сказать — чего. Но чего-то ей не хватало в цепи доказательств. Что-то обязательно должно было ещё произойти. В институте она изучала криминалистику, криминологию, психологию и право. Но кроме всех этих наук она верила ещё в интуицию, в какую-то искру, которая могла вдруг вспыхнуть в мозгу следователя и помочь ему найти единственно правильное решение. Искра эта вспыхнула совершенно неожиданно — во время матча по боксу.

В середине ноября состоялся всевенгерский чемпионат, на котором её сослуживец лейтенант Коша вышел в финал. Противником Коши был многократный член сборной Венгрии Тибор Ботош — хорошо подготовленный и стремительный в атаках на ринге боксёр. Коша тоже серьёзно подготовился к поединку и, хотя Ботош до этого в разное время четыре раза побеждал его, с неслыханной уверенностью собирался взять реванш.

Илона, Драбек и жена Коши сидели в зале недалеко от ринга и активно «болели» за товарища. Коша, хотя он всё время неудержимо атаковал, нанести Ботошу решающий удар так и не смог. Слишком сильный это был противник. Даже защищаясь и отступая, он всякий раз набирал ценные очки. В конце концов судья на ринге поднял руку Ботоша.

Коша, понурившись, сидел в раздевалке. Правый кулак его, теперь уже без бинтов и потому хорошо видный, распух до величины большой плюшки. Тренер ругал его почём зря. Спортсмен, говорил он, который выходит на матч с повреждённой рукой, подводит и тренера, и команду, и публику! А самое главное — вредит самому себе, потому что травма от этого становится ещё опаснее. Если у тебя не действует правая рука, чего же ты изображаешь из себя героя? Ты же знаешь, в левой руке у тебя нет такой силы, ты же правша!

Илона и Драбек переглянулись, и Драбек вскричал:

— Госпожа начальница, а ты ведь думаешь о том же самом, что и я! Илона закусила губу.

— Этот Паал определённо правша! — долдонил своё Драбек. — Он же подписывался на показаниях правой рукой. Правой и ложку держит, когда ест. Ею же причёсывается.

— Поехали! — Илона вскочила. Перед уходом погладила по голове лейтенанта Кошу: — Выше голову! Как переоденешься, догоняй нас.

В управлении они достали протоколы допросов, письменное заключение Доки, протокол вскрытия. Драбек настроил фильмоскоп и спроецировал изображение на стенку. Перед рентгеновским снимком черепа убитой они долго стояли в раздумье. От плоскости затылочной кости черепа вверх Доки фломастером начертил перпендикуляр. Удар под углом в 30 градусов, который раздробил затылочную кость и вызвал смерть, был нанесён слева!

Драбек сбегал в гараж, принёс монтировку. На письменном столе установили шляпу Коши. Драбек правой рукой имитировал удары. Ещё и ещё. Но монтировка никак не хотела падать на «голову» под изображённым на рентгеновском снимке углом. Попробовала Илона. У неё тоже ничего не получилось. Наконец пришёл Коша. Попытки нанести удар правой рукой под углом в 30 градусов и у него не увенчались успехом. Только левой. Но левой рукой все они, не будучи левшами, не могли продемонстрировать ни нужной силы, ни точности удара.

— Ясно одно, — сказал Коша, — что после ваших экспериментов шляпу мне придётся выбросить в мусорный ящик.

— После такого битья — понятно! — улыбнулась Илона. — Я и то чувствую себя побитой собакой. Одним словом, Отто Паала надо выпускать. Убийца не он.

— А у меня есть идея. — Драбек поднял вверх на манер школьника два пальца. — Один мой приятель работает на телевидении режиссёром. Могу поговорить с ним…

— О чём? Да и боюсь я теперь всяких идей! — замахала руками Илона. — Больше мы уже не имеем права на ошибку. Хотя, если идея твоя гениальна… Так сказать, искра божия… Ну, говори — искра или нет?

Лейтенант подмигнул:

— Ещё как обрадуешься, мамочка! Самая что ни на есть искра божия!

10

Драбек развил бурную деятельность. Приятель режиссёр связал его со своим помощником — лучшим руководителем группы статистов телевидения. Вместе они посмотрели фотографию Жужи, потом руководитель статистов перелистал свой фотоальбом. На одной из фотографий он остановился.

— Это Кристина. Ну-ка взгляните, что вы на это скажете?

Кристина Яси работала продавщицей в магазине грампластинок, но любила участвовать в киносъёмках статисткой. Она не отказалась от небольшой роли, в соответствии с которой ей нужно было произнести всего лишь одну фразу.

Госпожу Оттоне Паал вызвали в угрозыск в десять часов в пятницу. На этот раз допрос вёл Драбек. Илона стояла у окна.

Оттоне Паал прибыла с опозданием в несколько минут. Она была элегантно одета и окутана прямо-таки облаком тончайших французских духов.

Вежливо извинившись за опоздание, она попросила разрешения закурить и с интересом, весьма выразительно посмотрела на Драбека.

— Наш разговор, если не возражаете, я запишу на плёнку, — начал он. — После того как запись будет перепечатана, вы прочитаете её и, если у вас не будет возражений или уточнений, подпишете. Ничего Не имеете против использования магнитофона?

— Разумеется, нет.

— Обращаю внимание на ваши законные права: вы не обязаны давать показаний против своего супруга. Так что если в каком-то вопросе вы почувствуете, что ваш ответ может повредить ему, вы вправе отказаться отвечать.

Драбек включил магнитофон. Илона, оставаясь у окна, внимательно вслушивалась в ход допроса.

— Расскажите, пожалуйста, когда вам стало известно о любовной связи вашего супруга с Жужей Данчо?

Оттоне Паал тяжело вздохнула.

— Приблизительно… два года тому назад.

— Как вы к этому отнеслись?

— Ну как?… Сначала была возмущена. Но ведь он сам рассказал мне об этом, да ещё в шутливой форме. Дело в том, что я в то время много болела. Чисто женские проблемы… Врачи заподозрили у меня рак. Потом, правда, это не подтвердилось. Но муж мой пожелал, как хороший коммерсант, реализовать неиспользованные остатки своей потенции где-нибудь на стороне. Не пропадать же добру! Вы меня понимаете? Ну, и сообщил мне, что познакомился с одной девушкой, правда, добавил, что связь эта несерьёзная.

— Понятно.

— Тогда я сказала себе: «Дура ты, Юлия! Неужели ты на это пойдёшь?» Никак я не могла примириться с этой мыслью. Ведь у нас двое детей, дом строили, свой дом. И муж в это время стал хорошо зарабатывать. И тогда я ему сама предложила: давай соблюдём видимость. Пусть дети ничего не знают. Пусть для них сохранится отец, для меня муж. А как закончим строить, катись на все четыре стороны. Ну, правда, про себя я так думала: надоест ему через год-другой девка эта. То же самое и мать моя мне напевала. Говорила: перебесится кобеляка, опомнится и в конце концов в свой дом же и вернётся. И семья уцелеет.

— Вы знали Жужу Данчо?

— Нет. Да и не интересовала она меня совсем. Подлая тварь, из тех, которые разрушают семьи, сосут из чужих мужей деньги, подарки, отрывая от детей. Да нужна она мне!..

— Понимаю. Не хотите чашечку кофе? Или чего-нибудь прохладительного?

— Если можно, прохладительного.

— Пожалуйста, принесите кока-колу. Похолоднее! — крикнул Драбек, выглянув за дверь, и вернулся к столу. — Продолжайте.

Оттоне Паал закурила новую сигарету.

— Ну, Рождество и другие большие праздники он проводил с семьёй, дома. Вместе ездили отдыхать и летом. Отто хороший отец. Строгий, но очень любит детей. В конце концов и я ни в чём не испытывала недостатка. Я была рада, что смогла совладать с собой и не развелась с ним вгорячах. Очень надеялась, что его связь с этой шлюхой мало-помалу ослабнет, прекратится…

В это время в дверях показалась Кристина Яси. На голове у неё белела марлевая повязка, сзади из-под повязки выбивались белокурые волосы. На ней был «иствудский» костюм из джинсового материала — юбка и куртка, белая блузка и лиловые короткие полусапожки. На подносе, который она держала в руках, стояла бутылка кока-колы и стакан. Взглянув на госпожу Паал, она равнодушно произнесла:

— Привет, Юли. — И поставила поднос на стол. Она потрясающе походила на Жужу Данчо!

Госпожа Паал побледнела, на лбу у неё выступили крупные капли пота. С изумлением она уставилась на девушку, а потом истошным голосом закричала:

— Нет, этого не может быть!

Кристина, не моргнув глазом, продолжала смотреть на неё.

Госпожа Паал вскочила и закрыла лицо ладонями. Ногти её впились в кожу лица. Она попятилась, так что в конце концов буквально рухнула на стену и, с перекошенным от страха лицом, завизжала.

Илона достала из полиэтиленового мешочка монтировку и протянула её госпоже Паал. Женщина в ужасе отдёрнула руку, монтировка отлетела и с жёстким дребезжанием ударилась об пол.

— Спасибо, — сказал Драбек.

Кристина вышла. Илона медленно приблизилась к госпоже Паал, положила ей на плечо руку и, подведя к столу, усадила на место. Женщина, закрыв лицо ладонями, долго оставалась неподвижной.

— Вы хотите что-нибудь сказать, сударыня? — спокойно проговорил Драбек.

Госпожа Паал посмотрела не него неподвижным взглядом.

— Что говорить-то? Вы и сами всё знаете. Я, я это сделала! Значит, она осталась жива?

— Нет. Это не она.

— Я ненавидела её!.. Она не хотела отвязаться от моего мужа. Преследовала его. Добивалась любой ценой, чтобы он женился на ней. А муж мой, он же слабый, очень слабый человек. Начал пить. Всё больше и больше. А она обнаглела настолько, что однажды явилась к нам и закатила дикий скандал. Наврала, будто беременна и потому мой муж просто обязан на ней жениться!

— Вы Знали, куда они ездят?

— Один раз пришли какие-то деньги переводом из гостиницы «Нормафа». Они там за что-то больше, чем требовалось, заплатили, и ему эту разницу прислали домой. После того я стала за ним следить. И выследила. Однажды муж сказал мне, что едет в командировку, а сам — в гостиницу. С этой. Но я всё равно не хотела с ним разводиться. Куда бы я пошла, если бы мы развелись? Глядела бы, как эта шлюха вселяется в наш дом, который мы кровью и потом создавали, и ничего не могла бы сделать!? Нет, не бывать этому!

— И тогда в понедельник вы решились?…

— Я хотела поговорить с ней в последний раз. Хотела дать ей денег… много денег. Откупиться, чтобы она оставила моего мужа в покое. Я сидела и ждала в своей машине возле гостиницы. Целую ночь просидела. Видела, как на рассвете муж мой вышел из гостиницы. Но в номер к ней я идти не захотела. Подумала: дождусь, пока гадюка сама выйдет. Там в лесу есть аллея. Я видела один раз, как они по ней прогуливались… Вот туда-то она и пошла. А я ехала за ней следом на машине. Я так была расстроена, так расстроена! Уже ничего не соображала. Ведь что я знала в жизни, что видела? Мы только копили, экономили по копейке. И дом строили. И вот теперь эта потаскуха собирается отнять у меня моего мужа! Я обогнала её и остановилась. Она прошла мимо моей машины, и я окликнула её через окно. Сказала: садитесь, я хочу с вами поговорить. Но змеюка только взглянула на меня и издевательски скривила рот…

Госпожа Оттоне Паал вздохнула и мрачно посмотрела на Драбека. В глазах её уже не было ни слезинки.

— А потом?

— Потом я решилась. Поняла, что должна сделать…

— Как это произошло?

— Очень просто. У меня в машине монтировка всегда под рукой. Часто на дорогу выходят хулиганы, пытаются остановить машину. Так что монтировку приходилось всегда держать при себе. И я поехала за этой… — Госпожа Паал зажмурилась. — Я так… я так её ненавидела!.. Я вышла из машины, ударила её по голове, а потом била, била, била. Кому нужна такая тварь, такая шлюха?!

— Вы рассчитывали, что убитую не опознают и, таким образом, убийство не будет раскрыто? Поэтому вы и раздробили, изуродовали до неузнаваемости её лицо?

— Кто же знал, что этот жалкий трус, мой муженёк, в гостинице прописывает эту курву именно под моей фамилией? А когда утром вы приехали к нам на квартиру, я поняла: всё, мне конец. Теперь меня повесят?

— Не знаю… — сказал Драбек и выключил магнитофон. Илона, не промолвив ни слова, вышла из кабинета.

11

Госпожа Помпадур оказалась совершенно чёрной и приветливой собачкой. Щенята её ползали по корзине, а лейтенант Драбек поил их одного за другим из бутылочки молоком. Маленькие, смешные, удивительно курносые щенята, с головками не больше вареника, чёрного и светло-кофейного цвета.

— А почему у них носы не такие, как у спаниелей? — спросила Или-младшая.

— Ничего подобного! У коккер-спаниелей свойственные им формы носа появляются позднее, — пояснил Драбек. — Но давайте решим, как мы назовём этих младенцев?

— А что решать? Сейчас и устроим им крестины, — засмеялась Илона. Дочь моя уверяет, что у неё уже и список есть! Давай, Илонка!

Или-младшая достала сложенную вчетверо бумажку.

— Настаиваю, чтобы одного из ыих назвали Режё, — закричал с порога отец семейства Кекешей.

— Итак, мы имеем четыре девочки и двух мальчиков, — начала Или. — Предлагаю следующие имена: Жаннета, Жирафа, Жужанна и Жужа. Для мальчиков — Антон и Андор.

— Какие-то скучные имена! — возмутился Режё. — Ну кто называет щенка Антоном?

— А почему нет? — Драбек подхватил на руки кандидата в Антоны. — Вылитый Антон. Даже глаза как у всех порядочных Антонов, косые. Имена принимаются!

Илона-младшая взяла бутылочку с соской и сунула её в рот Жаннете. Та с жадностью принялась сосать.

— Послушай, лейтенант, — сказала Илона Драбеку, — эта твоя Жирафа — вылитая Помпадурша-мамочка. Но ты мне вот что скажи: откуда тебе тогда пришла в голову искра божия?

Драбек перевернул новокрещённого Антона на спину и почесал ему животик. Госпожа Помпадур ревниво посматривала на них из-за угла.

— Скажу, секрета из своих талантов не делаю. Когда Отто Паал провёл нас в спальню к своей жене, про которую мы думали, что её уже нет в живых. А у меня, не знаю, может, уже глаз сам работает как объектив фотоаппарата. Смотрю я госпожа Паал проснулась и, увидев нас, непроизвольным таким, привычным движением подняла вверх будильник, чтобы выключить звонок. Левой рукой. На это я, конечно, даже не обратил внимания. Но мой глаз — он засёк! Сам, автоматически.

— Вы что, опять занимаетесь расследованием? — возмутился Режё.

— Мать, не входи в роль, у нас же билеты в кино на сегодня! закричала из другой комнаты Или-младшая.

— Вот почему я такой гениальный! — заключил Драбек. — Это во мне тогда колючкой застряло, что она левша! А потом и впрямь дело так повернулось, что мы стали искать убийцу-левшу. И тут я вдруг вспоминаю: а ведь у нас госпожа Паал — левша! Вот такие дела. В общем, я всем разрешаю хвалить меня в глаза. Скромностью не страдаю, от скромности не умру!

— Ну, а когда будете продавать своих щенят? У вас уже есть покупатели? — возвратилась из другой комнаты Или. Она положила на место Жаннету и взяла на руки Жужу.

— Через шесть недель им будет сделана прививка от чумки. И как только носики у них обретут их родную форму, как положено спаниелям, можно будет продавать.

