Ванька - русский и английский параллельные тексты (fb2)




THE COOK'S WEDDING AND OTHER STORIES BY ANTON CHEKHOV Антон Павлович Чехов VANKA Ванька VANKA ZHUKOV, a boy of nine, who had been for three months apprenticed to Alyahin the shoemaker, was sitting up on Christmas Eve. Ванька Жуков, девятилетний мальчик, отданный три месяца тому назад в ученье к сапожнику Аляхину, в ночь под Рождество не ложился спать. Waiting till his master and mistress and their workmen had gone to the midnight service, he took out of his master's cupboard a bottle of ink and a pen with a rusty nib, and, spreading out a crumpled sheet of paper in front of him, began writing. Дождавшись, когда хозяева и подмастерья ушли к заутрене, он достал из хозяйского шкапа пузырек с чернилами, ручку с заржавленным пером и, разложив перед собой измятый лист бумаги, стал писать. Before forming the first letter he several times looked round fearfully at the door and the windows, stole a glance at the dark ikon, on both sides of which stretched shelves full of lasts, and heaved a broken sigh. Прежде чем вывести первую букву, он несколько раз пугливо оглянулся на двери и окна, покосился на темный образ, по обе стороны которого тянулись полки с колодками, и прерывисто вздохнул. The paper lay on the bench while he knelt before it. Бумага лежала на скамье, а сам он стоял перед скамьей на коленях. "Dear grandfather, Konstantin Makaritch," he wrote, "Милый дедушка, Константин Макарыч! - писал он. "I am writing you a letter. - И пишу тебе письмо. I wish you a happy Christmas, and all blessings from God Almighty. Поздравляю вас с Рождеством и желаю тебе всего от господа бога. I have neither father nor mother, you are the only one left me." Нету у меня ни отца, ни маменьки, только ты у меня один остался". Vanka raised his eyes to the dark ikon on which the light of his candle was reflected, and vividly recalled his grandfather, Konstantin Makaritch, who was night watchman to a family called Zhivarev. Ванька перевел глаза на темное окно, в котором мелькало отражение его свечки, и живо вообразил себе своего деда Константина Макарыча, служащего ночным сторожем у господ Живаревых. He was a thin but extraordinarily nimble and lively little old man of sixty-five, with an everlastingly laughing face and drunken eyes. Это маленький, тощенький, но необыкновенно юркий и подвижной старикашка лет 65-ти, с вечно смеющимся лицом и пьяными глазами. By day he slept in the servants' kitchen, or made jokes with the cooks; at night, wrapped in an ample sheepskin, he walked round the grounds and tapped with his little mallet. Днем он спит в людской кухне или балагурит с кухарками, ночью же, окутанный в просторный тулуп, ходит вокруг усадьбы и стучит в свою колотушку. Old Kashtanka and Eel, so-called on account of his dark colour and his long body like a weasel's, followed him with hanging heads. За ним, опустив головы, шагают старая Каштанка и кобелек Вьюн, прозванный так за свой черный цвет и тело, длинное, как у ласки. This Eel was exceptionally polite and affectionate, and looked with equal kindness on strangers and his own masters, but had not a very good reputation. Этот Вьюн необыкновенно почтителен и ласков, одинаково умильно смотрит как на своих, так и на чужих, но кредитом не пользуется. Under his politeness and meekness was hidden the most Jesuitical cunning. Под его почтительностью и смирением скрывается самое иезуитское ехидство. No one knew better how to creep up on occasion and snap at one's legs, to slip into the store-room, or steal a hen from a peasant. Никто лучше его не умеет вовремя подкрасться и цапнуть за ногу, забраться в ледник или украсть у мужика курицу. His hind legs had been nearly pulled off more than once, twice he had been hanged, every week he was thrashed till he was half dead, but he always revived. Ему уж не раз отбивали задние ноги, раза два его вешали, каждую неделю пороли до полусмерти, но он всегда оживал. At this moment grandfather was, no doubt, standing at the gate, screwing up his eyes at the red windows of the church, stamping with his high felt boots, and joking with the servants. Теперь, наверно, дед стоит у ворот, щурит глаза на ярко-красные окна деревенской церкви и, притопывая валенками, балагурит с дворней. His little mallet was hanging on his belt. Колотушка его подвязана к поясу. He was clasping his hands, shrugging with the cold, and, with an aged chuckle, pinching first the housemaid, then the cook. Он всплескивает руками, пожимается от холода и, старчески хихикая, щиплет то горничную, то кухарку. "How about a pinch of snuff?" he was saying, offering the women his snuff-box. - Табачку нешто нам понюхать? - говорит он, подставляя бабам свою табакерку. The women would take a sniff and sneeze. Бабы нюхают и чихают. Grandfather would be indescribably delighted, go off into a merry chuckle, and cry: Дед приходит в неописанный восторг, заливается веселым смехом и кричит: "Tear it off, it has frozen on!" - Отдирай, примерзло! They give the dogs a sniff of snuff too. Дают понюхать табаку и собакам. Kashtanka sneezes, wriggles her head, and walks away offended. Каштанка чихает, крутит мордой и, обиженная, отходит в сторону. Eel does not sneeze, from politeness, but wags his tail. Вьюн же из почтительности не чихает и вертит хвостом. And the weather is glorious. А погода великолепная. The air is still, fresh, and transparent. Воздух тих, прозрачен и свеж. The night is dark, but one can see the whole village with its white roofs and coils of smoke coming from the chimneys, the trees silvered with hoar frost, the snowdrifts. Ночь темна, но видно всю деревню с ее белыми крышами и струйками дыма, идущими из труб, деревья, посребренные инеем, сугробы. The whole sky spangled with gay twinkling stars, and the Milky Way is as distinct as though it had been washed and rubbed with snow for a holiday. . . . Всё небо усыпано весело мигающими звездами, и Млечный Путь вырисовывается так ясно, как будто его перед праздником помыли и потерли снегом... Vanka sighed, dipped his pen, and went on writing: Ванька вздохнул, умокнул перо и продолжал писать: