КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно 

Корсиканские братья [Александр Дюма] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Александр Дюма КОРСИКАНСКИЕ БРАТЬЯ

I

В начале марта 1841 года я путешествовал по Корсике.

Нет ничего прекраснее и удобнее, чем путешествовать по Корсике: садитесь на судно в Тулоне и через двадцать часов вы уже в Аяччо или через двадцать четыре — в Бастии.

Там вы покупаете или нанимаете лошадь. Если нанимать, это обойдется вам в пять франков ежедневно, если покупать — придется выложить сто пятьдесят сразу. И пусть вас не смущает столь умеренная цена: эта лошадь, взятая ли внаем или купленная, способна, подобно той знаменитой лошади гасконца, что прыгнула с Нового моста в Сену, на такое, что не под силу ни Просперо, ни Наутилусу, этим героям скачек в Шантийи и на Марсовом поле.

Ей доступны такие тропинки, где сам Бальма надел бы шипы, и такие мосты, на которых Ориолю потребовался бы балансир.

Что касается путешественника, то ему остается лишь закрыть глаза и во всем положиться на животное: эти опасности его не беспокоят.

Добавим, что подобная лошадь может пройти повсюду и делать до пятнадцати льё каждый день, не требуя у вас ни питья, ни корма.

Время от времени, когда вы останавливаетесь, чтобы осмотреть старинный замок, построенный каким-нибудь сеньором, героем-вожаком из предания феодальных времен, или зарисовать старинную башню, воздвигнутую генуэзцами, ваша лошадь ощипывает кустарник, обдирает с дерева кору или слизывает мох со скал — и дело с концом.

С ночлегом и того проще: путешественник прибывает в деревню, проезжает вдоль всей главной улицы, выбирает подходящий дом и стучит в дверь. Через минуту на пороге появляется хозяин или хозяйка, приглашает путешественника спешиться, предлагает разделить с ним свой ужин и целиком распоряжаться их кроватью, если другой в доме нет. На следующий день гостя провожают до самой двери и благодарят за оказанное этому дому предпочтение.

О каком-либо вознаграждении не может быть и речи: хозяин оскорбится при одном упоминании об этом. Если в доме прислуживает молодая девушка, ей можно предложить какой-нибудь шейный платок, с помощью которого она соорудит себе живописную прическу, когда пойдет на праздник Кальви или Корте. Если прислуживает мужчина, он с радостью примет от вас кинжал или нож, которым он при встрече сможет убить своего врага.

Но при этом следует заранее осведомиться, не приходятся ли слуги, а такое иногда случается, родственниками хозяину, менее обласканными судьбою, чем он. Они ему помогают вести хозяйство, за что получают пищу, жилье и один или два пиастра в месяц.

И не думайте, что хозяева, на которых работают их внучатые племянники или кузены в пятнадцатом или двадцатом колене, будут из-за этого хуже обслужены. Нет, ничего подобного. Корсика — это французский департамент, но Корсике еще очень далеко до того, чтобы стать Францией.

О ворах здесь ничего не слышно; бандитов хватает, да, это так, но не следует путать одних с другими.

Смело отправляйтесь в Аяччо и в Бастию: с кошельком, набитым золотом и привязанным к ленчику вашего седла, вы пересечете весь остров без тени беспокойства; но лучше не рискуйте проехать из Оканы в Левако, если у вас есть враг, который объявил вам вендетту, — в этом случае я бы не поручился за вас уже на первых двух льё.

Я был на Корсике, как уже говорилось, в начале марта. Я приехал один, оставив Жадена в Риме.

Прибыв с острова Эльба, я сошел на берег в Бастии и купил лошадь за вышеупомянутую цену.

Посетив Корте и Аяччо, я теперь осматривал окрестности Сартена.

В тот день я ехал из Сартена в Соллакаро.

Расстояние было небольшим, льё двенадцать быть может; однако дорога была извилистой и пересекала один из главных отрогов гор, формирующих хребет всего острова, поэтому, боясь заблудиться в лесных зарослях, я взял проводника.

К пяти часам мы добрались до вершины холма, возвышающегося одновременно над Ольмето и Соллакаро.

Там мы немного передохнули.

— Где ваша милость желает остановиться? — спросил проводник.

Я взглянул вокруг: улицы селения хорошо просматривались и показались мне почти пустынными, лишь какие-то женщины изредка появлялись на них, но быстро проходили, озираясь вокруг.

В силу установившихся правил гостеприимства, о которых уже упоминалось, я мог выбирать любой из ста или ста двадцати домов, составляющих селение, и, поискав глазами жилище, где мне было бы уютнее всего, остановился на квадратном доме, построенном в виде крепости с машикулями перед окнами и над дверью.

Я впервые видел подобные домашние укрепления, но нужно сказать, что окрестности Сартена — это места, где царят законы вендетты.

— Вот и хорошо, — сказал мне проводник, посмотрев в направлении моей руки, — мы отправимся к госпоже Савилии де Франки. Ваша милость, ей-Богу, сделали неплохой выбор — видно, что вы человек опытный.

Не забудем отметить, что в этом восемьдесят шестом департаменте Франции обычно говорили на итальянском языке.

— Но не будет ли это неприличным, что я хочу попросить пристанища у женщины? — спросил я. — Если я правильно понял, этот дом принадлежит женщине.

— Конечно, но что неприличного в этом находит ваша милость? — ответил он удивленно.

— Может, эта женщина молода, — пояснил я, движимый чувством приличия или, может быть, самолюбием парижанина, — и, если я переночую в ее доме, это может ее скомпрометировать?

— Ее скомпрометировать? — повторил проводник, явно пытаясь понять смысл этого слова, которое я переделал на итальянский манер с обычной самоуверенностью, присущей нам, французам, когда случается говорить на иностранном языке.

— Ну, конечно! — продолжил я, начиная терять терпение. — Эта дама вдова, не правда ли?

— Да, ваше сиятельство.

— Ну и что, она примет у себя молодого мужчину?

В 1841 году мне было тридцать шесть с половиной лет и я еще называл себя молодым человеком.

— Примет ли она молодого человека? — повторил проводник. — А какая ей, собственно, разница, молодой вы или старый?

Я понял, что ничего не добьюсь, если буду расспрашивать подобным образом.

— Сколько лет госпоже Савилии? — спросил я.

— Сорок или около того.

— А! — откликнулся я скорее на свои собственные размышления. — Ну и замечательно. У нее, конечно, есть дети?

— Два сына, два славных молодых человека.

— Я их увижу?

— Вы увидите одного — того, что живет с ней.

— А другой?

— Другой живет в Париже.

— А сколько им лет?

— Двадцать один год.

— Обоим?

— Да, они близнецы.

— А чем они занимаются?

— Тот, что в Париже, будет адвокатом.

— А другой?

— Другой будет корсиканцем.

— Ну-ну, — сказал я, находя ответ довольно своеобразным, хотя он и был произнесен вполне естественным тоном, — ну хорошо, давайте пойдем в дом госпожи Савилии де Франки.

И мы отправились в дорогу.

Десять минут спустя мы вошли в селение.

Теперь стала заметна одна подробность, которую я не мог увидеть с вершины горы. Каждый дом был укреплен, как дом г-жи Савилии, только без машикулей; бедность их владельцев, конечно, не позволяла им иметь такие роскошные укрепления, просто окна изнутри были зашиты брусьями, оставляющими отверстия для ружей. В других домах окна были укреплены красным кирпичом.

Я спросил проводника, как называются эти бойницы; он ответил, что это , и из его ответа я понял, что вендетта на Корсике существовала еще до изобретения огнестрельного оружия.

Чем дальше мы продвигались по улицам, тем более селение приобретало пустынный и унылый вид.

Большинство домов, казалось, пережили осаду и были изрешечены пулями.

Иногда за этими бойницами мы видели сверкающие любопытные глаза, наблюдавшие, как мы проходили мимо, но различить, чьи это были глаза — мужские или женские, — было невозможно.

Мы подошли к дому, на который я указал проводнику. Он был действительно самым заметным в селении.

Поразило меня лишь одно: несмотря на то что дом был укреплен машикулями, в окнах не было ни брусьев, ни кирпичей, ни , лишь простые стекла, прикрывавшиеся на ночь деревянными ставнями.

Правда, эти ставни хранили следы прошлого: внимательный взгляд наблюдателя безошибочно распознавал в них пулевые отверстия. Но эти отверстия были старыми и появились здесь, вероятно, лет двенадцать тому назад.

Едва мой проводник постучал, как дверь открылась — но не робко и осторожно, не чуть-чуть, а настежь — и появился слуга…

Я не прав, говоря «слуга», нужно было бы сказать «мужчина».

Мужчину делает лакеем ливрея, а этот был одет в обычную бархатную куртку, короткие штаны из той же ткани и кожаные гетры. Штаны на талии были перетянуты поясом из пестрой шелковой ткани, из-за которого торчала рукоятка испанского ножа.

— Друг мой, — поинтересовался я, — не будет ли нескромным, если иностранец, никому не известный в Соллакаро, попросит пристанища у вашей хозяйки?

— Конечно, нет, ваше сиятельство, — ответил он, — это иностранец оказывает честь дому, выбрав его. Мария, — продолжал он, повернувшись в сторону служанки, показавшейся за ним, — предупредите госпожу Савилию, что французский путешественник просит его приютить.

Тем временем он спустился по крутой, как стремянка, лестнице из восьми ступенек, ведущей к входной двери, и взял повод моей лошади.

Я быстро спешился.

— Пусть ваше сиятельство ни о чем не беспокоится, — сказал он, — весь багаж отнесут в вашу комнату.

Я воспользовался этим милым приглашением к лености, одному из самых приятных удовольствий для путешественника.

II

Довольно легко одолев упомянутую лестницу, я вошел в помещение.

На повороте коридора я очутился лицом к лицу с высокой женщиной, одетой в черное.

Я понял, что эта тридцативосьми- или сорокалетняя женщина, сохранившая красоту, — хозяйка дома, и остановился перед ней.

— Сударыня, — обратился я к ней, поклонившись, — вы, наверное, считаете меня чересчур нескромным, но меня оправдывают местные обычаи и приглашение вашего слуги.

— Вы желанный гость для матери, — отвечала мне г-жа де Франки, — и, разумеется, будете желанным гостем для сына. С этой минуты, сударь, дом в вашем распоряжении, пользуйтесь им как своим собственным.

— Я прошу о приюте лишь на одну ночь, сударыня. Завтра утром, на рассвете, я уйду.

— Вы вольны поступать как вам будет удобно, сударь. Однако, я надеюсь, что вы измените свои планы и мы будем иметь честь принимать вас подольше.

Я снова поклонился.

— Мария, — продолжала г-жа де Франки, — проводите нашего гостя в комнату Луи. Сразу же разожгите огонь и принесите горячей воды. Извините, — сказала она, поворачиваясь в мою сторону, в то время как служанка собиралась выполнять ее указания, — я знаю, что первое, в чем нуждается усталый путешественник, — это вода и огонь. Идите за этой девушкой, сударь. Если вам что-либо потребуется, спросите у нее. Мы ужинаем через час, мой сын к тому времени вернется и, если вы его примете, будет рад пригласить вас к столу.

— Вы извините меня за мой костюм путешественника, сударыня?

— Да, сударь, — ответила она, улыбаясь, — но при условии, что вы в свою очередь извините нас за простоту приема.

Служанка пошла наверх.

Я последовал за ней, раскланявшись с хозяйкой.

Комната находилась на втором этаже и выходила во двор; из ее окна открывался вид на чудесный сад, заросший миртами и олеандрами; его пересекал извилистый очаровательный ручеек, впадавший в Тараво.

В глубине обзор был ограничен своеобразной изгородью из сосен, так близко стоящих друг к другу, что их можно было назвать забором. Как это принято в итальянских домах, стены комнаты были побелены известью и украшены фресками с пейзажами.

Я сразу же понял, что мне отвели комнату, которая принадлежала отсутствующему сыну, поскольку она была удобнее остальных.

И мне захотелось, пока Мария разжигала камин и готовила воду, осмотреть мою комнату и по обстановке составить представление о том, кто в ней жил.

Я сразу же стал осуществлять свой план, поворачиваясь на левой пятке вокруг самого себя, что позволило мне рассмотреть одну за другой различные вещи, окружавшие меня.

Меблировка была вполне современной, что в этой части острова, куда еще не дошла цивилизация, было признаком довольно редко встречающейся роскоши. Здесь стояли железная кровать с тремя матрасами и одной подушкой, а также диван, четыре кресла и шесть стульев, двойной книжный шкаф и письменный стол — все красного дерева и, очевидно, купленное в мастерской лучшего в Аяччо столяра.

Диван, кресла и стулья были обтянуты цветастым ситцем; шторы, висевшие на двух окнах, и покрывало на кровати были из такой же ткани.

Мой осмотр был в самом разгаре, когда Мария вышла, что позволило мне продолжить мои исследования.

Я открыл книжный шкаф и обнаружил сочинения всех наших великих поэтов: Корнеля, Расина, Мольера, Лафонтена, Ронсара, Виктора Гюго и Ламартина;

наших моралистов: Монтеня, Паскаля, Лабрюйера;

наших историков: Мезере, Шатобриана, Огюстена Тьерри;

наших ученых: Кювье, Бодана, Эли де Бомона.

Наконец, несколько томов с романами, среди которых я с определенной гордостью отметил мои «Путевые впечатления».

Я открыл один из ящиков письменного стола (в них торчали ключи).

Там я нашел заметки по истории Корсики, труды о том, что можно сделать, чтобы уничтожить вендетту, несколько французских стихотворений и итальянских сонетов — все в рукописях. Этого оказалось более чем достаточно, и я почувствовал, что нет необходимости продолжать мои изыскания, чтобы составить мнение о г-не Луи де Франки.

Этот молодой человек, должно быть, добр, прилежен; он сторонник французских преобразований и в Париж уехал с намерением получить профессию адвоката. Вступая на путь этой карьеры, он конечно же думал о будущем всего человечества.

Размышляя об этом, я переодевался.

Мой наряд, как я и говорил г-же де Франки, хотя и не был лишен своеобразной живописности, все же нуждался в некотором снисхождении.

Он состоял из черной бархатной куртки с прорезями на рукавах, чтобы можно было охладиться в жаркое время суток, а через эти прорези, сделанные на испанский лад, была выпущена шелковая полосатая рубашка; из бархатных брюк, заправленных от колена в испанские гетры, расшитые по бокам цветным шелком, и фетровой шляпы, которой можно было придать любую форму, в частности — форму сомбреро.

Я заканчивал надевать свой костюм (рекомендую его путешественникам как наиболее удобный из всех мне известных), когда дверь открылась и тот же самый человек, который впустил меня в дом, появился на пороге.

Он пришел объявить мне, что его молодой хозяин, г-н Люсьен де Франки сейчас только прибыл и просит меня — конечно, если я смогу принять его, — оказать ему честь засвидетельствовать мне свое почтение.

Я отвечал, что весь к услугам г-на Люсьена де Франки и сочту за честь принять его.

Минуту спустя я услышал быстрые шаги и сразу же оказался лицом к лицу с моим хозяином.

III

Это был, как и говорил мой проводник, молодой человек двадцати-двадцати одного года, черноглазый, загорелый, темноволосый, роста ниже среднего, но прекрасно сложенный.

Торопясь засвидетельствовать мне свое почтение, он поднялся не переодевшись. На нем был костюм для верховой езды: сюртук зеленого драпа с опоясывающей его сумкой для патронов, придававшей юноше почти военную выправку, штаны из серого сукна, обшитые изнутри юфтью, и сапоги со шпорами. Фуражка в стиле тех, что носят наши охотники в Африке, дополняла его костюм.

С одной стороны его патронной сумки висела дорожная фляга, с другой — пистолет.

Кроме того, в руке он держал английский карабин.

Несмотря на молодость моего хозяина, верхнюю губу которого едва прикрывали небольшие усики, во всем его облике было столько независимости и решительности, что это поразило меня.

Передо мной стоял человек, воспитанный для настоящей борьбы; привыкший жить в опасности, не бояться ее, но и не пренебрегать ею; серьезный, потому что держался особняком; спокойный, потому что ощущал свою силу.

Ему было достаточно одного взгляда, чтобы увидеть мои вещи, оружие, одежду — и ту, что я уже снял, и ту, что уже надел.

Его взгляд был быстрым и уверенным — взгляд человека, жизнь которого может зависеть от его наблюдательности.

— Извините меня, если я вам помешал, сударь, — сказал он мне, — но я пришел к вам с добрыми намерениями, чтобы узнать, не испытываете ли вы в чем-либо недостатка. Я всегда с определенным беспокойством встречаю прибывающих к нам с континента, ведь мы, корсиканцы, еще такие дикие, что просто трепещем, особенно при встрече с французами, оказывая свое исконное гостеприимство, которому вскоре суждено остаться, пожалуй, единственной традицией, полученной нами от отцов.

— Ваши опасения напрасны, сударь, — ответил я, — трудно вообразить себе что-либо лучше тех забот о путешественнике, что оказала мне госпожа де Франки; впрочем, — продолжил я, вновь осмотрев комнату, — уж конечно не здесь я мог бы жаловаться на ту пресловутую дикость, о которой вы вряд ли чистосердечно предупреждаете меня, и если бы я не видел из окон этой комнаты прекрасный пейзаж, то мог бы подумать, что нахожусь в квартире на Шоссе д’Антен.

— Да, — ответил молодой человек, — это было манией моего бедного брата Луи: ему нравилось жить на французский лад, но я сомневаюсь, что после Парижа это жалкое подобие цивилизации, оставленное им здесь, его удовлетворит так, как удовлетворяло до отъезда.

— А ваш брат давно покинул Корсику? — спросил я своего молодого собеседника.

— Десять месяцев назад, сударь.

— Вы думаете, он скоро приедет?

— О, не раньше чем через три или четыре года.

— Это слишком долгая разлука для двух братьев, без сомнения никогда прежде не расстававшихся!

— Да, и тем более для тех, что так любят друг друга, как мы.

— Он, конечно, приедет с вами повидаться до окончания учения?

— Вероятно; по крайней мере, он нам это обещал.

— Но, во всяком случае, вам ничто не мешает навестить его?

— Нет… я не выезжаю с Корсики.

Когда он произносил эту фразу, в интонации его звучала такая любовь к своей родине, что всему прочему миру оставалось лишь чувство презрения.

Я улыбнулся.

— Вам это кажется странным, — заметил он, в свою очередь улыбаясь, — что я не хочу покидать столь жалкую страну, как наша. Что поделаешь, я детище этого острова, как каменный дуб, как олеандр; мне необходима атмосфера, пропитанная запахами моря и горным воздухом. Мне необходимы стремительные потоки, которые нужно переходить, скалы, которые нужно преодолевать; леса, которые нужно обследовать; мне необходимо пространство, необходима свобода, и мне кажется, если бы меня перевезли в город, я бы умер там.

— Но неужели возможно столь разительное духовное различие между вами и вашим братом?

— И это при большом физическом сходстве, добавили бы вы, если бы видели его.

— Вы очень похожи?

— До такой степени, что, когда мы были детьми, мои отец и мать были вынуждены помечать нам одежду, чтобы отличить одного от другого.

— А когда выросли? — спросил я.

— Когда мы выросли, из-за разницы наших привычек мы стали немного различаться цветом лица, вот и все. Пребывая взаперти, склонясь над книгами и своими рисунками, мой брат стал очень бледным, в то время как я, наоборот, был всегда на воздухе, ходил по горам и равнинам и поэтому загорел.

— Я надеюсь, — сказал я ему, — что вы мне позволите убедиться в этой разнице, поручив что-либо передать господину Луи де Франки.

— О, конечно, с большим удовольствием, если вы хотите оказать мне любезность. Но, извините, я заметил, что вы уже намного опередили меня и переоделись, а через четверть часа будет ужин.

— И это из-за меня вам придется менять костюм?

— Если бы это было так, вам бы пришлось упрекать только самого себя, так как это вы подали мне пример; однако, поскольку я сейчас в костюме для верховой езды, мне необходимо переодеться в костюм горца. У меня есть дела после ужина, и сапоги со шпорами будут мне помехой.

— Вы уйдете после ужина? — спросил я.

— Да, — ответил он, — свидание…

Я улыбнулся.

— О! Не в том смысле, что вы подумали, это деловое свидание.

— Вы считаете меня столь самонадеянным, чтобы полагать, что у меня есть право на ваше доверие?

— Почему бы и нет? Нужно жить так, чтобы можно было громко и откровенно говорить о том, что делаешь. У меня никогда не было любовницы и никогда не будет. Если мой брат женится и у него будут дети, то, вероятно, я так и не женюсь, и, напротив, если у него не будет жены, то придется жениться мне: это надо будет сделать, иначе прекратится наш род. Я вам уже говорил, — добавил он, смеясь, — что я настоящий дикарь, к тому же родился на сто лет позже, чем следовало. Но я продолжаю болтать как сорока и не успею вовремя подготовиться к ужину.

— Но мы можем и дальше разговаривать, — заметил я, — ведь ваша комната напротив этой? Оставьте дверь открытой, и мы будем беседовать.

— Мы сделаем лучше: заходите ко мне и, пока я буду переодеваться в туалетной комнате, посмотрите мою коллекцию — мне показалось, что вы любитель оружия, — там есть несколько предметов, имеющих ценность, разумеется историческую.

IV

Это предложение вполне отвечало моему желанию сравнить комнаты двух братьев, и я его принял. Я поспешил последовать за своим хозяином, и он, открыв дверь в свои покои, прошел впереди меня, показывая дорогу.

Мне показалось, что я попал в настоящий арсенал.

Там стояла мебель, изготовленная в XV и XVI веках: резная кровать под балдахином, который поддерживали внушительные витые колонны, была задрапирована зеленым дамастом с золотыми цветами; занавеси на окнах были из той же материи; стены были покрыты испанской кожей, и везде, где только возможно, находились военные трофеи, старинные и современные.

Трудно было ошибиться в предпочтениях того, кто жил в этой комнате: они были настолько воинственными, насколько мирными были наклонности его брата.

— Обратите внимание, — сказал он мне, проходя в туалетную комнату, — вас окружают три столетия: смотрите! А я теперь переоденусь в костюм горца, ведь я говорил вам, что сразу после ужина мне нужно будет уйти.

— А где среди этих мечей, этих аркебуз и этих кинжалов то историческое оружие, о котором вы говорили?

— Их там три; начнем по порядку. Поищите у изголовья моей кровати кинжал — он висит отдельно, у него большая чашка эфеса и набалдашник, образующий печать.

— Я нашел его. И что?

— Это кинжал Сампьетро.

— Знаменитого Сампьетро, того, кто убил Ванину?

— Не убил, а умертвил!

— Мне кажется, это одно и то же.

— Во всем мире, может быть, да, но не на Корсике.

— А этот кинжал подлинный?

— Посмотрите, на нем есть герб Сампьетро, только там еще нет французской лилии, вы, наверное, знаете, что Сампьетро разрешили изображать этот цветок на его гербе только после осады Перпиньяна.

— Нет, я не знал этих подробностей. И как этот кинжал стал вашей собственностью?

— О! Он в нашей семье уже триста лет. Его отдал Наполеону де Франки сам Сампьетро.

— И вы знаете при каких обстоятельствах?

— Да. Сампьетро и мой пращур попали в засаду генуэзцев и защищались как львы. У Сампьетро упал с головы шлем, и генуэзский всадник уже хотел опустить на нее палицу, когда мой предок вонзил ему кинжал в самое уязвимое место под кирасой. Всадник, почувствовав, что его ранили, пришпорил лошадь и скрылся, унося с собой кинжал Наполеона, так глубоко вошедший в рану, что генуэзец сам не мог его вытащить. И так как мой пращур, по-видимому, дорожил этим кинжалом и сожалел, что потерял его, Сампьетро отдал ему свой. Наполеон при этом ничего не потерял: как видите, это кинжал испанской работы и он может пронзить две сложенные вместе пятифранковые монеты.

— Можно мне попытаться это сделать?

— Конечно.

Я положил две монеты по пять франков на пол и с силой резко ударил по ним.

Люсьен меня не обманул.

Подняв кинжал, я увидел, что обе монеты, пробитые насквозь, остались на его острие.

— Ну-ну, — согласился я, — это действительно кинжал Сампьетро. Единственное, что меня удивляет, почему, имея подобное оружие, он воспользовался какой-то веревкой, чтобы убить свою жену.

— У него не было больше этого оружия, — объяснил мне Люсьен, — потому что он отдал его моему предку.

— Это справедливо.

— Сампьетро было более шестидесяти лет, когда он срочно вернулся из Константинополя в Экс, чтобы преподать миру важный урок: женщинам не следует вмешиваться в государственные дела.

Я кивнул в знак согласия и повесил кинжал на место.

— А теперь, — сказал я Люсьену, который все еще одевался, — когда кинжал Сампьетро находится на своем гвозде, перейдем к следующему экспонату.

— Вы видите два портрета, что висят рядом друг с другом?

— Да, Паоли и Наполеон…

— Так, хорошо, а рядом с портретом Паоли — шпага.

— Совершенно верно.

— Это его шпага.

— Шпага Паоли! Такая же подлинная, как кинжал Сампьетро?

— По крайней мере, как и кинжал, она попала к моим предкам, но к женщине, а не к мужчине.

— К женщине из вашего рода?

— Да. Вы, быть может, слышали об этой женщине, которая во время войны за независимость явилась к башне Соллакаро в сопровождении молодого человека.

— Нет, расскажите мне эту историю.

— О, она короткая.

— Тем более.

— У нас ведь нет времени на длинные разговоры.

— Я слушаю.

— Так вот, эта женщина и сопровождавший ее молодой человек явились к башне Соллакаро, желая поговорить с Паоли. Но, так как Паоли был занят и что-то писал, им не разрешили войти, и, поскольку женщина продолжала настаивать, двое часовых попытались их остановить. Тем временем Паоли, услышав шум, открыл дверь и спросил, что случилось.

«Это я, — сказала женщина, — мне надо с тобой поговорить».

«И что ты мне пришла сказать?»

«Я пришла сказать, что у меня было два сына. Я узнала вчера, что один был убит, защищая свою родину, и я проделала двадцать льё, чтобы привезти тебе другого».

— То, что вы рассказываете, похоже на сцену из жизни Спарты.

— Да, очень похоже.

— И кто была эта женщина?

— Она тоже принадлежала к моему роду. Паоли вытащил свою шпагу и отдал ей.

— Я вполне одобряю такую манеру просить прощения у женщины.

— Она была достойна и того и другого, не правда ли?

— Ну, а эта сабля?

— Именно она была у Бонапарта во время сражения у Пирамид.

— И без сомнения, она попала в вашу семью таким же образом, как кинжал и шпага?

— Точно так. После сражения Бонапарт отдал приказ моему деду, офицеру из отряда гидов, атаковать вместе с полсотней человек горстку мамлюков, которые все еще держались вокруг раненого предводителя. Мой дед повиновался: рассеял мамлюков и привел их главаря к первому консулу. Но, когда он хотел вложить саблю в ножны, клинок ее оказался настолько изрублен дамасскими саблями мамлюков, что уже не входил в ножны. И мой дед далеко отшвырнул саблю и ножны, так как они стали ненужными. Увидев это, Бонапарт отдал ему свою.

— Но, — возразил я, — на вашем месте я скорее предпочел бы иметь саблю деда, всю изрубленную, какой она была, чем хорошо сохранившуюся саблю главнокомандующего, совершенно целую и невредимую.

— Посмотрите на стену напротив, и вы ее там обнаружите. Первый консул ее подобрал, приказал сделать инкрустацию из бриллиантов на эфесе и с надписью, которую вы можете прочитать на клинке, переслал ее моей семье.

Действительно, между двумя окнами висел клинок, наполовину выдвинутый из ножен, куда он не мог больше войти, изрубленный и искривленный, с простой надписью: «Сражение у Пирамид.21 июля 1798 года».

В это мгновение слуга, встречавший меня и приходивший объявить, что прибыл его молодой хозяин, вновь появился на пороге.

— Ваше сиятельство, — сказал он, обращаясь к Люсьену, — госпожа де Франки сообщает вам, что ужин подан.

— Очень хорошо, Гриффо, — сказал молодой человек, — скажите моей матери, что мы спускаемся.

И он тотчас же вышел из кабинета, одетый, как и намеревался, в костюм горца, состоявший из бархатной куртки, коротких штанов и гетр. От его прежнего костюма остался только патронташ, опоясывавший талию.

Он застал меня за рассматриванием двух карабинов, висящих один напротив другого; на рукоятке каждого была выгравирована дата: «21 сентября 1819 года, одиннадцать утра».

— А эти карабины, — спросил я, — тоже имеют историческую ценность?

— Да, — ответил он, — по крайней мере, для нас. Один из них принадлежал моему отцу.

Он остановился.

— А другой? — спросил я.

— Другой, — улыбнулся он, — другой принадлежал моей матери. Но давайте спускаться, вы же знаете, что нас ждут.

И, пройдя вперед, чтобы указывать дорогу, он сделал мне знак следовать за ним.

V

Признаюсь, я спускался, заинтригованный последней фразой Люсьена: «Другой принадлежал моей матери».

Это заставило меня посмотреть на г-жу де Франки внимательнее, чем я это сделал при первой встрече.

Сын, войдя в столовую, почтительно поцеловал ей руку, и она приняла этот знак уважения с достоинством королевы.

— Матушка, простите, что я заставил вас ждать, — сказал он.

— Во всяком случае, это произошло по моей вине, сударыня, — вмешался я, поклонившись, — господин Люсьен показывал мне такие любопытные вещи, что из-за моих бесчисленных вопросов он был вынужден задержаться.

— Успокойтесь, — сказала она, — я только что спустилась, но, — продолжила она, обращаясь к сыну, — я торопилась тебя увидеть, чтобы расспросить о Луи.

— Ваш сын болен? — спросил я г-жу де Франки.

— Люсьен этого опасается, — сказала она.

— Вы получили письмо от вашего брата? — спросил я.

— Нет, — ответил он, — и это-то меня беспокоит.

— Но почему вы решили, что он болеет?

— Потому что последние дни мне самому было не по себе.

— Извините за бесконечные вопросы, но это не объясняет мне…

— Вы разве не знаете, что мы близнецы?

— Да, знаю, мой проводник сказал мне об этом.

— А вам неизвестно, что, когда мы родились, у нас были сросшиеся ребра?

— Нет, я этого не знал.

— Так вот, потребовался удар скальпеля, чтобы нас разделить, вследствие этого, даже находясь вдали друг от друга, как сейчас, мы ощущаем, что у нас одна плоть, будь то в физическом или духовном смысле. Один из нас невольно чувствует то, что испытывает другой. А в эти дни без какой-либо причины я печален, мрачен и угрюм. Я ощущаю ужасную тоску: очевидно, мой брат переживает глубокое горе.

Я с удивлением рассматривал молодого человека, который говорил нечто странное и, казалось, не сомневался в достоверности этого. Впрочем, его мать, по-видимому, испытывала те же чувства.

Госпожа де Франки печально улыбнулась и сказала:

— Те, кого нет с нами, — в руках Господних. Главное — ты уверен, что он жив.

— Если бы он был мертв, — спокойно произнес Люсьен, — я бы это знал.

— И ты бы, конечно, сказал мне об этом, мой мальчик?

— Да, сразу же, я вам это обещаю, матушка.

— Хорошо… Извините, сударь, — продолжала она, поворачиваясь ко мне, — что я не смогла сдержать перед вами свои материнские переживания, ведь дело не только в том, что Луи и Люсьен мои сыновья, они последние в нашем роду… Присаживайтесь справа от меня… Люсьен, а ты садись вон там.

И она указала молодому человеку на свободное место слева.

Мы устроились за длинным столом; на его противоположном конце было накрыто еще на шесть персон. Это было предназначено для тех, кого называют на Корсике «семьей», то есть для тех лиц, что в больших домах по положению находятся между хозяевами и слугами.

Трапеза была обильной и сытной.

Но, признаюсь, просто умирая от голода, я, однако, погрузился в свои мысли и довольствовался лишь тем, что насыщался, не в силах смаковать и получать наслаждение от гастрономических изысков.

И действительно, мне показалось, что, попав в этот дом, я очутился в таинственном мире, напоминающем сказку.

Кто она, эта женщина, у которой, как у солдата, было свое оружие?

Кто он, этот человек, который испытывает те же страдания, что и его брат, находящийся за триста льё от него?

Кто эта мать, которая заставляет своего сына поклясться, что он обязательно тут же скажет ей, если узнает о смерти ее второго сына?

Все это, должен сознаться, давало мне немало пищи для размышлений.

Между тем я заметил, что мое молчание затянулось и стало уже неприличным; я поднял голову и тряхнул ею, как бы отбрасывая все свои мысли.

Мать и сын тотчас же обернулись, думая, что я хочу присоединиться к разговору.

— Значит, вы решились приехать на Корсику? — произнес Люсьен так, как будто возобновил прерванный разговор.

— Да. Видите ли, у меня уже давно было это намерение, и вот теперь, наконец, я его осуществил.

— По-моему, вы правильно сделали: пока еще не слишком поздно, потому что через несколько лет при теперешнем планомерном вторжении французских вкусов и нравов те, кто приедет сюда, чтобы увидеть Корсику, больше ее здесь не найдут.

— Во всяком случае, если древний национальный дух отступит перед цивилизацией и укроется в каких-то уголках острова, то это будет, конечно, в провинции Сартен и долине Тараво.

— Вы так думаете? — спросил молодой человек, улыбаясь.

— Но мне кажется, что все окружающее меня здесь и увиденное мною — это прекрасная и достойная картина старых корсиканских обычаев.

— Да, но, тем не менее, в этом самом доме с зубцами и машикулями, где мы с матерью храним четырехсотлетние традиции семьи, французский дух отыскал моего брата, отнял его у нас и отправил в Париж, откуда он к нам вернется адвокатом. Он будет жить в Аяччо, вместо того чтобы оставаться в доме своих предков; он будет защищать кого-то в суде; если у него хватит таланта, он, возможно, будет именоваться королевским прокурором; тогда он будет преследовать несчастных, кого-нибудь, как говорят у нас, и перестанет отличать тех, кто вершит правосудие, от простых убийц, как это вы сами недавно сделали; будет требовать от имени закона головы тех, кто, должно быть, совершил то, что их отцы сочли бы за бесчестье не сделать; он подменит Божий суд людским и однажды, приготовив чью-нибудь голову для палача, поверит, что служил стране и принес свой камень для храма цивилизации… как говорит наш префект… О Боже мой, Боже мой!

И молодой человек поднял глаза к небу, как, должно быть, некогда это сделал Ганнибал после битвы у Замы.

— Но, — возразил я ему, — вы же видите, что Господь хотел все уравновесить и поэтому, сделав вашего брата последователем новых принципов, вас сотворил приверженцем старых обычаев.

— Но кто меня убедит, что мой брат не последует примеру своего дяди, вместо того чтобы последовать моему примеру? Да и окажусь ли я сам достойным рода де Франки?

— Вы? — удивленно воскликнул я.

— Да, Боже мой, я. Хотите, я вам скажу, что́ вы приехали искать в провинции Сартен?

— Говорите.

— Вы приехали сюда охваченный любопытством светского человека, художника или поэта, ведь я не знаю, кто вы, и не спрашиваю вас об этом: вы сами нам это скажете, покидая нас, если захотите, или сохраните молчание; вы наш гость и абсолютно свободны… Итак, вы приехали в надежде увидеть какую-нибудь деревню, охваченную вендеттой, познакомиться с каким-нибудь колоритным бандитом, наподобие описанного господином Мериме в «Коломбе».

— Но мне кажется, я здесь не так уж не вовремя, — ответил я. — Или я плохо рассмотрел, или ваш дом — единственный в селении, который не укреплен.

— Это доказывает, что я тоже начал отступать от традиций; мой отец, дед, мои самые древние предки приняли бы участие в одной из враждующих группировок в нашем селении: вот уже десять лет они борются между собой. И знаете, какую роль я отвел себе здесь, среди ружейных выстрелов, ударов стилетов и кинжалов? Я третейский судья. Вы приехали в провинцию Сартен, чтобы увидеть бандитов, не так ли? Вот и хорошо, пойдемте со мной сегодня вечером, я вам покажу одного из них.

— Как! Вы позволите мне сопровождать вас?

— О Боже, если это вас позабавит, все будет зависеть только от вас.

— Отлично! Я с большим удовольствием соглашаюсь.

— Наш гость очень устал, — сказала г-жа де Франки, бросив взгляд на сына; казалось, она разделяла чувство стыда, которое он испытывал, видя, как приходит в упадок Корсика.

— Нет, матушка, нет, напротив, нужно чтобы наш гость пошел со мной, и, если в каком-нибудь парижском салоне при нем заговорят об этой ужасной вендетте и об этих беспощадных корсиканских бандитах, которыми все еще пугают маленьких детей в Бастии и Аяччо, он, по крайней мере, сможет пожать плечами и сказать, что же это такое на самом деле.

— А по какой причине началась эта грандиозная ссора, которая, насколько я могу судить из того, что вы мне сказали, готова прекратиться?

— О! — воскликнул Люсьен. — Разве имеет значение причина, вызвавшая ссору. Важно то, к чему она приводит. Ведь если человек умирает даже из-за пустяка — от укуса пролетевшей мухи, например, — все равно он мертв.

Я видел, что Люсьен не решается сказать мне о причине этой ужасной войны, что вот уже десять лет опустошает селение Соллакаро.

Но чем дольше он молчал, тем настойчивее становился я, продолжая допытываться:

— Однако у этой распри была какая-то причина. Это тайна?

— Боже мой, нет. Все это началось между семьями Орланди и Колона.

— Почему?

— Потому что однажды курица сбежала с птичьего двора Орланди и перелетела во двор Колона.

Орланди потребовали свою курицу, Колона настаивали, что это была их курица.

Орланди угрожали Колона, что отведут их к мировому судье и заставят присягнуть там.

Но старушка-мать, державшая в руках курицу, свернула ей шею и бросила ее в лицо своей соседки: «Если она твоя, на тебе, жри ее!»

Тогда один из Орланди поднял курицу за лапы и хотел ударить старушку, бросившую ее в лицо его сестры. Но в то мгновение, когда он готов был сделать это, мужчина из семьи Колона, у которого, к несчастью, было заряжено ружье, выстрелил в упор и убил своего соседа.

— И сколько жизней унесла эта ссора?

— Уже девять убитых.

— И все это из-за несчастной курицы, ценой в двенадцать су.

— Несомненно, но я вам уже говорил, важен не повод ссоры, а то, к чему она приводит.

— И так как уже есть девять убитых, то нужно, чтобы был и десятый?

— Но вы видите… что нет, — ответил Люсьен, — поскольку я выступаю в качестве третейского судьи.

— И конечно, по просьбе одной из двух семей?

— Да нет же, это из-за моего брата: с ним по этому поводу разговаривал министр юстиции. Интересно, какого черта они там в Париже вмешиваются в то, что происходит в какой-то несчастной деревне на Корсике. Префект пошутил, написав в Париж, что, если я захотел бы произнести хоть слово, все это закончилось бы как водевиль: свадьбой и куплетами для публики. Поэтому там обратились к моему брату, а тот сразу воспользовался случаем и написал мне, что поручился за меня. Что ж вы хотите! — добавил молодой человек, поднимая голову. — Никто не может сказать, что один из де Франки поручился словом за своего брата, а брат не выполнил взятого обязательства.

— И вы должны все уладить?

— Боюсь, что так.

— И сегодня вечером мы увидим главу одной из двух группировок?

— Совершенно верно. Прошлой ночью я встречался с противоположной стороной.

— Кому мы нанесем визит — Орланди или Колона?

— Орланди.

— А встреча назначена далеко отсюда?

— В руинах замка Винчентелло д’Истриа.

— Да, действительно… мне говорили, что эти руины находятся где-то в округе.

— Почти в одном льё отсюда.

— Таким образом, мы там будем через сорок пять минут.

— Если не раньше.

— Люсьен, — сказала г-жа де Франки, — обрати внимание, что ты говоришь только за себя. Тебе, родившемуся в горах, действительно потребуется минут сорок пять, не больше, но наш гость не сможет пройти той дорогой, которой ты рассчитываешь идти.

— Действительно, нам потребуется, по крайней мере, часа полтора.

— В таком случае, не следует терять время, — сказала г-жа де Франки, бросив взгляд на часы.

— Матушка, — проговорил Люсьен, — вы позволите нам покинуть вас?

Она протянула ему руку; молодой человек поцеловал ее с тем же уважением, что он выказал, когда мы пришли ужинать.

— Однако, — обратился ко мне Люсьен, — если вы предпочитаете спокойно закончить ваш ужин, подняться в свою комнату и согреть ноги, выкуривая сигару…

— Нет, нет! — закричал я. — К черту! Вы мне обещали бандита, так давайте!

— Хорошо. Возьмем ружья — и в дорогу!

Я вежливо распрощался с г-жой де Франки, и мы удалились в сопровождении Гриффо, освещавшего нам дорогу.

Наши приготовления не заняли много времени.

Я подвязался дорожным поясом, приготовленным перед отъездом из Парижа; на нем висел охотничий нож. В поясе были уложены с одной стороны порох, а с другой — пули.

Люсьен появился с патронташем, с ментоновской двустволкой и в остроконечной шляпе — шедевре вышивки (дело рук какой-нибудь Пенелопы из Соллакаро).

— Мне идти с вашим сиятельством? — спросил Гриффо.

— Нет, не нужно, — ответил Люсьен, — только спусти Диаманта: вполне возможно, что он поднимет несколько фазанов, а при такой яркой луне их можно подстрелить как днем.

Минуту спустя вокруг нас прыгала, взвизгивая от радости, крупная испанская ищейка.

Мы отошли шагов на десять от дома.

— Кстати, — сказал Люсьен, обернувшись к Гриффо, — предупреди в селении, что если они услышат выстрелы в горах, то пусть знают, что это стреляли мы.

— Будьте спокойны, ваше сиятельство.

— Без этого предупреждения, — пояснил Люсьен, — могут подумать, что ссоры возобновились, и вполне возможно, мы услышим, как наши выстрелы эхом отзовутся на улицах Соллакаро.

Мы сделали еще несколько шагов, затем повернули направо, в проулок, который вел прямо в горы.

VI

Хотя было самое начало марта, погода стояла прекрасная, можно даже сказать, что было жарко, если бы не освежающий чудесный бриз, доносивший до нас терпкий запах моря.

Из-за горы Канья взошла луна, чистая и сияющая. Я бы мог сказать, что она проливала потоки света на весь западный склон, делящий Корсику на две части и в какой-то степени образующий из одного острова две разные страны, все время если и не воюющие друг с другом, то, по меньшей мере, друг друга ненавидящие.

По мере того как мы взбирались все выше, а ущелья, где протекала Тараво, погружались в ночную тьму, в которой тщетно было бы пытаться что-либо разглядеть, перед нами открывалось раскинувшееся до горизонта Средиземное море, спокойное и похожее на огромное зеркало из полированной стали.

Некоторые звуки, свойственные ночи (обычно они либо тонут днем в других шумах, либо по-настоящему оживают лишь с наступлением темноты), теперь были отчетливо слышны. Они производили сильное впечатление — конечно, не на Люсьена, привычного к ним, а на меня, слышавшего их впервые, — вызывая во мне восторженное изумление и неутихающее возбуждение, порожденные безудержным любопытством ко всему, что я видел.

Добравшись до небольшой развилки, где дорога делилась на две: одна, по всей вероятности, огибала гору, а другая превращалась в едва заметную тропинку, которая почти отвесно шла вверх, — Люсьен остановился.

— У вас ноги привычны к горам? — спросил он.

— Ноги да, но не глаза.

— Значит ли это, что у вас бывают головокружения?

— Да, меня неудержимо тянет в бездну.

— В таком случае мы можем пойти по этой тропинке — там не будет пропастей, но нужно сказать, что это весьма нелегкий путь.

— О, трудная дорога меня не пугает.

— Тогда пойдем по тропинке, это сэкономит нам три четверти часа.

— Ну что же, пойдем по тропинке.

Люсьен пошел вперед через небольшую рощу каменного дуба, за ним последовал и я.

Диамант бежал в пятидесяти или шестидесяти шагах от нас, мелькая среди деревьев то справа, то слева и время от времени возвращаясь на тропинку, радостно помахивая хвостом, как бы объявляя нам, что мы можем без опаски, доверясь его инстинкту, спокойно продолжать наш путь.

Подобно лошадям наших полуаристократов (тех, кто днем биржевые маклеры, а вечером — светские львы), выполняющим двойную нагрузку — их используют и для верховой езды и запрягают в кабриолет, — Диамант был научен охотиться и за двуногими и за четырехногими, и за бандитами и за кабанами.

Чтобы не показаться совсем уж невежей относительно корсиканских обычаев, я поделился своими наблюдениями с Люсьеном.

— Вы ошибаетесь, — возразил он, — Диамант действительно охотится и за человеком и за зверем, но тот человек, за кем он охотится, совсем не бандит, это триединая порода — жандарм, вольтижёр и доброволец.

— Как, — спросил я, — неужели Диамант — собака бандита?

— Совершенно верно. Диамант принадлежал одному из Орланди, которому я иногда посылал хлеб, порох, пули и многое другое, в чем нуждаются скрывающиеся от властей бандиты. Этот человек был убит одним из Колона, а я на следующий день получил его собаку; она и раньше прибегала ко мне, поэтому мы так легко сдружились.

— Но мне кажется, сказал я, — что из окна своей комнаты или, точнее, из комнаты вашего брата я заметил другую собаку, не Диаманта?

— Да, это Бруско. Он такой же замечательный, как и Диамант. Только он мне достался от одного из Колона, убитого кем-то из Орланди. Поэтому, когда я иду навестить семейство Колона, я беру Бруско, а когда, напротив, у меня есть дело к Орланди, я выбираю Диаманта. Если же их выпустить, не дай Бог, одновременно, они загрызут друг друга. Дело в том, — продолжал Люсьен, горько улыбаясь, — что люди вполне могут помириться, прекратить вражду, даже причаститься одной облаткой, но их собаки никогда не будут есть из одной миски.

— Отлично, — ответил я, в свою очередь улыбаясь, — вот две истинно корсиканские собаки. Но мне кажется, что Диамант, как и подобает скромным натурам, скрылся от нашей похвалы: на протяжении всего разговора о нем мы его не видели.

— О, это не должно вас беспокоить, — сказал Люсьен, — я знаю, где он.

— И где он, если не секрет?

— Он около .

Я уже отважился на следующий вопрос, рискуя утомить своего собеседника, когда услышал какие-то завывания, такие печальные, такие жалобные и такие продолжительные, что я вздрогнул и остановился, схватив молодого человека за руку.

— Что это? — спросил я его.

— Ничего. Это плачет Диамант.

— А кого он оплакивает?

— Своего хозяина… Разве вы не понимаете, что собаки не люди и они не могут забыть тех, кто их любил?

— А, понятно, — сказал я.

Послышалось очередное завывание Диаманта, еще более продолжительное, более печальное и более жалобное, чем первое.

— Да, — продолжал я, — его хозяина убили, вы мне говорили об этом, и мы приближаемся к месту, где он был убит.

— Совершенно верно, Диамант нас покинул, чтобы пойти туда, к Муккио.

— Муккио — это что, могила?

— Да, так называется своеобразный памятник: каждый прохожий, бросая камень или ветку дерева, воздвигает его на могиле убитого. И в результате, вместо того чтобы опускаться, как другие могилы, под грузом такого великого нивелировщика, как время, могила жертвы все время растет, символизируя месть, которая должна жить и непрерывно расти в сердцах его ближайших родственников.

Вой раздался в третий раз, но на этот раз очень близко к нам, и я невольно содрогнулся, хотя мне теперь было ясно, что он означает.

И действительно, там, где тропинка поворачивала, в двадцати шагах от нас, белела куча камней, образующих пирамиду высотой четыре-пять футов. Это и был Муккио.

У подножия этого странного памятника сидел Диамант, вытянув шею и разинув пасть. Люсьен подобрал камень и, сняв шапку, приблизился к Муккио.

Я проделал то же самое.

Подойдя к пирамиде, он сломал ветку дуба, бросил сначала камень, а потом ветку и большим пальцем быстро перекрестился, как это обычно делают корсиканцы и как это в некоторых чрезвычайных обстоятельствах случалось делать даже Наполеону.

Я повторил за ним все до мелочей.

Затем мы возобновили путь, молчаливые и задумчивые.

Диамант остался сидеть у памятника.

Примерно минуты через две мы услышали последнее завывание и почти сразу же Диамант, опустив голову и хвост, все же решительно пробежал вперед, обогнав нас на сотню шагов, чтобы вновь приступить к своим обязанностям разведчика.

VII

Мы продвигались вперед; как и предупредил Люсьен, тропа становилась все более и более крутой.

Я повесил ружье через плечо, так как видел, что скоро мне понадобятся обе руки. Что касается моего проводника, то он продолжал идти с той же легкостью и, казалось, не замечал трудностей пути.

Мы несколько минут карабкались по скалам, хватаясь за лианы и корневища, и добрались до своего рода площадки, на которой возвышались разрушенные стены. Эти руины замка Винчентелло д’Истриа и были целью нашего путешествия.

Через пять минут — новый подъем, более трудный и более отвесный, чем первый. Люсьен, добравшись до последней площадки, подал мне руку и вытянул меня за собой.

— Ну-ну, — сказал он мне, — для парижанина вы неплохо справляетесь.

— Это потому, что тот парижанин, кому вы помогли сделать последний шаг, уже совершал несколько путешествий подобного рода.

— Действительно, — засмеялся Люсьен, — нет ли у вас недалеко от Парижа горы, которую называют Монмартр?

— Да, я это не отрицаю, но, кроме Монмартра, я поднимался также и на другие горы, которые называются Риги, Фолхорн, Гемми, Везувий, Стромболи, Этна.

— Ну, теперь, наоборот, вы будете меня презирать за то, что я никогда не поднимался ни на какие другие горы, кроме Ротондо. Как бы то ни было, мы добрались. Четыре столетия назад мои предки могли бы открыть ворота и сказать вам: «Добро пожаловать в наш замок». Сегодня их потомок указывает вам на этот пролом и говорит: «Добро пожаловать на наши руины».

— Значит, после смерти Винчентелло д’Истриа этот замок принадлежал вашей семье? — спросил я, возобновляя прерванный разговор.

— Нет, но еще до его рождения это было жилище одной из женщин нашего рода — известной Савилии, вдовы Люсьена де Франки.

— А не с этой ли женщиной произошла ужасная история, описанная у Филиппини?

— Да… Если бы сейчас был день, вы могли бы отсюда еще увидеть руины замка Валь, там жил синьор де Джудиче, столь же ненавидимый всеми, сколь она была любима, и столь же безобразный, сколь она была прекрасна. Он влюбился и, поскольку она не торопилась ответить взаимностью, предупредил ее, что, если она не даст согласие стать его женой в назначенное время, он захватит ее силой. Савилия сделала вид, что уступила, и пригласила Джудиче на обед. Он был вне себя от радости, совершенно забыв, что достиг этого желаемого результата угрозой, и откликнулся на приглашение, придя в сопровождении всего лишь нескольких слуг. За ними затворилась дверь, и через пять минут Джудиче был арестован и заперт в темнице.

Я прошел по дорожке, указанной мне Люсьеном, и очутился в подобии квадратного дворика.

Через образовавшиеся в крепостных стенах щели луна проливала на землю, усыпанную обломками, потоки света.

Остальная часть площади оставалась в тени: ее отбрасывали еще уцелевшие крепостные стены.

Люсьен достал часы.

— О, мы пришли на двадцать минут раньше назначенного срока, — сказал он. — Давайте сядем: вы, должно быть, устали.

Мы уселись или, точнее говоря, улеглись на каком-то пологом спуске, поросшем травой, лицом к большому пролому в стене.

— Но мне кажется, — обратился я к своему спутнику, — что вы мне не рассказали историю до конца.

— Да. Ну так вот, — продолжал свое повествование Люсьен, — каждое утро и вечер Савилия спускалась в темницу, где был заключен Джудиче, и там, отделенная от него лишь решеткой, раздевалась и представала перед пленником обнаженной.

«Джудиче, — говорила она ему, — как мужчина, столь безобразный, как ты, мог вообразить себе, что будет владеть всем этим?»

Такая пытка продолжалась три месяца, возобновляясь дважды в день. Но на исходе третьего месяца Джудиче удалось бежать с помощью соблазненной им горничной. Он вернулся со всеми своими вассалами, более многочисленными, чем вассалы Савилии. Они штурмом захватили замок. После того как Джудиче сам овладел Савилией, он запер ее голой в большой железной клетке, выставленной на развилке в лесу Бокка ди Чилачча; он сам предлагал ключ от этой клетки любому прохожему, кого привлекала ее красота. Через три дня после этого публичного глумления Савилия умерла.

— Да, но мне кажется, — заметил я, — ваши предки знали толк в мести, а их потомки, попросту убивая кого-то из ружья, кого-то ударом ножа, понемногу вырождаются.

— Не говоря уже о том, что они в конце концов вообще прекратят убивать друг друга. Но, по крайней мере, — сказал молодой человек, — этого не произошло в нашей семье. Двое сыновей Савилии, находившиеся в Аяччо под присмотром своего дяди, были воспитаны как настоящие корсиканцы и начали борьбу с потомками Джудиче. Эта война продолжалась четыре столетия, а кончилась лишь двадцать первого сентября тысяча восемьсот девятнадцатого года в одиннадцать часов утра, о чем вы могли прочитать на карабинах моего отца и матери.

— Действительно, я заметил эту надпись, но у меня не было времени расспросить о ней, потому что сразу после того, как я ее прочитал, мы спустились ужинать.

— Так вот, из семьи Джудиче в тысяча восемьсот девятнадцатом году осталось только два брата, а из семьи де Франки — только мой отец, женившийся на своей кузине. Через три месяца после этого Джудиче решили покончить с нами одним ударом. Один из братьев устроился в засаде на дороге из Ольмето, чтобы дождаться моего отца, который возвращался из Сартена, а в это время другой брат, воспользовавшись отсутствием хозяина, должен был захватить наш дом. Все было сделано по плану, но обернулось совсем по-другому, не так, как рассчитывали нападавшие. Мой отец, предупрежденный, был настороже. Моя мать, также предупрежденная, собрала наших пастухов; таким образом, ко времени этой двойной атаки каждый был готов к обороне: мой отец — на горе, моя мать — в теперешней моей комнате. Через пять минут после начала сражения оба брата Джудиче пали: один — сраженный моим отцом, другой — моей матерью. Увидев, как упал его враг, мой отец достал часы: ! Увидев побежденным своего противника, моя мать повернулась и посмотрела на часы: ! Все закончилось в одну и ту же минуту; Джудиче больше не существовало: их род был истреблен. Победившая семья Франки отныне могла спокойно жить, и, поскольку она достойно завершила свое участие в этой четырехсотлетней войне, более ни во что не вмешивалась. Мой отец лишь выгравировал дату и час этого знаменательного события на прикладе каждого из карабинов, из которых были сделаны решающие выстрелы, и повесил их по обе стороны от часов, на том самом месте, где вы их видели. Спустя семь месяцев моя мать родила двух близнецов: один из них — корсиканец Люсьен, к вашим услугам, а другой — филантроп Луи, его брат.



Едва лишь Люсьен закончил свой рассказ, я увидел, что на одну из освещенных луной частей площадки легли две тени — человека и собаки.

Это были тени бандита Орланди и нашего друга Диаманта.

Одновременно мы услышали, как в Соллакаро часы медленно отбивали девять ударов.

Метр Орланди придерживался, по всей вероятности, мнения Людовика XV: тот, как известно, считал, что точность — это вежливость королей.

Невозможно было быть более точным, чем этот король гор, которому Люсьен назначил встречу, когда пробьет девять.

Заметив его, мы оба поднялись.

VIII

— Вы не один, господин Люсьен? — спросил бандит.

— Пусть это вас не волнует, Орланди, этот господин — мой друг, он слышал о вас и захотел познакомиться с вами. Я не стал отказывать ему в этом удовольствии.

— Добро пожаловать к нам в провинцию, сударь, — проговорил бандит, поклонившись и сделав затем несколько шагов в нашу сторону.

Я поздоровался с ним как можно вежливее.

— Вы, наверное, уже давно пришли сюда? — спросил Орланди.

— Да, двадцать минут назад.

— Точно, я слышал голос Диаманта, когда он выл у Муккио, и уже прошло четверть часа, как он ко мне присоединился. Это доброе и верное животное, не так ли, господин Люсьен?

— Да, именно так, Орланди, доброе и верное, — ответил Люсьен, гладя Диаманта.

— Но если вы знали, что господин Люсьен здесь, — спросил я, — почему вы не пришли раньше?

— Потому что у нас встреча в девять, — ответил бандит, — и неправильно приходить как на четверть часа раньше, так и на четверть часа позже.

— Это упрек мне, Орланди? — поинтересовался, улыбаясь, Люсьен.

— Нет, сударь, у вас, возможно, для этого были причины, вы ведь не один и, вероятно, из-за друга нарушили свои привычки, ведь вы, господин Люсьен, пунктуальный человек, и я это знаю лучше, чем кто-либо другой, слава Богу! Вы, сударь, достаточно часто из-за меня беспокоитесь.

— Не стоит благодарить меня за это, Орланди, потому что этот раз, возможно, будет последним.

— Мы не могли бы перекинуться парой слов по этому поводу, господин Люсьен? — спросил бандит.

— Да, если хотите, идите за мной.

— Как прикажете…

Люсьен повернулся ко мне:

— Надеюсь, вы меня извините?

— О чем вы говорите, конечно!

Оба отошли и поднялись в пролом, откуда нас увидел Орланди. Они остановились там, выделяясь на фоне крепости в свете луны, как бы омывавшем контуры их темных силуэтов жидким серебром.

Теперь я мог рассмотреть Орланди более внимательно.

Это был высокий мужчина с длинной бородой, одетый почти так же, как и молодой де Франки, за исключением того, что его костюм носил следы постоянного проживания в лесу: колючего кустарника, через который ему неоднократно приходилось спасаться бегством, и земли, на которой он спал каждую ночь.

Я не мог знать, о чем они говорили, во-первых, потому что они были шагах в двадцати от меня, а во-вторых, потому что они говорили на корсиканском диалекте.

Но по их жестам я сразу понял, что бандит очень горячо опровергал доводы молодого человека, а тот приводил их со спокойствием, делающим честь той беспристрастности, с какой он вмешался в это дело.

В конце концов жестикуляция Орланди стала не такой быстрой, но более энергичной, речь его, кажется, не была уже такой напористой; он опустил голову и наконец через какое-то время протянул руку молодому человеку.

Совещание, по всей вероятности, закончилось, так как оба корсиканца вернулись ко мне.

— Мой дорогой гость, — сказал мне молодой человек, — Орланди хочет пожать вам руку, чтобы поблагодарить вас.

— За что? — спросил я.

— За желание быть одним из его поручителей. Я уже согласился от вашего имени.

— Если уж вы дали согласие за меня, то, наверное, понимаете, что я соглашусь, даже не зная, о чем идет речь.

Я протянул руку бандиту, и тот оказал мне честь, коснувшись ее кончиками пальцев.

— Таким образом, — продолжал Люсьен, — вы можете сказать моему брату, что все улажено, как того хотели в Париже, и что вы даже подписали контракт.

— Речь идет о свадьбе?

— Нет, пока нет, но, возможно, это произойдет.

Бандит высокомерно улыбнулся.

— Мир, потому что вы этого очень хотели, господин Люсьен, — сказал он, — но не союз: до предательства еще не дошло.

— Нет, — сказал Люсьен, — это будет решено, по всей вероятности, в будущем. Но давайте поговорим о другом. Вы ничего не слышали в то время, когда я разговаривал с Орланди?

— Вы имеете в виду то, о чем вы говорили?

— Нет, я имею в виду то, о чем говорил фазан недалеко отсюда.

— Действительно, мне показалось, что я слышал кудахтанье, но подумал, что ошибся.

— Вы не ошиблись; есть один петух: он сидит на большом каштане, господин Люсьен, в ста шагах отсюда. Я его слышал, проходя мимо.

— Ну и хорошо, — улыбнулся Люсьен, — его нужно завтра съесть.

— Я бы его уже снял, — сказал Орланди, — если бы не опасался, как бы в селении не подумали, что я стреляю совсем не по фазану.

— Я это предусмотрел, — заметил Люсьен. — Кстати, — добавил он, поворачиваясь ко мне и вскидывая на плечо свое ружье, которое он только что зарядил, — окажите честь.

— Минуту! Я не настолько уверен в своем выстреле, как вы, а мне очень хочется съесть свою часть этого фазана, поэтому стреляйте вы.

— Конечно, — согласился Люсьен, — у вас нет привычки, как у нас, охотиться ночью, и вы, конечно, выстрелите слишком низко. Однако, если вам нечем будет заняться завтра днем, вы сможете взять реванш.

IX

Мы вышли из развалин со стороны, противоположной той, откуда входили; Люсьен шел впереди.

Когда мы оказались в кустарнике, фазан обнаружил себя, вновь начав кудахтать.

Он был примерно в восьмидесяти шагах от нас или чуть ближе, скрытый в ветвях каштана, подходы к которому были затруднены растущим всюду густым кустарником.

— Как же вы к нему подойдете, чтобы он вас не услышал? — спросил я Люсьена. — Мне кажется, это нелегко сделать.

— Да, — отвечал он мне, — и если бы я только смог его увидеть, я застрелил бы его отсюда.

— Как это отсюда? Ваше ружье может убить фазана с восьмидесяти шагов?

— Дробью — нет, а пулей — да.

— А, пулей!.. Можете не продолжать, это совсем другое дело. И вы правильно сделали, что взяли на себя выстрел.

— Вы хотите его увидеть? — спросил Орланди.

— Да, — ответил Люсьен, — признаюсь, это доставило бы мне удовольствие.

— Тогда подождите.

И Орланди принялся подражать кудахтанью курочки фазана.

Почти сразу же, не видя фазана, мы заметили движение в листве каштана. Фазан поднимался с ветки на ветку, отвечая своим кудахтаньем на призывы Орланди.

Наконец он появился на верхушке дерева и стал хорошо виден, выделяясь в неясной белизне неба.

Орланди замолк; фазан замер.

Люсьен сразу же снял ружье с плеча и, прицелясь, выстрелил.

Фазан упал вниз как ком.

— Ищи! — приказал Люсьен Диаманту.

Собака бросилась в кусты и скоро вернулась, держа фазана в зубах.

Пуля пробила птицу насквозь.

— Прекрасный выстрел, — сказал я, — не могу не выразить моего восхищения вами и вашим замечательным ружьем.

— О! В том, что я сделал, — возразил Люсьен, — моей заслуги меньше, чем вы думаете: один из стволов имеет нарезку и стреляет, как карабин.

— Неважно! Даже если это был выстрел из карабина, он заслуживает всяческих похвал.

— О! — воскликнул Орланди. — Из карабина господин Люсьен попадает с трехсот шагов в пятифранковую монету.

— А из пистолета вы стреляете так же хорошо, как из ружья?

— Ну, почти так же: с двадцати пяти шагов, целясь в лезвие ножа, шесть пуль из двенадцати я всегда разрежу.

Я снял шляпу, приветствуя Люсьена.

— А ваш брат, — спросил я его, — так же искусен?

— Мой брат? — переспросил он. — Бедный Луи! Он никогда не прикасался ни к пистолету, ни к ружью. И я все время опасаюсь, как бы в Париже не случилось с ним беды, потому что, будучи смелым человеком и желая поддержать честь нашей Корсики, он позволит себя убить.

И Люсьен опустил фазана в большой карман бархатной куртки.

— А теперь, — сказал он, — мой дорогой Орланди, до завтра.

— До завтра, господин Люсьен.

— Я знаю вашу точность; в десять часов вы, ваши друзья и родственники, будете в конце улицы, не так ли? Со стороны горы в этот же час на другом конце улицы будет находиться Колона также со своими родственниками и друзьями. Ну а мы будем на ступенях церкви.

— Договорились, господин Люсьен, спасибо за заботу. И вас, сударь, — продолжал Орланди, повернувшись в мою сторону, — я благодарю за оказанную честь.

И мы расстались, обменявшись приветствиями. Орланди скрылся в кустах, а мы вернулись на дорогу, ведущую в селение.

Диамант же оставался какое-то время между Орланди и нами, оглядываясь то направо, то налево. После короткого колебания он оказал нам честь, предпочтя нас.

Признаюсь, что, перебираясь через двойную гряду отвесных скал, о которых упоминалось выше, я испытывал некоторое беспокойство относительно того, как пройдет спуск: он, как известно, вообще намного труднее, чем подъем.

Я с нескрываемым удовольствием заметил, что Люсьен, без сомнения догадываясь о моих мыслях, выбрал другую дорогу — не ту, по какой мы пришли.

Эта дорога имела еще одно преимущество — она давала возможность продолжить разговор, который, естественно, прерывался на трудных участках.

Итак, поскольку склон был пологим, а дорога легкой, я, не сделав и пятидесяти шагов, приступил к привычным расспросам.

— Итак, мир заключен? — спросил я.

— Да, и, как вы могли заметить, не без труда. В конце концов я объяснил Орланди, что Колона первыми заговорили о мире. А у них пять человек убитых, в то время как у Орланди всего четыре. Колона вчера согласились на примирение, а Орланди пошли на это лишь сегодня. К тому же Колона согласились принародно отдать живую курицу Орланди — эта уступка подтверждает, что они признают себя неправыми. Она и решила дело и заставила Орланди согласиться.

— И именно завтра должно произойти это трогательное примирение?

— Завтра, в десять часов. Вы, я полагаю, не слишком огорчены? Вы ведь надеялись увидеть вендетту!

Молодой человек совсем невесело рассмеялся:

— Ах, какая чудесная вещь — вендетта! На протяжении четырехсот лет на Корсике только о ней и говорят. А вы увидите примирение. Да, это явление гораздо более редкое, чем вендетта.

Я расхохотался.

— Вот видите, — сказал он мне, — вы смеетесь над нами, и вы правы: по правде говоря, мы странные люди.

— Нет, я смеюсь по другому поводу: над тем, как вы сердитесь на самого себя за то, что вам так хорошо удалось все уладить.

— Неужели? Да если бы вы могли понимать корсиканскую речь, вы бы восхитились моим красноречием. Вот приезжайте через десять лет и, будьте спокойны, все здесь будут говорить по-французски.

— Вы прекрасный адвокат.

— Да нет, вы же знаете, я третейский судья. Какого дьявола! Обязанность третейского судьи — примирять. Меня могут назначить третейским судьей даже между Богом и Сатаной, чтобы я попытался их примирить, хотя в глубине сердца я убежден, что, послушав меня, милосердный Господь сделает глупость.

Я заметил, что предмет беседы только раздражает моего спутника, а потому не возобновил прервавшегося разговора, и, поскольку, со своей стороны, Люсьен тоже не делал таких попыток, мы вернулись домой не обменявшись более ни словом.

X

Гриффо ждал нас.

Еще до того как хозяин обратился к нему, он пошарил в кармане его куртки и извлек оттуда фазана (он услышал выстрел и узнал его).

Госпожа де Франки еще не спала, она лишь ушла в свою комнату и попросила Гриффо передать сыну, чтобы он зашел к ней перед сном.

Молодой человек, осведомившись, не нужно ли мне чего-нибудь, и получив отрицательный ответ, попросил у меня разрешения подняться к матери.

Предоставив ему полную свободу, я поднялся в свою комнату.

Я вновь оглядел ее, довольный собой, ибо мои познания по части проведения аналогий не подвели меня, и я гордился тем, что разгадал характер Луи так же, как и характер Люсьена.

Я неторопливо разделся, взял томик «Восточных мотивов» Виктора Гюго из библиотеки будущего адвоката и, полный самоуважения, лег в постель.

В сотый раз перечитал я стихотворение Гюго «Небесный огонь», когда вдруг услышал шаги: кто-то поднимался по лестнице и затем остановился прямо у моей двери. Я понял, что это хозяин дома: он пришел с намерением пожелать мне спокойной ночи и, по всей вероятности, опасаясь, не уснул ли я, сомневался, стоит ли открывать дверь.

— Войдите, — проговорил я, откладывая книгу на ночной столик.

Так оно и было: дверь открылась и появился Люсьен.

— Извините, — сказал он мне, — но я подумал, что был все-таки недостаточно приветлив с вами сегодня вечером, и не хотел идти спать, не принеся своих извинений. Я пришел покаяться перед вами: у вас, вероятно, еще есть ко мне изрядное количество вопросов, поэтому я отдаю себя полностью в ваше распоряжение.

— Тысяча благодарностей, — ответил я. — Напротив, именно благодаря вашей любезности я узнал почти все, что хотел. Осталось лишь выяснить один вопрос, но я пообещал себе не спрашивать вас о нем.

— Почему?

— Потому что это будет действительно слишком нескромно. Однако я вас предупреждаю, не настаивайте, иначе я за себя не отвечаю.

— Ну хорошо, спрашивайте: нет ничего хуже неудовлетворенного любопытства, оно естественно порождает разные предположения. А из трех предположений по крайней мере два весьма невыгодны для того, о ком идет речь, и весьма далеки от истины.

— Успокойтесь, мои самые оскорбительные на ваш счет предположения сведутся к тому, что вы, вероятно, колдун.

Молодой человек рассмеялся.

— Черт! — сказал он. — Вы и из меня сделали любопытного, подобного себе. Говорите, я вас сам об этом прошу.

— Хорошо. Вы были весьма любезны и разъяснили все, что мне было неясно, кроме одной загадки. Вы мне показали прекрасное оружие с историческим прошлым, на которое я попросил бы у вас разрешение еще раз взглянуть перед отъездом…

— Итак, это первое…

— Вы мне объяснили, что означают эти надписи на прикладах двух карабинов.

— Это второе…

— Вы мне объяснили, как благодаря феномену вашего рождения вы испытываете, даже находясь в трехстах льё от вашего брата, те же чувства, что и он; без сомнения, и он остро чувствует ваши переживания.

— Это третье.

— Увидев, как вы мучаетесь от тревоги, вызванной тем, что с братом явно происходит что-то неприятное, госпожа де Франки взволнованно осведомилась у вас о том, жив ли ваш брат, и вы ответили: «Если бы он был мертв, я бы это знал».

— Да, верно, я так ответил.

— Пожалуйста, если только объяснение будет доступно непосвященному, объясните мне ваши слова, прошу вас.

По мере того как я говорил, лицо молодого человека принимало столь серьезное и значительное выражение, что последние слова я произнес нерешительно.

И после того как я замолчал, наступила тишина.

— Хорошо, я вижу, что был бестактным, — сказал я ему, — давайте считать, что я ничего не говорил.

— Нет, — произнес он, — но дело в том, что, как человек светский, вы относитесь ко всему в какой-то мере недоверчиво. И я опасаюсь, что вы сочтете суеверием существующее на протяжении четырехсот лет старинное предание нашей семьи.

— Послушайте, — возразил я ему, — уверяю вас, что касается легенд и преданий, то трудно найти человека, который бы верил в них так, как я. И особенно безоглядно я верю в невозможное.

— Так вы верите в сверхъестественные видения?

— Хотите, я вам расскажу, что произошло со мной?

— Да, это придаст мне смелости.

— Мой отец умер в тысяча восемьсот седьмом году, следовательно, мне тогда не было и трех с половиной лет. Когда врач объявил о близкой кончине больного, меня переселили к старой кузине, жившей в доме, который стоял между двором и садом.

Она поставила мою кровать рядом со своей; меня уложили спать в обычное время, несмотря на несчастье, которое мне грозило и о котором я даже не имел понятия. Я уснул. Вдруг в дверь нашей комнаты трижды сильно постучали. Я проснулся, спустился с кровати и направился к двери.

«Ты куда?» — спросила кузина.

Разбуженная, как и я, этими тремя ударами, она не могла справиться с охватившим ее ужасом, так как прекрасно знала, что выходящая на улицу дверь была закрыта и что никто не мог постучать в дверь комнаты, где находились мы.

«Я хочу открыть папе: он пришел со мной попрощаться», — ответил я.

Она соскочила с кровати и уложила меня силой, потому что я рыдал и все время выкрикивал:

«Там за дверью папа, я хочу увидеть его перед тем, как он уйдет навсегда».

— А потом это видение появлялось снова? — спросил Люсьен.

— Нет, хотя я довольно часто его призывал. Но, может быть, Господь дарит детской чистоте способность, в которой отказывает грешному человеку.

— Тогда, — улыбаясь, сказал мне Люсьен, — наша семья более удачлива, чем вы.

— Вы видите ваших умерших родственников?

— Всегда, когда должно произойти или уже произошло какое-нибудь важное событие.

— А чем вы объясняете эту способность, дарованную вашей семье?

— Это сохраняется у нас как традиция. Я вам говорил, что Савилия умерла, оставив двух сыновей.

— Да, я помню.

— Пока они росли, всю ту любовь, что была бы адресована их родителям, будь те живы, оба мальчика направляли лишь друг на друга. Они поклялись, когда выросли, что ничто не сможет их разлучить, даже смерть. Я не знаю, в результате какого необычайного соглашения между ними это произошло, но, однажды они написали кровью на куске пергамента торжественное взаимное обещание, что тот, кто первым умрет, предстанет перед другим сначала во время своей смерти, а потом во всех знаменательных моментах жизни другого. Три месяца спустя один из братьев был убит, попав в засаду как раз в те минуты, когда другой брат запечатывал предназначенное ему письмо, собираясь нажать печаткой на еще дымящийся воск. В этот миг он услышал позади себя вздох. Обернувшись, он увидел своего брата: тот стоял рядом, положив руку ему на плечо, хотя он и не чувствовал тяжести его руки. Совершенно машинально он протянул предназначенное тому письмо. Брат взял его и исчез. Накануне своей смерти он вновь увидел своего брата. И конечно, эта клятва касалась не только обоих братьев, но и их потомков. С этого времени видения вновь появляются не только в последние мгновения умирающего, но и накануне важных событий.

— А у вас были видения?

— Нет, но, поскольку мой отец в ночь накануне своей смерти был предупрежден своим отцом, что умрет, я предполагаю, что я и мой брат также обладаем способностью наших предков, так как ничего предосудительного мы не совершили, чтобы потерять этот чудесный дар.

— Эта способность принадлежит только мужчинам из вашей семьи?

— Да.

— Странно!

— Но это так.

Я оглядел молодого человека: разумно и спокойно, полный достоинства, он говорил мне о казалось бы совершенно невозможном, и я повторил вслед за Гамлетом:

There are more things in heav’n and earth, Horatio,
Than are dreamt of in your philosophy.[1]
В Париже я принял бы такого молодого человека за мистификатора, но здесь, в глубине Корсики, в безвестном маленьком селении, он скорее выглядел простаком, искренне заблуждающимся, или существом, наделенным способностью, которая делала его более счастливым, а может, и более несчастливым, чем другие люди.

— А теперь, — спросил он после долгого молчания, — знаете ли вы все, что хотели узнать?

— Да, благодарю, — ответил я, — тронут вашим доверием ко мне и обещаю вам сохранить тайну.

— Боже мой, — сказал он, улыбаясь, — да в этом нет никакой тайны: любой крестьянин в селе поведает историю, которую я сообщил вам. Я лишь надеюсь, что брат мой не будет никому в Париже хвалиться нашим чудесным даром. Это не приведет ни к чему хорошему: мужчины будут открыто смеяться, женщины — впадать в истерику…

При этих словах он встал, пожелал мне спокойной ночи и вышел из комнаты.

Я заснул не сразу, хотя и устал, а когда уснул, сон мой был неспокойным.

В своих снах я смутно вновь увидел тех, с кем я днем встречался в реальности, но все они действовали как-то странно и беспорядочно. Лишь на рассвете я спокойно заснул и проснулся, когда раздался звук колокола, который, казалось, звенел у меня в ушах.

Лежа в постели, я дернул свой колокольчик, потому что мой цивилизованный предшественник позаботился о том, чтобы шнурок колокольчика можно было достать рукой — роскошь, единственная в своем роде во всем селении.

Вскоре появился Гриффо с теплой водой.

Я отметил, что Луи де Франки достаточно хорошо вымуштровал своего камердинера.

Люсьен уже дважды спрашивал, не проснулся ли я, и объявил, что в половине десятого, если я не подам признаков жизни, он сам войдет в мою комнату.

Было двадцать пять минут десятого, и, следовательно, он вот-вот должен был появиться.

На этот раз он был одет на французский вкус и даже с французской элегантностью. На нем был черный редингот, цветной жилет и белые панталоны, ибо к началу марта на Корсике уже давно надевают белые панталоны.

Он заметил, что я его разглядываю с удивлением.

— Вам нравится моя одежда, — сказал он, — это еще одно доказательство, что я не совсем дикарь.

— Да, конечно, — ответил я, — и сознаюсь, немало удивлен, обнаружив такого прекрасного портного в Аяччо. А я в своем бархатном костюме выгляжу рядом с вами каким-то Жаном Парижским.

— Это потому что мой костюм целиком от Уманна, и ничего больше, мой дорогой гость. Так как у нас с братом совершенно одинаковые размеры, то он, удовольствия ради, полностью взял на себя задачу о моем гардеробе, хотя я пользуюсь его подарками, как вы прекрасно понимаете, лишь в особых случаях: когда приезжает господин префект, когда совершает турне генерал, командующий восемьдесят шестым департаментом, или когда я принимаю такого гостя, как вы, и это удовольствие совпадает с торжественным событием, которое должно произойти.

Этот молодой человек сочетал в себе неиссякаемую иронию с незаурядным умом. Он мог порой озадачить своего собеседника, но всегда оставался безукоризненно вежливым и сдержанным.

Я ограничился поклоном в знак благодарности, между тем как он с положенной в этих случаях тщательностью натянул пару желтых перчаток, сшитых по его руке Боувеном или Руссо.

В этой одежде он действительно выглядел истинно элегантным парижанином.

А тем временем я и сам закончил одеваться.

Прозвонило без четверти десять.

— Итак, — сказал Люсьен, — если вы хотите увидеть этот спектакль, я думаю, что нам уже пора занимать свои места, конечно, если вы не предпочтете остаться завтракать, что будет более разумно, как мне кажется.

— Спасибо, но я редко завтракаю раньше одиннадцати или полудня; таким образом, я надеюсь успеть и то и другое.

— В таком случае отправимся в путь.

Я взял шляпу и последовал за ним.

XI

Мы находились как бы над площадью, стоя на верху лестницы из восьми ступенек, ведущих к двери укрепленного дома, в котором жили г-жа де Франки и ее сын.

Эта площадь, такая пустынная накануне, сегодня была заполнена людьми; однако вся эта толпа состояла из женщин, а также детей младше двенадцати лет: не было видно ни одного мужчины.

На нижней ступени церкви в торжественной позе стоял мужчина, подпоясанный трехцветным шарфом, — это был мэр.

Под портиком другой мужчина, одетый в черное, сидел за столом, а перед ним лежала исписанная бумага. Это был нотариус; бумага же была договором о примирении.

Я занял место по одну сторону стола рядом с поручителями Орланди. С другой стороны были поручители Колона. Позади нотариуса устроился Люсьен, отвечавший в равной степени за оба семейства.

В глубине церкви, на клиросе, были видны священники, готовые отслужить мессу.

Прозвонило десять часов.

По толпе тут же пробежал ропот. Глаза устремились к двум противоположным концам улицы, если можно назвать улицей неровное пространство, оставленное между пятьюдесятью домами, расположенными произвольно по прихоти владельцев.

Вскоре можно было увидеть, как со стороны горы появился Орланди, а со стороны реки — Колона, каждый в сопровождении своих сторонников. Согласно принятому решению, ни у кого не было оружия, и их можно было принять за церковную процессию, если бы не бросалось в глаза чересчур суровое выражение некоторых лиц.

Предводители двух группировок резко отличались друг от друга.

Орланди, как я уже говорил, был высокий, стройный, смуглый и гибкий.

Колона был маленький, коренастый и крепкий, с короткими вьющимися рыжими волосами и короткой рыжей бородой.

Каждый из них держал в руке оливковую ветвь — символическую эмблему мира, который они собирались заключить. Это была поэтическая выдумка мэра.



Колона к тому же торжественно нес белую курицу, держа ее за ноги. Она предназначалась для передачи противнику в качестве возмещения убытков взамен той курицы, которая десять лет назад положила начало ссоре.

Курица была живая.

Этот пункт долго обсуждался и чуть было не расстроил все дело. Колона рассматривал как двойное унижение то, что ему предстояло возвращать живую курицу. Его тетка бросила в свое время в лицо одной из Орланди не живую, а уже убитую курицу.

С большим трудом Люсьену все же удалось убедить Колона отдать курицу, а Орланди — ее принять.

В те минуты, когда появились оба противника, колокола, замолчавшие на какое-то время, вновь громко зазвонили.

Заметив друг друга, Орланди и Колона сделали одно и то же непроизвольное движение, в котором явно была заметна взаимная вражда, однако продолжили свой путь.

Они остановились лишь перед самой дверью церкви, на расстоянии примерно четырех шагов друг от друга.

Если бы дня три назад эти двое мужчин увидели бы друг друга на расстоянии ста шагов, несомненно один из двух остался бы лежать на месте.

Остановка длилась минут пять, и не только в двух противостоящих группах, но и во всей толпе воцарилось молчание, несмотря на примирительные цели церемонии, отнюдь не умиротворенное.

Тогда взял слово господин мэр.

— Ну, Колона, — сказал он, — разве вы не знаете, что начать должны вы?

Колона сделал над собой усилие и произнес несколько слов на корсиканском наречии.

Как я понял, он выразил сожаление, что десять лет продолжалась вендетта с его добрым соседом Орланди, и предложил в качестве искупления вины белую курицу, которую он держал в руках.

Орланди подождал, пока его противник выскажется, и также в нескольких словах ответил по-корсикански: со своей стороны он дает обещание помнить лишь о торжественном примирении, состоявшемся под покровительством господина мэра и при содействии г-на Люсьена и записанном в договоре с помощью господина нотариуса.

После этого оба снова замолчали.

— Итак, господа, — сказал мэр, — если не ошибаюсь, было условлено, что вы пожмете друг другу руки.

Непроизвольным движением оба противника убрали руки за спины.

Мэр, стоявший на ступеньке, спустился, поискал руку Колона за его спиной, вытащил спрятанную за спину руку Орланди, и после некоторых усилий, которые он, улыбаясь, пытался скрыть от своих подчиненных, ему удалось соединить обе руки.

Нотариус воспользовался этим мгновением, чтобы подняться и начать читать текст договора примирения, в то время как мэр держал скрепленными обе руки, которые сначала пытались высвободиться, но потом смирились и остались одна в другой:


«В присутствии Джузеппе Антонио Саррола, королевского нотариуса в Соллакаро, провинция Сартен,

на главной площади селения, перед церковью, в присутствии господина мэра, посредников и всего населения,

между Гаэтано Орсо Орланди, прозванном Орландини,

и Марко Винченцио Колона, прозванном Скьоппоне,

была торжественно прекращена с сегодняшнего дня, 4 марта 1841 года, вендетта, начавшаяся десять лет тому назад.

С этого дня они будут жить как добрые соседи и приятели, как их родители до того несчастного случая, после которого начались разлады между их семьями и их друзьями.

В доказательство чего они подписали этот документ под сводами нашей церкви вместе с г-ном Поло Арбори — мэром коммуны, г-ном Люсьеном де Франки — третейским судьей, посредниками с каждой стороны и нами, нотариусом.

Соллакаро, 4 марта 1841 года».
Я с удовлетворением заметил, что из предосторожности нотариус ни словом не упомянул о курице, поставившей Колона в столь неудобное положение перед Орланди.

А лицо Колона прояснялось по мере того, как мрачнел Орланди, глядя на курицу, которую он держал в руках, явно испытывая сильное желание запустить ее в лицо противника. Но один взгляд Люсьена де Франки пресек этот злой умысел в самом его начале.

Мэр понял, что нельзя терять ни минуты; он поднялся, все время держа соединенные руки, чтобы ни на миг не терять из виду новопримиренных.

Потом, дабы предупредить споры, которые могли бы возникнуть во время подписания договора, и, предвидя, что оба противника сочтут уступкой, если подпишут первыми, он взял перо и подписал сам, словно доказывая: поставить свою подпись — это не позор, а высокая честь; затем он передал перо Орланди; тот взял перо, и, поставив свою подпись, передал его Люсьену; тот точно так же использовал эту примирительную уловку и в свою очередь передал перо Колона, поставившему крест вместо подписи.

В ту же минуту послышалось церковное пение: так поют «Те Deum»[2] в честь победы.

Потом стали подписываться мы, поручители, не разбирая рангов и титулов, подобно тому как французское дворянство за сто двадцать три года до того подписало протест против герцога дю Мена.

После этого оба героя дня вошли в церковь, чтобы преклонить колени на том месте, что было каждому предназначено заранее.

Я заметил, что с этой минуты Люсьен стал совершенно спокоен: все закончилось, примирение юридически оформлено не только перед людьми, но и перед Богом.

Остальная часть церковной службы прошла без каких-либо событий, о которых стоило бы рассказывать.

По окончании мессы Орланди и Колона вышли с той же торжественностью.

В дверях они еще раз по настоянию мэра пожали друг другу руку. Потом каждый в сопровождении друзей и родственников пошел в свой дом, куда они не заходили уже в течение трех лет.

А мы с Люсьеном вернулись к г-же де Франки, где нас ждал обед.

Мне нетрудно было заметить, как возросло ко мне внимание, после того как Люсьен прочитал мое имя через плечо в ту минуту, когда я подписывался под соглашением: несомненно оно не было ему незнакомым.

Утром я сказал Люсьену о своем решении уехать после обеда. Меня настоятельно влекли в Париж репетиции пьесы «Свадьба времен Людовика XV», поэтому я не поддался на уговоры матери и сына и не отказался от своего намерения.

Люсьен попросил у меня разрешения воспользоваться моим предложением и написать брату, а г-жа де Франки, при всей своей античной твердости, не могла скрыть своих материнских чувств и взяла с меня обещание, что я лично передам письмо ее сыну.

В конечном счете не так уж это было и трудно: Луи де Франки обосновался как настоящий парижанин на улице Эльдер, № 7.

Я изъявил желание в последний раз осмотреть комнату Люсьена, и он сам меня туда проводил.

— Если вам что-нибудь понравилось, — сказал он, — вы можете считать это своим.

Я снял с крючка небольшой кинжал, висевший в углу: достаточно невзрачный, чтобы я мог предположить, что он имеет хоть какую-нибудь ценность. И так как я заметил, что Люсьен с любопытством поглядывал на мой охотничий пояс и хвалил его украшения, я предложил его молодому корсиканцу. У Люсьена хватило такта согласиться сразу и не заставлять меня просить дважды.

В это время в дверях появился Гриффо.

Он пришел сообщить, что моя лошадь оседлана и проводник ждет меня.

Я приберег подарок и для Гриффо; это тоже был охотничий нож, очень оригинальный по конструкции: к его лезвию были прикреплены два пистолета, механизмы которых находились в рукоятке ножа.

Я никогда не видел радости, подобной той, что охватила Гриффо.

Спустившись, я нашел г-жу де Франки стоящей внизу у лестницы и ожидающей своего гостя, чтобы пожелать ему доброго пути, на том же месте, где она меня приветствовала, когда я приехал. Я поцеловал ей руку, ведь я чувствовал глубокое уважение к этой простой и в то же время столь достойной женщине.

Люсьен проводил меня до двери.

— В любой другой день, — сказал он, — я оседлал бы свою лошадь и проводил бы вас через перевал; но сегодня я не вправе покинуть Соллакаро из опасения, что один из двух этих новых друзей может сделать какую-нибудь глупость.

— Вы правильно делаете, — согласился я с ним, — что касается меня, поверьте, я счастлив, что видел церемонию, довольно необычную для Корсики, и даже сам участвовал в ней.

— Да, да, — произнес он, — можете радоваться, потому что вы видели то, от чего, должно быть, содрогнулись наши предки в своих могилах.

— Я понимаю, что в их время данное ими слово было священно и не было никакой необходимости в присутствии на примирении какого-то нотариуса.

— Для них вообще не существовало примирения.

Он пожал мою руку.

— А вы не хотели бы, чтобы я обнял вашего брата? — спросил я.

— Да, конечно, если это вас не очень затруднит.

— Тогда давайте мы обнимемся с вами, я не могу передавать то, чего не получал.

Мы обнялись.

— Может, мы когда-нибудь увидимся? — спросил я.

— Да, если вы приедете на Корсику.

— Нет, если вы сами приедете в Париж.

— Я туда никогда не поеду, — заявил он.

— Во всяком случае, вы найдете мои визитные карточки на камине в комнате вашего брата. Не забудьте адрес.

— Я вам обещаю, если какое-нибудь событие приведет меня на континент, первый визит я нанесу вам.

— Хорошо. Договорились.

Люсьен пожал мне руку в последний раз, и мы расстались, но он провожал меня глазами, пока мог видеть, как я спускаюсь по улице вдоль реки.

В селении было достаточно спокойно, хотя можно было заметить особую суматоху, обычную во время больших событий. Проходя по улице, я посматривал на каждую дверь, рассчитывая увидеть, как из нее выходит мой протеже Орланди (по правде говоря, он должен был бы поблагодарить меня, но не сделал этого).

Я миновал последний дом в селении и выехал за его пределы, так и не увидев никого похожего на этого бандита.

Решив, что он, наверное, уже ничего не помнил, я искренне простил ему эту забывчивость. Она вполне естественна среди тех забот, что, должно быть, переживал в подобный день Орланди. Но вдруг, доехав до зарослей Биккизано, я увидел, как из чащи вышел человек и остановился посреди дороги.

И я сразу же узнал того, кого из-за своего французского нетерпения и парижских понятий о приличии обвинил в неблагодарности.

Я заметил, что он уже успел переодеться в тот же костюм, в котором появился в развалинах Винчентелло, надел патронташ, на котором висел пистолет, и имел при себе ружье.

Когда я был в двадцати шагах от него, он уже снял свой головной убор, а я в свою очередь пришпорил коня, чтобы не заставлять его ждать.

— Сударь, — начал он, — не хотелось, чтобы вы уехали из Соллакаро и я не успел бы поблагодарить вас за честь, оказанную такому бедному крестьянину, как я, выступив за него в качестве поручителя; но, поскольку там, на площади, я был не в себе и не мог говорить свободно, пришел сюда, чтобы подождать вас.

— Признателен вам, — ответил я, — и право, не стоило из-за этого беспокоиться, это для меня была большая честь.

— И потом, — продолжал бандит, — что ж вы хотите, сударь, не так-то легко избавиться от четырехлетних привычек. Горный воздух коварен: однажды вдохнув его, потом везде задыхаешься. Теперь в деревне, в этих жалких домах мне каждую минуту кажется, что мне на голову свалится крыша.

— Но постепенно, — ответил я, — вы вернетесь к привычной жизни. Мне говорили, что у вас есть дом, земля, виноградник.

— Да, конечно, но моя сестра присматривает за домом, а обрабатывали мою землю и собирали мой виноград лукканцы. Мы, корсиканцы совсем другие, мы не работаем на земле.

— А чем же вы занимаетесь?

— Мы следим за тем, как идут работы, прогуливаемся с ружьем на плече и охотимся.

— Ну что ж, мой дорогой господин Орланди, — сказал я, пожимая ему руку, — будьте счастливы! Но помните, что моя честь, как и ваша, обязывает вас отныне стрелять лишь по диким баранам, ланям, кабанам, фазанам и куропаткам и никогда по Марко Винченцио Колона или по кому-либо из его семьи.

— Ах! Ваша милость, — ответил мой подопечный с таким выражением лица, какое мне доводилось видеть лишь у нормандских крестьян, когда они приходили с жалобой к судье, — курица, которую он мне отдал, оказалась слишком тощей.

И не говоря больше ни слова, он повернулся и скрылся в кустах.

Я продолжал свой путь, размышляя над этим вполне реальным поводом для разрыва между Орланди и Колона.

В тот же вечер я укладывался спать в Альбитречче. На следующий день я прибыл в Аяччо.

Неделю спустя я был в Париже.

XII

К Луи де Франки я отправился в день приезда, но его не было дома. Пришлось оставить свою визитную карточку с небольшой запиской, в которой я сообщал, что прибыл прямо из Соллакаро и что у меня для него есть письмо от г-на Люсьена, его брата. Я приглашал его к себе в удобное ему время, добавив, что мне поручили передать ему это письмо лично.

Чтобы провести меня в кабинет своего хозяина, где я должен был написать это послание, слуга провел меня через столовую и гостиную.

Я огляделся с вполне понятным любопытством и узнал тот же вкус, что обратил на себя внимание еще в Соллакаро, только здесь он был отмечен еще большей парижской элегантностью. Мне показалось, что у г-на Луи де Франки вполне изящное жилище молодого холостяка.

На следующий день, когда я одевался, около одиннадцати часов утра, мой слуга доложил, что прибыл г-н Луи де Франки. Я распорядился, чтобы его провели в гостиную, предложили ему газеты и сказали, что через минуту я буду в его распоряжении.

И действительно, вскоре я входил в гостиную.

Привлеченный шумом, г-н де Франки, который конечно же из вежливости был занят чтением моего очерка, опубликованного тогда в «Прессе», поднял голову.

Я остановился, пораженный его сходством с братом.

Он поднялся.

— Сударь, — сказал он, — я едва поверил своему счастью, прочитав вашу записку, которую передал мне слуга, когда я вернулся. Я двадцать раз заставлял его повторить, как вы выглядите, чтобы убедиться, что он описывает именно ваш портрет. И наконец, сегодня утром, горя от нетерпения поблагодарить вас за то, что вы привезли мне весточку от моей семьи, я пришел представиться вам, не обращая внимания на время. Боюсь, что я явился слишком рано.

— Извините, — ответил я, — если я не сразу отвечаю на ваше любезное приветствие, но должен признаться, сударь, что я смотрю на вас и спрашиваю себя, с кем имею честь разговаривать: с Люсьеном или Луи де Франки.

— Не правда ли, сходство большое? — спросил он. — Когда я был еще в Соллакаро, только мы с братом не путали себя. Впрочем, если он со времени моего отъезда еще не отказался от своих корсиканских привычек, то вы наверняка постоянно видели его в костюме, который делает нас не столь схожими.

— Да, конечно, — ответил я, — но случайно получилось, что, когда я расставался с ним, он был одет так же, как вы сейчас, если не считать белых панталон: их пока рано надевать здесь, в Париже. Вот почему для меня даже это отличие исчезло. Но, — продолжал я, вынимая из бумажника письмо, — понимаю, что вы спешите узнать семейные новости, возьмите это письмо — я бы оставил его у вас вчера, если бы не пообещал госпоже де Франки передать его вам лично.

— Вы их всех покинули в добром здравии?

— Да, но они беспокоятся.

— Обо мне?

— О вас. Но прочтите письмо, прошу вас.

— Вы разрешите?

— Само собой разумеется!

Господин де Франки распечатал письмо; я же тем временем достал сигареты.

Я наблюдал за ним, пока он быстро пробегал глазами послание брата; время от времени он улыбался и бормотал:

— Милый Люсьен! Моя добрая матушка!.. Да… да… понимаю…

Я все еще не мог привыкнуть к этому странному сходству. Между тем, как и говорил мне Люсьен, я отметил у его брата более бледную кожу и более чистое французское произношение.

— Ну хорошо, — сказал я, предлагая ему сигарету, и он, закончив читать, зажег ее от моей, — вы поняли, что, как я вам и говорил, ваша семья была обеспокоена, но, к счастью, я вижу, что это было напрасно.

— Нет, — ответил он мне с грустью в голосе, — вовсе нет. Я совсем не болен, это верно, но у меня довольно большая неприятность; она усугубляется от мысли, что, страдая здесь, я заставляю брата страдать там.

— То, что вы говорите, я уже слышал от господина Люсьена. Дабы увериться в том, что это правда, а не его домыслы, я сейчас действительно получил тому достаточно убедительное доказательство. А вы сами, сударь, уверены, что недомогание, которое там испытывает ваш брат, вызвано именно вашими страданиями здесь?

— Да, сударь, совершенно уверен.

— Тогда, поскольку после вашего утвердительного ответа я еще больше заинтересовался тем, что с вами случилось, то позвольте вас спросить, и не из праздного любопытства: это несчастье, о котором вы только что говорили, уже прошло или как-то улаживается?

— О Боже мой! Знаете ли, сударь, — сказал он, — даже самые тяжелые переживания притупляются со временем. И если какой-нибудь несчастный случай не разбередит мое сердце, то оно, конечно, покровоточит какое-то время и в конце концов заживет. А пока примите еще раз мои благодарности и позвольте мне иногда приходить к вам беседовать о Соллакаро.

— С великим удовольствием, — сказал я, — а почему бы нам прямо сейчас не продолжить разговор, ведь он интересен и вам и мне? Подождите, мой слуга собирается объявить, что завтрак готов. Доставьте мне радость — съешьте вместе со мной отбивную, и мы вдоволь побеседуем.

— К сожалению, это невозможно. Вчера я получил письмо от господина министра юстиции: мне надо сегодня в полдень быть у него, и вы прекрасно понимаете, что я, начинающий бедный адвокат, не могу заставить ждать такую важную персону.

— Возможно, он вас вызывает по делу Орланди и Колона.

— Я вполне допускаю это, тем более что, как мне пишет брат, распри закончены…

— …в присутствии нотариуса. И я вам могу сообщить подробности: я подписал контракт как поручитель за Орланди.

— Да, мой брат написал мне об этом в нескольких словах. Послушайте, — сказал он, доставая свои часы, — уже почти полдень, и я должен прежде всего объявить господину министру юстиции, что мой брат сдержал данное мной слово.

— И сделал это безупречно. Если нужно, я могу это подтвердить.

— Мой милый Люсьен! Я прекрасно знал, что, хотя это было для него неприятно, он сделает все, что обещал.

— Да, и нужно быть ему особо признательным, ибо я знаю, чего ему стоило уладить дело.

— Мы поговорим об этом позже… Вы ведь прекрасно понимаете, какое для меня счастье хотя бы мысленно вновь повидать вызванных вашими воспоминаниями мою мать, брата, мою родину! И если вы мне скажете, когда вам будет удобно…

— Сейчас довольно трудно сказать. Первые несколько дней после возвращения меня почти не будет дома. Но, может, вы мне сами скажете, где вас можно найти.

— Послушайте, — задумался он, — ведь завтра средопостье, не так ли?

— Завтра?

— Да.

— Ну, и что?

— Вы собираетесь на бал в Оперу?

— И да и нет. Да, если вы назначите там мне встречу, и нет, если не будет какой-то определенной цели.

— Мне нужно туда пойти, я даже обязан это сделать.

— А! Понятно! — усмехнулся я. — Теперь ясно, почему вы говорили, что время притупляет самые тяжелые несчастья и что рана в вашем сердце заживет.

— Вы ошибаетесь, возможно, я иду туда, чтобы обрести новые страдания.

— Так не ходите.

— Но разве в этом мире можно делать то, что хочешь? Я вовлечен в это помимо моей воли и иду туда, куда меня влечет судьба… Было бы, конечно, лучше мне туда не идти, я это прекрасно знаю, и все-таки пойду.

— В таком случае — завтра в Опере?

— Да.

— В который час?

— В половине первого ночи, если вас это устроит.

— А где?

— В фойе. В час у меня свидание под часами.

— Договорились.

Мы пожали друг другу руки, и он быстро вышел.

Часы вот-вот должны были пробить полдень.

Весь остаток дня и следующий день я был занят теми неизбежными визитами, какие обязан наносить человек, только что вернувшийся из полуторагодичного путешествия.

А поздно вечером, в половине первого, я был на месте свидания.

Пришлось некоторое время подождать Луи. Он шел вслед за маской, казалось узнав ее, но маска затерялась в толпе, и он не мог ее отыскать.

Я хотел поговорить о Корсике, но Луи был слишком рассеян, чтобы поддержать столь серьезную тему. Его глаза были постоянно сосредоточены на часах, и внезапно он меня покинул, проговорив:

— Ах, вот мой букет фиалок!

И он стал пробираться через толпу к женщине, которая действительно держала в руках огромный букет фиалок.

Поскольку к счастью для гуляющих в фойе были всевозможные букеты, то со мной заговорил букет камелий, обратившийся с поздравлениями по поводу моего счастливого возвращения в Париж.

За букетом камелий последовал букет из бутонов роз.

За букетом из бутонов роз — букет из гелиотропов.

Я общался уже с пятым букетом, когда повстречал г-на Д.

— Ах, это вы, мой дорогой! — воскликнул он. — С приездом, вы очень удачно появились: у меня сегодня ужинают такой-то и такой-то (он назвал трех или четырех наших общих знакомых), и мы рассчитываем на вас.

— Очень признателен, мой милый, — ответил я, — но, несмотря на большое желание принять ваше приглашение, я не могу этого сделать. Видите ли, я здесь не один.

— У меня так заведено: каждый гость вправе привести с собой кого захочет. Итак, договорились, на столе будет шесть графинов с водой, чтобы букеты не завяли.

— Что вы, мой друг, вы ошибаетесь, у меня нет букета для ваших графинов: я здесь с другом.

— Ну, тем лучше, вы же знаете поговорку «Друзья наших друзей…»

— Этого молодого человека вы не знаете.

— Так мы познакомимся.

— Я передам ему ваше приглашение.

— Хорошо, но если он откажется, приведите его силой.

— Я сделаю все что смогу, обещаю… В котором часу вы садитесь за стол?

— В три часа, и, поскольку мы будем там до шести, у вас достаточно времени.

— Хорошо.

Букет незабудок, возможно слышавший окончание нашего разговора, взял г-на Д. под руку и удалился с ним.

Через несколько минут я встретил Луи, который, по всей вероятности, уже объяснился со своим букетом фиалок.

Отослав не слишком остроумную маску интриговать одного из моих друзей, я взял его под руку.

— Итак, — спросил я, — вы узнали то, что хотели узнать?

— Да, но вам же известно, что на балах-маскарадах, как правило, вам отвечают так, чтобы оставить вас в неведении.

— Мой бедный друг! Извините, что я вас так называю, но мне кажется, что я знаю вас с тех пор, как познакомился с вашим братом… Видите ли… Вы несчастны, не так ли?.. В чем дело?

— О, да ничего особенного.

Я понял, что он хочет сохранить свою тайну, и замолчал.

Мы сделали два или три круга в молчании: я достаточно безразлично, поскольку никого не ждал; он все время настороже, разглядывая каждый маскарадный костюм, который попадался нам на глаза.

— Погодите, — сказал я ему, — знаете, что вам предстоит сделать?

Он вздрогнул, как человек, которого оторвали от его размышлений:

— Я?.. Нет!.. Что вы говорите? Извините…

— Я предлагаю вам отвлечься, в чем, мне кажется, вы нуждаетесь.

— Как?

— Пойдемте ужинать к одному моему другу.

— Да нет, ну что вы… Я буду слишком тоскливым сотрапезником.

— Там будет весело, и вы отвлечетесь.

— Но я не приглашен.

— Вы ошибаетесь, вы приглашены.

— Это очень великодушно со стороны вашего амфитриона, но, честное слово, чувствую, что недостоин…

В эту минуту мы столкнулись с г-ном Д. Он был очень увлечен своим букетом незабудок.

Но все же он меня увидел:

— Итак, значит, договорились, да? В три часа.

— Нет, не договорились, мой друг. Я не смогу быть у вас.

— Тогда убирайтесь к черту!

И он продолжил свой путь.

— Кто этот господин? — спросил меня Луи, явно только для того, чтобы поддержать разговор.

— Так это господин Д., один из моих друзей, умный малый, хотя и редактор одной из наших ведущих газет.

— Господин Д.! — воскликнул Луи. — Господин Д.! Вы его знаете?

— Конечно. Два или три года мы сотрудничаем вместе и даже дружим.

— Это у него вы собирались ужинать сегодня?

— Конечно, да.

— И к нему вы меня приглашали?

— Да.

— Тогда совсем другое дело, я согласен, и с великим удовольствием.

— Ну что же! Наконец-то!

— Может быть, мне не следует туда ходить, — проговорил Луи, грустно улыбаясь, — но вы же помните, что я вам говорил позавчера: мы идем не туда, куда хотим, а туда, куда нас толкает судьба, и доказательством тому то, что мне не следовало сегодня вечером приходить сюда.

В это время наши пути вновь пересеклись с г-ном Д.

— Мой друг, — сказал я ему, — я изменил свои намерения.

— И вы будете у меня?

— Да.

— Браво! Однако я должен предупредить вас об одном условии.

— О каком?

— Тот, кто ужинает с нами сегодня вечером, должен поужинать и на следующий день.

— Это в силу какого же закона?

— В силу цари, заключенного с Шато-Рено.

Я почувствовал, как вздрогнул Луи, державший меня под руку.

Я посмотрел на него, но, хотя он и стал бледнее, чем был минуту назад, лицо его оставалось бесстрастным.

— А что за пари? — спросил я г-на Д.

— Долго рассказывать! Кроме того, есть одна особа, заинтересованная в этом пари, и если она услышит разговоры о нем, то может вынудить Шато-Рено проиграть его.

— Чудесно! До трех часов.

— До трех.

Мы вновь разошлись. Проходя мимо часов, я бросил взгляд на циферблат. Было два часа тридцать пять минут.

— Вы знаете этого господина де Шато-Рено? — спросил Луи спокойным голосом, тщетно пытаясь скрыть свое волнение.

— Только в лицо. Я встречал его несколько раз в обществе.

— И он не ваш друг?

— Это всего лишь мимолетное знакомство.

— Тем лучше! — проговорил Луи.

— Почему же?

— Да так.

— Нет, все-таки скажите. Вы его знаете?

— Лишь понаслышке.

Несмотря на уклончивый ответ, я сразу понял, что между г-ном де Франки и г-ном де Шато-Рено были загадочные отношения и в них несомненно замешана женщина. Неосознанное чувство подсказало мне, что в таком случае для моего приятеля было бы лучше остаться дома.

— Послушайте, — сказал я, — господин де Франки, может быть, вы примете во внимание мой совет?

— А в чем дело? Скажите же.

— Не ходите ужинать к господину Д.

— Почему же? Разве он нас не ждет и вы разве не сказали ему только что, что приведете еще одного гостя?

— Да, точно. Но не в этом дело.

— Так почему же?

— Потому что я просто-напросто полагаю, что нам туда лучше не ходить.