— Мама, а что если бы мы вот эту маленькую Жужу, эту маленькую хитренькую собачку…

— Так и знала, что к этому дело идёт! — искренне возмутилась Илона. — Ты с ума сошла, моя милая девочка! Да ты знаешь, что такой чистопородный щенок стоит восемь тысяч форинтов?! Где же мы возьмём этакие деньжищи? Тебе вон пальто надо покупать. У отца приличных ботинок нет!..

— Отказываюсь от ботинок! Даёшь Жужу! — закричал из другой комнаты Режё.

— Но милый дяденька Драбек возьмёт с нас подешевле. Правда ведь? — Или заискивающе посмотрела на лейтенанта. — Не будет же офицер милиции торговаться с нами, как на рынке!

— Конечно, нет! — поддержал её Режё.

— Этот милый, дорогой, всеми нами любимый лейтенант Пети Драбек! Он же всё равно должен на Рождество принести нам подарок. Так вот, теперь он может ничего не приносить, ничего не покупать, ничего не упаковывать. Просто положит Жуженьку к нам в комнату на ковёр, и у меня будет отличное рождественское настроение.

— Но у меня не будет отличного настроения! — продолжала возмущаться Илона, беря в руки пальто. — Она же, эта ваша Жужа, у нас всё описает. Будет линять, шерсть повсюду! По ночам будет лаять. Потом, кто-то должен её водить на прогулку, кормить-поить!..

— Какую из них ты больше всего полюбила бы? — спросил у начальницы лейтенант Драбек.

Но вместо неё и Режё, и маленькая Или хором закричали:

— Жужку, Жужку, Жужку!

— Эх вы, несчастные! — сказала Илона. — Заговорщики, предатели! Ты тоже с ними заодно, Драбек! И не улыбайся! О, это проклятие божие!

Или-младшая схватила Жужку и принялась целовать её, а потом пустилась с нею в пляс по комнате.

Госпожа Помпадур некоторое время смотрела на девочку и вдруг угрожающе зарычала. Та быстро положила щенка не место.

— Правда ведь, мама, она хорошенькая? Тебе тоже нравится? Посмотри, какой у неё нежный девичий взгляд!

Илона-мама мрачно разглядывала Жужу. Та беспомощно скребла рас- ползающими лапками по паркету.

— Хорошенькая. Признаюсь, мне тоже в жизни не приходилось видеть более красивого щеночка!

Том Виттген

― ОСЕННИЙ БЕЗВРЕМЕННИК ―

1

Трижды повторился трезвон у входной двери, прежде чем директор Шиффель собрался с силами, выкарабкался из кресла и вышел в коридор. Укутанный в шерстяной плед, с перекинутым через плечо полотенцем и с согревающим компрессом лечебной грязи «Фанго» в руке.

— Хорошо, что вы всё же пришли, коллега Кройцман, — сказал он мокрому и запыхавшемуся от бега посетителю.

— Трамвай…

— Не стоит об этом говорить. Но вас не очень затруднит снять обувь перед дверью? Моя помощница по содержанию помещения в надлежащем виде, как теперь называют себя уборщицы, лишит меня своей помощи и доброго отношения, если я буду перегружать её работой.

Посетитель удивлённо уставился на свои ботинки. Действительно, они были угрозой для любого пола. Грязь комьями висела на них, словно он ходил по свежей пашне. Молча сбросив ботинки, мужчина вошёл в коридор. Его ступни утонули в мягкой ковровой дорожке.

— Её придётся убрать. Мне нужно просверлить в стене дырку, будет много грязи.

— Пожалуйста, уберите сами. Для меня порой каждое движение — целая катастрофа. Весь вечер ставлю компрессы на плечо, но состояние не улучшается.

Кройцман свернул дорожку и отнёс её в гостиную. Там пахло лекарствами. На ковре лежал ещё один пакет с компрессом «Фанго». Он опустил дорожку на пол, прошёл в ванную комнату, сел на край ванны и нервными движениями стал извлекать из сумки инструмент. «Возьми себя в руки, — приказал он сам себе. — Думай только о своей работе».

Тем временем хозяин дома удалился в спальню и переоделся. Вскоре Кройцман услышал обращённые к нему слова:

— Вы вообще-то уже поужинали?

Мысль о еде вызвала у него тошноту. С дрелью в одной руке, прижав другую руку к животу, он остановился в дверях и судорожно сглотнул.

— Спасибо. Мне ничего не лезет в глотку.

— Но вы всё же не откажетесь составить мне компанию?…

Дрель впилась в стену с отчаянным скрежетом, заглушившим все слова. Звонок у входной двери Кройцман услышал лишь тогда, когда на минуту прервал свою работу.

— Звонят! — крикнул он, высовываясь б коридор.

— Наконец-то! Это, должно быть, господин Люк.

Молодой человек снова схватил дрель, но не попал в отверстие и чертыхнулся. Директор Шиффель, неодобрительно взглянув на него, второй раз за этот вечер открыл дверь.

Вошедшей женщине, которая кокетливо и в то же время насмешливо улыбнулась ему, было за тридцать. Тщательно причёсанная, умеренно подкрашенная. Синий безукоризненно сшитый костюм из прекрасной шерсти скрадывал её полноту.

— Добрый вечер, Юстус, — сказала она, и её высокие каблучки зацокали в сторону гостиной. Шиффель помог ей снять жакет и положил на тумбочку её шляпку.

— Рад тебя видеть.

— У меня меньше оснований радоваться.

Директор поспешно провёл её в комнату и закрыл дверь.

— Ведь сегодня ты даёшь мне отставку, правда?

— Но Сабина! Разве человек может вырвать из своей груди сердце?

По её взгляду он понял, что она не намерена поддерживать взятый им тон.

— Сердце? — спросила она в свою очередь. — Следовало бы поговорить о совести.

— Иди сюда, садись и прости за беспорядок. Я опять разболелся. Если бы ты вышла за меня замуж, то превратилась бы вскорости в сиделку.

— Пожалуйста, не пытайся внушить мне, что я получаю отставку именно поэтому. — Она опустилась в кресло, которое жалобно заскрипело под её тяжестью. — Мне кажется, что сейчас, несмотря на твой артроз, жизнь у тебя идёт так, как ты хочешь.

— Я знаю, чем обязан тебе, но у меня нет ни малейшего желания заковывать себя в цепи.

— Юстус, мы же созданы друг для друга!

— Ты думаешь?

Не обращая внимания на иронию, заключённую в его вопросе, она серьёзно продолжала:

— Если бы ты только жил соответственно своему возрасту!..

— Возраст! Ужасное слово. Как нам жить, должно зависеть от нашего самочувствия. Я никогда не скрывал, что прихожу в восторг от молодости и красоты….

— Это не просто беззаботность. Это серьёзно. Ведь я тебя знаю, Юстус. У тебя никогда не будет детей, но тебе хочется постоянно утверждаться как мужчине. Поэтому ты лакомишься такими маленькими курочками.

Шиффель молчал. Прямота этой женщины уже не раз неприятно задевала его.

— А почему бы не назвать вещи своими именами? — Она правильно истолковала его молчание, — Артроз — это предвестник старости. Изнурённый болями человек в кресле с лечебным компрессом и шерстяным пледом на плечах. Но пока это не стало твоим обычный состоянием, ты пытаешься кое-что успеть. Тебя пугает старость, и тебе кажется, будто ты смакуешь вино из источника молодости, когда совращаешь девочек. Ладно, мне понятны и твой страх, и твоя жажда молодости.

Уголки губ Шиффеля вздрогнули:

— Ты так великодушна, что Тебя следовало бы причислить к лику святых.

Она хлопнула своими ухоженными пухлыми ручками по подлокотникам кресла.

— Ну, по меньшей мере придётся учесть, что от меня тебе не удастся отделаться так же легко, как от шестнадцати-семнадцатилетней девчонки. Мои требования к жизни не такие, как у тебя, но всё же они есть.

— Ты необыкновенная женщина. И пожалуйста, не обвиняй меня. А теперь давай перекусим.

Шиффель вышел из комнаты.

— В голове у него промелькнула мысль: «Как она умеет дать понять, чем человек ей обязан».

В коридоре столбом стояла пыль.

— Вам ещё долго работать с дрелью? — обратился он к Кройцману.

— Нет, с этим я уже закончил. И вообще, почти всё готово.

— Отлично. Во всяком случае, — директор посмотрел на часы, — вы более надёжный человек, чем ваш друг Олаф Люк. Он хотел сегодня вечером решить вопрос о продаже садового участка.

Зазвонил телефон.

— Ну наконец-то. Это он.

Когда директор скрылся в комнате, Кройцман вытер пот с лица.

2

В ответ на звук зуммера раздался скрипучий голос:

— Вахмистр Щульц. Вас слушают.

Девушка вынула носовой платок, шумно высморкалась и вытерла глаза тыльной стороной руки. На руке остался мокрый след.

— Алло!

Опять этот ужасный скрипучий голос. Она решительно, громко и чётко сказала в окошечко:

— Мне надо с кем-нибудь поговорить.

— О чём идёт речь?

— О моём друге Олафе Люке. Хочу поговорить с человеком, не с этой иерихонской трубой.

Через несколько секунд дверь приоткрылась и в щель высунулось юное толстощёкое лицо.

— Ну, в чём дело?

— Заявление о пропавшем без вести. Можно подать его здесь, в участке, или нужно сразу идти в криминальную полицию?

— Войдите.

Дверь за ней снова заперли. В коридоре участка, повернувшись к стене лицом, стояли пять подростков. Полицейский ощупывал их — искал оружие. Девушка прошла мимо, не замечая их. Парни захихикали. Вдруг один из них обернулся и крикнул: «Мануэла, деточка! Что же ты натворила?»

Девушка остановилась.

— Анди?

— Ты удивляешься; да? Вот говорят, будто я осквернил парк.

— Тихо! — рыкнул полицейский, обыскивавший его. — Здесь не разговаривают!

В установившейся тотчас тишине девушка спросила:

— Анди, может быть, ты знаешь, где Олаф?

Парень отрицательно замотал головой.

— Пошли! И здесь не разговаривайте, — вахмистр быстро повёл Мануэлу в комнату.

— Почему Анди стоит в коридоре? — спросила она смущённо.

— Потому что нет места. В соседней комнате мы разместили драчунов из пивнушки, ещё в одной у нас в гостях люди, которые по ночам гуляют в чужих садах. А вы садитесь на этот стул и расскажите мне по возможности кратко и точно, что случилось.

— Исчез мой друг.

Вахмистр сел за письменный стол и вздохнул:

— Девушка! Любовь приходит, любовь уходит. Любовники также. Давно вы его знаете?

— Мы живём вместе уже три года. С любовью у нас всё в порядке, и ссоры между нами не было никакой. Что-то случилось. Если вы мне не поможете, я пойду в полицай-президиум.

Взглянув в её заплаканные глаза, Шульц понял, что она провела бессонную ночь, что это несчастье сделало её такой агрессивной.

— Ну, рассказывайте всё спокойно. Но сначала мне хотелось бы посмотреть ваши документы.

— Я Мануэла Заниц. — Девушка достала из сумочки удостоверение личности. — Работаю на почте.

— Когда исчез ваш друг?

— Вчера вечером. Он собирался на свой садовый участок на берегу Эльбы. Ночью он не вернулся, и сегодня его нет весь день. Ещё одной ночи я не переживу! Боюсь за него. А вдруг ему нужна помощь? — Её глаза вновь наполнились слезами.

— Может быть, у него сегодня, в субботу, на предприятии спец-смена?

— Нет. В четверг он взял отпуск на десять дней. Ездил в Берлин, вчера в полдень возвратился, а вечером поехал за город. И с тех пор как в воду канул.

Записывая анкетные данные и внешние приметы пропавшего, Шульц думал, что её драгоценный либо захватил с собой на дачу какую-нибудь милашку, либо для разнообразия устроил себе ещё где-нибудь субботнее развлечение.

Разыскиваемому было тридцать два года, работал он парикмахером в мужском салоне «Фигаро». Подружка описала его как человека среднего роста, с серыми глазами, без особых примет. На фотографии, которую она принесла с собой, можно было увидеть бледное удлинённое лицо со светлыми глазами.

Вахмистр изумился, когда девушка рассказала, что из себя представляет принадлежащий Люку садовый участок. Участок на берегу Эльбы с гаражом и яхтой, с комфортабельной комнатой над гаражом. Да, парикмахеры, кажется, могут себе кое-что позволить!

— Как он приобрёл садовый участок? — спросил вахмистр, словно это имело значение для розысков.

— Олаф получил наследство.

— От родителей? От дедушки, бабушки? От тётки?

По опыту он знал, что в таких случаях часто именно тётка, становится «козлом отпущения».

— От жены.

На какое-то время в комнате воцарилось молчание. Из соседней комнаты и из коридора слышались приглушённые голоса.

— Значит, господин Люк вдовец уже в свои тридцать два года. Или ещё раньше?

— Несчастье произошло два года назад…

Поджав губы, посетительница испуганно смотрела на Шульца. «Хотя она и не красавица, но у неё милые, выразительные глаза», — подумал он.

— Не надо волноваться из-за того, что вы сказали. При розыске пропавшего без вести все эти подробности всё равно всплывут. Итак, жена Люка умерла два года назад, вы живёте с ним вместе уже три года.

— Да.

— Послушайте, фройлайн Заниц, вам не. кажется, что вы напрасно отнимаете у меня время? Женатый человек, обманывавший свою жену, во время отпуска одну ночь не провёл имеете с вами, и вы тут же бежите в полицию…

— Во-первых, он уже не женат. Во-вторых, сегодня днём у меня был Готенбах, лопающийся от злости на Олафа. И в-третьих, Олаф хотел проверить, всё ли в порядке на даче. Он собирается её продать. Нам не по силам содержать её. Когда я туда приехала в поисках Олафа, там всё выглядело как-то странно, и Нанни вела себя как сумасшедшая. Тут что-то не так. И когда вы…

— Кто такой Готенбах?

— Шурин Олафа. Он снова хотел обсудить с Люком вопросы, касающиеся наследства,

— А кто эта Нанни?

— Пудель Олафа. Я привязала собаку внизу перед входом на участок.

— Что вам показалось странным на даче?

— Между берегом и навесом для лодки Олаф оборудовал уголок отдыха. Сзади кусты, перед скамейкой цветы. И как раз клумба, где сейчас цветёт осенний безвременник, вся растоптана. На цветы кто-то набросал опавшей листвы. Я вам должна сказать, это похоже на Готенбаха.

— Откуда вы знаете Андреаса Билеке?

— Кого? — спросила девушка раздражённо.

— Он заговорил с вами в коридоре.

— А… Я его знаю только как Анди. Олаф два-три раза приводил его к нам домой. Они познакомились в трактире на углу. Больше я ничего о нём не знаю.

— Минуточку.

— Шульц пошёл в соседнюю, комнату, где подросткам, которых обыскивали в коридоре, возвращали их удостоверения, перебросился несколькими словами с Андреасом Билеке и постучался в следующую дверь. Затем пошептался со старшим вахмистром, высунувшим на стук голову.

— … Поэтому я предполагаю, что разорение на земельном участке Люка — Дело рук твоих «подопечных», — закончил он свои рассуждения, кивнув на двух молодых людей, которые сидели у письменного стола старшего вахмистра и насторожённо смотрели в сторону двери.

— Маловероятно, — прошептал в ответ старший вахмистр, — Они орудовали на противоположном берегу Эльбы. Впрочем, могли побывать и на том берегу, только мы об этом ещё ничего не знаем. Поезжайте туда и по-Смотрите на месте. Обследуйте также соседние участки.

По дороге к садовым участкам вахмистр Шульц констатировал, что Нанни чрезвычайно нервная собака. Она либо пугливо жалась к фройлайн Заниц, либо рвалась с цепи и жалобно скулила, когда её одёргивали.

Глядя на земельный участок Люка со стороны, Шульц не заметил ничего особенного. Лишь приблизившись к навесу для лодок, он увидел то, что поразило девушку. Осенний безвременник! Цветы валялись на земле поломанные и растоптанные. Почти треть клумбы была завалена опавшей листвой деревьев, а вокруг листву кто-то сгрёб.

— Это вы поработали здесь граблями? — спросил Шульц.

— Я не занимаюсь садовыми работами.

— Возможно, это дело рук вашего друга.

— Но он же не станет сгребать листву на цветы!

— Может быть, это случилось в темноте, по неосторожности, — Шульц обошёл вокруг клумбы, раздвинул кусты орешника. — И здесь всё перекопано.

— Может быть, тоже по неосторожности? — спросила девушка насмешливо. — Он хотел перекопать грядку после сбора моркови, а для уборки листвы наметил бы себе другое место и не стал бы сгребать её на осенний безвременник. Он собирался продать участок, уважаемый, а не уродовать его! Да успокойся же ты наконец, Нанни! — Девушка шлёпнула собаку по спине. — Ты сведёшь меня с ума!

— Спустите-ка её с поводка, — потребовал Шульц.

Девушка удивлённо взглянула на вахмистра, но выполнила его требование.

Собака бросилась к клумбе, обнюхала её, разгребла набросанную листву и начала скрести лапами землю. Её визг и завывания были похожи на громкий плач.

— Возьмите собаку на поводок.

Фройлайн Заниц с большим трудом оттащила Нанни от клумбы.

— Что это? — спросила она. — Вы можете сказать, что с ней случилось?

— Ну почему собаки вообще скребут лапами? — ответил вахмистр недовольно. Ему хотелось подумать, собраться с мыслями, чтобы не допустить ошибки, а болтливость девушки мешала.

— Сама я не имею никакого представления о собаках. Нанни принадлежала Олафу. А сейчас я взяла её с собой, чтобы она дома не наделала мне на ковёр. Думаете, она что-нибудь учуяла?

— Конечно.

— Может, кто-то закопал здесь дохлую кошку или кролика? Олаф засёк этого типа, они подрались и в драке потоптали цветы. Может быть, Олаф погнался за ним. Или… — Она села на скамейку. — Да, просто страшно подумать.

— Я пойду позвоню, — сказал вахмистр. — Оставайтесь здесь и держите собаку на поводке. А лучше всего подождите меня наверху, в комнате. Я скоро..

Тишина, окружившая его, как только он покинул участок Люка, приятно разлилась по всему телу. Наконец-то можно привести в порядок мысли. Факт, что участок Люка производит странное впечатление. Именно цветущие сейчас безвременники завалены опавшей листвой, а под ней, совершенно очевидно, что-то погребено. Но достаточно ли этого, чтобы беспокоить начальство или вызывать уголовную полицию? Сегодня,’в субботу? Не попадёт ли он в смешное положение, если они из-под листвы извлекут, например, дохлую кошку? Может быть, вернуться? А что сказать девушке? Пусть идёт домой и Ждёт своего приятеля? А он исчез именно со вчерашнего вечера, когда пришёл на этот участок, такой странный теперь. Конечно, парень мог застрять где-нибудь ещё… Запутанная история.

Вахмистр в нерешительности постоял перед телефонной будкой. Затем вошёл в неё и медленно набрал номер телефона из своей записной книжки.

— Добрый день, фрау Симош. Это вахмистр Шульц. Нельзя ли поговорить с Карлом? Алло! Карл! Это Райнхард. Мне надо с тобой посоветоваться…

Он кратко сообщил факты и высказал свои сомнения.

— Опавшая листва, — закончил Шульц, — лежит в самом неподходящем месте, её сгребли туда. Это выглядит бессмысленно и всё же может ничего не значит.

— Доложи несмотря ни на что, — посоветовал Карл. — вызови криминалиста и кого-нибудь из группы «Жизнь и здоровье»[15].

— А вдруг обнаружится, что там нет ничего, кроме дохлой кошки, а господин Люк развлекается с какой-нибудь другой подружкой?

— Тогда порадуемся, что Ничего плохого не случилось.

— Хорошо. Спасибо.

Шульц тут же позвонил в криминальную полицию. Положив трубку, он испытал облегчение от того, что покончил с этим несколько странным донесением.

… Девушка столкнулась с ним и не узнала его. Увидев ужас, в её глазах, он понял, что произошло, обхватил её за плечи и громко крикнул: «Мануэла!»

— Олаф, — пролепетала она. — Это Олаф. Олаф!

Вновь и вновь она повторяла одни и те же слова. Шульц отвёл её в ближайший дом и попросил:

— Позаботьтесь, пожалуйста, о фройлайн Заниц. Дайте ей успокоительную таблетку. У вас есть что-нибудь такое в доме?

Хозяин кивнул.

— Она в шоке. Положите её на кушетку. Укройте потеплее, пожалуйста. Я пришлю сюда врача.

Мануэла Заниц покорно вошла в дом, всё ещё тихо бормоча: «Это Олаф, Олаф».

Вахмистр Шульц вернулся к телефону и снова набрал номер Симоша.

— Это снова я, Карл, голос у него дрожал. — Теперь уже делаю официальное заявление…

Старший лейтенант Карл Симош: возглавлял комиссию по расследованию убийств.

3

Симош прислонился к садовой калитке, спиной к участку Люка. Он смотрел на дорогу, тонущую в темноте, хотя едва перевалило за 17 часов. Приблизительно двадцать часов назад этой дорогой прошёл убийца, если он, конечно, не проник на участок со стороны реки.

Прохладный сырой воздух окутал сады. Не шевелился ни один куст. То тут, то там падали на землю жёлтые листья. В свете прожекторов, установленных в саду, Симошу были видны полянка и внизу за ней берег реки, где склонялись до самой воды своими слабыми, тонкими ветвями плакучие ивы. В садах под старыми деревьями прятались навесы для лодок и бунгало. Местность в это время года казалась безлюдной. Пожалуй, трудно будет установить, кто, кроме Олафа Люка, побывал здесь вчера вечером.

Симош услышал шаги и обернулся. В луче фонаря он увидел приближавшегося к нему высокого мужчину атлетического телосложения. Старший лейтенант обернулся и посмотрел в сад. Под световыми рефлекторами у трупа Люка на коленях стоял судебный медик в белом халате. Криминалисты обследовали почву, что-то измеряли, записывали, фотографировали.

— Боже мой, что здесь произошло? — спросил приблизившийся тем временем человек.

Симош посмотрел на него и определил, что рост у мужчины почти два метра.

— Почему это вас интересует?

— Ну послушайте! Вы же здесь стоите и наблюдаете.

— Я обязан это делать. Комиссия по расследованию убийств. Старший лейтенант Симош.

На какое-то мгновение Симошу показалось, что мужчина готов бежать отсюда, и он преградил ему дорогу.

— Вы же хотели знать, что произошло. Кто вы?

Мужчина глубоко вздохнул.

— Я шурин господина Люка, владельца этого земельного участка,

— Ваше удостоверение, пожалуйста, господин Готенбах,

— Откуда вам известна моя фамилии?

Опять Симошу показалось, будто этот человек хочет сбежать, Он молча записал его данные. Возвращая документы, спросил;

— Вы живёте в Плауэне. Зачем приехали в Дрезден?

— Я переводчик и сопровождаю группу иностранцев. Пользуясь этой возможностью, хотел поговорить со своим шурином.

— Здесь, за городом, в конце октября, в тёмном сарае?

— У него уютная комнатка над гаражом. Его подружка сказала мне, что я найду его здесь.

«Это первая ложь, — подумал Симош. — Сколько их ещё последует, и всё ли мне удастся распознать, так же легко, как эту?»

— Ради всего святого, что за дела у моего шурина с комиссией по расследованию убийств?

— Ваш шурин мёртв. — Симош взглянул на Готенбаха. — Он убит и зарыт в землю, как собака.

С минуту лицо Готенбаха выражало замешательство, затем по нему будто бы разлилось глубокое спокойствие.

— Как собака, — повторил он рассеянно. — Да он и был собакой.

— Вы его ненавидели?

Готенбах не ответил. Он молча смотрел на труп, который врач разрешил

фотографировать.

— Господин Готенбах, почему вы его ненавидели?

— Это длинная история.

— Ночь тоже длинная. Где вы остановились?

— В отеле «Нева».

— Вы нам понадобитесь. Или я сам приду к вам, или пришлю повестку. Вы не хотели бы поговорить с приятельницей господина Люка?

— Видеть её не могу!

Старший лейтенант отошёл в сторону, пропуская Готенбаха, и тот быстро скрылся в темноте.

Пока Симош разговаривал, ему бросилось в глаза слабо светящееся окно в соседнем доме; Время от времени на фоне окна появлялась голова пожилой женщины. Симош определил, что сад Люка из этого окна просматривается хорошо. Он хотел было двинуться к соседнему дому, но тут его поманил рукой лейтенант Ольбрихт.

— Мы нашли хорошо сохранившийся след, ведущий мимо навеса для лодок на соседний участок. Отпечатки женской обуви тридцать девятого размера.

— Кому принадлежит соседний участок?

Худощавый тёмноволосый лейтенант Ольбрихт скорчил лукавую мину:

— Об этом я смогу рассказать вам наверняка уже завтра.

Симош кивнул на окно, на фоне которого опять появилась женская голова:

— В ближайшие полчаса меня можно будет найти там.

— Мне тоже не помешала бы чашечка кофе, — зябко поёжился Ольбрихт, скрестив на груди руки.

Старший лейтенант отвернулся, чтобы скрыть усмешку, и направился к соседнему дому. Прошло немало времени, прежде чем женщина открыла ему дверь. Её девая нога была забинтована, она передвигалась с помощью падки, Цвет лица здоровый, как у человека, много времени находящегося на свежем воздухе. На вид ей было лет шестьдесят.

— Ну, вот и вы. Вода для кофе уже вскипела. Мне трудно ходить по лестнице, иначе вам не пришлось бы самому идти сюда.

Женщина заварила кофе и принесла кофейник к столу, на котором уже стояли сахар и сливки. Однако вместо того, чтобы сесть за стол, она заковыляла к окну и посмотрела на участок Люка.

— Значит, она его угробила.

Симош подошёл к ней:

— Кто его угробил?

— Я не знаю её имени.

Внизу выключили свет, освещавший труп. Симош подумал: «Эта женщина, возможно, наблюдала, как мы выкапывали труп, однако она абсолютна спокойна. Её нервам можно только позавидовать».

— Фрау Бахман, вы ничего не заметили вчера вечером на участке Люка?

— Об этом я расскажу вам за столом, чтобы вы могли выпить свой кофе. — Она села напротив Симоша. — Во всей округе я единственная, кто живёт здесь, за городом, до глубокой осени. Меня выгоняют отсюда лишь крепкие зимние морозы. Вчера после обеда я уснула на кушетке. Когда проснулась, часы показывали пять минут восьмого. Мне не верилось, что я проспала так долго, поэтому я подошла к окну, — посмотреть, действительно ли уже так поздно. На улице было темно, но я всё же смогла разглядеть, что в саду господина Люка у навеса для лодок стоит женщина. Я крикнула в окно: «Добрый день, фрау Лкж!» Женщина испуганно обернулась и какое-то мгновение смотрела в мою сторону. Затем она побежала через сад по направлению к соседнему участку, перелезла через изгородь и исчезла. Только тогда я вспомнила, что ведь фрау доктор давно уже умерла.

— Она была похожа на жену Люка?

— Собственно говоря, нет. Только фигурой.

— Вы смогли бы её узнать?

— Да. Я уверена, что однажды уже видела её раньше. Года четыре тому назад она приходила к господину Рандольфу.

— Кто это?

— Человек, на участок которого она убежала. Я называю его белым негром, потому что у него толстые губы и светлые курчавые волосы.

— Вы его хорошо, знаете?

— Нет. Он редко появляется. Летом он с утра садится в свою лодку и до позднего вечера проводит время на воде. Я почти ничего о нём не знаю.

— А что за человек был господин Люк?

Она пожала плечами:

— По отношению ко мне он всегда был приветлив и предупредителен, помогал мне окапывать посадки, приносил наверх уголь для печки. В последнее время я избегала его, потому что я не высокого мнения о молодой особе, с которой он теперь живёт. Она такая примитивная по сравнению с фрау доктор. Фрау доктор я боготворила. В ней было что-то аристократическое, только не подумайте — высокомерное. Высокомерия в ней не было. Она умела каждому сказать доброе слово и каждого внимательно выслушать. Но потом она стала всё больше и больше уходить в себя, а затем случилось это несчастье.

Последние слова она произнесла с таким выражением, что Симош насторожился:

— Какое несчастье?

— Я толком и не знаю. Господин Люк не хотел об этом говорить. Он сказал лишь, что произошёл несчастный случай.

Фрау Бахман замолчала, но в глазах её стояло недоверие к словам Люка. Симош встал и подошёл к окну.

— Вчера вечером, когда вы заметили женщину, свет в гараже или в комнате над ним горел?

— Нет, было темно;

— А господина Люка вы не видели?

Фрау Бахман отрицательно покачала головой.

— Вчера я была в библиотеке незадолго до закрытия. Я, знаете ли, большая любительница почитать. И дома до полуночи просидела над книгой. Перед тем, как лечь спать, открыла окно. Обратила внимание на великолепное звёздное небо. К сожалению, ничего больше не бросилось мне в глаза.

— И всё же вы нам помогли, — сказал старший лейтенант! — И большое спасибо за хороший кофе.

Тем временем труп увезли, врач и криминалисты уехали. Вахмистр Шульц вёл фройлайн Заниц по Садовой улице. Она едва воспринимала ок-ружающе.

— Я отвезу вас домой, — сказал Шульц. Он посадил её в полицейскую машину, захлопнул дверцу и повернулся к Симошу: — Готов сам себе дать оплеуху.

— Я тоже готов дать тебе оплеуху. Ты не имел права оставлять её одну или должен был по крайней мере запретить ей что-либо предпринимать.

— Собака скребла лапами землю как бешеная, и её взяло любопытство: что там? Да, мне не следовало оставлять её одну.

— Есть ещё какие-нибудь новости?

Шульц кивнул:

— Было непросто добиться от неё чего-либо в таком состоянии. Человек, которому Люк собирался продать участок, — директор завода «Подземные. работы» Юстус Шиффель. Способствовал сделке некий Дирк Кройцман, электрик на том же предприятии и приятель Люка.

Старший лейтенант записал фамилии и улыбнулся вахмистру:

— Ничего, парень, мы ещё сделаем из тебя большого специалиста.

— У Ольбрихта тоже кое-что есть для вас, — добавил вахмистр, садясь в машину.

Лейтенант Ольбрихт сидел в маленькой комнатке над гаражом. Перед ним на столе стояла железная банка.

— Отгадайте-ка, что в ней?

— Если судись по выражению вашего лица, то тухлые яйца.

Ольбрихт осторожно приподнял крышку.

— Шеф, деньги не пахнут.

Из банки посыпались купюры. Сотни, полусотни, двадцатки. Симош насчитал семь тысяч марок.

— Каково? — ухмыльнулся Ольбрихт. — Вот так-то.

— Отпечатки пальцев? — спросил старший лейтенант.

— Только Люка.

Оба уставились на деньги. Почему Люк прятал здесь семь тысяч марок? Может, эти деньги приобретены нечестным путём? Нет ли у кого-нибудь морального права претендовать на них?

— Люк мог втайне от своей приятельницы занять значительную сумму, — предположил Ольбрихт.

— Или её принесла женщина, оставившая здесь следы.

Симош сообщил, что ему удалось узнать в соседнем доме, и подытожил:

— Итак, мы по крайней мере знаем, что владельце соседнего участка зовут Рандольф. Вам нужно расспросить его и найти ту женщину, которая, возможно, была его любовницей.

— Сначала я поговорю с фройлайн Заниц, — решительно возразил лейтенант. — Ведь здесь из неё невозможно было вытянуть ни слова.