— Ну да, у вас, конечно, есть причина менять свои намерения, ведь буквально только что вы настаивали и собирались вести меня туда чуть ли не силой.

— Мы же встретимся там с господином де Шато-Рено.

— Тем лучше; говорят, он очаровательный человек, и я буду счастлив познакомиться с ним поближе.

— Хорошо, пусть так. Идемте, если вы так желаете.

Мы спустились, чтобы взять наши пальто.

Господин Д. жил в двух шагах от Оперы. Стояла прекрасная погода, и я подумал, что свежий воздух немного остудит пыл моего приятеля. Я предложил ему пойти пешком, и он согласился.

XIII

Мы встретили в гостиной множество моих друзей, завсегдатаев фойе в Опере, постоянных нанимателей театральных лож. Здесь были господа Б., Л, В., А. К тому же, а я это и предполагал, две или три дамы, уже без масок, держали свои букеты в руках, ожидая, когда их можно будет поставить в графины.

Я представил Луи де Франки и тем и другим. Излишне говорить, что он был любезно встречен ими.

Через десять минут пришел и г-н Д. в сопровождении букета незабудок, легко и непринужденно снявшего маску, под которой оказалась женщина, во-первых, привлекательная, а во-вторых, привычная к подобного рода вечеринкам.

Я представил г-на де Франки хозяину дома.

— А теперь, — провозгласил г-н де Б., — коль скоро все представления сделаны, я желаю, чтобы нас уже пригласили к столу.

— Все представления сделаны, но не все приглашенные пришли, — ответил г-н Д.

— Кто же отсутствует?

— Пока еще нет Шато-Рено.

— А! Действительно. А нет ли здесь пари? — спросил г-н В.

— Да, пари на ужин для двенадцати персон, если он не приведет сюда некую даму, которую он обещал нам привести.

— А что, эта дама, — спросил букет незабудок, — так нелюдима, что ради нее заключается подобное пари?

Я посмотрел на де Франки: внешне он был спокоен, но бледен как смерть.

— По правде сказать, — откликнулся г-н Д., — я не думаю, что было б очень бестактно назвать вам маску. Тем более что, по всей вероятности, вы ее не знаете. Это госпожа…

Луи взял г-на Д. за руку:

— Сударь, в честь нашего недавнего знакомства, окажите мне любезность.

— Какую, сударь?

— Не называйте даму, которая должна прийти вместе с господином де Шато-Рено: вы ведь знаете, что она замужем.

— Да, но ее муж сейчас в Смирне, в Индии, в Мексике или где-то еще. Когда муж так далеко, то можно считать, что его вообще нет.

— Ее муж вернется через несколько дней, мне это известно. Он порядочный человек, и мне бы хотелось, если это возможно, оградить его от неприятности выслушивать по возвращении, что его жена совершила подобный необдуманный поступок.

— Прошу прощения, сударь, — пробормотал г-н Д., — я не знал, что вы знакомы с этой дамой, я даже не знал точно, что она замужем, но, поскольку вы ее знаете, поскольку вы знакомы с ее мужем…

— Да, я знаком с ними.

— Мы сохраним все это в строжайшей тайне. Дамы и господа, придет ли Шато-Рено или не придет, придет ли он один или не один, выиграет ли он пари или проиграет, я прошу вас сохранять все это в тайне.

Все в один голос пообещали сохранить тайну, но, вероятнее всего, не ради соблюдения приличий, принятых в обществе, а потому, что были очень голодны и, следовательно, торопились сесть за стол.

— Благодарю вас, сударь, — сказал де Франки, обращаясь к г-ну Д. и пожав ему руку, — могу вас заверить, что вы поступили как порядочный человек.

Мы прошли в столовую, и каждый занял свое место.

Два места оставались незанятыми: они были предназначены для Шато-Рено и для той персоны, которую он должен был привести.

Слуга хотел убрать приборы.

— Не нужно, — сказал хозяин дома, — оставьте. Пари с Шато-Рено действует до четырех часов. В четыре часа можете убрать приборы. Когда прозвонит четыре часа, будем считать, что он проиграл.

Я не спускал глаз с де Франки и заметил, как он повернул глаза к часам: они показывали три часа сорок минут.

— Они идут правильно? — холодно спросил Луи.

— Меня это не касается, — со смехом ответил г-н Д., — пусть это интересует Шато-Рено, я сверил его часы с моими настенными, чтобы он не жаловался потом, что его обманули.

— Ах, господа, — воскликнул букет незабудок, — ради Бога, если уж нельзя упоминать о Шато-Рено и его незнакомке, давайте не будем о них говорить, иначе начнутся символы, аллегории, загадки, а это смертельно скучно!

— Вы правы, Эст., — подтвердил В., — есть столько женщин, о которых можно говорить. Они только и ждут этого.

— Выпьем за здоровье таких женщин, — предложил г-н Д.

И бокалы начали наполняться охлажденным шампанским. Перед каждым приглашенным стояла бутылка.

Я заметил, что Луи лишь слегка коснулся губами своего бокала.

— Пейте же, — сказал я ему, — вот увидите, он не придет.

— Сейчас еще без четверти четыре, — проговорил он. — А в четыре часа, хотя я сейчас отстаю, я вам обещаю обогнать всех, кто сейчас впереди.

— В добрый час.

Пока мы негромко разговаривали, общая беседа становилась сумбурной и шумной. Время от времени г-н Д. и Луи посматривали на часы, которые бесстрастно продолжали свой ход, совершенно безразличные к нетерпению двух присутствующих, следивших за их стрелкой.

Без пяти четыре я посмотрел на Луи.

— За ваше здоровье! — предложил я.

Он, улыбаясь, взял бокал и поднес его к губам.

И он уже выпил половину, когда прозвенел звонок.

Я полагал, что он не может стать еще бледнее, чем был до того, но я ошибался.

— Это он, — проговорил Луи.

— Да, но, может быть, не она, — ответил я.

— Мы это сейчас увидим.

Звонок привлек всеобщее внимание. Глубокая тишина сразу же сменила шумный разговор за столом.

Из прихожей доносились приглушенные голоса спорящих.

Господин Д. быстро поднялся и пошел открывать дверь.

— Я узнал ее голос, — сказал Луи, схватив меня за запястье и сильно его сжимая.

— Ну-ну, успокойтесь, будьте мужчиной, — ответил я, — очевидно, если она ужинает в доме совершенно незнакомого ей человека с людьми, с которыми она почти не знакома, значит, она шлюха, а шлюха недостойна любви порядочного человека.

— Ну я вас умоляю, сударыня, — говорил г-н Д. в прихожей, — войдите, я вас уверяю, здесь только ваши друзья.

— Войдем же, дорогая Эмилия, — говорил г-н Шато-Рено, — ты можешь не снимать маску, если захочешь.

— Негодяй, — прошептал Луи де Франки.

В эту минуту вошла женщина, которую скорее тащили, чем вели, г-н Д., считавший, что выполняет долг хозяина дома, и Шато-Рено.

— Без трех минут четыре, — совсем тихо проговорил Шато-Рено.

— Отлично, мой друг, вы выиграли.

— Пока еще нет, сударь, — сказала незнакомка, обращаясь к Шато-Рено, и, остановившись, выпрямилась во весь рост. — Я теперь поняла вашу настойчивость… вы поспорили, что приведете меня сюда ужинать, не так ли?

Шато-Рено молчал. Она обратилась к г-ну Д.

— Поскольку этот человек не отвечает, ответьте вы, сударь, — сказала она. — Не правда ли, господин де Шато-Рено заключил пари, что приведет меня сюда ужинать?

— Не буду от вас скрывать, сударыня, но господин де Шато-Рено дал мне такую надежду.

— Так вот, господин де Шато-Рено проиграл, поскольку я не знала, куда он меня везет, и думала, что мы едем ужинать к одной моей знакомой, а поскольку я приехала не по своей воле, господин де Шато-Рено должен, как мне кажется, признать поражение.

— Но сейчас, раз уж вы здесь, дорогая Эмилия, — воскликнул г-н де Шато-Рено, — останьтесь, хорошо? Посмотрите, у нас прекрасная компания мужчин и веселая компания женщин.

— Если уж я здесь, — сказала незнакомка, — я поблагодарю господина, который, кажется, является хозяином дома, за прекрасный прием, оказанный мне, но поскольку, к сожалению, я не могу ответить на заманчивое приглашение, то прошу господина Луи де Франки дать мне руку и отвести меня домой.

Луи де Франки мгновенно оказался между г-ном де Шато-Рено и незнакомкой.

— Я хочу вам заметить, сударыня, — процедил Шато-Рено, сжав от злости зубы, — я вас сюда привел и, следовательно, я вас и провожу.

— Господа, — сказала незнакомка, — вас здесь пятеро мужчин, и я полагаюсь на вашу честь. Я надеюсь, вы помешаете господину де Шато-Рено совершить надо мной насилие.

Шато-Рено сделал какое-то движение, и мы все сразу вскочили на ноги.

— Ну хорошо, сударыня, — сказал он, — вы свободны. Я знаю, кто мне за это заплатит.

— Если вы обо мне, сударь, — заметил Луи де Франки с непередаваемым высокомерием, — вы можете найти меня завтра на улице Эльдер, номер семь; я весь день буду дома.

— Хорошо, сударь, возможно, я не буду иметь чести лично прийти к вам, но думаю, что вместо меня вы захотите принять двух моих друзей.

— Сударь, — произнес Луи де Франки, пожимая плечами, — вы поступаете опрометчиво, назначая при даме подобное свидание. Пойдемте, сударыня, — продолжал он, беря руку незнакомки. — Я от всего сердца благодарен за честь, оказанную мне.

И оба вышли в полнейшей тишине.

— Ну, так что, господа? — спросил Шато-Рено, когда дверь закрылась. — Я проиграл, вот и все. Послезавтра вечером я жду всех, кто здесь присутствует, у «Провансальских Братьев».

Он сел на один из свободных стульев и протянул свой бокал г-ну Д., а тот до краев его наполнил.

Однако, как легко понять, вторая половина ужина прошла достаточно тоскливо, несмотря на то что г-н де Шато-Рено шумно веселился.

XIV

На следующий день или, вернее, в тот же день в десять утра я был у дверей дома г-на Луи де Франки.

Поднимаясь по лестнице, я встретил двух молодых людей: один из них явно был светский человек, другой, награжденный орденом Почетного легиона, похоже, военный, хотя был в штатском платье.

Я догадался, что эти два господина вышли от г-на Луи де Франки, и проводил их глазами до конца лестницы, затем продолжил свой путь и, подойдя к двери, позвонил.

Отворил слуга; его хозяин был в кабинете.

Когда он вошел, чтобы доложить обо мне, Луи, который сидел и что-то писал, поднял голову.

— Ах, как кстати, — проговорил он, скомкав начатую записку и бросив ее в огонь, — эта записка предназначалась вам, я собирался отправить ее. Вот что, Жозеф, меня нет ни для кого.

Слуга вышел.

— Не встретились ли вам на лестнице два господина? — продолжал Луи, пододвигая кресло.

— Да, и один из них с наградой.

— Да, да.

— Я догадался, что они вышли от вас.

— И вы правильно догадались.

— Они приходили от господина де Шато-Рено?

— Это его секунданты.

— Ах, черт возьми! Кажется, он принял все всерьез.

— Он и не мог поступить иначе, вы же понимаете, — ответил Луи де Франки.

— И они приходили…

— … просить меня, чтобы я послал к ним двух моих друзей: надо было обсудить дело с ними; вот почему я подумал о вас.

— Сочту за честь вам услужить, но не могу же я поехать к ним один.

— Я попросил одного из своих друзей, барона Джордано Мартелли, прийти ко мне на завтрак. В одиннадцать часов он будет здесь. Мы позавтракаем вместе, а в полдень, сделайте одолжение, съездите к этим господам. Они обещали быть дома до трех часов. Вот их имена и адреса.

Луи передал мне две визитные карточки.

Одного звали барон Рене де Шатогран, другого г-н Адриен де Буасси.

Первый жил на улице Мира, № 12.

Другой, как я и догадался по его награде, был лейтенантом полка африканских стрелков и жил на Лилльской улице, № 29.

Я вертел карточки в руках.

— Вас что-нибудь смущает? — спросил Луи.

— Скажите мне откровенно, относитесь ли вы к этому делу серьезно. Вы же понимаете, что от этого зависит наше поведение там.

— Ну, конечно! Очень серьезно! Впрочем, вы должны понимать, что я нахожусь в распоряжении господина де Шато-Рено, ведь это он прислал мне своих секундантов. Я ничего не могу поделать.

— Да, конечно… но…

— Оставим это, — ответил Луи, улыбаясь.

— Но… хотелось бы знать, из-за чего вы деретесь. Нельзя же безучастно наблюдать, как два человека собираются перерезать друг другу горло, не зная причину поединка. Вы прекрасно понимаете, что положение секунданта обязывает относиться к этому строже, чем сами участники поединка.

— Тогда я в двух словах расскажу о причине этой вражды. Слушайте.

Когда я приехал в Париж, один из моих друзей, капитан фрегата, познакомил меня со своей женой. Она была красива, молода. Ее облик произвел на меня такое глубокое впечатление, что я, боясь влюбиться, старался как можно реже пользоваться полученным разрешением бывать у них в любое время.

Мой друг укорял меня в безразличии, и я откровенно сказал ему правду: его жена слишком хороша, чтобы я позволил себе видеть ее чаще. Он улыбнулся, взял меня за руку и настоял, чтобы я в тот же день пришел к нему обедать.

«Мой дорогой Луи, — сказал он мне за десертом, — я уезжаю через три недели в Мексику и, может быть, буду отсутствовать три месяца или шесть, а может, и дольше. Мы, моряки, знаем иногда время отправки, но никогда не знаем, когда вернемся. В мое отсутствие я оставляю на вас Эмилию. Эмилия, я вас прошу относиться к Луи де Франки как к вашему брату».

Молодая женщина дала ответ, пожав мне руку.

Я был ошеломлен, не зная, что сказать и, должно быть, показался совсем глупым моей будущей сестре.

Три недели спустя мой друг действительно уехал.

И в эти три недели по его настоянию я ходил к нему обедать, по крайней мере, раз в неделю.

Эмилия осталась со своей матерью, и нет нужды говорить, что доверие мужа сделало ее для меня недосягаемой и что, любя ее больше, чем должен любить брат, я смотрел на нее только как на сестру.

Прошло полгода.

Эмилия жила со своей матерью. Уезжая, ее муж настоял, чтобы она продолжала принимать у себя. Мой бедный друг ничего так не опасался, как прослыть ревнивым мужем. Он обожал Эмилию и полностью ей доверял.

Итак, Эмилия продолжала принимать у себя. Но приемы были немноголюдными, а присутствие ее матери не давало и малейшего повода для упреков, поэтому никому и в голову не приходило сказать хоть одно слово, задевающее репутацию Эмилии.

Но вот примерно три месяца назад ей был представлен господин де Шато-Рено.

Вы верите в предчувствие? При его появлении я вздрогнул; он не сказал мне и слова, он вел себя в гостиной как подобает светскому человеку, но, однако, когда он ушел, я его уже ненавидел.

Почему? Сам не знаю.

Скорее всего потому, что заметил: он явно испытал такое же чувство, как и я, когда в первый раз увидел Эмилию.

С другой стороны, мне показалось, что Эмилия приняла его с чрезмерным кокетством. Конечно, я ошибался. Но я вам говорил, что в глубине души не переставал любить Эмилию и поэтому ревновал.

На следующем приеме я не спускал глаз с господина де Шато-Рено. Возможно, он заметил, как я слежу за ним, и мне показалось, что, разговаривая вполголоса с Эмилией, он пытался высмеять меня.

Если бы я послушался того, что подсказывало мне сердце, то в тот же вечер нашел бы предлог, чтобы драться с ним, но я повторял себе, что такое поведение абсурдно.

И что же, отныне каждая пятница стала для меня пыткой.

Господин де Шато-Рено — человек с утонченными манерами, всегда элегантен, настоящий светский лев; я признавал, что у него было множество преимуществ передо мной, но мне казалось, что Эмилия принимала его лучше, чем он того заслуживает.

Вскоре мне стало ясно, что не один я вижу это предпочтение Эмилии по отношению к господину де Шато-Рено, и вскоре оно настолько возросло и стало таким заметным, что однажды Джордано, также часто бывавший в этом доме, заговорил со мной об этом.

Тогда я принял решение поговорить об этом с Эмилией; убежденный, что она просто не задумывалась над своим поведением, готовый лишь открыть ей глаза на происходящее вокруг нее и не доводить до того, чтобы ее обвинили в легкомыслии.

Но, к моему большому удивлению, Эмилия не восприняла всерьез моих замечаний, утверждая, что я сошел с ума, а тот, кто разделяет мои мысли на этот счет, тоже помешался.

Я настаивал на своем.

Тогда Эмилия ответила, что она не может на меня положиться в таком деле, потому что влюбленный мужчина будет непременно несправедливым судьей.

Я был просто ошеломлен, ибо это означало, что муж рассказал ей обо всем.

С этого времени, как вы понимаете, представ перед Эмилией в роли несчастного и ревнивого обожателя, я выглядел нелепо и неприглядно. Поэтому я прекратил свои визиты к ней.

Хотя я и перестал присутствовать на приемах у Эмилии, но оставался в курсе ее дел… Я знал не меньше, чем прежде, о том, что она делает, однако это меня совсем не радовало, потому что уже все стали замечать ухаживания господина де Шато-Рено за Эмилией и заговорили об этом вслух.

Я решился написать ей об этом с такой осторожностью, на какую только был способен. Я умолял ее именем отсутствующего мужа, который ей полностью доверяет, именем ее уже скомпрометированной чести серьезно обдумывать все, что она делает. Она мне не ответила.

Ничего не поделаешь! Любовь не зависит от нашей воли. Бедняжка любила. А раз любила — значит, была слепа или, скорее всего, хотела быть такой.

Спустя некоторое время я уже слышал, как открыто говорили, что Эмилия стала любовницей господина де Шато-Рено.

Не могу передать, как я страдал.

Это и заставило моего брата испытывать на себе отголоски моего горя.

Между тем прошло примерно недели две, и приехали вы.

В тот день, когда вы появились у меня, я получил анонимное письмо. Это письмо было от незнакомой женщины — она назначила мне свидание на балу в Опере.

Она писала, что собирается мне сообщить кое-какие сведения, касающиеся одной известной мне дамы. В письме она была упомянута только по имени.

Это имя было Эмилия.

Я должен был узнать автора письма по букету фиалок.

Как я вам уже говорил, мне не хотелось идти на этот бал, но, повторяю, меня влекла туда судьба.

Я отправился туда и нашел эту женщину в условленное время и в назначенном месте. Она подтвердила то, что мне довелось уже слышать: господин де Шато-Рено был любовником Эмилии; поскольку я сомневался, а точнее, сделал вид, что сомневаюсь в этом, она в доказательство своих слов рассказала о заключенном господином де Шато-Рено пари — привести свою новую любовницу на ужин к господину Д.

Случаю оказалось угодно, чтобы вы были знакомы с господином Д. и вас пригласили на этот ужин, позволив привести туда друга, и вы предложили мне пойти; я согласился.

Остальное вы знаете.

И теперь мне ничего другого не остается, как ждать и принимать сделанные мне предложения, так ведь?

Я ничего не мог на это ответить и лишь склонил голову.

— Однако мне вспоминается, — произнес я через мгновение с чувством беспокойства, — хотя лучше бы я ошибся, ваш брат говорил мне, что вы никогда не держали в руках ни пистолета, ни шпаги.

— Это правда.

— Но вы же совершенно беззащитны перед вашим противником!

— Что поделать! Да поможет мне Господь!

XV

В эту минуту слуга объявил о приходе барона Джордано Мартелли.

Это был, как и Луи де Франки, молодой корсиканец из провинции Сартен. Он состоял в 11-м полку и в двадцать три года заслужил двумя или тремя своими блестящими военными подвигами звание капитана. Но, конечно, сейчас он был одет в штатское.

— Ну что же, — сказал он после того, как поздоровался со мной, — рано или поздно это должно было произойти. Судя по тому, что ты мне написал, сегодня, по всей вероятности, должен последовать визит секундантов господина де Шато-Рено.

— Они уже были у меня, — ответил Луи.

— Эти господа оставили свои адреса и имена?

— Вот их визитные карточки.

— Хорошо, твой слуга сказал мне, что стол уже накрыт; давайте позавтракаем, а потом нанесем им визит.

Мы прошли в столовую и больше ни словом не упоминали о деле, собравшем нас вместе.

Луи расспрашивал меня лишь о моем путешествии на Корсику, и мне, наконец, представился случай рассказать ему все, о чем читатель уже знает.

К этому времени, когда немного улеглось волнение, вызванное предстоящим поединком с г-ном де Шато-Рено, его сердце вновь заполнилось чувством любви к родине и семье.

Он заставил меня по двадцать раз повторять то, о чем говорили его брат и его мать. Он был очень тронут, зная истинно корсиканский нрав Люсьена, теми стараниями, которые тот приложил, чтобы уладить вражду между Орланди и Колона.

Часы прозвонили полдень.

— Я совсем не хочу торопить вас, господа, но мне кажется, что подошло время визита к этим господам. Задерживаясь, мы дадим повод подумать, что ими пренебрегают, — сказал Луи.

— О да, не волнуйтесь из-за этого, — промолвил я, — они ушли отсюда всего лишь два часа назад, а вам нужно было время, чтобы предупредить нас.

— Неважно, — сказал барон Джордано, — Луи прав.

— Ну а теперь, — сказал я Луи, — мы должны знать, какое оружие вы предпочитаете: шпагу или пистолет.

— Боже мой, я вам говорил, мне это совершенно безразлично: я не владею ни тем ни другим. К тому же господин де Шато-Рено облегчит мне затруднения с выбором. Он, конечно, считает себя оскорбленным и в связи с этим может выбрать оружие по своему желанию.

— Еще неизвестно, кто из вас оскорбленный. Вы всего лишь предложили даме руку, откликнувшись на ее просьбу.

— Послушайте, — сказал мне Луи, — любые рассуждения, по-моему, могут быть восприняты как желание уладить дело. Я весьма миролюбивый по натуре, вы это знаете, а вовсе не дуэлянт, тем более что это мой первый поединок, но именно поэтому я хочу выглядеть достойным противником.

— Легко вам говорить, дружище, вы рискуете только своей жизнью, а нам придется нести ответственность за то, что случится, перед всей вашей семьей.

— О, об этом можете не беспокоится. Я знаю своего брата и свою мать. Они лишь спросят вас: «Луи вел себя достойно, как подобает мужчине?» И когда вы им ответите: «Да» — они скажут: «Ну вот и хорошо».

— Но, черт возьми, в конце концов нужно же нам знать, какое оружие вы предпочтете.

— Ладно, если вам предложат пистолет, сразу же соглашайтесь.

— Я тоже так считаю, — сказал барон.

— Пусть будет пистолет, — ответил я, — если вы этого оба хотите. Но пистолет — скверное оружие.

— Разве у меня есть время научиться до завтра владеть шпагой?

— Нет. Однако после хорошего урока у Гризье вы, вероятно, сможете защищаться.

Луи улыбнулся.

— Поверьте мне, — сказал он, — то, что произойдет со мной завтра утром, уже предначертано на Небесах, и, что бы мы ни делали, вы и я, нам уже ничего не изменить.

После этих слов мы пожали ему руку и ушли.

Естественно, первый визит мы нанесли секунданту, жившему неподалеку от нас.

Мы отправились к г-ну Рене де Шатограну, жившему, как уже говорилось, на улице Мира, № 12.

Он не принимал никого, кроме тех, кто должен был прийти от г-на Луи де Франки.

Мы объявили о цели нашего визита, вручили наши визитные карточки, и нас тотчас впустили.

Господина де Шатограна мы нашли по-настоящему утонченным и светским господином. Он не захотел нас задерживать и затруднять еще одним визитом к г-ну де Буасси и сообщил, что они условились о следующем: первый из них, к кому мы придем, пошлет за другим.

Он послал своего лакея предупредить г-на де Буасси, что мы ждем его здесь.

Пока мы ожидали, он не задал ни одного вопроса о деле, которое нас сюда привело. Мы говорили о бегах, охоте и Опере.

Через десять минут прибыл г-н де Буасси.

Эти господа тоже не стали настаивать на выборе оружия. Шпага или пистолет — это было совершенно безразлично для г-на де Шато-Рено: он предоставил выбор г-ну де Франки или жребию. Мы подбросили в воздух луидор: орел — шпага, решка — пистолет. Луидор упал решкой.

Потом мы договорились, что поединок состоится завтра, в девять часов утра в Венсенском лесу, и расстояние между противниками будет в двадцать шагов. Один из нас три раза хлопнет в ладоши, и после третьего хлопка они стреляют.

Мы поспешили сообщить обо всем де Франки.

Этим же вечером я обнаружил у себя визитные карточки господ де Шатограна и де Буасси.

XVI

В восемь часов вечера я был у г-на де Франки, чтобы узнать, нет ли для меня каких-нибудь поручений, но он попросил меня подождать до завтра, проговорив загадочно: «Ночь подскажет».

Однако на следующий день, вместо того чтобы прийти к нему к восьми часам, а этого было бы вполне достаточно, чтобы успеть на место к девяти, я был у Луи де Франки в половине восьмого.



Он уже был в своем кабинете и писал.

На звук открываемой двери он обернулся.

Я заметил, что он очень бледен.

— Извините, — сказал он мне, — я заканчиваю письмо матери. Садитесь, возьмите газету, если газеты уже пришли. Возьмите хотя бы «Прессу», там есть прелестный фельетон господина Мери.

Я взял упомянутую газету и сел, с удивлением отмечая разительный контраст между почти мертвенной бледностью Луи и его спокойным, серьезным и тихим голосом.

Я попытался читать, но глаза пробегали по строчкам, и смысл их ускользал от меня.

Прошло пять минут.

— Я закончил, — сказал он.

Он позвонил и вызвал слугу:

— Жозеф, меня ни для кого нет дома, даже для Джордано. Проведите его в гостиную. Я хочу, чтобы никто, кто бы то ни был, не помешал мне побыть десять минут наедине с этим господином.

Слуга закрыл дверь.

— Послушайте, — сказал Луи, — мой дорогой Александр. Джордано — корсиканец, и он мыслит по-корсикански, я не могу ему доверить то, что хочу. Я буду просить его сохранить тайну, и это все. Вас же я хочу попросить пообещать мне точно исполнить мои указания.

— Конечно! Это же обычная обязанность секунданта!

— Обязанность тем более важная, что вы, может быть, сможете уберечь нашу семью от второго несчастья.

— Второго несчастья? — спросил я удивленно.

— Возьмите, — он протянул мне письмо, — это то, что я написал матери, прочтите.