— Фройлайн Заниц, — задумчиво повторил Симош. — Мануэла, не правда ли?

Ольбрихт кивнул.

— Это имя мне знакомо. — Симош полистал свою записную книжку. — Нашёл! — В порыве радости он схватил Ольбрихта за руку. — Ограбление почты! В начале сентября. Было совершено нападение на почтового служащего, и тот умер от нанесённых ему ран.

— Точно. Этим делом занимается капитан Ристер.

— В то время я присутствовал на допросах почтовых служащих. Среди них была Мануэла Заниц.


— Бумаг становится всё больше и больше, дело — всё запутаннее. Недавно новый след привёл к Олафу Люку. И вот являетесь вы и говорите, что его убили.

Капитан Ристер сидел, сложив руки на толстом скоросшивателе.

— Новый след? Вы сказали — новый след ведёт к Олафу Люку? — спросил Симош.

— Вот именно. В начале расследования многое говорило за то, что он и есть разыскиваемый нами человек. И подружка его работает на почте. Впрочем, вы сами допрашивали девушку…

— Да, — перебил Симош, — но при этом ничего важного узнать не удалось.

— В то время пришлось опросить и допросить уйму людей: почтовых служащих, членов их семей, клиентов почты, проживающих в доме, где расположена почта, и по соседству. Однако, как это часто бывает, ничего существенного установить не удалось. Мы проверяли одно показание за другим и снова остановились на приятельнице Люка.

Ристер полистал в скоросшивателе, нашёл то, что искал, и начал вслух зачитывать выдержки из протокола допроса:

— «Фройлайн Заниц. Мы очень хорошо ладим, Олаф и я. Отчитываться за то, что кто-то из нас поздно пришёл домой, — такого у нас не водится. Лишь когда я работаю сверхурочно, он бывает недоволен. И то ругает не меня, а почту.

Старший лейтенант С. Вы рассказываете ему о своей работе? Например, какая у вас отчётность, как производите расчёты, какой необходимостью вызваны сверхурочные?

Фройлайн Заниц. Никогда. Мы не отравляем себе вечера подобными разговорами. Олаф не имеет ни малейшего представления о работе почты. Это можно понять и из его глупых шуточек».

Капитан Ристер положил протокол обратно в скоросшиватель.

— Ничего существенного, как видите. Ни один допрос не дал никакой зацепочки. Мы обратили внимание на «глупые шуточки» и в результате утомительной кропотливой работы узнали следующее. Люк никогда не задавал своей подружке прямых вопросов о её работе, однако время от времени он ловко расспрашивал её незаметно. Правда, до неё это до сих пор не дошло. Он притворялся обеспокоенным, когда она, усталая, возвращалась с работы домой, подшучивал над «великомучениками почты», ругал сверхурочные. Каждый раз она попадалась на его удочку и рассказывала то одну подробность, то другую.

Симош кивнул. Наверно, так оно и было. Люк собирал сведения по частям, и в один прекрасный день они составили для него полную картину.

— А что же вас сбило с его следа? — спросил он.

— Алиби.

— Интересно.

Ристер кивнул, вновь полистал дело.

— Он был у своего приятеля Дирка Кройцмана.

— Ну, это уж слишком! — Симош нервно потёр себе запястья.

— Почему? — капитан Ристер поднял на него глаза.

— Значит, дело выглядит так. На почтового служащего нападают и ранят его. Подозрение падает на Люка, сожительница которого работает на почте. Однако приятель Кройцман подтверждает его алиби. Спустя несколько недель Люка убивают на его загородном участке и там же закапывают. На даче он спрятал семь тысяч марок. Его сожительница заявляет в полицию об исчезновении Люка, а потом находит его труп в саду. Между тем этот садовый участок Люк хотел продать, и посредником между ним и заинтересованным в покупке лицом опять выступает его друг Дирк Кройцман.

— Чёрт возьми! — воскликнул Ристер. — Три Человека задействованы в двух убийствах, происходящих почти одно за другим. И подозреваемый в первом деле становится жертвой во втором.

— Как же вы вновь заподозрили Олафа Люка? — спросил Симош.

— Вначале мы вынуждены были признать его алиби, но не успокоились на этом и стали наводить справки о его прошлом, его образе жизни. Он один из самых популярных парикмахеров в мужском салоне «Фигаро», умелый, предупредительный, внимательный. Долгое время он оставался холостым, просаживал деньги на рестораны и девиц. Потом женился на враче и забыл о материальных затруднениях. Однако уже через год после женитьбы оставил жену и перебрался к фройлайн Заниц. Жена его покончила жизнь самоубийством.

Самоубийство. Симош вновь мысленно увидел брата этой женщины, стоявшего перед ним в свете уличного фонаря. Не опечаленного смертью шурина, только удивлённого ею. Ненависть к шурину он высказал открыто. Теперь надо выяснить, на что способен этот человек в своей ненависти.

— Вы меня ещё слушаете? — спросил капитан. — О чём же вы думаете?

— О третьем покойнике, жене Люка. Её брат, пожалуй, мог бы иметь отношение к убийству Люка, но уж никак не к истории с почтой.

— Мы учитывали и то, что со смертью фрау Люк существование её супруга перестало быть таким беззаботным, как прежде. Теперь приходилось самому вести хозяйство. Но он всё так же швырял деньги направо и налево. Наследству жены в один прекрасный день должен был прийти конец. Люк мог давным-давно запланировать ограбление почты, причём его подружка даже не имела бы об этом понятия. А господин Кройцман в соответствии с его планами дал бы ему ложное алиби. Мол, дружеская встреча.

— Может, они оба в тот вечер посетили почтамт? — предположил Симош.

— Мы тоже об этом подумали. Кроме того, теперь мне приходит в голову следующее: Олаф Люк подозревается в ограблении почты. Его подруга — служащая почты и, следовательно, ориентируется в делах своего учреждения. Друг Люка гарантирует ему алиби, очевидно, ложное. Затем Люка убивают. Насколько хорошо знакомы между собой фройлайн Заниц и господин Кройцман? И были ли они действительно друзьями Люка?

4

Перед входной дверью Симош показал своё удостоверение:

— Криминальная полиция. Старший лейтенант Симош. Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

Кройцман распахнул дверь.

— Сожалею, что помешал вам, у вас ремонт. — Симош огляделся в пустой комнате.

— Всё равно я, уже кончил на сегодня.

— Перестраиваете старую квартиру. — Старший лейтенант сочувственно улыбнулся. — Я тоже так начинал, причём совсем не умея это делать. А вам, как электрику, все карты в руки.

Кройцман убрал со стула остатки обоев, вытер рукавом сиденье:

— Пожалуйста.

Приход Симоша, казалось, не очень взволновал его. Для себя он принёс из кухни табуретку. Когда они уселись напротив друг друга, старший лейтенант спросил:

— Вы знакомы с Олафом Люком?

— Да.

Симош посмотрел в усталое лицо. Слишком усталое для тридцатидвухлетнего мужчины.

— Давно?

— С детства. Мы в школе сидели за одной партой.

— Что он за человек?

Кройцман пожал плечами.

— Ну, послушайте, вы ведь можете хоть что-нибудь рассказать о своём друге?

— Я не очень-то разбираюсь в людях. Вот если бы вы спросили меня об электричестве…

«Парень похож на медведя, добродушный и недостаточно изворотливый, чтобы разыгрывать из себя наивного», — подумал Симош.

— Электричество? Я в нём почти ничего не смыслю. Знаю, что имеются полюса, плюс и минус, так? С людьми сложнее. Но, к ним тоже можно применить знаки «плюс» и «минус». Понимаете? Люк хороший человек или…? Симош сознательно недоговаривал.

Кройцман не торопился с ответом.

— Олаф парень что надо, — наконец сказал он, — не то что я. Он умеет находить с людьми общий язык. Я же умею только ремонтировать испорченную электропроводку. — Кройцман беспомощно и симпатично, как показалось Симошу, улыбнулся.

— Я слышал, он легко тратит деньги.

Кройцман пожал плечами.

— Вы одалживаете ему иногда?

Во взгляде хозяина квартиры промелькнула насторожённость.

— Это было лишь один раз, Олаф мне вернул, — быстро проговорил он.

— Теперь Люк собирается продать свой садовый участок?

Кройцман кивнул:

— Директору нашего предприятия Шиффелю. Я был посредником.

— И что же? Они договорились?

— Надеюсь.

— Когда должна была состояться сделка?

— Господин Шиффель уже собрал необходимые документы. Вчера вечером он ждал Олафа у себя дома, но тот не пришёл.

— Откуда вам это известно?

Казалось, вопрос как-то задел Кройцмана.

— А я вчера вечером делал проводку у него в ванной комнате, — проговорил он.

Симош не отставал.

— Ах, так? И когда же это было?

Кройцман неохотно назвал время.

— Вы договаривались с директором Шиффелем точно на этот час?

Именно в это время был убит Люк. Ни директор, ни электрик не могли одновременно находиться в квартире Шиффеля и на берегу Эльбы. Старший лейтенант с нетерпением ждал ответа, ведь от него зависели два алиби.

— Приблизительно.

— Приблизительно? Значит, вы опоздали?

— Когда я позвонил в дверь квартиры господина Шиффеля, то заметил, что мои часы идут неправильно. — Должно быть, заводя их, я нечаянно перевёл стрелки.

— Со мной такое тоже случалось.

Взгляд старшего лейтенанта, блуждая по комнате, застрял в углу, где стояли грязные коричневые ботинки. «Ясно, он не хочет, чтобы я узнал, где он был до прихода к Шиффелю. Не исключено, что посетил Люка. Что ему там было нужно? Не спрятанные ли семь тысяч марок, которые могли быть частью суммы, украденной на почте? Может быть, между ними возникла ссора…»

— Вы бываете на даче у своего друга?

— Иногда летом, чтобы покататься на лодке.

— А вчера вы там были?

— Разве вчера было лето? И что, собственно говоря, означают все эти расспросы?

— Сейчас кончу. Хотелось бы только знать, когда в последний раз вы видели Люка?

— Несколько дней тому назад. У него отпуск, и он хотел поехать в Берлин.

— К кому?

— Не знаю.

— Он собирался ехать один?

— Не знаю.

— Жаль.

Симош встал, прошёлся по комнате и взял в руки ботинки!

— Если вы коллекционируете старую обувь, сказал Кройцман, — то можете взять.

— Мне действительно очень хотелось бы взять их с собой в институт криминалистических экспертиз. Вы получите их обратно в ближайшие дни.

— И зачем всё это?

Старший Лейтенант подошёл к Кройцману вплотную и заглянул ему в глаза.

— Потому что ваш друг Олаф Люк убит. Потому что его закопали под клумбой осенних безвременников в его саду.

Кройцман промолчал, серьёзно глядя на Симоша.

— Мнё нужно как можно больше узнать о нём и обо всех тех, кто его знал. Я возьму также отпечатки ваших пальцев. И призываю вас говорить мне только правду.

Старший лейтенант медленно, обстоятельно упаковал ботинки Кройцмана.

— Были у Люка враги? Может, он испытывал какие-либо трудности? Может, в последние дни вы и посетили его с целью ему помочь?

— Я ничего не знаю! — Кройцман медленно поднялся с угрожающим видом. — Оставьте меня одного!

— У Люка была подружка, Мануэла Заниц. Вы хорошо её знаете?

— Я с ней редко виделся.

— А вообще у вас много друзей?

— У меня был только один. Только он!

— Да, конечно, — сказал Симош холодно, — поэтому дружеская вечеринка была только вдвоём.

У Кройцмана набухли жилы на лбу, в глазах стоял панический ужас.

— Вот полицейская повестка, — старший лейтенант положил листок на стол. — Завтра в полиции мы всё запротоколируем. — А это — расписка за ботинки.

Уходя, он печально посмотрел на Кройцмана:

— Вы ужасно мало знаете о своём друге.

5

Когда Симош открыл входную дверь, Кристина наливала в стакан горячий чай. Она выжала в стакан лимон и преградила мужу путь на кухню:

— Не входить. Твой лейтенант ждёт тебя у фройлайн Заниц.

— Мой лейтенант может и…

— У него такой неуверенный голос.

— Ольбрихта сбили с толку? Этого только не хватало! У тебя есть что-нибудь горячее?

Она протянула ему стакан. Симош выпил стоя.

— Ну, скоро вернусь. — Он прижал её голову к своей груди и погладил по волосам.

— Да, скоро, — улыбнулась она.

Оба знали, что «скоро» может означать и несколько минут, и несколько суток.

Лейтенант Ольбрихт вышел в коридор ему навстречу. Вид у него был растерянный.

— Я не могу у неё ничего выяснить, — шепнул он Симошу. Из комнаты доносились сдержанные всхлипывания. — Она сидит там и плачет. Боже мой! Лучше залезть в бассейн с голодным крокодилом, чем беседовать с плачущей женщиной.

— Каких признаний вы от неё ждёте?

— Во время обыска квартиры мы обнаружили десять тысяч марок наличными. Они спрятаны, как и на даче, в железной банке.

— Откуда взялись эти деньги?

— Она говорит, будто Люк унаследовал их от своей жены.

— Почему же он запихнул их в железную коробку?

— Банку, — уточнил Ольбрихт.

— Разве есть разница?

— Конечно, только я не разобрался ещё, какая. Итак, он прячет десять тысяч из своего наследства и — может быть, вы сядете? — снимает шестьдесят тысяч со своего пустого счёта. — Последние слова Ольбрихт произнёс особенно громко и членораздельно.

Симош озабоченно посмотрел на него:

— Моя жена тоже заметила, что вы говорите сегодня как-то странно.

Ольбрихт ухмыльнулся.

— Я попробую объяснить ещё раз, — сказал он вполголоса.

— В квартире спрятаны десять тысяч марок, которые Люк якобы унаследовал…

— С какой стати ему прятать деньги? — тихо прервал старший лейтенант.

— Вот именно! Но вместо того, чтобы положить их на свой счёт в сберкассу и получать проценты, он засовывает купюры в железную банку и снимает со своего пустого счёта шестьдесят тысяч марок.

— Махинация с чековой книжкой?

— Да, и притом со своим собственным счётом! С ума сойти можно! И вот я спрашиваю: есть ли связь между спрятанными деньгами и жульничеством с чеками? И что об этом знает сожительница Люка?

— Десять тысяч составляют, вероятно, часть суммы, которую Люк получил обманным путём?

— Нет. Чеки были оплачены банком, лишь два дня назад, а деньги лежат здесь уже давно.

— Так утверждает фройлайн Заниц?

— Нет, это подтверждает пыль на банке. Но где шестьдесят тысяч марок?

— Семь тысяч обнаружены на даче.

— До сих пор мы предполагали, что те деньги имеют отношение к ограблению почты, если Люк совершил его. Но даже если это деньги, добытые в ходе загадочного мошенничества с чеками, то обнаруженное: далеко не исчерпывает всей суммы. Не хватает по меньшей мере ещё пятидесяти трёх тысяч.

— Может, Люк рассовал их повсюду в банках и коробках?

— Большое спасибо. Я криминалист, а не кладоискатель.

— Быть криминалистом, между прочим, значит быть специалистом во многих областях. — Симош слегка толкнул лейтенанта в бок. — Не надо корчить такую кислую мину.

— Разве для нас мало, что через убийство Люка мы выходим на нераскрытое дело об ограблении почты? Так нет, повисает ещё и жульничество с чеками! Кто сможет во всём этом разобраться?

— Мы. Со временем. А теперь пошли.

Мануэла Заниц сидела сгорбившись и закрыв лицо руками.

— У вас тяжёлый день, — сказал Симош, слегка дотрагиваясь до её плеча.,

Тем временем Ольбрихт принёс банку с туго набитыми в ней купюрами.

— И это нужно понять! — Симош осторожно убрал руки девушки от заплаканного лица, — Фройлайн Заниц, а ведь мы с вами уже знакомы. Беседовали, когда было совершено нападение на служащего почты. Помните?

Девушка подняла голову и молча взглянула на Симоша.

— Перед нами несколько загадок, и вы должны нам помочь разгадать их. Скажите, не лучше ли было бы, например, поместить эти десять тысяч в сберкассу, где они, кроме всего прочего, приносили бы проценты?

Мануэла, с размазанной по щекам тушью для ресниц, печально посмотрела на старшего лейтенанта.

— Наверно, Олаф боялся, что до них может добраться его шурин Готенбах, который пытался оспаривать всё, что принадлежало Яне.

— Но ведь ваш друг был официальным наследником?

— Готенбах утверждал, будто Яна оставила завещание, по которому земельный участок: и деньги приходятся на его долю.

— Но ведь завещания не было?

— Откуда я знаю?

Симош подошёл к столу, на котором лейтенант разложил карту города. Рядом лежала чековая книжка.

— Итак, Берлин, — сказал он.

Почти во всех городских районах Берлина почтамты были подчёркнуты красным карандашом. Линии, проведённые вдоль улиц, соединяли их между собой.

— «Маршрут», — подумал Симош. Обернувшись к девушке, он спросил:

— План принадлежит вам?

Мануэла отрицательно покачала головой:

— Должно быть, Олаф принёс.

— Книжка номер два. — Ольбрихт положил на план чековую книжку с номером счёта 6897. — А вот книжка номер четыре, с пятого листа. — Он говорил шёпотом, так что слышно было только Симошу.

— А где отсутствующие листы, и книжки первая и третья? — спросил старший лейтенант тоже шёпотом.

— Оплачены. Но они не были обеспечены.

Лейтенант сообщил всё, что он установил за последние часы. Олаф Люк в почтовом отделении Дрездена открыл чековый текущий счёт номер 6897. Это произошло через несколько недель после ограбления почты — именно тогда Мануэлу Заниц расспрашивали вторично о её друге. Люк внёс 50 марок. За несколько дней до убийства он получил четыре чековые книжки. В Дрездене ни один чек реализован не был. Однако в Берлине, а именно во всех отмеченных на карте почтамтах, Олаф Люк получил наличными. В общей сложности ему оплатили 68 чеков на сумму 60 ООО марок. Кроме того, всплыли необеспеченные чеки безналичного расчёта на сумму приблизительно 3000 марок.

Симош вновь обратился к девушке, безучастно сидевшей в кресле.

— Фройлайн Заниц, вы знали, что у вашего друга имеется чековый текущий счёт в почтовом отделении?

— Подобные вещи меня не интересовали.

— Но если вас интересует, кто его убил, то вам следовало бы быть более откровенной с нами. Мы спрашиваем не из простого любопытства.

Она провела рукой по глазам и высморкалась.

— Я действительно не ломала себе голову над его финансовыми проблемами.

Симош присел около девушки.

— Но вы же вместе жили. В таких случаях неизбежны денежные расходы.

— Он никогда не жадничал. Если мне что-нибудь было нужно, я это получала.

— С кем он ездил в Берлин? — спросил Ольбрихт.

Мануэла откинула назад голову. Слёзы бежали по её большому носу, ручьями стекали к уголкам рта и капали на воротник блузки.

— Я так устала, — сказала она, — оставьте же меня в покое. Я не знаю, с кем он был в Берлине, не знаю, что он там делал. — Вдруг она встала, и голос её зазвучал увереннее: — Я не Яна, которая изводила его. Стоило ему Только направиться к двери, как начинался скандал. «Куда ты собрался? С кем? Когда вернёшься?» Она ему дышать не давала!

Симош вспомнил, как жену Люка описывала фрау Бахман. Ничего удивительного. Чем сложнее характер, тем разноречивее мнения о нём. В таких случаях для Симоша всегда было важно, какие существенные черты человека подчёркивались. Осмысливая их, он дополнял своё впечатление как о говорящем, так и о том, кому давалась характеристика,

— Кто был лучшим другом Олафа? — неожиданно спросил он.

— Дирк Кройцман.

— Он часто приходил сюда?

— Нет. Олаф сам ходил к нему. Кройцер меня недолюбливает.

— Почему?

— Потому что я погубила брак Олафа, как он утверждает. А там нечего было губить.

— Что же связывало вашего друга с Кройцманом? Наверное, всё же не только давняя привычка?

— Таких разных, как они, редко встретишь. Олаф… тот мог быстро что-то придумать, организовать, а Кройцера всегда приходилось тащить за собой, разве что на работу сам ходил. Если бы Олаф не подкинул Кройцеру пару идей, он и в сорок лет не имел бы своей квартиры и торчал у бабушки.

— У него нет подруги?

— Он встречается с девушками, но, как ни странно, на связь не идёт. У бабушки для него было, пожалуй, удобнее. Олаф обеспечивал ему частную клиентуру. Он первоклассный электрик и мог бы грести деньги лопатой, но прежде чем он по своей инициативе постучит в дверь…

— А чем он был дорог вашему приятелю?

— Олаф говорил: «На Кройцера можно положиться, всегда».

Симош рукой пбдал лейтенанту знак, чтобы тот сложил деньги, карту и чековую книжку и вышел из комнаты.

— Нам придётся всё это конфисковать, — пояснил он Мануэле. — Постарайтесь, пожалуйста, вспомнить- с кем ещё, кроме Кройцмана, Олаф встречался в последнее время? Может быть, кто-нибудь о нём плохо отзывался?

Она отрицательно покачала головой.

— Вообще-то вы знали, что Люк прятал на даче в железной банке семь тысяч марок?

— Нет, — сказала она равнодушно.

— Как вы полагаете, откуда у него эти деньги?

— Может быть, задаток от господина Шиффеля, который хотел купить земельный участок.


На улице Ольбрихт уже не сдерживал удивления.

— Вот это штука! Жульничество с чеками своего собственного счёта! Я вообще больше ничего не понимаю.

— Пошли на работу, — предложил Симош, — и обдумаем дело спокойно. Нам необходимо направить расследование в нужное русло.

— Сегодня вечером мне уже ничего не полезет в голову. — Ольбрихт зябко запахнул слишком широкое для него пальто. — Ничего, пока не поем, я и так тощаю изо дня в день.

— Зато воротник вашей рубашки становится всё туже и туже. Я весь день собирался вам об этом сказать. Пошли в гуляшную, я приглашаю.

Они уселись в Небольшой нише, где могли разговаривать спокойно, без помех. Старший лейтенант заказал два супа, два гуляша и пиво. Ольбрихт обрёл дар речи лишь после того; как проглотил суп.

— Это. мой завтрак, — пояснил он, — теперь поем обед, а затем выпью ужин. Ну и денёк сегодня!

— Если бы у нас не было ничего более важного, — сказал Симош, — то мы обстоятельно поговорили бы о вашем образе жизни. Лейтенант отмахнулся:

— Займёмся-ка лучше Люком. Не мог же он ездить через весь Берлин от почтамта к почтамту на общественном транспорте?

— Может быть, он взял машину напрокат или использовал без разрешения.

— Если он проворачивал это дельце один, то мог взять также такси. Так или иначе, ему нечего было скрывать, ведь он жульничал с чеками собственного счёта и предъявлял собственное удостоверение личности. Был ли он вообще в здравом уме?

— Это мы уже не узнаем. Во всяком случае он не мог не учитывать, что через два-три дня его арестуют.

Официант подал гуляш, ели его молча. Ольбрихт первым опустошил свою тарелку, после чего заявил:

— Если у него и был соучастник, то что-то между ними пошло вкривь и вкось и они повздорили.

Симош пожал плечами, продолжая жевать.

— Однако если он провернул это дельце в одиночку, — продолжал рассуждать Ольбрихт, — то он самый большой пройдоха, какого я когда-либо встречал.

— Он мёртв.

— Уже случалось, что мёртвый оказывался вовсе не тем, за кого его принимали…

— Сейчас мёртв Олаф Люк, — возразил старший лейтенант. — В одиночку он всё это проделал или нет, намерение у него могло быть только одно — уехать из республики. Здесь где бы он мог прятаться, даже с фальшивыми документами?

— Но ведь он хорошо устроился. Подружка, квартира, наследство.

— До мотивов, которые им двигали, мы ещё докопаемся.

— Кстати, о том, что он хотел смыться, свидетельствует также продажа садового участка.

— Всё проверим. Я свяжусь с компетентными людьми. Кроме того, выясним, была ли у Люка возможность поехать в Берлин и там ездить от почтамта к почтамту на машине.

— Мы? — спросил Ольбрихт с преувеличенным интересом.

— Вы, — отрезал старший лейтенант. — Соберите также сведения в салоне «Фигаро». Не буду возражать, если используете повод для приведения в порядок своих волос. Ольбрихт ухмыльнулся, но сразу же снова стал серьёзным.

— Может быть, Люк вовсе не знал, что на его счёте нет денег? Как вы думаете?

— Но ведь, кроме него, никто не снимал деньги со счёта.

— Это ни о чём не говорит. Может быть, кто-то не положил деньги на его счёт. Кто-то, на кого он надеялся и кто его надул.

— И убил, — добавил Симош. — Такой вариант возможен. Итак, рано утром вы едете в Берлин тем же путём, что и Люк, разговариваете с почтовыми служащими, показываете фотографии.

— Чьи?

— Каждого, кто, как мы установили, является знакомым Люка.

Шурин Вольфрам Готенбах, директор Шиффель, который хотел

купить садовый участок Люка, Дирк Кройцман, который посредничал в этой сделке, фройлайн Мануэла Заниц. И минуточку… — Симош встал, подошёл к официанту и спросил, где можно позвонить по телефону. Он набрал номер домашнего телефона вахмистра Шульца.

— Да, слушаю, — ответил заспанный голос.

— Извини, Райнхард, — сказал Симош. — Сон перед полуночью, как известно, самый здоровый, но мне срочно нужно кое-что узнать. Когда фройлайн Заниц пришла к тебе, в участке находилось несколько задержанных парней и один из них оказался знаком с нею. Кто это был?

— Понятия не имею. — Слышно было, как Шульц зевает.

— Ну подумай.

— А, вспомнил. Она знакома с Андреасом Билеке.

— Через Люка?

— Она сказала, что раза два Люк приводил его домой.

— Тебе что-нибудь о нём известно?

— Молодой человек, двадцать с небольшим. Задержан впервые. Очень любит разевать рот. Когда подростки устроили из парка туалет, его с ними не было, он появился позже, но стал разыгрывать перед нами такого смельчака и говорить такие глупости, что пришлось забрать его с собой. Работает он водителем грузовика. Где — не помню.

Вернувшись к Ольбрихту, Симош сказал:

— Соберите информацию о некоем Андреасе Билеке и возьмите с собой в Берлин также его фотографию. Кроме того, необходимо установить имя бывшей приятельницы Рандольфа. Попытайтесь побольше разузнать о ней и достаньте её фотографию тоже.

Они допили пиво. Симош расплатился.

— Завтра воскресенье, святой день, — вздохнул лейтенант.

— У вас ещё останется время постирать свои рубашки. А теперь простите меня. Мой план предусматривает ещё посещение одного директора и одного бара.

6

В ответ на слова «криминальная полиция» Юстус Шиффель, бросив на посетителя быстрый вопросительный взгляд, предложил ему войти. Старший лейтенант поблагодарил, снял пальто и шапку, с интересом рассмотрел свежепроделанную дырку в стене и последовал за хозяином квартиры в гостиную.

На полу лежал толстый мягкий ковёр. Изысканная, тщательно подобранная мебель должна была производить впечатление на любого посетителя. Особым предметом роскоши являлась печь из старинных изразцов, расписанных пейзажами.

— Ей около ста лет, — пояснил Шиффель. — Иногда я смотрю на неё и думаю, что, несмотря на свою старость, она не стала менее красива. А человек…

Хозяин дома жестом предложил посетителю сесть в кресло. Симош сел и стал молча, внимательно разглядывать директора. Высокий, широкий лоб, чётко выраженный затылок, тяжёлый подбородок. Тем временем Шиффель наводил порядок на секретере, заваленном заметками, чертежами, скоросшивателями.

— Вы работаете даже в субботу? — начал старший лейтенант. Он редко сразу сообщал причину своего визита — адаптировался к обстановке.

— Иногда я работаю до поздней ночи, — ответил директор и, подмигнув, добавил: — Я тщеславен. Раз достиг поста руководителя, хочу стать хорошим шефом. И хотя имею освобождение по болезни, не могу отложить работу. Только прошу вас, не выдавайте меня никому. — Он сложил бумаги в ящик секретера и достал два бокала. — От глотка красного вина вы наверняка не откажетесь?

— Почему я должен отказываться? — Симош улыбнулся. — Моя служба тоже рождает жажду.

Шиффель принёс бутылку малаги.

— Господин Шиффель, — начал старший лейтенант. — Вы, хотели приобрести земельный участок?

— Да. Я присмотрел себе участок на берегу реки с гаражом и даже с яхтой.

— Кто продавец?

— Олаф Люк.

— Продажа уже состоялась?

— Мы договорились. Однако господин Люк, кажется, не торопится.

— То есть?

— Он обещал вчера вечером быть у меня со всеми необходимыми документами. Я уже занял очередь к нотариусу, на один из дней будущей недели. К сожалению, господин Люк не сдержал слова, не пришёл.

Шиффель поднял бокал, призывая Симоша присоединиться, и они вместе выпили.

— Откуда вы знаете Люка?

— Мы познакомились через электрика нашего предприятия, Кройцмана. Он мне намекнул, что продаётся садовый участок, и я сразу ухватился за идею купить его. Господин Люк, кроме всего прочего, отличный парикмахер. Ловкий, обходительный, приятный. — С лёгкой гримасой Шиффель добавил: Непонятно, почему он до сих пор не даёт о себе знать.

— Люк вчера вечером был убит.

— Убит?!

— Его убили и закопали на том участке, который вы собирались купить.

Шиффель побледнел. Старший лейтенант ожидал, что он начнёт оправдываться, доказывать, что не заинтересован в смерти Люка, но директор молчал.

— Если вы знаете что-нибудь ещё о Люке и круге его знакомств, то должны мне рассказать.

Оцепенение, охватившее Шиффеля вначале, постепенно уступало место какой-то беспомощной расслабленности.

— Вряд ли я смогу вам чем-нибудь помочь, — сказал он. — Знаю лишь одно: если Люка убили до двадцати часов, у меня нет алиби.

— Где вы всё же были?

— Здесь, в этой комнате. С компрессом лечебной грязи «Фанго» на плечах, закутанный в шерстяной плед. Это рекомендованное мне врачом средство борьбы с артрозом. У меня был такой вид, в каком лучше не показываться ни друзьям, ни знакомым. В последние дни я чувствовал себя так плохо, что врач был вынужден дать мне освобождение от работы.

— К вам никто не приходил, кто мог бы засвидетельствовать, что вы находились дома?

— Визит ко мне несколько запоздал. У меня есть алиби лишь с двадцати часов пятнадцати минут.

— И кто же к вам приходил?

— Коллега Кройцман. Я попросил его провести освещение в перестроенную ванную комнату.

— Вам ничего не бросилось в глаза в поведении Кройцмана?

— Трудно сказать… — медлил Шиффель. — Я недостаточно хорошо его знаю, чтобы сразу заметить разницу в его поведении. Но он показался мне возбуждённым. Он был похож на человека, который делает одно, а думает о другом. Это отметила также моя знакомая, фрау Лампрехт, которая заглянула ко мне позже. Она заведующая кадрами на нашем предприятии, поэтому также знает Кройцмана.

— Вы обещали ему вознаграждение за посредничество в сделке?

— Он друг господина Люка… — Директор умолк. — Был его другом. Господин Люк полагал, что это, мол, его дело, что он сам…

— Вы не знаете, не ездил ли Кройцман в последнее время в Берлин?