Я взял письмо из рук де Франки и стал читать его с возрастающим удивлением.

«Моя добрая матушка,

если бы я не знал, что Вы одновременно сильны, как спартанка, и покорны, как христианка, я бы постарался изо всех сил, чтобы приготовить Вас к ужасному событию, которое Вас потрясет. Когда Вы получите это письмо, у Вас останется всего лишь один сын.

Люсьен, мой чудный брат, люби мать за нас двоих!

Позавчера у меня началось воспаление мозга. Я не обращал внимания на начальные симптомы, и врач приехал слишком поздно!

Милая матушка, мне не на что больше надеяться, разве только на чудо, но какое у меня право верить, что Бог сотворит для меня это чудо?

Я пишу Вам в момент просветления. Если я умру, то это письмо отнесут на почту через четверть часа после моей смерти, так как моя любовь к Вам эгоистична и я хочу, чтобы Вы знали, что я умер ни о чем на свете так не сожалея, как о Вашей нежности и о любви моего брата.

Прощайте, матушка.

Не плачьте. Вас любила душа, а не тело, и, где бы она ни была, она будет Вас любить вечно.

Прощай, Люсьен.

Никогда не покидай нашу мать и помни, что, кроме тебя, у нее никого нет.

Ваш сын,

твой брат

Луи де Франки».
Прочитав последние слова, я повернулся к тому, кто их написал.

— Итак, — сказал я, — что это значит?

— Вы не понимаете? — спросил он.

— Нет.

— Я буду убит в девять часов десять минут.

— Вы будете убиты?

— Да.

— Да вы с ума сошли! Откуда у вас подобные сумасбродные мысли?

— Я не сумасшедший и не сумасброд, мой друг… Меня предупредили, вот и все.

— Предупредили? Кто?

— Разве мой брат не рассказывал вам, — спросил Луи, улыбаясь, — что мужчины в нашей семье отличаются необычной способностью?

— Действительно, — проговорил я, чувствуя, что меня помимо воли начинает знобить. — Он говорил мне о видениях.

— Так вот, сегодня ночью ко мне явился мой отец, и именно поэтому вы нашли меня таким бледным. Вид мертвецов делает бледными живых.

Я смотрел на него с удивлением, граничащим с ужасом.

— Вы видели вашего отца сегодня ночью?

— Да.

— И он говорил с вами?

— Он объявил мне о моей смерти.

— Это был, наверное, просто страшный сон, — сказал я.

— Нет, это была страшная реальность.

— Вы спали?

— Я бодрствовал… Вы не верите в то, что отец может посетить своего сына?

Я опустил голову, ведь в глубине души я и сам верил в эту возможность.

— Как это произошло? — спросил я.

— Боже мой, очень просто и естественно. Я читал, ожидая отца, ибо знал, что, если мне грозит какая-нибудь опасность, мой отец появится. В полночь моя лампа сама собой погасла, дверь медленно открылась, и появился отец.

— Но как? — воскликнул я.

— Да как живой: в своей обычной одежде, но только очень бледный и с невидящими глазами.

— О Боже!..

— Он медленно приблизился ко мне. Я, лежа на кровати, приподнялся на локте.

«Добро пожаловать, отец», — сказал я ему.

Он приблизился ко мне, пристально на меня посмотрел, и мне показалось, что сила отцовской любви оживила этот мертвенный взгляд.

— Продолжайте… это ужасно!..

— Его губы шевелились, но странно: хотя его слова были беззвучны, я отчетливо слышал, как они звучали внутри меня, отчетливо и звонко, как эхо.

— И что он вам сказал?

— Он сказал мне: «Подумай о Боге, сын мой!»

«Я буду убит на этой дуэли?» — спросил я и увидел, как две слезы скатились из глаз призрака.

«В котором часу?»

Он показал пальцем на часы. Я посмотрел в указанном направлении. Часы показывали девять часов десять минут.

«Хорошо, отец, — ответил я. — Пусть исполнится Божья воля. Я покидаю мать — это так, но для того, чтобы соединиться с вами».

Бледная улыбка пошевелила его губы, и, сделав мне прощальный знак, он удалился.

Дверь сама открылась перед ним… Он исчез, и дверь сама закрылась.

Рассказ был так прост и бесхитростен, что стало ясно: сцена, привидевшаяся де Франки, произошла ли она на самом деле, или это плод его воспаленного сознания, была принята за реальность и, следовательно, была так же ужасна?

Я вытер пот, струившийся у меня по лицу.

— Так вот, — продолжал Луи, — вы ведь знаете моего брата, не так ли?

— Да.

— Как вы думаете, что он сделает, если узнает, что я был убит на дуэли?

— Он в ту же минуту покинет Соллакаро, чтобы драться с тем, кто вас убил.

— Правильно, и, если его тоже убьют, моя мать станет вдовой трижды: вдовой мужа и двух сыновей.

— О, я понимаю, это ужасно!

— Значит, этого нужно непременно избежать. Вот я и решил написать это письмо. Думая, что я умер от воспаления мозга, мой брат не будет никому мстить. Мать скорее утешится, если она поверит в то, что мною распорядилась воля Божья, а не рука человека. Разве только…

— Разве только?.. — повторил я.

— О! Ничего… — ответил Луи. — Я надеюсь, что этого не произойдет.

Я понял, что он, отвечая сам себе, чего-то опасался. Я не стал его больше ни о чем спрашивать.

В эту минуту дверь приоткрылась.

— Дорогой мой де Франки, — проговорил барон де Джордано, — я повиновался твоему запрету, насколько это было возможно, но уже восемь часов, а встреча в девять. Нам нужно проделать около полутора льё, и поэтому пора выезжать.

— Я готов, мой милый, — ответил Луи. — Войди. Я сказал уже все, что собирался сказать.

Он посмотрел на меня и приложил палец к губам.

— Что касается тебя, мой друг, — продолжил он, поворачиваясь к столу и беря запечатанное письмо, — то вот тебе поручение. Если со мной произойдет несчастье, прочитай это письмо и, я прошу тебя, сделай все, о чем я тебя в нем прошу.

— Хорошо!

— Вы принесли оружие?

— Да, — ответил я. — Но в последний момент я заметил, что в одном пистолете заедает собачка. Поэтому, когда будем проезжать мимо, возьмем ящик с пистолетами у Девима.

Луи посмотрел на меня, улыбаясь, и пожал мне руку. Он понял, что я не хотел бы, чтобы он был убит из моих пистолетов.

— У вас есть экипаж? — спросил Луи. — Или послать за ним Жозефа?

— Я в двухместной карете, — сказал барон, — но, потеснившись, мы уместимся там втроем. И поскольку мы уже немного опаздываем, то приедем гораздо быстрее на моих лошадях, чем в фиакре.

— В путь! — объявил Луи.

Мы спустились. У двери нас ждал Жозеф.

— Мне пойти с вами, сударь? — спросил он.

— Нет, Жозеф, — ответил Луи, — нет, это ни к чему, вы мне не нужны.

Затем, немного отстав от нас, он положил ему в руку столбик золотых монет и сказал:

— Возьмите, друг мой, и, если порой, находясь в плохом настроении, я бывал с вами резок, простите меня.

— О сударь! — воскликнул Жозеф со слезами на глазах, — что это значит?

— Тише! — проговорил Луи.

Он вскочил в коляску, сел между нами и продолжал:

— Он был хорошим слугой. (Луи последний раз посмотрел на Жозефа.) И если кто-нибудь из вас сможет ему чем-либо помочь, то я заранее признателен вам за это.

— Ты что, увольняешь его? — спросил барон.

— Нет, — с улыбкой ответил Луи, — я его покидаю, вот и все.

Мы остановились у дверей Девима только для того, чтобы взять ящик с пистолетами, порох и пули, затем тронулись в путь, пустив лошадей крупной рысью.

XVII

Мы прибыли в Венсен без пяти девять.

Еще одна коляска остановилась одновременно с нашей: это прибыл г-н де Шато-Рено.

Мы въехали в лес двумя разными дорогами, но наши кучера должны были поставить коляски радом на большой аллее.

Через несколько минут все были на месте встречи.

— Господа, — сказал Луи, — никаких соглашений.

— Однако… — проговорил я, приближаясь.

— О мой друг, помните, что после того доверия, которое я вам оказал, вы не должны ни на чем настаивать.

Я склонил голову перед этой безоговорочной волей, которая была для меня волей свыше.

Мы оставили Луи у коляски, а сами направились к господам де Буасси и де Шатограну.

Барон де Джордано держал в руке ящик с пистолетами.

Мы обменялись приветствиями.

— Господа, — сказал барон Джордано, — в наших обстоятельствах уместно будет ограничиться самыми короткими приветствиями, потому что с минуты на минуту нам могут здесь помешать. Наша обязанность была принести оружие — вот оно. Можете его проверить, оно только что куплено у оружейного мастера, и мы даем слово, что господин Луи де Франки его даже не видел.

— Излишне было давать слово, сударь, — ответил виконт де Шатогран, — мы знаем, с кем имеем дело.

И, взяв один пистолет, в то время как г-н де Буасси взял другой, оба секунданта проверили их исправность и уточнили калибр.

— Это пистолеты для обычной стрельбы, ими еще не пользовались, — сказал барон. — Теперь надо договориться, будет ли использоваться двойной спуск.

— Но, — заметил г-н де Буасси, — я считаю, что каждый может действовать по своему усмотрению и придерживаться своих привычек.

— Хорошо, — сказал барон Джордано, — приятно, когда шансы равны.

— Тогда вы предупредите господина де Франки, а мы предупредим господина де Шато-Рено.

— Решено, — продолжал барон де Джордано. — Мы привезли оружие, а вам его заряжать.

Молодые люди взяли по пистолету, строго отмерили одинаковое количество пороха, взяли наугад две пули и вбили их в дула деревянными молотками.

Во время этой операции (у меня не было ни малейшего желания принимать в ней участие) я подошел к Луи, встретившему меня улыбкой.

— Не забудьте, о чем я вас просил, — сказал он мне, — и добейтесь от Джордано — я его также просил об этом в оставленном ему письме, — чтобы он ничего не рассказывал ни моей матери, ни брату. Позаботьтесь также о том, чтобы газеты ни словом не обмолвились об этом деле, или уж если и напишут что-нибудь, то пусть не упоминают имен.

— Вы все еще находитесь в этом ужасном убеждении, что дуэль будет для вас роковой? — спросил я.

— Я убежден в этом больше чем когда-либо. Вы мне, по крайней мере, оставьте это право, хорошо? Я должен встретить смерть как настоящий корсиканец.

— Ваше спокойствие, мой дорогой де Франки, велико, и это дает мне надежду, что вы сами в это не верите.

Он достал часы.

— Мне осталось жить еще семь минут, — сказал он, — возьмите, вот мои часы, сохраните их, я вас прошу, в память обо мне: это великолепный брегет.

Я взял часы и пожал руку де Франки.

— Надеюсь вернуть их вам через восемь минут, — возразил я.

— Не будем больше об этом говорить, видите, к нам вдут, — ответил он.

— Господа, — обратился к нам подошедший виконт де Шатогран, — здесь справа должна быть поляна, которой я сам воспользовался в прошлом году. Давайте ее поищем. Это будет лучше, чем в аллее, где нас могут увидеть и помешать.

— Ведите нас, сударь, — отозвался барон Джордано Мартелли, — мы пойдем за вами.

Виконт пошел первым, мы направились следом, образуя две группы. Действительно, скоро мы оказались, после тридцати шагов почти незаметного спуска, посреди поляны, которая раньше несомненно была дном водоема наподобие пруда в Отёе. После того как водоем высох, образовался овраг, окруженный со всех сторон склонами. Площадка как будто специально была создана, чтобы служить театром для сцены, подобной той, что должна была здесь разыграться.

— Господин Мартелли, — спросил виконт, — вы не хотите вместе со мной отсчитать шаги?

Барон утвердительно кивнул, и, идя рядом, они отмерили двадцать шагов.

Я на несколько секунд вновь остался один на один с де Франки.

— Кстати, — сказал он, — вы найдете мое завещание на столе, там, где я писал, когда вы вошли.

— Хорошо, — ответил я, — будьте спокойны.

— Господа, если вы готовы… — произнес виконт де Шатогран.

— Я готов, — ответил Луи. — Прощайте, мой друг, спасибо за все, что вы сделали для меня, не считая того, — добавил он с печальной улыбкой, — что вы для меня еще сделаете.

Я взял его за руку: она была холодной, но не дрожала.

— Послушайте, — сказал я ему, — забудьте видение этой ночи и цельтесь как можно лучше.

— Вы помните «Фрейшютца»?

— Да.

— Значит, вы знаете, что всякая пуля летит к своей цели. Прощайте!

По дороге он встретил барона Джордано (тот держал предназначенное ему оружие), взял пистолет, взвел курок, даже не посмотрев на него, пошел на свое место, отмеченное носовым платком.

Господин де Шато-Рено уже стоял на своей позиции.

В полном молчании оба молодых человека обменялись приветствиями со своими секундантами, затем с секундантами своих противников, а потом друг с другом.

Господин де Шато-Рено казался привычным к подобного рода делам. Он улыбался как человек, уверенный в своих силах. Возможно, он знал, что Луи де Франки сегодня впервые взял в руки пистолет.

Луи был спокоен и холоден; его красивая голова была похожа на мраморное изваяние.

— Итак, господа, — объявил Шато-Рено, — вы видите, мы ждем.

Луи посмотрел на меня в последний раз, а потом, улыбнувшись, поднял глаза к небу.

— Господа, приготовьтесь! — дал команду Шатогран.

Затем он стал считать, хлопая в ладоши:

— Один… два… три…

Два выстрела слились в один.

В это же мгновение я увидел, как Луи де Франки, дважды обернувшись вокруг себя, опустился на одно колено.

Шато-Рено остался стоять: слегка был задет лишь лацкан его редингота.

Я поспешил к Луи де Франки.

— Вы ранены? — спросил я.

Он попытался мне ответить, но не смог: на губах его появилась кровавая пена.

Тогда он бросил пистолет и поднес руку к правой стороне груди.

Мы с трудом рассмотрели на его рединготе дырку, в которую бы мог войти кончик мизинца.

— Господин барон, — закричал я, — бегите в казарму и приведите полкового хирурга.

Но де Франки собрал силы и остановил Джордано, сделав ему знак, что это уже бесполезно.

Тут он упал на второе колено.

Господин де Шато-Рено тотчас удалился, но оба его секунданта приблизились к раненому.

Мы же тем временем расстегнули редингот и разорвали жилет и рубашку.

Пуля вошла под шестым ребром справа и вышла немного выше левого бедра.

При каждом вздохе умирающего кровь толчками выливалась из обоих отверстий.

Было очевидно, что рана смертельна.

— Господин де Франки, — сказал виконт де Шатогран, — мы огорчены, поверьте, всей этой печальной историей и надеемся, что вы не держите зла на господина де Шато-Рено.

— Да… да… — пробормотал раненый, — да, я прощаю его… но пусть он уедет… пусть он уедет…

Затем он с трудом повернулся ко мне.

— Помните о своем обещании, — проговорил он. — А теперь, — сказал он, улыбаясь, — посмотрите на часы.

Он вновь упал и тяжело вздохнул.

Это был его последний вздох.

Я посмотрел на часы: было ровно девять часов десять минут.

Потом я закрыл глаза Луи де Франки: он был мертв.

Мы отвезли труп домой, в то время как барон Джордано поехал сделать заявление в комиссариат полиции квартала; вместе с Жозефом я поднял его в комнату.

Бедный слуга заливался горькими слезами.

Входя, я помимо своей воли посмотрел на часы. Они показывали девять часов десять минут.

Конечно, их просто забыли завести, и они остановились, отмечая это время.

Через минуту барон Джордано вернулся вместе с судебными исполнителями; предупрежденные им, они принесли свои печати, чтобы опечатать квартиру.

Барон хотел отправить письма друзьям и знакомым умершего, но я попросил его прежде прочитать письмо, которое написал ему Луи де Франки перед нашим уходом.

Это письмо содержало просьбу скрыть от Люсьена причину смерти его брата, никого не посвящать в эту тайну и похороны устроить скромно и без шума.

Барон Джордано взял на себя все хлопоты, а я сразу же навестил господ де Буасси и де Шатограна, чтобы попросить их хранить молчание об этом трагическом поединке и предложить г-ну де Шато-Рено на какое-то время покинуть Париж, не говоря, по какой причине они настаивают на его отъезде.

Пообещав помочь в моем деле, насколько это в их власти, они пошли к г-ну де Шато-Рено, я же отнес на почту письмо, адресованное г-же де Франки с сообщением, что ее сын умер от воспаления мозга.

XVIII

Вопреки обыкновению, эта дуэль наделала мало шума.

Даже газеты, эти громогласные и лживые общественные рупоры, промолчали.

Всего лишь несколько самых близких друзей провожали тело несчастного молодого человека на Пер-Лашез. Однако г-н де Шато-Рено, несмотря на неоднократные настоятельные просьбы к нему, отказался покинуть Париж.

Был момент, когда я следом за письмом Луи к семье хотел отослать свое письмо, но, хотя цель и была возвышенной, ложь по отношению к смерти сына и брата мне претила. Я был убежден, что и сам Луи долго боролся с собой, но у него были важные причины, о которых он мне рассказал, чтобы решиться на такое.

Сохраняя молчание, я рисковал быть обвиненным в безразличии или даже в неблагодарности. Я был убежден, что и барон Джордано испытывал то же самое.

Через пять дней после случившегося, около одиннадцати часов вечера, я работал за столом у камина, один, в довольно мрачном расположении духа, когда вошел мой слуга, быстро закрыл за собой дверь и весьма взволнованным голосом сказал, что г-н де Франки хочет со мной поговорить.

Я повернулся и пристально на него посмотрел: он был очень бледен.

— Что вы сказали, Виктор? — переспросил я.

— О сударь, — ответил он, — правда, я сам ничего не понимаю.

— Какой еще господин де Франки хочет со мной поговорить? Ну!

— Ваш друг… я видел как он приходил к вам один или два раза…

— Вы с ума сошли, мой дорогой! Вы разве не знаете, что пять дней назад мы имели несчастье его потерять?

— Да, сударь, и вот из-за этого я так взволнован. Он позвонил, я был в прихожей и открыл дверь. Я сразу же отскочил, когда увидел его. Он вошел и спросил, дома ли вы. Я был так взволнован, что ответил утвердительно. И он мне сказал: «Ступайте сообщите ему, что господин де Франки просит разрешения с ним поговорить»; вот почему я пришел.

— Вы сошли с ума, мой дорогой! Прихожая была слабо освещена, и вы, конечно, плохо видели, вы все еще не проснулись и не расслышали. Вернитесь и спросите еще раз имя.

— О, это совершенно ни к чему, и уверяю, сударь, что не ошибаюсь: я хорошо видел и хорошо слышал.

— Тогда пусть войдет.

Виктор, дрожа, вернулся к двери, открыл ее и потом, оставаясь внутри комнаты, сказал:

— Сударь, соблаговолите войти.

И я услышал, несмотря на то, что ковер их приглушал, шаги, которые пересекли прихожую и приблизились к моей комнате, затем почти сразу же я увидел, как на пороге двери действительно появился г-н де Франки.

Признаюсь, что первым охватившим меня чувством был ужас. Я поднялся и сделал шаг назад.

— Извините, что беспокою вас в подобный час, — сказал мне г-н де Франки, — но я приехал всего лишь десять минут назад, и вы понимаете, что я не хотел ждать до завтра, чтобы прийти поговорить с вами.

— О, мой дорогой Люсьен, — воскликнул я, бросившись к нему и обняв, — это вы, это ведь вы!

И помимо воли я прослезился.

— Да, — сказал он, — это я.

Я подсчитал, сколько времени прошло: едва ли письмо должно было дойти, не говоря уже о Соллакаро, но даже и до Аяччо.

— О Боже мой, — воскликнул я, — так вы ничего не знаете!

— Я знаю все, — сказал он.

— Как это все?

— Да, все.

— Виктор, — сказал я, поворачиваясь к слуге, все еще не пришедшему в себя, — оставьте нас или лучше вернитесь через четверть часа с сервированным подносом; вы поужинаете со мной, Люсьен, и останетесь здесь ночевать, не так ли?

— Я согласен на все, — сказал он, — я не ел с самого Осера. Кроме того, поскольку меня никто не знает, или, скорее, — добавил он с очень печальной улыбкой, — поскольку все принимают меня за бедного брата, меня не впустили в его дом, и я ушел оттуда, оставив всех в сильном смятении.

— Это и понятно, мой дорогой Люсьен, ваше сходство с Луи так велико, что я и сам был поражен.

— Как! — воскликнул Виктор, который все еще не мог собраться с силами и уйти. — Этот господин — брат?..

— Да, но идите и принесите нам поесть.

Виктор ушел, мы остались одни.

Я взял Люсьена за руку, подвел к креслу и сам сел радом с ним.

— Но, — начал я, все больше поражаясь тому, что вижу его, — вы, должно быть, были уже в дороге, когда узнали эту ужасную новость?

— Нет, я был в Соллакаро.

— Невозможно! Письмо вашего брата едва ли еще пришло.

— Вы забыли балладу Бюргера, мой дорогой Александр. «Гладка дорога мертвецам!»

Я содрогнулся.

— Что вы хотите сказать? Объясните, не понимаю.

— А вы не забыли, что я вам рассказывал о видениях в нашей семье?

— Вы видели вашего брата? — воскликнул я.

— Да.

— Когда же?

— В ночь с шестнадцатого на семнадцатое.

— И он вам все сказал?

— Все.

— Он вам сказал, что он умер?

— Он мне сказал, что убит: мертвые не лгут.

— А он вам сказал, как это произошло?

— На дуэли.

— С кем?

— С господином де Шато-Рено.

— Не может быть! — воскликнул я. — Нет, вы узнали об этом каким-то другим путем!

— Вы думаете, что я расположен шутить?

— Извините! Но то, что вы говорите, в самом деле так необычно. И все, что происходит с вами и вашим братом, настолько выходит за рамки законов природы…

— … что вы не хотите в это верить, не так ли? Я понимаю! Но посмотрите, — сказал он и распахнул рубаху, показывая мне синюю отметину на коже над шестым правым ребром, — в это вы верите?

— Действительно, — воскликнул я, — именно на этом месте была рана у вашего брата.

— И пуля вышла вот здесь, не так ли?.. — продолжал Люсьен, показывая пальцем место над левым бедром.

— Это какое-то чудо! — воскликнул я.

— А теперь, — сказал он, — хотите я вам скажу, в котором часу он умер?

— Говорите!

— В девять часов десять минут.

— Послушайте, Люсьен, расскажите мне все по порядку: я ума не приложу, о чем вас спросить, чтобы услышать ваши невероятные ответы. Мне больше по душе связный рассказ.

XIX

Люсьен облокотился на кресло, пристально посмотрел на меня и продолжал:

— Да, Боже мой, все очень просто. В день, когда убили брата, я выехал верхом ранним утром, собираясь навестить наших пастухов в стороне Карбони. И вдруг, после того как я посмотрел на часы и убрал их в карман жилета, я получил такой сильный удар под ребро, что потерял сознание. Когда я вновь открыл глаза, то уже лежал на земле и меня поддерживал Орландини, поливавший мне водой лицо. Моя лошадь была в четырех шагах от меня, она стояла, повернув морду ко мне, раздувая ноздри и отфыркиваясь.

«Так что же с вами случилось?» — спросил Орландини.

«Боже, — ответил я, — да я и сам ничего не знаю. А вы не слышали выстрела?»

«Нет».

«Мне кажется, что мне сюда попала пуля».

И я показал ему место, где ощущал боль.

«Во-первых, — заметил он, — не было никакого выстрела ни из ружья, ни из пистолета, а во-вторых, у вас нет дырки на сюртуке».

«Значит, — ответил я, — это убили моего брата».

«А, это другое дело», — ответил он.

Я расстегнул сюртук и нашел отметину, которую только что вам показал, она поначалу была свежей и казалась кровоточащей.

На какое-то мгновение я потерял контроль над собой, настолько был сломлен этой двойной болью: физической и моральной. Я хотел вернуться в Соллакаро, но подумал о матери: она ждала меня лишь к ужину, надо было как-то объяснить причину возвращения, а мне ей нечего было сказать.

С другой стороны, я не хотел, будучи не совсем уверенным, объявлять ей о смерти брата.

Я продолжил свой путь и вернулся домой лишь в шесть часов вечера.

Моя бедная мать встретила меня как обычно; было очевидно, что она ни о чем не догадывается.

Сразу после ужина я пошел в свою комнату. Когда я проходил по коридору (вы помните его, разумеется), ветер задул свечу.

Я хотел спуститься, чтобы вновь ее зажечь, когда вдруг заметил сквозь дверные щели свет в комнате брата.

И я подумал: Гриффо, должно быть, что-то делал в этой комнате и забыл унести лампу.

Я толкнул дверь: восковая свеча горела около кровати брата, а на кровати голый и окровавленный лежал мой брат.



Признаюсь, минуту я стоял, застыв от ужаса, потом подошел к нему.

Потом я дотронулся до него… Он уже был холодным.

Он получил сквозную рану именно в том месте, где я почувствовал удар, и несколько капель крови стекали с лиловых краев раны.

Для меня стало ясно, что мой брат убит.

Я упал на колени, склонил голову у кровати и, закрыв глаза, прочитал молитву.

Когда я их вновь открыл, то увидел, что нахожусь в полной темноте, свеча погасла, а видение исчезло.

Ощупав кровать, я убедился, что она была пуста.

Признаюсь, я считаю себя не трусливее других, но, когда я на ощупь выходил из комнаты, у меня волосы стояли дыбом, а по лицу струился пот.

Мне пришлось спуститься, чтобы взять другую свечу. Мать, увидев меня, вскрикнула.

— Что с тобой? — спросила она. — И почему ты такой бледный?

— Ничего, — ответил я.

И, взяв другой подсвечник, я ушел наверх.

На этот раз свеча больше не гасла, и я зашел в комнату брата. Она была пуста.

Восковая свеча исчезла, и не было никаких вмятин на матрасе.

На полу лежала моя первая свеча, которую я вновь зажег.

Хотя новых доказательств не было, я к тому времени уже достаточно видел, чтобы убедиться в том, что в девять часов десять минут утра мой брат был убит.

Я пошел к себе и лег в сильном смятении. Как вы понимаете, мне потребовалось много времени, чтобы заснуть. Наконец усталость поборола волнение и мной овладел сон.

Дальнейшие видения продолжались уже в виде сна: я наблюдал, как разворачивалось действие, видел человека, убившего моего брата, и слышал, как произнесли его имя: убийцу звали Шато-Рено.

— Увы! Все так и было, — проговорил я. — Но зачем вы приехали в Париж?

— Я приехал, чтобы отомстить тому, кто убил моего брата.

— Убить его?..