— Этого я не знаю. У меня своих дел по горло.

— А вы сами когда в последний раз были в Берлине?

— Мой артроз едва позволяет мне доковылять до кабинета врача, — ответил Шиффель с прискорбной улыбкой.

Симош поднялся и поблагодарил за сведения. Он стоял уже в дверях, когда директор спросил его с сомнением:

— Олаф Люк закопан на своём участке?

Симош второпях кивнул.


Дежурная у столика администратора отеля протянула ему конверт с запиской: «Вы найдёте меня в баре. В. Готенбах». Старший лейтенант разделся и направился в бар. Маленький человечек в чёрном костюме с большим ярко-жёлтым галстуком преградил ему дорогу:

— К сожалению, переполнено, мой господин.

Симошу редко приходилось слышать угрозу, выраженную в вежливой форме.

— Для меня всегда найдётся местечко, — он опустил руку в карман.

Коротышка неправильно понял этот жест, ожидая монету.

Симош покачал головой — от меня, мол, не получишь — и сунул коротышке под нос своё удостоверение.

Прочитав и поняв, в чём дело, тот залепетал:

— Ради бога! Давайте я незаметно выведу кого вам надо…

— Не делайте такое испуганное лицо, — предостерёг старший лейтенант, — что подумают ваши гости? Итак, улыбнитесь и посторонитесь.

Коротышка поправил свой жёлтый галстук, растянул рот в улыбке и, наклонив голову, пропустил Симоша в зал.

У двери Симош на минуту остановился и закрыл глаза. Лишь после этого он смог видеть в полумраке. Колонны обрамляли небольшую круглую танцплощадку. За ней весь зал был разделён на ниши. Как показалось Симошу, ниши эти можно было монтировать по-разному. Для многих посетителей они представляли собой острова уединения.

Готенбаха нигде не было видно. У стойки бара тоже. Заиграла музыка, и к танцплощадке двинулись первые пары. Симош фланировал от колонны к колонне, преследуемый жадными взорами трёх девиц, которые сидели на одном из «островов», напрасно надеясь выйти из уединения. Певец взял микрофон и душераздирающе завыл, превознося преимущества постели в пшеничной ниве. Тут старший лейтенант и обнаружил Вольфрама Готенбаха. Он сидел среди молодых дам, щебетавших по-английски. Взгляд его был туманным, улыбка, которой он одаривал дам, производила впечатление нарисованной. Симош положил руку ему на плечо и поклонился дамам:

— Мы хотели поговорить друг с другом…

— Точно, — Готенбах. залпом опустошил свой бокал.

— Вы пьяны.

— Чтобы застать меня пьяным, вы пришли слишком рано.

— Who is that[16]? — спросила одна из дам, пристально глядя на Симоша.

— Му friend[17], — ухмыльнулся переводчик.

— Пошли. Мы поговорим в вашем номере, — Симош. настойчиво потянул Готенбаха за рукав.

— How nice! Your friend is also my friend[18]. — Дама подмигнула Симошу.

Готенбах поднялся.

— Please, excuse me, ladies. My friend has got some problems[19]

Теперь он сам положил руку Симошу на плечо и не убирал её, пока они не исчезли в дверях. Казалось, будто он выталкивает Симоша из бара. У смотревшего на них коротышки в ярко-жёлтом галстуке отвисла челюсть.

В фойе Готенбах снял руку с плеча Симоша и, кивнув дежурившим девушкам, крикнул:

— Если дядя Вольфрам завтра в восемь не выйдет к завтраку, спустите его вниз!

Девушки захихикали, только блондинка со светлыми холодными глазами серьёзно сказала:

— Просьба разбудить вас, господин Готенбах, записана.

— Вы всегда были и остаётесь жемчужиной этого отеля, — ответил переводчик с лёгким поклоном и последовал за Симошем в лифт, дверь которого распахнулась перед ними.

— Так, — сказал он, пока они поднимались наверх, — конец веселью. — Он глубоко вздохнул. Взгляд его неожиданно стал ясным и вызывающим.

«Он и вполовину не так пьян, как показалось мне вначале, — подумал Симош. — Надо быть начеку. Этот человек способен положить меня на обе лопатки.»

В номере Готенбах закурил сигарету, сделал несколько затяжек и сам начал разговор:

— Надеюсь, вы не думаете, что я имею какое-то касательство к убийству?

— Меня интересует, в каких отношениях вы были до своим шурином. Не осложняйте дело, господин Готенбах, и говорите правду. В конце концов я всё равно узнаю, что правда, что нет. Зачем вы приходили к нему на дачу? Не рассказывайте мне сказку, будто туда послала вас его приятельница. Она сама точно не знала, где он.

— Ну хорошо. Я договорился с Олафом встретиться на даче.

— Вечером, когда мы нашли его труп, или, может быть, накануне?

— Именно тем вечером и именно в то время, когда я там появился.

— Что вам было нужно от шурина?

— Решить вопрос о наследстве. — В ответ на выразительный взгляд Симоша Готенбах продолжал с ещё большим жаром: — Когда он познакомился с Яной, он был нулём. Я не знаю, почему вы о нём так печётесь…

— И всё же, — вставил Симош, — мне важно узнать о прошлом Люка как можно больше.

— Яна была очень одинока. С тех пор, как её оставил первый муж, для неё существовали только её пациенты.

— Кем был её муж?

— Учёный. У них был ребёнок, который умер в раннем детстве от опухоли головного мозга. После этого она больше не решалась иметь детей.

— Почему этот человек её покинул?

— Он был иностранцем и возвратился к себе на родину.

— Разве ваша сестра не могла этого предвидеть?

— Может быть, она переоценила себя. Вероятно, многое сложилось бы иначе, если бы ребёнок не умер. В общем, потерять и ребёнка, и мужа — это оказалось ей не по силам.

— Она сразу после тех событий обратила внимание на Люка?

Готенбах отрицательно затряс головой:

— Нет. Она жила как растение, о котором никто не заботится. То есть увядала. Да, иначе это никак не назовёшь, она увядала. Никакой жизнерадостности, свежести, никакой инициативы в личных делах. Только работа. Она замещала коллег, брала ночные дежурства. Она принадлежала клинике, как скальпель принадлежит операционной. Худела, бледнела, у рта её пролегла глубокая скорбная складка. И вот однажды с Люком произошёл несчастный случай…


Темнота породила страх. Олафу Люку казалось, что вокруг никого нет. Головная боль становилась невыносимой. Страх сжал сердце в болезненный комок. Он попытался нащупать кнопку звонка. И тут кто-то просунул руку ему под затылок и осторожно приподнял его голову. Что-то прохладное коснулось губ, на язык полилась жидкость. Он глотнул. Сквозь серую пелену увидел внимательные глаза. Голова его медленно опустилась на подушку. И тут ему опять стало страшно. Глаза снова приблизились к нему. Их взгляд излучал силу, снимал подавленность, успокаивал. Постепенно вокруг глаз обрисовалось лицо, энергичное и озабоченное. Материнское лицо. И он заснул.

С того часа это лицо поддерживало его, будило в нём то, что одни называют волей к жизни, другие — надеждой или верой в будущее…

Однажды женщина в белом халате, лицо которой показалось ему знакомым, сказала:

— Моя фамилия Готенбах. Вы ещё побудете у нас. Как долго — это зависит и от вас также.

Состояние Люка улучшалось медленно, но, как считали медики, в пределах нормы. Когда ему разрешили вставать, он попытался везде, где мог, быть полезным. Вскоре у него установились дружеские отношения и с медсёстрами, и с персоналом столовой. Он без конца слушал сплетни о больных и врачах, при этом отметил, что о фрау докторе Готенбах сплетен не существует. У неё умер ребёнок, она потеряла мужа, больше о ней ничего не знали.

Люк видел её в клинике чаще, чем других врачей. Тугой пучок на затылке делал её лицо строгим, нос острым. Замечательными были только глаза. Она никогда не улыбалась, хоть и была всегда дружелюбна и добра. Люк представлял себе, как она приходит домой поздно вечером или рано утром с ночного дежурства, в изнеможении падает на кровать, после короткого сна быстро что-нибудь съедает и снова спешит в больницу. Хотя её и нельзя назвать красавицей, Люку всё же казалось, что жизнь слишком бесцеремонно обошлась с этой женщиной. Останавливается она хоть иногда перед витриной магазина? Интересуется фильмами, музыкой? Как отреагирует, если с ней заговорит незнакомый мужчина?

Накануне дня, когда его должны были выписать, она пригласила его к себе для последней беседы. Прощаясь, он сказал:

— Чем я вам обязан, вы знаете лучше меня. Наверно, ни один человек не в состоянии сделать что-то такое, что было бы достойным вознаграждением его врачу. Но мне так хотелось бы доставить вам хоть небольшую радость!

— Вы давно уже нетрудоспособны, господин Люк, ответила она, — Поэтому в ближайшие недели вам надо соблюдать предписанный мною режим так же, как здесь, в больнице. И тогда вскоре я смогу с радостью констатировать, что вы полностью здоровы.

Вдруг он спросил:

— Вы любите слушать музыку?

— Да. Но время… — она улыбнулась, как бы извиняясь.

— На этой неделе я приду с билетом на концерт или в оперу. Вы примете моё приглашение, правда?

— Самоуверенный молодой человек. Главврач поставил бы вас на место.

Но я благодарю вас.

… В фойе было много народу. Люди стояли, разговаривая, группами, листали программки или украдкой смотрелись в стенное зеркало. Недалеко от кассы что-то искала в своей сумочке высокая стройная женщина. Она была в длинной тёмно-синей бархатной юбке, на которой полыхали розовые языки пламени, и в соответствующей по цвету блузе. Декольте слегка приоткрывало её маленькую упругую грудь. Тёмные волосы, заколотые на затылке, мягкими весёлыми кудряшками спадали на лоб и виски.

— Добрый вечер, господин Люк, — сказала она.

Он мысленно попытался натянуть на неё халат, стереть с лица нежную улыбку. Представил её себе бледной, с поджатыми губами, с туго закрученными в узел волосами. Нет, это была другая женщина! Но глаза!.. Он узнал её по глазам.

Люк поблагодарил её за приход. Вначале он думал, что будет говорить с ней о её работе в клинике, заранее приготовил слова для женщины, которую боготворил и одновременно жалел. Теперь же он поднёс её руку к губам и поцеловал:

— Вы очаровательны!

— Как же это вам удалось организовать? Я должна была сегодня выйти на ночное дежурство вместо одной коллеги.

— Я задал вашему главному врачу только один вопрос.

— Какой же?

— Сколько ему ещё потребуется времени, чтобы закончить свой эксперимент.

— Какой эксперимент?

— Он тоже захотел это узнать, и я сказал: эксперимент по превращению человека в робота.

— Несчастный! Он сам, лично передал мне этот билет с приветом от вас. А завтра обещал пересмотреть план работы. Вы произвели в нашем отделении своеобразную революцию.

В концертном зале Люк незаметно рассматривал её и не переставал удивляться: как это может быть, чтобы под врачебным халатом скрывалось столько привлекательного!

После концерта она отклонила предложение выпить с ним рюмочку вина, но обещала отблагодарить его за приглашение и попросила дать ей номер телефона салона «Фигаро».

— Это был чудесный вечер! — сказала она, захлопывая перед его носом дверь своей квартиры.

В ближайшую пятницу она позвонила в салон «Фигаро» и пригласила его на чашку кофе в субботу вечером — если он, конечно, свободен.

Молодая привлекательная женщина, рядом с которой он сидел в концертном зале, вновь и вновь превращалась в его памяти в лишённую прелести медичку с измождённым лицом. «Не связывайся с ней, — говорил он себе. — Всю жизнь ты избегал сложностей и только выигрывал от этого». Он попытался возродить в себе чувство благодарности и преклонения прежде всего перед врачом, который помог ему в самые мучительные ночи. «Если идти к ней в субботу, то следует вести себя скромно и сдержанно. А может, не ходить? Но зачем причинять ей боль, оставив сидеть одну за накрытым столом? Если я и пойду к ней, то сделаю это исключительно из желания доставить ей маленькую радость». Так он рассуждал, но в глубине сердца знал, что это — лишь первая уступка большому искушению.

Яна встретила его в скромном домашнем платье. Как тонко оно подчёркивает её фигуру, он понял гораздо позже. Пирог она испекла сама, и он невольно подумал: значит, это она тоже умеет. Они непринуждённо болтали обо всём, что приходило в голову. Яна попросила его поставить пластинку на свой вкус, если такая найдётся. Его же больше пластинок заинтересовал стереопроигрыватель. Это была самая последняя модель.

Выйдя из-за стола, она предложила небольшую прогулку на берег Эльбы. Стоял май, день был необычно тёплым.

Пока она переодевалась, Олаф Люк спокойно осмотрел комнату. Мебель элегантная и очаровательная, как сама Яна. Какая это эпоха, его не интересовало. Угловой шкаф. Цветное стекло. Стенка, Аквариум. Как убого в сравнении со всем этим выглядела его комнатушка со случайно собранной мебелью. Ему всегда хватало денег только на текущие расходы, на приобретения ничего не оставалось. И кто пользуется всем этим комфортом? О рыбах заботится соседка. Стереопроигрыватель наверняка молчит неделями. Маленький и устаревший телевизор в углу казался здесь реликтом. Просто горе! Жаль, женщину, жаль её неиспользованные возможности.

Хозяйка дома появилась в дверях в белых джинсах, голубом, хорошо сидящем на ней свитере. Волосы завязаны конским хвостом, на лбу кудряшки, в меру наложена косметика.

Превращения одно за другим: дама, хозяйка дома, бесшабашная девушка, Демонстрация квартиры, дачи, яхты… Отдаёт ли она себе отчёт во всём этом? Может быть, её действия порождены бессознательным стремлением за несколько часов совместного пребывания пустить в ход всё, что месяцами не находило применения? Может, она и не подозревает о соблазне, который исходит от неё?

После того как они побывали на даче, Яна пригласила Люка на ужин, и он вновь оказался в её квартире. Потягивая вино из хрустального бокала, он думал о том, что договорился встретиться с Дирком Кройцманом в пивном баре «Шарфе Экке». Ему, парикмахеру Олафу Люку, следовало бы те-перь. встать, пролепетать слова благодарности и исчезнуть. Мир фрау доктор Готенбах был не его миром. Однако он продолжал сидеть: ведь можно открывать для себя и новые миры.

«Но в понедельник эта очаровательная женщина снова натянет белый халат, потом, озабоченная и усталая, либо вернётся в свою великолепную квартиру, либо останется на ночное дежурство. Врач и женщина всегда будут мешать друг другу. Не осложняй себе жизнь, Люк, встань, поблагодари и иди прочь!

А почему бы не помочь ей развеять одиночество? Не обязательно связывать с ней судьбу. Хотя это было бы неплохо. Разве они не могут подойти друг другу? А если помочь ей вернуться в ту жизнь, которая называется нормальной жизнью женщины? Нет! У тебя никогда не было обязывающих любовных связей. Иди-ка ты отсюда, пока не поздно!»

Он вспомнил, один фантастический фильм. В комнате собралась компания. Люди хотят покинуть комнату, но никому не удаётся пройти через дверь — удерживает какая-то невидимая магическая сила. Сначала это вызывает смех, удивление, затем — упрёки, истерические вспышки, взаимное духовное истязание.

Он поднялся почти одновременно с Яной, сделал шаг к двери, остановился и обнял её.

— Я люблю тебя, Яна.

Он не лгал. Это была правда момента, сиюминутная правда.


Через несколько недель по пути в Тюрингию Вольфрам Готенбах посетил свою сестру. Втроём они безмятежно провели выходные дни на садовом участке Яны и в понедельник вернулись в город.

Когда проходили мимо витрины магазина мужской одежды, Люк пошутил. обращаясь к Яне, которая повисла у него на руке:

— Сейчас я тебе покажу коллекцию образцов великолепных мужчин.

— Не вводи меня в искушение, — засмеялась она.

— Но именно этого я и хочу. — Он потянул её к витрине. — Посмотри-ка. Один шикарнее другого.

— Они выпучили глаза, как дохлые карпы.

— Зато какие у них костюмы, милая! А материал!.. Особенно вон тот, голубой, посмотри повнимательней, у него же цвет моих глаз!

— Действительно, — радостно подтвердила Яна. — А почему бы тебе его не купить?

Он поцеловал её в кончик носа и шепнул на ухо:

— Истуканы не разрешат мне взять его.

— Надо рискнуть.

Яна попросила брата пойти вперёд и занять для них места во дворце культуры, а сама вошла с Люком в магазин.

Вечером Готенбах ещё раз заглянул к сестре. Люка не было.

— Скажи, а где же Олаф?

— Вышел.

— В костюме, купленном тобой, но без тебя?

— У меня ночное дежурство.

Готенбах взял в ладони её лицо, приподнял.

— Боже мой, а я думал, ты счастлива.

— Я счастлива, — ответила она твёрдо.

— Посидим ещё пять минут, потом я провожу тебя в клинику. Ого! — удивился он, — Ты купила себе кассетный магнитофон?

— Это идея Олафа.

— Олаф! Олаф! — повторил он раздражённо. — Твой телевизор тоже его не устраивал? Ему нужен цветной, да?

— Дело ведь не в вещах. Когда я вижу, что он счастлив со мной, жизнь для меня прекрасна.

— Он даёт тебе деньги?

— Зачем это? Я сама достаточно зарабатываю.

— Давай всё же поговорим. Первое опьянение, как я полагаю, уже улетучилось, по крайней мере у него. Он всё чаще и чаще будет уходить из дома без тебя.

— Неправда! — возразила она. — То, что в одно прекрасное время первое опьянение улетучивается, это нормально. Но у него осталась ко мне глубокая симпатия, это же чувствуется.

— Любовь слепа, — сказал Готенбах почти раздражённо… — Яна, вы совершенно разные люди! По духовному миру, да и по характеру.

— Но говорят также, что любовь может двигать горы. Постепенно я приобщу его к своему духовному миру.

Времени было вполне достаточно, и они пошли в клинику пешком. Готенбах взял сестру под руку, она прильнула к нему.

— Теперь у меня в жизни всё в порядке, — сказала Яна, — и любое изменение было бы для меня несказанным горем. Кроме того, меня совсем не прельщает такое занятие в свободные часы, как решение мировых проблем с глубоко интеллектуальным человеком. В эти часы мне хотелось, бы быть просто женщиной, женой Олафа.

Из Тюрингии Готенбах мог бы поехать прямо в Плауэн, но какое-то внутреннее беспокойство снова привело его к сестре. Вечером, около восьми, он позвонил в её дверь. На ней было длинное платье и узкий золотой браслет на руке.

— Ты уходишь?

— Нет. Я как раз накрыла стол к ужину. Сейчас придёт Олаф.

В гостиной на маленьком круглом столе стояли серебряные приборы. Жалюзи в комнате были опущены, горели свечи.

— Батюшки мои! — Готенбах был поражён. — У вас каждый день так? А я постоянно в разъездах, слоняюсь по гостиницам… Где Олаф?

— На пороге. — Яна услышала, как он вставляет ключ в дверной замок, и поспешила в коридор.

— Привет, моё сокровище! — Люк вручил ей букет роз, поднял её на руки и понёс в гостиную. — Добрый вечер, Вольфрам. — Бережно посадив Яну в кресло, он пожал Готенбаху руку. — Хорошо, что ты нас не забываешь.

Яна пригласила к столу, подала ужин. Олаф открыл бутылку вина. Они ели и болтали. Яна не спускала с Олафа глаз.

— Твоя сестра, — сказал он Готенбаху, — чудесная женщина. Она умеет создавать условия для жизни! — Его взгляд скользил по мебели в стиле рококо, по бронзовому подсвечнику, хрустальным бокалам, мягким коврам. Потом он посмотрел на Яну, которая непринуждённо и самодовольно разлеглась в кресле.

— Я воспринимаю всё это как красивое только в том случае, если могу делить это с кем-нибудь, — сказала Яна. — В мире так много эгоизма! У нас в клинике есть старушка, у которой в голове после несчастного случая путаница. Теперь никто не хочет забирать её домой. Просто не знаю, как с ней быть…

— Для этого имеются специальные дома. — Олаф пожал плечами. — Милая, врача следовало бы оставлять в больнице.

Она хотела возразить, но он быстро продолжал:

— Иногда я задумываюсь, что бы ты делала, если бы снова оказалась одна, как прежде. Наверное, ночи напролёт ломала бы себе голову над разными проблемами, и не только касающимися жизни той старушки! Настанет время, когда я научу тебя смотреть на вещи моими глазами. У меня вовсе нет желания стоять навытяжку перед благородством и скромностью. — Он включил магнитофон. Послышалась лёгкая музыка. — Сегодня, пьян и завтра пьян…

Сбитая с толку, Яна молча смотрела на него,

— Предложение! — Люк за руку поднял её с кресла. — Пошли куда-ни-будь танцевать. Вольфрам, пойдёшь с нами?

— Отличная идея.

— Не получится. Мне завтра в первую смену, — сказала Яна.

— Мне тоже, но мы успеем вернуться. — Люк поцеловал её в голову. — Пошли, ребята, мы, устроим себе весёленькую ночку!

— Нет, Олаф, не сегодня, — попросила Яна. — Завтра с утра у меня очень сложные обследования…

— Проклятый больничный тон! — Люк отпустил её руку. — Ну ладно, фрау доктор. — Он изобразил нечто похожее на поклон и засмеялся.


— Я уверен, что без меня тот вечер у них прошёл бы совсем иначе, — сказал Вольфрам Готенбах.

— Да-да, золотая клетка, — рассуждал Симош. — Люк чувствовал, что шаг за шагом вползает в неё, и всё же не мог устоять.

— Однако в конце концов он нашёл возможность не только ускользать из неё через прутья решётки, если использовать вашу образную терминологию, но и прихватывать с собой деньги.

— Несмотря ни на что, ваша сестра вышла за него замуж, — констатировал старший лейтенант.

— Она была слишком легковерной и не сумела раскусить его коварство. Это он хотел жениться на ней и стать совладельцем её имущества и добился своего. Каким образом? Заявил, что вынужден, мол, расстаться с ней, так как она даёт ему почувствовать, что он всего-навсего парикмахер и, следовательно, ей не ровня. И Яна, доказывая свою беспредельную любовь, вышла за него замуж. Каков же результат? Он стал вести себя ещё наглее.

— Расскажите подробнее, — попросил Симош, но Готенбах отрицательно затряс головой:

— Нет. Я хочу забыть. Яна умерла, да и он теперь тоже мёртв.

— Он убит. Кем? Как вы думаете?

— Мной! — Готенбах резко встал и забегал по комнате. Слишком громоздкий для стандартного номера отеля, он натыкался на мебель. — Я мог бы его убить! Но не сегодня или вчера, а в тот момент, когда мы нашли Яну в её комнате лежащей поперёк кровати, окоченевшую. — Вдруг он остановился перед Симошем. — Мне безразлично, кто его убил. Мне безразлично, найдёте вы убийцу или нет. Думайте обо мне что хотите, но я рад, что он сдох!

Симош молчал, ожидая, пока Готенбах успокоится и снова сядет, и только после этого снова начал задавать вопросы.

— Почему вы хотели поговорить со своим шурином на даче, а не в его городской квартире?

Готенбах зло посмотрел на старшего лейтенанта.

— Ну как же вы не понимаете? Из-за женщины, в квартире которой теперь живёт Люк, ушла из жизни моя сестра!

— Вы хотели решить вопрос о наследстве?

Я хотел попросить его уступить мне земельный участок Яны. Можете считать меня сентиментальным, но там она была счастлива, и мысль, что он возит туда другую, оказалась для меня просто невыносима. Я был готов возместить ему всю стоимость участка.

Возместить стоимость. Симош вспомнил предположение лейтенанта Ольбрихта о том, что Люка могли обмануть, сообщив, что деньги на его счёт переведены. А может, Люк хотел продать земельный участок дважды? Один раз — своему шурину, другой — директору Шиффелю? А потом с этими деньгами, а также с шестьюдесятью тысячами, добытыми путём жульничества с чековой книжкой, бежать на Запад? Пока, во всяком случае, ясно одно: Готенбах питал к Люку смертельную ненависть.

— В последнее время вы бывали В Берлине?

— У меня были дела в Генеральной дирекции бюро путешествий.

— В столицу вы ездили вместе со своим шурином или встретились с ним там?

— Ни то, ни другое.

— А где вы были вчера вечером?

— Здесь, в отеле. — Готенбах посмотрел на часы. — Хотя завтра воскресенье, у меня очень напряжённый день…

— У меня тоже. И если я установлю, что вчера вечером вас в отеле не было, то завтрашний день станет для вас ещё и очень неприятным.

Расставшись с переводчиком, Симош спустился вниз, подошёл к столику администратора и стал ждать, когда он сможет поговорить с серьёзной блондинкой, котор;ан столь официально записала просьбу Готенбаха разбудить его.

— Мне нужна справка, — начал он. — Когда конкретно господин Готенбах ушёл вчера вечером из гостиницы?

— Мы не следим за проживающими у нас. — Взгляд блондинки был неприветлив.

— Жаль. По крайней мере в данном случае. Он протянул ей своё удостоверение. Она мельком посмотрела.

— Я вечером не работала.

— Опять жаль. Никто не мог бы сообщить мне что-нибудь о времяпрепровождении Готенбаха в последние дни?

Следовало установить, был ли переводчик на садовом участке своего шурина вечером в день убийства или нет. Если был, то нужно его попросить описать последние недели и дни его сестры, её отчаяние, нужно, чтобы он заговорил о моральной вине Олафа Люка в её. смерти. Тогда какой-нибудь фразой, необдуманным словом он наверняка выдаст себя. Если, конечно, он убийца.

7

Сон — предатель. На лице спящего Симоша можно было прочесть то, в чём старший лейтенант никогда бы не сознался, — тяжесть усилий, затраченных в течение напряжённого рабочего дня, и отвратительные переживания. Он задремал в кресле. Жена провела рукой по его волосам, и он проснулся.

— Девочка моя! — Симош протёр глаза и зевнул. — Я сегодня чудесно провёл время. Был на берегу Эльбы, на садовом участке, где цветёт осенний безвременник, выпил кофе с одной пожилой дамой, затем побывал в баре и поднялся с господином в его гостиничный номер.

Кристина рассмеялась:

— Столько развлечений, как у тебя на твоей работе, у других людей не бывает даже вовремя отпуска.

С утра в понедельник Симош поручил одному из сотрудников проверить ещё раз алиби Готенбаха, его образ жизни и финансовое положение. Потом позвонил криминалисту. Нужно как можно быстрее исследовать ботинки Дирка Кройцмана. Однако криминалист оказался на совещании.

Симош разочарованно положил телефонную трубку на аппарат, и тут в кабинет вошёл лейтенант Ольбрихт.

— С добрым утром, шеф, — сказал лейтенант весело.

— О том, что оно доброе, не может быть и речи. Да и вообще утро уже кончается. Где это вы пропадали?

— У прекрасной Аннерозе, Я потратил полвоскресенья на её поиски. Это та самая дама, которая оставила на участке Люка безупречные отпечатки подошв обуви тридцать девятого размера. Она сейчас ждёт у двери, когда мы её допросим.

— Сначала доложите, что вы о ней узнали.

— Пять лет назад она была любовницей Рандольфа, соседа Люка по садовому участку. Замужем, работает в садоводческом управлении, имеет четырёхлетнего сына. Семья на вид крепкая, репутация хорошая, претензий по работе нет.

— Что значит — на вид крепкая?

— Это значит, что она замужем уже больше восьми лет, а любовницей Рандольфа была пять лет назад, — пояснил Ольбрихт и добавил: — Такое случается в этом грешном мире.

— Вы разговаривали с Рандольфом?

— Да. Он отрицает, что знаком с прекрасной Аннерозе. «Ты имеешь дело не с шутом гороховым», — сказал я себе и ему тоже. Вот так. Под конец он сознался, но утверждает, что уже пять лет ни разу не видел её. Тут он непоколебим, просто категоричен. Я уверен, лжёт.

— Как фамилия Аннерозе?

— Зайффарт.

— Она знает, о чём я собираюсь с ней говорить?

— Ну, если ей подсказала нечистая совесть…

— Хорошо. Давайте её сюда.

Зацепившись рукавом за ручку двери и тихо, но очень неприлично выругавшись, Ольбрихт пригласил фрау Зайффарт в кабинет и придвинул ей стул:

— Пожалуйста, садитесь.

Симош представился, а лейтенант подошёл к окну, облокотился о тёплые батареи центрального отопления и вытащил пачку сигарет.

— Не желаете?

Фрау Зайффарт покачала головой. Взгляд её был насторожённым. Выглядела она лет на тридцать с небольшим. Крупная, спортивного вида женщина с коротко постриженными тёмно-русыми волосами. Чувствовалась в ней какая-то сила.

— Мы пригласили вас сюда, — начал Симош, — потому что нам нужна одна справка. Вы знаете некоего господина Люка?

— Нет, я не знаю никакого Люка, — ответила она спокойно.

— Я имею в виду соседа господина Рандольфа по даче.

— Никакого господина Рандольфа я тоже не знаю.

Хорошее начало! Симош молчал, ожидая, пока тишина в комнате станет мучительной. Как свидетельствовал его опыт, такое немое сидение напротив сбивало посетителей с толку, они начинали Нервничать, исправляли свои показания, вызванные укоризненным молчанием. Но. только не фрау Зайффарт. Она сидела совершенно безучастно, не обнаруживая ни малейших признаков волнения. И тут вклинился лейтенант:

— Это очень разочарует господина Рандольфа. Он не только хорошо помнит вас, но и охотно вспоминает.

— Ах, вот о ком идёт речь, — ответила фрау Зайффарт равнодушно. — Это было так давно, я уже успела забыть об этом знакомстве.

— В те давние времена вы бывали у него на даче и теперь наверняка вспомните, что фамилия его соседа Люк, — сказал Симош…

— Мы с ним не общались.

— Что же вам нужно было недавно на его садовом участке? Вечером, в темноте?

— Тут, должно быть, какая-то путаница. — Женщина невозмутимо посмотрела Симошу в лицо.

— Было бы лучше, фрау Зайффарт, если бы вы использовали свой шанс.

— Не понимаю.

— Шанс оправдаться. Зачем вы ходили на садовый участок Люка в тот вечер, когда его убили?

Она собрала все силы:

— Я об этом ничего не знала.

— Что ж, теперь знаете, поэтому должны понимать, почему я настаиваю на том, чтобы вы объяснили свои действия.

— Я не видела господина Люка много лет.

— Вы не помните фрау Бахман? Она спутала вас с фрау Люк и окликнула. Кроме того, нам удалось зафиксировать следы ваших туфель. Размер тридцать девять.

— Ведь это ваш размер обуви, не правда ли? — спросил между тем Ольбрихт. Она спокойно повернулась к нему и кивнула.

— Все имеющиеся у вас туфли мы сравним с отпечатками следов, — сказал Симош.

— Я думаю, это ни к чему, — улыбнулся Ольбрихт, глядя на ноги фрау Зайффарт. — Ведь те самые туфли на вас, не так ли?

— Да.

Симош отметил, что она лгала не просто ожесточённо, а сознательно и ловко. Пока имелась возможность, она неуклонно придерживалась своей версии. Следы обуви, зафиксированные полицией, серьёзное вещественное доказательство, оно вынудило её признать то, что нельзя опровергнуть.

— Что вам было нужно от Олафа Люка? — быстро спросил Симош.