— О, не беспокойтесь, не по-корсикански: не из-за изгороди или поверх стены, нет, нет, по-французски: в белых перчатках, жабо и манжетах.

— А госпожа де Франки знает, что вы приехали в Париж с этим намерением?

— Да.

— И она отпустила вас?

— Она поцеловала меня в лоб и сказала: «Езжай!» Моя мать — настоящая корсиканка.

— И вы приехали!

— Вот он я.

— Но когда ваш брат был жив, он не хотел, чтобы за него мстили.

— А он изменил свою точку зрения с тех пор, как умер, — сказал Люсьен, горько усмехаясь.

В это время вошел слуга, неся ужин; мы сели за стол.

Люсьен ел как обыкновенный беззаботный человек.

После ужина я проводил его в отведенную ему комнату. Он поблагодарил меня, пожал мне руку и пожелал спокойной ночи.

Такое спокойствие свойственно сильным натурам после принятия ими твердого решения.

На следующий день он вошел ко мне сразу, как только узнал от слуги, что я встал.

— Вы не хотите поехать со мной в Венсен? — спросил он. — Дело в том, что я собираюсь сходить поклониться месту гибели брата. Если у вас нет времени, я поеду один.

— Как это один! А кто вам покажет место?

— О, я его легко узнаю, разве я вам не говорил, что оно предстало перед моим взором во сне?

Мне было интересно узнать, насколько было точным это необыкновенное видение.

— Я еду с вами, — сказал я.

— Хорошо. Собирайтесь, а я тем временем напишу Джордано. Вы позволите мне воспользоваться вашим слугой, чтобы он отнес письмо?

— Он в вашем распоряжении.

— Спасибо.

Он вышел и вернулся через десять минут с письмом, которое вручил слуге.

Я послал за кабриолетом; затем мы сели и поехали в Венсенский лес.

Когда мы добрались до нужного перекрестка, Люсьен спросил:

— Мы уже приближаемся, не так ли?

— Да, в двадцати шагах отсюда мы входили тогда в лес.

— Вот мы и приехали, — проговорил молодой человек, останавливая коляску.

И он не ошибся.

Люсьен, не колеблясь, вошел в лес, как будто он уже много раз бывал здесь. Он пошел прямо к оврагу, потом ненадолго остановился, чтобы сориентироваться, пошел вперед точно к тому месту, где упал его брат, затем наклонился к земле и, увидев под ногами красноватое пятно, сказал:

— Это здесь.

Он медленно наклонился и поцеловал траву.

Поднявшись, он с горящими глазами пересек дно оврага и направился туда, откуда стрелял г-н де Шато-Рено.

— Он стоял здесь, — сказал он, топнув ногой, — и здесь вы его увидите лежащим завтра.

— Как это завтра? — спросил я.

— Да. Он негодяй, и завтра я посчитаюсь с ним.

— Но, дорогой мой Люсьен, — сказал я, — вы же знаете, что во Франции обычно дуэль не влечет за собой каких-либо других последствий, кроме естественных для поединка. Господин де Шато-Рено дрался с вашим братом, которого он вызвал. Но с вами у него нет никаких счетов.

— По-вашему, выходит, что у господина де Шато-Рено было право потребовать удовлетворения у моего брата только потому, что он предложил свою помощь женщине, трусливо обманутой этим господином? И вы считаете, что он имел право вызвать на дуэль моего брата? Господин де Шато-Рено убил моего брата, никогда не державшего в руках пистолет. Он убил его с таким спокойствием, словно стрелял вон в ту косулю, что смотрит на нас, а я, значит, не имею права вызвать господина де Шато-Рено? Ну и ну!

Я молча склонил голову.

— Впрочем, — продолжил он, — вам ничего не придется делать для этого. Не беспокойтесь, сегодня утром я написал Джордано, и, когда мы вернемся в Париж, все будет сделано. Вы думаете, что господин де Шато-Рено не примет моего вызова?

— Господин де Шато-Рено, к сожалению, имеет репутацию смельчака, и, должен признаться, эта репутация не позволяет мне иметь ни малейшего сомнения в ней.

— Ну что же, отлично, — сказал Люсьен. — Пойдемте завтракать.

Мы вышли из аллеи и сели в коляску.

— Кучер, — сказал я, — улица Риволи.

— Нет, нет, — возразил Люсьен, — завтраком угощу вас я… Кучер, в «Кафе де Пари». Ведь там обычно обедал мой брат?

— Мне кажется, да.

— И там я назначил свидание Джордано.

— Что ж, поехали в «Кафе де Пари».

Через полчаса мы были у дверей ресторана.

XX

Приход Люсьена в зал ресторана стал новым подтверждением поразительного сходства между ним и его братом.

Слух о смерти Луи уже разошелся, возможно не во всех подробностях, это понятно, но разошелся. И появление Люсьена, казалось, повергло всех в изумление.

Я заказал кабинет, в расчете, что к нам должен присоединиться барон Джордано.

Нас отвели в комнату в глубине зала.

Люсьен принялся читать газеты с хладнокровием, напоминавшим бесчувственность.

Джордано пришел к середине завтрака.

Молодые люди не видели друг друга около четырех или пяти лет, однако пожатие руки было единственным проявлением дружбы, которое они себе позволили.

— Так вот, все улажено, — сказал барон.

— Господин де Шато-Рено согласен?

— Да, при условии, что потом его оставят в покое.

— О, в этом он может быть уверен: я последний из де Франки. Он вас принимал лично или вы говорили с его секундантами?

— С ним самим. Он обязался предупредить господ де Буасси и де Шатограна. Что касается оружия, времени и места, то они будут теми же.

— Чудесно… Устраивайтесь здесь и завтракайте.

Барон сел, и мы заговорили о чем-то другом.

После завтрака Люсьен попросил нас, чтобы его познакомили с комиссаром полиции, который опечатывал комнаты Луи, и представили его владельцу дома. Он хотел провести эту последнюю ночь, отделявшую его от мести, в комнате брата.

Все эти хлопоты заняли часть дня, и только к пяти вечера Люсьен смог войти в квартиру брата. Мы оставили его одного: в его горе было целомудрие, которое следовало уважать.

Люсьен назначил нам свидание на восемь часов утра, попросив меня иметь при себе те же самые пистолеты, даже купить их, если они продаются.

Я сразу же пошел к Девиму, и сделка удалась с помощью шестисот франков. На следующий день без четверти восемь я был у Люсьена.

Когда я вошел, он сидел на том же месте и писал за тем же столом, за которым я застал пишущим его брата. На губах его была улыбка, хотя он был очень бледен.

— Здравствуйте, — сказал он, — я пишу матери.

— Надеюсь, что вы сообщаете ей новость менее горестную, чем та, о которой сообщал ваш брат ровно неделю тому назад.

— Я сообщаю ей, что она может спокойно молиться за своего сына и что он уже отомщен.

— Как вы можете говорить с такой уверенностью?

— Разве мой брат не рассказал вам заранее о своей смерти? Так вот, я тоже заранее объявляю вам о смерти господина де Шато-Рено.

Он поднялся и, касаясь моего виска, сказал:

— Смотрите, я пошлю ему пулю вот сюда.

— А вы?

— Меня он даже не заденет!

— Но подождите хотя бы исхода этой дуэли, прежде чем отправлять письмо.

— В этом нет необходимости.

Он позвонил. Появился слуга.

— Жозеф, — сказал он, — отнесите это письмо на почту.

— Так вы опять видели вашего брата?

— Да, — ответил он.

Странным было то, что в этих двух дуэлях, следовавших одна за другой, один из противников был приговорен заранее. Тем временем пришел барон Джордано. Было восемь часов. И мы отправились в путь.

Люсьен очень торопился и так подгонял кучера, что мы прибыли на место не меньше чем за десять минут до назначенного часа.

Наши противники приехали ровно в девять. Все трое были верхом; их сопровождал слуга, также верхом на лошади.

Господин де Шато-Рено держал руку в кармане, и я сначала даже подумал, что она у него на перевязи.

В двадцати шагах от нас все спешились, отдав поводья слугам.

Господин де Шато-Рено остался позади и бросил взгляд в сторону Люсьена. Даже на таком расстоянии я заметил, как он побледнел. Он отвернулся и стал развлекаться тем, что, держа плетку в левой руке, принялся сбивать небольшие цветы, торчавшие из травы.

— Мы готовы, господа, — сказали нам господа де Шатогран и де Буасси. — Но вам известны условия: эта дуэль последняя и, каким бы ни был исход, господин де Шато-Рено ни перед кем больше не будет отвечать за оба результата.

— Хорошо, договорились, — ответили Джордано и я.

Люсьен поклонился в знак согласия.

— Оружие у вас, господа? — спросил виконт де Шатогран.

— Да, то же самое.

— Оно незнакомо господину де Франки?

— Господин Шато-Рено пользовался им уже один раз, а господин де Франки его даже и не видел.

— Хорошо, господа. Идем, Шато-Рено.

Вскоре мы вошли в лес, не произнеся ни слова. В нашей памяти еще была жива та сцена, которую нам вновь предстояло пережить. Каждый из нас чувствовал, что сейчас произойдет нечто не менее ужасное.

Мы спустились в овраг.

Шато-Рено благодаря своей выдержке казался спокойным, но тот, кто его видел на этих двух встречах, мог, однако, заметить перемену.

Время от времени он украдкой бросал взгляды на Люсьена, и в них было беспокойство, очень похожее на ужас.

Может быть, его так тревожило это необыкновенное сходство двух братьев, и, вероятно, он видел в Люсьене мстительную тень Луи.

Пока занимались пистолетами, я наконец увидел, как он вытащил из кармана сюртука руку — она была обернута влажным платком, чтобы сдерживать лихорадочную дрожь.

Люсьен ждал его со спокойным и неподвижным взглядом, уверенный, что сумеет отомстить.

Без нашего указания Люсьен занял место, где стоял его брат, это, естественно, заставило г-на де Шато-Рено направиться к тому месту, где он уже стоял раньше.

Люсьен взял свой пистолет с радостной улыбкой.

Господин де Шато-Рено, беря пистолет, из просто бледного стал мертвенно-бледным. Потом он провел рукой между галстуком и шеей, будто галстук его душил.

Я не мог отделаться от непроизвольного чувства ужаса, с которым смотрел на этого молодого человека: красивый, богатый, элегантный, он еще накануне утром верил, что впереди у него долгая жизнь, а сегодня, с холодным потом на лбу и с тревогой в сердце, чувствовал себя приговоренным.

— Господа, вы готовы? — спросил г-н де Шатогран.

— Да, — ответил Люсьен.

Господин де Шато-Рено сделал утвердительный знак.

Что касается меня, то я отвернулся, ибо у меня не хватило решимости смотреть на все это.

Я услышал, как один за другим прозвучали два хлопка в ладони, а затем раздались выстрелы из двух пистолетов.

Я повернулся.

Господин де Шато-Рено распростерся на земле, убитый наповал, не успев ни вздохнуть, ни пошевелиться.

Я приблизился к трупу, движимый тем непреодолимым любопытством, которое толкает вас наблюдать за катастрофой до конца. Пуля попала ему в висок в том самом месте, куда указал Люсьен.

Я подбежал к корсиканцу: он оставался спокоен и неподвижен, но, увидев, что я к нему подошел, он бросил свой пистолет и кинулся ко мне в объятия.

— О, мой брат, мой бедный брат! — воскликнул он.

И он разрыдался.

Это были его первые слезы.

Комментарии

Драматическая повесть Дюма «Корсиканские братья» («Les frères corses») о братьях-близнецах, мистическим образом чувствующих на расстоянии беду друг друга, впервые печаталась (под названием «Корсиканское семейство» — «Une famille corse») с 28.06 по 16.07.1844 в ежедневной газете «Мирная демократия» («Démocratie paciflque»). Первое ее отдельное издание во Франции: Paris, H. Souverain, 1845, 8vo, 2 v.

Действие повести происходит в марте 1841 г.

По мотивам ее была создана одноименная пьеса, поставленная 10 августа 1850 г. в парижском Историческом театре.

При подготовке к изданию в настоящем Собрании сочинений перевод был сверен с оригиналом по изданию: Paris, Calmann Lévy, 1892.

I
… В начале марта 1841 года я путешествовал по Корсике. — Корсика — гористый остров на севере Средиземного моря, ныне департамент Франции; ее обитатели — народность, родственная итальянцам и говорящая на языке, близком к североитальянским диалектам; первоначально была колонизирована финикийцами, затем перешла под власть Рима, в V в. была занята вандалами, затем оказалась под властью византийских императоров, готов, лангобардов, франков, арабов; в средние века ею владели несколько итальянских государств; в 1300 г. отошла к Генуе, а в 1768 г. — к Франции.


… садитесь на судно в Тулоне и через двадцать часов вы уже в Аяччо или через двадцать четыре — в Бастии. — Тулон — порт и военно-морская база Франции на Средиземном море.

Аяччо — город на западном побережье Корсики, ее административный центр; находится на расстоянии 270 км к юго-востоку от Тулона.

Бастия — порт, торгово-промышленный центр и крепость на северо-востоке Корсики; живописно расположен амфитеатром на холмах; до 1791 г. главный город Корсики; имя свое получила от генуэзской крепости, построенной в кон. XIV в.; находится на расстоянии 300 км к востоку от Тулона.


… подобно той знаменитой лошади гасконца, что прыгнула с Нового моста в Сену… — Новый мост — ныне самый старый в Париже; пересекает Сену в центре города, проходя через западную оконечность острова Сите; построен в нач. XVII в.

Гасконец — житель исторической области Гасконь на юго-западе Франции.

Возможно, что гасконцем здесь назван французский король Генрих IV (Гасконь находится поблизости от Наварры, его наследственного владения) и в данном пассаже содержится отзвук истории, связанной с фигурой лошади, которая была отлита в Италии для памятника одному из тосканских герцогов. Памятник так и остался незавершенным, а статуя лошади была подарена жене Генриха IV, тосканской принцессе Марии Медичи, для конной статуи этого короля. Лошадь была морем доставлена во Францию, но у ее берегов корабль потерпел крушение и статуя оказалась в воде. Через год ее подняли из воды, перевезли в Париж, приделали к ней отлитую во Франции фигуру короля и в 1614 г. установили в центральной части Нового моста.


… не под силу ни Просперо, ни Наутилусу, этим героям скачек в Шантийи и на Марсовом поле. — Шантийи — небольшой город в 40 км севернее Парижа; известен своим зам ком-дворцом, построенным в сер. XVI в. и принадлежавшим нескольким знатнейшим семействам Франции; там же находится известный ипподром.

Марсово поле — здесь: плац для учений и парадов в Париже на левом берегу Сены перед военной школой, созданной в 1770 г.; название получил от имени Марса — бога войны в древнеримской мифологии; в нач. XIX в. место первых в Париже скачек; ныне парк.


… Ей доступны такие тропинки, где сам Бальма надел бы шипы… — Бальма, Жак (1762–1834) — французский альпинист, сопровождал экспедиции натуралистов и геологов, а также туристов в горах; прославился мужеством, умением находить в сложнейших ситуациях лучшие пути для восхождения.


… и такие мосты, на которых Ориолю потребовался бы балансир. — Ориоль, Жан Батист (род. в 1808 г.) — известный французский клоун, прыгун, жонглер и эквилибрист; блистательно выступал в ряде европейских стран (Голландии, Испании, Германии, Швейцарии, Пруссии).


… делать до пятнадцати льё каждый день… — Льё — единица длины во Франции; сухопутное льё равняется 4,444 км, морское — 5,555 км (три мили).


… зарисовать старинную башню, воздвигнутую генуэзцами… — Генуэзцы, владевшие Корсикой в XIV — сер. XVIII в., продуманно и тщательно укрепляли свое господство на острове: они повсюду соорудили крепости, застроили все побережье сотнями башен, укрепили города. В XV в. Генуэзская республика официально доверила управление островом одному из своих «филиалов» — банку Святого Георгия, и банкиры объединили оборонительную систему острова, добавив новые крепости, форты, башни и бастионы к уже существовавшим.


… пойдет на праздник Кальви или Корте. — Кальви — небольшой укрепленный город на северо-западном берегу Корсики.

Корте — торговый город в центре Корсики, который местные жители считают истинной столицей острова.


… получают пищу, жилье и один или два пиастра в месяц. — Пиастр — итальянское название старинной испанской серебряной монеты крупного достоинства — песо, чеканившейся с XVI в.; с того же времени эта монета имела широкое распространение в других странах.


… Корсика — это французский департамент… — Департамент — административно-территориальная единица Франции, введенная вовремя Революции вместо прежних провинций; название обычно получал по имени важных ландшафтных объектов (гор, рек и т. п.), находившихся на его территории.


… не рискуйте проехать из Оканы в Левако… — Окана — населенный пункт в 14 км к северо-востоку от Аяччо.

Левако (Levaco) — вероятно, здесь опечатка и имеется в виду населенный пункт Зевако (Zevaco) в 20 км к юго-востоку от Аяччо.


… если у вас есть враг, который объявил вам вендетту… — Вендетта — обычай кровной мести, существующий на Корсике, Сардинии и в некоторых других регионах.


… Я приехал один, оставив Жадена в Риме. — Жаден, Луи Годфруа (1805–1882) — французский художник-пейзажист; писал также картины на исторические и религиозные темы; часто изображал животных, особенно собак; в 1835 г. путешествовал вместе с Дюма по югу Франции и по Италии.


… Прибыв с острова Эльба, я сошел на берег… — Эльба — остров в Тирренском море, у берегов Италии, крупнейший в Тосканском архипелаге (ныне входит в итальянскую область Тоскана); с нач. XI в. владение Пизы; служил предметом раздора между Пизой и Генуей, в 1162 г. был окончательно захвачен генуэзцами; прославлен тем, что в 1814–1815 гг. там находился в ссылке свергнутый с французского трона Наполеон I.


… Посетив Корте и Аяччо, я теперь осматривал окрестности Сартена. — Сартен — город на юго-западе Корсики, в 50 км юго-восточнее Аяччо; рядом с городом имеется множество мест археологических раскопок.


… я ехал из Сартена в Соллакаро. — Соллакаро — населенный пункт на юге Корсики, в 15 км к северу от Сартена.


… добрались до вершины холма, возвышающегося одновременно над Ольмето и Соллакаро. — Ольмето — город на юге Корсики, в 14 км к северу от Сартена; от Соллакаро его отделяет гора Бутуретто (870 м).


… остановился на квадратном доме, построенном в виде крепости с машикулями перед окнами и над дверью. — Машикули — навесные бойницы, расположенные в верхних частях стен и башен средневековых укреплений.


… в этом восемьдесят шестом департаменте Франции обычно говорили на итальянском языке. — В октябре 1789 г. Франция была разделена на 83 департамента, почти равных по территории. Позднее, во время наполеоновских войн, их стало 132. В период, изображенный в повести, Франция была разделена на 86 департаментов.


… В 1841 году мне было тридцать шесть с половиной лет… — На самом деле в марте 1841 г. Дюма было неполных 39 лет: он родился 24 июля 1802 г.

II
… чудесный сад, заросший миртами и олеандрами… — Мирт — род вечнозеленых кустарников и деревьев, произрастающих в тропиках и субтропиках; содержащееся в мирте эфирное масло используется в парфюмерии, плоды — в кулинарии.

Олеандр — род вечнозеленых кустарников, произрастающих в Средиземноморье и азиатских субтропиках; разводится как декоративное растение; из листьев олеандра добываются лекарственные сердечно-сосудистые средства.


… извилистый очаровательный ручеек, впадавший в Тараво. — Тараво — река на юго-западе Корсики; впадает в залив Валинко.


… обнаружил сочинения всех наших великих поэтов: Корнеля, Расина, Мольера, Лафонтена, Ронсара, Виктора Гюго и Ламартина… — Корнель, Пьер (1606–1684) — знаменитый драматург, родоначальник французской трагедии и французского классицизма.

Расин, Жан (1639–1699) — знаменитый французский драматург, наряду с Корнелем создавший лучшие образцы трагедий классицизма.

Мольер (настоящее имя — Жан Батист Поклен; 1622–1673) — выдающийся французский драматург, актер, театральный деятель; автор бессмертных комедий, из которых наибольшей известностью пользуются «Дон Жуан», «Скупой», «Тартюф» и др.; сочетая традиции народного театра с достижениями классицизма, создал жанр социально-бытовой комедии; высмеивал предрассудки, ограниченность, невежество, ханжество и лицемерие дворян и выскочек-буржуа; проявил глубокое понимание природы человеческих пороков и слабостей; оказал огромное влияние на развитие мировой драматургии.

Лафонтен, Жан де (1621–1695) — французский поэт и баснописец.

Ронсар, Пьер де (1524–1585) — крупнейший французский поэт второй пол. XVI в., основатель и глава поэтической школы «Плеяда».

Гюго, Виктор Мари (1802–1885) — знаменитый французский поэт, драматург и романист демократического направления; имел титул виконта и в этом качестве при Июльской монархии в 1845–1848 гг. был членом Палаты пэров, где выступал как либерал; при Второй республике в 1849 г. был избран членом Законодательного собрания; после переворота 1851 г. жил до 1870 г. в эмиграции.

Ламартин, Альфонс Мари Луи де (1790–1869) — французский поэт-романтик, историк, публицист и политический деятель, республиканец; в 1848 г. министр иностранных дел Франции.


… наших моралистов: Монтеня, Паскаля, Лабрюйера… — Монтень, Мишель Эйкем (1533–1592) — знаменитый французский мыслитель, философ и моралист, автор всемирно известных «Опытов», где он глубоко раскрыл природу человека и внутренние мотивы его поведения и деятельности.

Паскаль, Блез (1623–1662) — французский религиозный философ, писатель, выдающийся математик и физик; сыграл значительную роль в формировании французской классической прозы; с 1655 г. вел полумонашеский образ жизни. Его «Письма к провинциалу» (1656–1657) — шедевр французской сатирической прозы; в «Мыслях» (опубликованы в 1670 г.) писатель развивает представление о трагичности и хрупкости человека, находящегося между двумя безднами — бесконечностью мира и собственным ничтожеством; путь постижения тайн бытия и спасения человека от отчаяния он видел в христианстве.

Лабрюйер, Жан де (1645–1696) — французский моралист, писатель, мастер афористической публицистики; в книге «Характеры, или Нравы нашего века» (1688) дал сатирическую оценку высших сословий.


… наших историков: Мезере, Шатобриана, Огюстена Тьерри… — Мезере, Франсуа Эде де (1610–1683) — французский историк, автор «Истории Франции» («Histoire de France»; 1643–1651) и «Хронологического обзора» («Abrégé Chronologique»; 1668); королевский историограф, а затем участник Фронды; член Французской академии (1649).

Шатобриан, Франсуа Рене, виконт де (1768–1848) — французский писатель-романтик, публицист, политический деятель и дипломат; с 1791 г. эмигрант, боролся с оружием в руках против Революции; министр иностранных дел (1822–1824).

Тьерри, Огюстен (1795–1856) — французский историк, один из основателей романтического направления во французской историографии; уделял большое внимание изучению средневековых хроник, работе с подлинными документами; автор серьезных исторических трудов.


… наших ученых: Кювье, Бодана, Эли де Бомона. — Кювье, Жорж (1769–1832) — французский естествоиспытатель, известен своими трудами по сравнительной анатомии, палеонтологии и систематике животных; с 1800 г. занимал кафедру сравнительной анатомии в Ботаническом саду.

Бодан, Жан Батист Луи (1804–1857) — французский военный хирург; принимал участие в Крымской войне 1853–1856 гг.; автор ряда научных работ.

Эли де Бомон, Жан Батист Арман Леоне (1798–1874) — французский геолог, член Парижской академии (1825) и иностранный член Петербургской академии наук (1857); предложил гипотезу развития земной коры, автор трудов по геологии Франции, процессам рудо- и горообразования; сенатор.


… я с определенной гордостью отметил мои «Путевые впечатления». — По-видимому, речь идет об одном из трех изданий «Путевых впечатлений по Швейцарии» («Impressions de voyage. Swisse»). Эта первая книга путевых очерков Дюма печаталась с 15.02.1833 по 15.08.1834 в журнале «Обозрение Старого и Нового Света» («Revue des deux Mondes»). В 1833–1837 гг. эти очерки были выпущены в 5 томах тремя парижскими издателями (т. 1 — Гийо, т. 2 — Шарпантье, тт. 3–5 — Дюмоном) и переизданы в 1838 и 1839 гг. В 1838 г. вышли «Две недели на Синае» («Quinze jours au Sinaï»), а в 1839 г. «Новые путевые впечатления» («Nouvelles impressions de voyage»). В 1841 г., когда развертывается действие настоящей повести, из-под пера Дюма вышли книги «Год во Флоренции» («Une année à Florence») и «Воспоминания о путешествии в Италию» («Souvenirs de voyage en Italie»). В 1841–1842 гг. вышли трехтомные «Прогулки по берегам Рейна» («Excursions sur les bords du Rhin»).

III
… штаны из серого сукна, обшитые изнутри юфтью… — Юфть — кожа, выделывающаяся из шкур молодого рогатого скота, иногда из лошадиных и козьих шкур.


… нахожусь в квартире на Шоссе д’Антен. — Дюма жил по адресу Шоссе д’Антен, № 45 с августа 1843 г. по ноябрь 1844 г. В тот период эта улица имела название Монблан.


… детище этого острова, как каменный дуб, как олеандр… — Каменный дуб — вечнозеленое дерево Средиземноморья.

IV
… задрапирована зеленым дамастом с золотыми цветами… — Дамаст (от французского названия города Дамаска в Сирии) — здесь: фасонная шелковая ткань с крупным матовым узором на блестящем фоне.


Аркебуза — старинное ручное огнестрельное оружие, выстрел из которого производился при помощи горящего фитиля.


… Знаменитого Сампьетро, того, кто убил Ванину? — Сампьетро Корсо (Сампьеро д’Орнано; 1501–1567) — корсиканский патриот и воин, родом из Бастелики, ставший на острове символом независимости и преданности родине; первоначально находился на службе у флорентийского дома Медичи и сражался с войсками Франциска I; затем перешел на службу Франции, которая была тогда противником оккупировавшей остров Генуи; ему удалось изгнать захватчиков, и он передал остров Генриху II; однако, исходя, как утверждалось, из «высших интересов государства», король заключил с итальянцами сделку и по Като-Камбрезийскому договору 1559 г. возвратил им Корсику. Сампьетро продолжил борьбу один, и в 1564 г. убил свою жену Ванину Орнано за то, что она вступила в переговоры с генуэзцами. В 1567 г. братья Ванины, устроив засаду, схватили его и передали генуэзцам; он был казнен, а голова его была выставлена на пике.


… там еще нет французской лилии… — Золотые лилии на голубом фоне — геральдический знак французских королей.