— Ничего. Я ошиблась участком. Я шла к господину Рандольфу. — Её голос звучал совершенно естественно.

Симош сидел ошеломлённый. Прежде чем он смог что-либо Ответить, лейтенант подошёл к женщине и положил руку ей на плечо.

— Ну, тогда всё понятно, — сказал он весёлым голосом. — Вы по ошибке попали на участок Люка, он этим воспользовался и стал к вам приставать. Защищаясь, вы слишком сильно ударили его камнем по голове.

Она набросилась на Ольбрихта:

— Никто не может меня обвинять! Я его не убивала!

— Если вы наймёте хорошего адвоката, то, может быть, отделаетесь статьёй о необходимой обороне.

— Не прикасайтесь ко мне.! Вы не имеете права так со мной обращаться, в чём-то меня обвинять и задерживать!

— Мы ни в чём вас не обвиняем, — пояснил Ольбрихт. — Мы вас подозреваем, и наверняка не без 'оснований. — Он вопросительно взглянул на Симоша: — Вы оформите всё необходимое? Я тем временем доставлю её в тюрьму.

Симош кивнул, не торопясь достал из ящика стола формуляр. К сожалению, подумал он, её задержание не принесёт никакой пользы, если она по-прежнему будет лгать или отмалчиваться.

— Из-за одного лишь подозрения вы не имеете права сажать меня в тюрьму!

— Имею, — отрезал Симош. — Обстоятельства дают для этого основания.

— Мой ребёнок один дома, муж на работе.

— Когда речь идёт об убийстве, с этим можно не считаться.

— Речь идёт вовсе не об убийстве. Я… я приносила деньги господину Люку.

— Сколько? — спросил Симош равнодушно. — И за что?

— Двести марок. Он одолжил их господину Рандольфу.

Тут вмешался Ольбрихт.

— Лучше всего, если вы ещё раз всё обдумаете, притом здесь, у нас, — сказал он со вздохом. — Мы предоставим вам достаточно времени: целый день и целую ночь. Может быть, завтра утром вы всё вспомните.

Было ясно, что эта женщина многим рискует. То, что она пытается скрыть, похоже, имеет для неё большое значение. Вероятно, они с Люком заключили какую-то сделку, о которой знали только он и она, и теперь, когда, Люк мёртв, она не хочет открывать тайну. Может, она имеет отношение к махинациям с чековой книжкой? Что если Люк, каким-то образом втянул её в это дело, или она была его сообщницей? Может, они в тот вечер поссорились из-за денег? Тогда, конечно, речь должна идти о сумме не в две сотни.

— В расчётах между Люком и вами фигурировали гораздо более значительные суммы, — сказал старший лейтенант. — Однако мы не будем сейчас об этом говорить, если вы не хотите. Я сообщу вашему мужу или соседке, чтобы ваш сын не остался без присмотра.

— Но вам следует прежде всего проверить мои показания!

— Двести! — воскликнул Ольбрихт. — Милая моя фрау Зайффарт, зачем вы так безмерно уменьшаете?

— Затем… затем что это не имеет для вас никакого значения. Это не связано с убийством.

— Судить об этом позвольте нам самим.

— Вы напрасно тратите своё время. И моё.

— Почему вы принесли Люку деньги? — резко спросил Симош.

— Он шантажировал меня.

— Чем?

— Это мои личные дела.

— Сколько он у вас вымогал? — спросил Ольбрихт.

— Две тысячи. Я должна была вечером принести их ему на дачу.

— И что же?

— Я принесла.

Симош думал. Пять лет назад Она была любовницей Рандольфа! Не связано ли вымогательство Люка именно с этим? Однако невероятно, чтобы по такой причине у этой женщины можно было выманить две тысячи марок. Может быть, это новая уловка?

— Ну, вы отдали Люку деньги. Что же было дальше?

— Он положил их в железную банку. Там уже лежали какие-то деньги. Видимо, он многих обобрал таким образом. Я обозвала его мерзким мошенником.

— Он это стерпел?

— Даже рассмеялся.

— Дальше?

— Он погасил свет, чтобы меня никто не видел, и я в темноте спустилась в сад. По соседству открылось окно, и женский голос окликнул меня, назвав фрау Люк. Я испугалась, потому что фрау Люк примерно два года как умерла, и буквально бросилась бежать.

— Куда?

— К участку господина Рандольфа.

— Почему не на улицу?

— Мне хотелось побыстрей убраться с глаз этой жуткой особы, которая назвала меня фрау Люк.

Неожиданно Симош сказал:

— Идите домой.

Она в замешательстве посмотрела на него, встала и взяла из рук Ольбрихта свой жакет. Движения её были непринуждёнными. Покидая кабинет, она не сказала «до свидания», лишь кивнула в ответ на слова полицейских.

— Неприятная женщина, — буркнул Ольбрихт, едва за ней закрылась дверь. — Преподносит одну ложь за другой с таким спокойствием и наконец признаётся в том, что нам уже известно.

— Но что за всем этим скрывается? Она беспокоит меня. Прикажу понаблюдать за ней некоторое время. Когда вы вернётесь из Берлина, выясните, что она от нас скрывает. Вы собрали свою коллекцию фотопортретов?

Ольбрихт снял с вешалки пальто, надел его и похлопал по верхнему карману:

— Она у меня, так сказать, на сердце. Через полчаса наш гонщик стартует в Берлин:

Он хотел было выйти, но старший лейтенант остановил его.

— Минуточку. В каком вы опять виде? Уберите-ка руку с того места, где должна быть пришита пуговица.

— Она вчера вечером…

— Значит, в вашем распоряжении была целая ночь, чтобы пришить её. Быстро в секретариат! Пусть выручают из бедственного положения.

Ольбрихт с удивлением посмотрел на своего начальника, который, как всегда, был в безупречном костюме, кремовой рубашке и при галстуке.

— Не можете, что ли, быть немного понеряшливей, чтобы понимать нашего брата? — пробурчал он, выходя из комнаты.

8

На дворцовом острове в Кёпенике[20] царила осень. На озере Вайсензе берлинцы кормили лебедей и уток. В Панковер-парке много людей сидело в пальто на скамейках, подставив лица бледному осеннему солнцу.

Лейтенант Ольбрихт с удовольствием посидел бы в парке или покормил уток. Он был бы не прочь и погулять по Шлоссинзель[21] или по Алексу[22], посмотреть на торопливо снующих берлинцев с пакетами для покупок в руках и туристов, обвешанных фотоаппаратами. Однако ему нужно было в очередной почтамт — почтамт на Ратхаусштрассе. И опять неудача. Никто не мог вспомнить Олафа Люка, несколько дней назад снявшего здесь со счёта шесть тысяч. Лейтенант понял: чем крупнее и оживлённее почтамты, тем у него меньше шансов на то, что Люка вспомнят.

Ольбрихт брёл по Ратхаусштрассе. Пусть водитель немного подождёт. Откуда ему знать, сколько времени требуется для розыска? Само слово «почтамт» уже наводило на Ольбрихта грусть. Берлин — город почтамтов. И за полдня ему предстоит посетить все те, которые Олаф и его сообщник— а в том, что таковой имелся, лейтенант был твёрдо уверен — обобрали в течение двух дней, заполучив шестьдесят тысяч марок. Правда, у Люка дело шло медленнее, ведь ему приходилось притворяться, получать деньги, считать их. Ольбрихт же смело шёл вперёд, предъявляя удостоверение. Затем — короткая беседа с заведующим почтамтом и его служащими, которые в те дни работали. Некоторые вспомнили Люка. Такой бледный, с длинным лицом. Да, это он на фотографии. Запомнился ещё и тем, что очень радовался, когда получал свои несколько тысяч. Наверно, очень хотел что-то приобрести или погулять на славу. Но ни один из почтовых служащих ничего не мог сказать о людях, изображённых на других фотографиях, — их никто не видел. Люк подходил к кассе всегда один.

Ольбрихт зашёл в продовольственный магазин и изумился. Целая витрина сыра! Мягкий, твёрдый, круглый, колбасный, с дырочками и без дырочек. Даже французский. Когда у него была возможность купить такой сыр в Дрездене? В первый момент ему захотелось воспользоваться своим удостоверением, но, подумав, он вздохнул и встал в конец очереди.

— Сегодня дело идёт быстро, — сказала стоящая перед ним женщина, — очередь хорошо движется.

И это называется быстро? Ползёшь, как улитка. Но уже через четверть часа счастливый лейтенант выходил из магазина, неся в пакете сыр, топлёное сало и шипучку в таблетках. Это сулило приятный отдых. Кровяная колбаса, которую он глотает каждый вечер, может и подождать в холодильнике.

Он пробежал по пассажу. Справа дамская обувь, слева одежда. Ольбрихт бросал робкие взгляды на витрины с мужскими манекенами, которые были так же тщательно одеты, как его старший лейтенант. В каждой витрине по четыре-пять аккуратных начальников, уставивших неподвижный взгляд на Ольбрихта, который со спутавшимися на ветру волосами, с Пакетом покупок в руке и жирным пятном на рукаве проносится мимо них.

— Ну, — спросил водитель и посмотрел на пакет, — какие успехи?

— На почтамте никаких.

Они поехали в ювелирный магазин на Унтер ден Линден. Известно было, что Люк расплатился там чеком за покупку стоимостью немногим более тысячи марок.

Продавщица узнала его на фотографии, Люк пытался флиртовать с ней. А купил он дамское кольцо.

Ольбрихт захотел узнать о попытке флирта подробнее. Женщина гордо произнесла:

— Я ни на что не поддалась.

— Очень жаль, — искренне сказал Ольбрихт. — Вы могли бы оказать уголовной полиции неоценимую услугу.

Не обращая внимания на её замешательство — она никак не могла понять, следует ли ей оставаться серьёзной и официальной или подхватить шутливый тон Ольбрихта, — лейтенант задавал ей Один вопрос за другим и требовал на каждый из них ответа.

— Если он покупал дамское кольцо, откуда он знал размер?


… Продавщица посмотрела на свои пальцы и почувствовала лёгкое пожатие, когда Люк нежно потянул её руку через прилавок. Он надел ей дешёвенькое колечко.

— Какая удача! Оно подходит. У вас такие же изящные нежные пальчики, как у неё.

Она хотела вырвать руку, но он держал крепко.

— Пожалуйста, не кладите кольца на прилавок, продемонстрируйте их на своей руке, чтобы они выглядели естественно.

— Тогда мне следовало бы больше знать о вкусе вашей жены, — сказала продавщица, стараясь оставаться официальной.

— Моя жена умерла.

Затаённая скорбь в его голосе пробудила в пей сочувствие. Непроизвольно она ответила на его рукопожатие.

— Это кольцо для приятельницы одного знакомого. Юная девушка. Её вкус к подобным вещам ещё не определился. Посоветуйте мне.

Она улыбнулась:

— Мне нужны обе руки, чтобы достать шкатулку.

— Простите. — Люк улыбнулся в ответ. — Она красивая. Может, мне самому её пригласить? Но что же будет тогда делать он? Да и пристанища у него пока нет. Наверняка он надеется, что я о нём позабочусь.

Молодая женщина игриво шевелила пальцами, унизанными кольцами.

— Вот рубин, видите, как он светится? Или этот сапфир?

Люк хотел получше рассмотреть сапфир и нечаянно наткнулся на локоть покупательницы, стоявшей рядом с ним.

— Пардон.

— Ничего, — ответил глубокий, немного сиплый голос.

Люк оглянулся. Женщина была крупной, стройной, грудастой. Он не сумел скрыть восхищения.

— Вы не могли бы мне посоветовать?… — спросил он.

— Если девушка молодая, то не надо брать ничего слишком дорогого. Возьмите узенькое колечко с маленьким светлым камнем.

Продавщица сняла кольца с пальцев и положила их на бархатную подставку. Очарование, исходившее от Люка, пропало. Осталась продувная бестия, умеющая кружить головы нескольким женщинам одновременно.

— Здесь столько всего красивого! — Люк поочерёдно рассматривал то кольца, то обеих женщин. Выбрав золотое кольцо с нежным зелёным камнем, он обратился сразу к обеим: — Я ваш должник. Пожалуйста, будьте сегодня вечером моими гостьями. Я предложил бы ресторан при отеле «Штадт Берлин». Как раз я не один…

Продавщица взяла чек, сравнила его с данными в удостоверении Люка и отрезала:

— Что касается меня, то об этом не может быть и речи.

— Но… я прошу вас!

Не удостоив Люка взглядом, она стала обслуживать следующего покупателя.


— Мужчина должен знать, чего он хочет, — пояснила она Ольбрихту.

«Жаль, очень жаль», — подумал лейтенант, а вслух сказал:

— Правильно, абсолютно правильно! А как отреагировала На приглашение покупательница?

— Из магазина они ушли вместе. Удалось ли им договориться, вам придётся установить самому.

Хорошо бы. Эта женщина могла бы указать путь к сообщнику Люка.

— А покупательница, зачем она к вам приходила?

— Она приносила часы в починку.

— Вы наверняка записали её фамилию и адрес?

Ольбрихт стал считать про себя. «В четверг часы сданы в починку, сегодня среда. За одну неделю обычно их не успевают починить. Надеюсь, здесь с этим дело обстоит так же, как и везде».

— Илона Гёрнер, — ответила продавщица. Она держала копию квитанции. Проживает: Симон-Дах-штрассе, тринадцать.

Вот это денёк! Сыр, топлёное сало, шипучка и след к сообщнику Люка! Лейтенант выглядел таким счастливчиком, что продавщица нерешительно добавила:

— Теперь я также вспомнила, как она сказала, что не торопится с починкой часов, так как уезжает в отпуск…

Ольбрихт пулей вылетел из магазина, нашёл водителя, который успел уже припарковаться, и, садясь в машину, крикнул:

— Симон-Дах-штрассе, тринадцать! Быстро, как на пожар!

Ольбрихт нажал на кнопку звонка, отпустил, снова нажал. Он звонил

по-разному: давал то три коротких, один длинный, то два длинных, один короткий, наконец дал очень длинный звонок. Из соседней квартиры послышалось крепкое ругательство. Дверь распахнулась, показался мужчина лет семидесяти. Он никак не мог застегнуть свои брюки.

— С часу до трёх, — разбушевался он, зло глядя на Ольбрихта, — здесь тихий час! Да будет вам это известно! И не вынуждайте своим трезвоном старых людей вставать с дивана.

— Может, она тоже спит? — спросил Ольбрихт, бросив безнадёжный взгляд на дверную табличку «ИЛОНА ГЁРНЕР».

— Ещё и грубите, да? Вон отсюда, или я вызову…

Ольбрихт сунул ему под нос своё удостоверение.

— Ах вот оно что, — сказал старик смущённо — и с любопытством в голосе. — Наверно, что-нибудь натворили?

— Кто здесь ещё живёт?

— Её мать.

— Где же они?

— В Сочи, если в последнее время не было авиакатастроф. Я бы ни за что…

— Когда они уехали?

— В субботу.

— Не знаете, на сколько?

— На две недели. У меня их канарейка. — И добавил с упрёком: — Даже птица соблюдает тишину с часу до трёх.

— Вы не помните, на прошлой неделе, в четверг, были у фройлайн Гёрнер гости? Мужчины?

— Иногда к ней приходит её жених. Он тоже уехал в Сочи. Но на прошлой неделе он не приходил.

— А кто-нибудь другой?

— Старуха вышвырнула бы его в два счёта. — Старик ухмыльнулся. — Причём так, что я наверняка бы услышал.

Лейтенант вышел на улицу. Моросило. А в Сочи светит солнце. И по берегу моря гуляет фройлайн Илона, которая определённо знает то, что хотелось бы знать ему.

— Давай отбарабаним оставшиеся почтамты, — сказал он водителю.

С ближайшего телефона Ольбрихт звонил Симошу и передал описание кольца, которое Ол