… Сампьетро разрешили изображать этот цветок на его гербе только после осады Перпиньяна. — Перпиньян — город в Южной Франции, неподалеку от берега Средиземного моря, близ границы с Испанией; ныне административный центр департамента Восточные Пиренеи; поселения на его месте известны с глубокой древности; в средние века входил в состав королевства Арагон, затем — Испании; несколько раз его захватывали французы; в 1641 г. был осажден королем Людовиком XIII и сдался в следующем году; Пиренейским миром 1659 г. был окончательно закреплен за Францией.


… хотел опустить на нее палицу… — Палица — ударное оружие, известное с доисторических времен; в средние века представляла собой дубинку из твердого дерева, утолщенная головка которой была утыкана гвоздями.


… он срочно вернулся из Константинополя в Экс… — Константинополь (соврем. Стамбул, Истанбул) — крупнейший город и порт Турции; расположен на обоих берегах пролива Босфор у Мраморного моря; основан в 324–330 гг. римским императором Константином I (ок. 285–337) и назван в его честь.

Экс (точнее: Экс-ан-Прованс) — старинный город на юге Франции, в 70 км к юго-востоку от Авиньона; в нем сохранились римские бани, здания средних веков и эпохи Возрождения; его библиотека принадлежит к числу самых богатых во французской провинции.


Паоли, Паскуале (1725–1807) — корсиканский генерал и политический деятель; происходил из местных землевладельцев; в 1769–1774 гг. возглавил восстание против французской оккупации и за независимость Корсики; после перехода Корсики под французское владычество пошел на тайные переговоры с Англией; в 1793 г. поднял восстание и призвал на помощь англичан, оккупировавших в 1794 г. часть корсиканской территории; лишившись поддержки соотечественников и не расположив к себе англичан, не позволивших ему стать вице-королем, уехал в Лондон, где и умер в безвестности.


… во время войны за независимость явилась к башне Соллакаро… — Речь идет о восстании 1793 г. на Корсике; оно потерпело поражение, однако благодаря ему была обеспечена культурно-национальная автономия острова.


… То, что вы рассказываете, похоже на сцену из жизни Спарты. — Спарта — город-государство в Древней Греции; его граждане славились строгими нравами, воинской доблестью и суровой гражданской добродетелью, которым они во многом были обязаны твердому характеру своих женщин.


… она была у Бонапарта во время сражения у Пирамид. — Во время завоевательной экспедиции в Египет (1798–1801) французские войска под командованием Бонапарта 21 июля 1798 г. нанесли сокрушительное поражение местной феодальной коннице вблизи древних пирамид в окрестностях Каира.


… отдал приказ … офицеру из отряда гидов… — Гиды — здесь: особые команды, появившиеся в XVIII в. для указания войскам пути на местности (другие названия: «направляющие», «проводники», «разведчики»); во французской армии в 1792–1795 гг. были объединены в специальные роты, которые, по мере развития штабной службы, превратились в конвой главнокомандующего, формируемый из отборных кавалеристов.


… атаковать вместе с полсотней человек горстку мамлюков… — Мамлюки (мамелюки) — воины личной охраны египетских султанов, набиравшиеся с XII–XIII в. из рабов тюркского и кавказского происхождения; в 1250 г. захватили власть в Египте и самостоятельно правили до завоевания его турками (1517); фактически сохраняли господство в Египте до 1811 г., когда их власть была ликвидирована турецким пашой Мухаммедом-Али (1769–1849). В 1799–1800 гг. вожди мамлюков оказывали решительное сопротивление Бонапарту, но были разгромлены. Многие мамлюки затем перешли на службу во французскую армию и вместе с нею покинули Египет. Наполеон, учитывая высокие боевые качества мамлюкской конницы, сформировал из этих воинов эскадрон своей гвардии, с отличием участвовавший в войнах Империи и почти целиком погибший в 1812 г. во время похода в Россию. Остатки мамлюков были после падения Наполеона истреблены в Марселе, где находилась их база, роялистской чернью.


… изрублен дамасскими саблями… — То есть саблями из дамасской стали, отличающейся большой твердостью; из нее производилось холодное оружие, которое славилось в Европе своими высокими качествами еще со времен крестовых походов.

V
… как говорит наш префект… — Префект — во Франции и других странах высший правительственный чиновник в департаменте или в иной крупной административно-территориальной единице; в ряде стран — начальник городской полиции. В Сартене в это время супрефектом был некий Коста, а мэром — Казанова.


… поднял глаза к небу, как, должно быть, некогда это сделал Ганнибал после битвы у Замы. — Ганнибал (или Аннибал; 247–183 до н. э.) — знаменитый карфагенский полководец и государственный деятель, непримиримый враг Рима; чуть было не завоевал Италию (218–215 до н. э.), но был вынужден вернуться в Африку, где в битве при Заме юго-западнее Карфагена (202 до н. э.) потерпел поражение от римского полководца Сципиона (235–183 до н. э.); внес большой вклад в развитие военного искусства. Еще в детстве по требованию своего отца знаменитого полководца Гамилькара Барки (ок. 290–228/229 до н. э.) Ганнибал дал перед алтарем клятву вечно бороться с Римом.


… познакомиться с каким-нибудь колоритным бандитом, наподобие описанного господином Мериме в «Коломбе». — Мериме, Проспер (1803–1870) — выдающийся французский писатель-реалист, автор новелл, повестей и пьес.

«Коломба» (1840) — повесть Мериме, написанная в Сартене и переведенная на многие языки; в ней автор создает образ корсиканской девушки, мужественно и решительно выполняющей то, что она считает своей священной обязанностью. Поставленная обычаями своей страны перед суровым долгом кровной мести, Коломба не знает ни сомнений, ни колебаний, она не раздумывает о законности своих поступков, как это делает ее брат Орсо, уже приобщившийся к новой, более гибкой морали.

Один из героев повести — храбрый и остроумный бандит Брандолаччо, который помогает Орсо и охраняет его.


Стилет — небольшой кинжал с трехгранным лезвием.


… отведут их к мировому судье… — Мировой судья — во Франции в XIX в. судья суда низшей инстанции, существовавшего в каждом кантоне; его ведению подлежали мелкие гражданские и уголовные дела.


… с ним по этому поводу разговаривал министр юстиции. — Имеется в виду Мартен дю Нор, Никола Фердинан (1790–1847) — французский адвокат и политический деятель; с 1834 г. прокурор парижского суда; в 1840–1847 гг. министр юстиции и культов.


… В руинах замка Виннентелло д’Истриа. — Истриа, Винчентелло, д’ (1380–1434) — вице-король Корсики с 1421 г.; обезглавлен в Генуе в 1434 г.


… появился с патронташем, с ментоновской двустволкой… — Ментон — город в Центральной Англии, в графстве Рэтлендшир; на его заводах изготовлялось в первой пол. XIX в. огнестрельное оружие высокого качества.


… дело рук какой-нибудь Пенелопы из Соллакаро… — Пенелопа — персонаж поэмы «Одиссея», жена заглавного героя, которая двадцать лет хранила верность своему странствующему супругу и хитроумно уклонялась от многочисленных навязчивых женихов: объявив им, что выйдет замуж лишь тогда, когда кончит ткать саван на случай смерти своего свекра Лаэрта, она ночью распускала все сотканное за день, и так в течение трех лет (XIX, 139–156).

VI
… Из-за горы Канья взошла луна… — Канья — горный массив на юге Корсики (максимальная высота 1339 м), к юго-востоку от Соллакаро.


Кабриолет — легкий одноконный двухколесный экипаж.


Вольтижёр (от фр. voltiger — «порхать») — солдаты легкой пехоты во французской армии; набирались из призывников ниже предписанного уставом роста; вооружались ружьями облегченного образца; имели хорошую стрелковую подготовку и часто использовались в качестве разведчиков.


… причаститься одной облаткой… — Облатка — тонкий круглый хлебец из пресного пшеничного теста, употребляемый при причащении католиками.


… Он около Муккио. — Ит. mucchio означает «груда».

VII
… нет ли у вас недалеко от Парижа горы, которую называют Монмартр? — Монмартр — холм у северных окраин Парижа, ныне вошедший в черту города; дал свое имя предместью и нескольким парижским улицам.


… я поднимался также и на другие горы, которые называются Риги, Фолхорн, Гемми, Везувий, Стромболи, Этна. — Риги — горный массив на севере Швейцарии на берегу Фирвальдштетского озера; самая высокая его вершина Кульм имеет высоту 1797 м; славится своим живописным видом; Дюма поднялся туда 27 августа 1832 г.

Фолхорн — гора в Центральной Швейцарии, высотой в 2753 м; Дюма совершил восхождение туда 15 августа 1832 г.

Гемми — горная цепь на западе Швейцарии, высотой в 1223 м; Дюма поднялся туда 18 августа 1832 г.

Везувий — вулкан на берегу Неаполитанского залива в Италии, в 10 км от Неаполя; в XVII–XVIII вв. извержения его были весьма частыми; Дюма совершил восхождение на эту гору в июле 1835 г.

Стромболи (древн. Стронгила) — действующий вулкан высотой в 926 м на одноименном острове из группы Липарских к северо-западу от Сицилии; на Стронгиле, по преданию, обитал античный бог ветров Эол; Дюма побывал у Стромболи 9 октября 1835 г.

Этна — самый высокий вулкан в Европе (высота 3340 м); находится в восточной части Сицилии; Дюма поднимался к вершине Этны 2–3 сентября 1835 г.


… я никогда не поднимался ни на какие другие горы, кроме Ротондо. — Ротондо (точнее: Монте-Ротондо) — одна из самых высоких гор Корсики (2625 м); расположена в центральной части острова.


… ужасная история, описанная у Филиппини… — Филиппини, Антонио Пьетро (ок. 1529–1594) — французский историограф, корсиканец по происхождению; автор пятитомной «Истории Корсики», переизданной в 1827–1832 гг.


… на развилке в лесу Бокка ди Чилачча… — Бокка ди Чилачча — лесной массив на западе Корсики.


… придерживался … мнения Людовика XV: тот, как известно, считал, что точность — это вежливость королей. — Обычно это выражение приписывают французскому королю Людовику XVIII (1755–1824; правил в 1814–1815 и 1815–1822 гг.).

X
… взял томик «Восточных мотивов» Виктора Гюго… — Сборник стихов В. Гюго «Восточные мотивы» («Les Orientales») был впервые опубликован в январе 1829 г. Создавая живописные картины Востока, поэт не просто следовал романтическому принципу обращения к местному колориту: его стихотворения отмечены серьезным интересом к жизни народов, стремлением проникнуть в их национальное и культурное своеобразие. Гюго изучал по подстрочным переводам особенности стиха и образную систему арабских и персидских поэтов, восхищался испанскими народными романсами. В качестве приложения к сборнику поэт приводит особенно поразившие его фрагменты восточной поэзии, называя их «горстью драгоценных камней, наугад выхваченных из великих россыпей Востока». Значительная часть стихотворений «Восточных мотивов» посвящена освободительной войне греков против турецкого ига (1821–1829) и ее героям-патриотам, изображенным автором с горячим сочувствием.


… В сотый раз перечитал я стихотворение Гюго «Небесный огонь»… — «Небесный огонь» («Feu du ciel») — стихотворение из десяти частей, написанное Гюго в октябре 1828 г.; посвящено гибели городов Содом и Гоморра, которые, согласно библейской легенде, в наказание за разврат и пороки его жителей были сожжены огнем и серой, пролитыми на них с неба Богом.


… Мой отец умер в тысяча восемьсот седьмом году … мне тогда не было и трех с половиной лет. — Отец Александра Дюма — Тома Александр Дюма Дави де ла Пайетри (1762–1806), сын французского дворянина-плантатора с острова Сан-Доминго (соврем. Гаити) и рабыни-негритянки; с 1789 г. солдат королевской армии, с 1792 г. офицер армии Французской республики, с 1793 г. генерал; уволен в отставку в 1802 г.; умер 26 февраля 1806 г. в Виллер-Котре (возможно, от рака желудка). Александру, его сыну, было тогда три года и семь месяцев.

Дюма рассказывает историю о появлении призрака его отца также в «Мемуарах» (XX) и в «Новых мемуарах» (V).


… я повторил вслед за Гамлетом… — Гамлет — заглавный герой трагедии «Гамлет, принц Датский» великого английского поэта и драматурга У. Шекспира (1564–1616).


… Гораций, много в мире есть того… — Гораций — студент, друг Гамлета.


Редингот — длинный сюртук особого покроя.


… я в своем бархатном костюме выгляжу рядом с вами каким-то Жаном Парижским. — Жан Парижский — заглавный герой романа в прозе «Jehan de Paris» анонимного автора XV в., юный французский принц; добиваясь руки испанской инфанты, он под видом простого мещанина отправляется в путь вместе со своим соперником, старым английским королем; по дороге он насмехается над попутчиком, рассыпает золото направо и налево и затем покоряет инфанту.

По мотивам этого романа в 1812 г. была поставлена одноименная двухактная комическая опера — слова Сен-Жюста, музыка Франсуа Адриена Буальдьё (1775–1834).


… мой костюм целиком от Уманна… — Уманн — дорогой парижский портной, известный костюмами для верховой езды.


… пару желтых перчаток, сшитых по его руке Боувеном или Руссо. — Боувен — по-видимому, речь идет о Боувене-старшем, парижском перчаточнике и мастере по изготовлению брюк, чья фирма находилась в центре города на улице Мира, № 12.

Руссо — парижский фабрикант перчаток (его фирма находилась на улице Сен-Дени, № 277).

XI
… в торжественной позе стоял мужчина, подпоясанный трехцветным шарфом… — Со времен Революции шарф цветов национального флага (при Республике, Империи и Июльской монархии — сине-бело-красный, при Реставрации — белый), который носили в виде пояса или завязанным через плечо, был атрибутом и символом полномочий некоторых должностных лиц и непременно надевался ими при официальном исполнении своих обязанностей, а также по случаю торжественных церемоний.


Коммуна — здесь: низшая территориально-административная единица во Франции XIX в.


… так поют «Те Deum» в честь победы. — «Те Deum» (точнее: «Te Deum laudamus» — «Тебе, Бога, хвалим») — христианское благодарственное песнопение, авторство которого приписывается святому Амвросию (IV в.); в католических церквах его исполняют чаще всего в конце утренней службы, а также при благодарственных молебствиях во время торжественных событий.


… подобно тому как французское дворянство за сто двадцать три года до того подписало протест против герцога дю Мена. — Мен, Луи Огюст, герцог дю (1670–1736) — побочный сын Людовика XIV и его фаворитки маркизы де Монтеспан (1640–1707); был узаконен королем, который дал ему фамилию Бурбон, в 1682 г. признал его принцем королевского дома и наследником престола в порядке старшинства. Однако после смерти Людовика XIV эти права были аннулированы.


… Меня настоятельно влекли в Париж репетиции пьесы «Свадьба времен Людовика XV»… — Пятиактная комедия Дюма «Свадьба времен Людовика XV» («Un mariage sous Louis XV») впервые была представлена 1 июня 1841 г. в Комеди Франсез.


… обосновался как настоящий парижанин на улице Эльдер… — Эльдер — улица в аристократическом районе Парижа к северу от Больших бульваров; проложена в 1793–1800 гг.; название получила в честь форта в Голландии, прославившегося защитой его французского гарнизона от англичан в 1799 г.


… доехав до зарослей Биккизано… — Биккизано — лесной массив на Корсике, юго-восточнее Аяччо.


… обрабатывали мою землю и собирали мой виноград лукканцы. — То есть выходцы из Лукки, в описываемое в повести время самостоятельного княжества в Средней Италии; ныне Лукка — провинция области Тоскана; район развитого земледелия.


… с таким выражением лица, какое мне доводилось видеть лишь у нормандских крестьян, когда они приходили с жалобой к судье… — То есть у крестьян Нормандии, исторической провинции на северо-западе Франции.


… укладывался спать в Альбитречче. — Имеется в виду селение Альбитречча в 25 км к северу от Соллакаро и в 25 к юго-востоку от Аяччо.

XII
… занят чтением моего очерка, опубликованного тогда в «Прессе»… — «Пресса» («La Presse») — французская ежедневная газета; выходила в Париже в 1836–1929 гг.; в 30–50-х гг. XIX в. придерживалась республиканского направления; пользовалась большой популярностью благодаря публикациям в ней романов-фельетонов, в том числе и принадлежавших перу Дюма.

В 1841 г. в «Прессе» (в номерах с 21 по 31 января) было опубликовано только одно произведение Дюма — новелла с трудно переводимым названием «La Chasse au chastre» (условно его можно передать как «Охота за ве́щей птицей»), позднее включенная им в книгу путевых впечатлений «Юг Франции» («Le midi de la France»).


… ведь завтра средопостье… — Средопостье (или средокрестье) — среда четвертой недели Великого поста, продолжающегося у христиан семь недель, от масленицы до Пасхи.


… Вы собираетесь на бал в Оперу? — Речь идет о парижском государственном музыкальном театре, называвшемся в то время Королевской академией музыки, а в речевом обороте — Гранд-опера («Большая опера») или просто Опера; был известен также устраивавшимися в нем аристократическими публичными балами-маскарадами.


… Это очень великодушно со стороны вашего амфитриона… — Амфитрион — в древнегреческой мифологии и античных трагедиях царь города Тиринфа, приемный отец великого героя Геракла; благодаря трактовке его образа Мольером имя Амфитриона стало нарицательным для обозначения гостеприимного, хлебосольного хозяина.


… жил в двух шагах от Оперы. — Здание Оперы с 1821 по 1873 гг. находилось на улице Лепелетье.

XIII
… ее муж сейчас в Смирне… — Смирна (соврем. Измир) — город в Малой Азии, в Измирском заливе Эгейского моря, крупный порт; основан в X в. до н. э. как древнегреческая колония; с нач. XV в. принадлежит Турции.


… вечером я жду всех, кто здесь присутствует, у «Провансальских братьев». — «Провансальские братья» — известный парижский ресторан, открытый в 1786 г. тремя молодыми людьми родом из Прованса (друзьями, а не родственниками); находился сначала в центре старого Парижа по соседству с дворцом Пале-Рояль, но вскоре переместился в одну из его галерей; быстро завоевал известность благодаря прекрасным винам и отличной кухне (особенно он славился, разумеется, провансальскими блюдами); в 1836 г. перешел в другие руки и несколько раз менял владельцев, но сохранил репутацию одного из лучших ресторанов в Париже.

XIV
… награжденный орденом Почетного легиона… — Орден Почетного легиона (точнее: Национальный орден Почетного легиона) — высшая награда Франции за военные и гражданские заслуги; был учрежден первым консулом Бонапартом в 1802 г.; первые награждения им произведены в 1804 г.; знак ордена имеет форму пятиконечного креста; по замыслу орден должен был состоять из 16 когорт, в каждую из которых входили 350 легионеров, 30 офицеров, 20 командоров и 7 старших офицеров. Из числа последних составлялся также Большой совет. Впоследствии эта организация значительно изменилась, однако иерархия наград в принципе осталась той же. Награждение орденом Почетного легиона связано с определенными правами и преимуществами (возрастающими вместе со степенью награды).


… Первый жил на улице Мира, № 12. — Улица Мира находится в западной части старого Парижа между Вандомской площадью и Большими бульварами; проложена в 1806 г. на месте упраздненного во время Революции монастыря и названа улицей Наполеона; современное название получила в 1814 г. в честь Парижского мира, заключенного между Францией и странами-участницами антинаполеоновской коалиции; на этой улице расположены дорогие магазины, отели и т. д.


… Другой, как я и догадался по его награде, был лейтенантом полка африканских стрелков… — Во время действия повести Франция вела колониальную войну в Алжире и боевую награду тогда можно было заслужить главным образом там.

Африканские стрелки — легкая кавалерия, сформированная во французской армии в 30-х гг. XIX в. специально для войны в Алжире; отличалась высокими боевыми качествами.


… и жил на Лилльской улице, № 29. — Лилльская улица находится на левом берегу Сены напротив дворца Лувр; идет параллельно реке недалеко от нее; проложена в 1640 г.; до 1792 г. называлась улицей Бурбон, а затем была переименована в честь доблестной обороны города Лилль от вторгшегося неприятеля; это название носит до сих пор (с перерывом в 1815–1830 гг.).


Капитан фрегата — офицерский чин во французском флоте; соответствует воинскому званию капитана второго ранга.

XV
… после хорошего урока у Гризье вы, вероятно, сможете защищаться. — Гризье, Огюстен Эдм Франсуа (1791–1865) — знаменитый французский фехтовальщик и учитель фехтования; по профессии перчаточник, он, тем не менее, уже в нач. XIX в. прославился как искусный мастер владения шпагой и одерживал многочисленные победы в самых престижных состязаниях Франции, а затем Бельгии; в 1819 г. уехал в Россию, где он первым организовал публичные состязания по фехтованию и даже выступал в паре с великим князем Константином Павловичем (1779–1831); ему же было поручено основать на Неве первую в стране школу плавания; воспоминания Гризье о его десятилетнем пребывании в России послужили Дюма великолепным материалом для его романа «Записки учителя фехтования» (1840), написанного в форме мемуаров самого героя; по возвращении в Париж он открыл свой знаменитый фехтовальный зал, который посещали многие именитые люди того времени; с 1839 г. Гризье — преподаватель Национальной консерватории музыки и декламации, а позже — Политехнической школы; в 1847 г. в Париже была опубликована его книга «Оружие и дуэль» («Armes et le duel»), носившая как исторический, так и несколько дидактический характер, т. к. автор убедительно старался доказать всю бессмысленность дуэлей.


… поединок состоится завтра, в девять часов утра в Венсенском лесу… — Венсенский лес — старинное королевское владение у восточной окраины Парижа; во второй пол. XIX в. превращен в благоустроенный лесопарк; в XVII–XIX вв. служил местом прогулок и дуэлей.

XVI
… Возьмите хотя бы «Прессу», там есть прелестный фельетон господина Мери. — Мери, Жозеф (1798–1865) — французский поэт и писатель, автор многочисленных романов, пьес, путевых заметок и пр.; большая часть его литературного творчества ныне забыта, но в свое время он пользовался большим успехом благодаря живости, остроумию, легкости изложения; был прекрасным журналистом, много сотрудничал в различных органах печати; в молодости недолго придерживался роялистских убеждений, но быстро перешел в оппозицию к режиму Реставрации, написал много сатирических стихов, направленных против правительства, которые публиковал сначала в родном Марселе, потом в Париже; затем стал бонапартистом; вскоре после Июльской революции 1830 года издавал «Немезиду» («Némésis») — своеобразный стихотворный антиправительственный журнал, выходивший еженедельно с марта 1831 по март 1832 г.; был дружен с Дюма.


… возьмем ящик с пистолетами у Девима. — Девим, Луи Франсуа (1806–1873) — известный французский оружейник, в основном изготовлявший гражданское оружие (дуэльные пистолеты, охотничьи ружья и т. п.); его продукция пользовалась большим спросом, неоднократно экспонировалась и награждалась на парижских и международных выставках; автор ряда изобретений и усовершенствований в области оружейного производства; кавалер многих орденов.

XVII
… это великолепный брегет. — Брегет — карманные часы с боем; в XVIII–XIX вв. были широко распространены; отличались точностью, отбивали часы, доли часов и показывали числа месяца; названы по имени изобретателя физических и астрономических инструментов французского мастера-часовщика Абрахама Луи Бреге (Брегета; 1747–1823).


… наподобие пруда в Отёе. — Отёй — старинное селение у западных окраин Парижа, место расположения богатых загородных домов; в XIX в. вошло в черту города.


… Вы помните «Фрейшютца»? — «Фрейшютц» (нем. «Freischutz» — «Вольный стрелок») — романтическая опера Карла Мариа Вебера (1786–1826), написанная в 1817–1820 гг. на либретто Ф. Кинда (1768–1848); премьера ее состоялась в Берлине в 1821 г.; в России ставилась под названием «Волшебный стрелок».

XVIII
… провожали тело несчастного молодого человека на Пер-Лашез. — Пер-Лашез — одно из самых больших и известных кладбищ Парижа; названо по имени духовника Людовика XIV отца Франсуа Лашеза (ок. 1624–1709), который подолгу жил в доме призрения иезуитов, находившемся на этом месте в XVII–XVIII вв. (по другим сведениям, он владел здесь виноградником). После запрещения ордена иезуитов и изгнания его из Франции (1763), эта территория находилась в частных руках до 1790 г., когда Учредительное собрание специальным декретом запретило захоронение в центре города во избежание эпидемий и определило специальные места для погребений; в их числе оказалась и бывшая обитель иезуитов, помещавшаяся тогда на восточной окраине Парижа; в 1803 г. этот земельный участок был выкуплен городскими властями и официально открыт в 1804 г. как городское кладбище.


… я не ел с самого Осера. — Осер — главный город департамента Йонна; расположен в 170 км к юго-востоку от столицы.


… Вы забыли балладу Бюргера. «Гладка дорога мертвецам!» — Речь идет о рефрене «Die Toten reiten schnell» баллады «Ленора» немецкого поэта Готфрида Августа Бюргера (1748–1794), родоначальника жанра национально-романтической поэзии в Германии; написанная в 1773 г., она была одним из самых популярных его произведений. Юная девушка Ленора с нетерпением ждет возвращения с войны своего жениха, уже почти не веря в это; она впадает в грех отчаяния, не желая по-христиански смиренно принять Божью волю. Но однажды жених появляется и увозит Ленору в неизвестность, постоянно повторяя ей в пути слова «Die Toten reiten schnell» (букв. «Мертвые скачут быстро»; в известном переводе баллады, выполненном В. А. Жуковским, они звучат так: «Гладка дорога мертвецам!»). С наступлением рассвета чары рассеиваются, и Ленора оказывается в объятиях скелета на старом кладбище, где над нею вьются привидения, призывая девушку с терпением и покорностью принять кару Небес.

XIX
… навестить наших пастухов в стороне Карбони. — Карбони (Carboni) — возможно, имеется в виду селение Карбини (Carbini) в 25 км к юго-востоку от Соллакаро.


Улица Риволи — расположена в центре Парижа, проходит у королевских дворцов Пале-Рояль, Лувр и Тюильри; названа в честь победы Наполеона Бонапарта над австрийской армией у селения Риволи в Северной Италии в 1797 г., во время войн Французской революции.


«Кафе де Пари» («Парижское кафе») — роскошный ресторан, размещавшийся в Париже на Итальянском бульваре.

Примечания

1

Гораций, много в мире есть того
Что вашей философии не снилось.
(обратно)

2

«Тебе, Бога [хвалим]» (лат.).

(обратно)

Оглавление

  • I
  • II
  • III
  • IV
  • V
  • VI
  • VII
  • VIII
  • IX
  • X
  • XI
  • XII
  • XIII
  • XIV
  • XV
  • XVI
  • XVII
  • XVIII
  • XIX
  • XX
  • Комментарии
  • *** Примечания ***