Колыбельная Ангела-Хранителя (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Оксана Чекменёва КОЛЫБЕЛЬНАЯ АНГЕЛА-ХРАНИТЕЛЯ

Часть первая

Конец XIX века. Америка, штат Монтана.


Мне хотелось умереть. Потому что смерть была милосерднее, чем та жизнь, точнее, существование, которое ждало меня в будущем. Все вокруг говорили мне, что я выжила чудом, только для меня это чудо обернулось проклятьем.

Это было уже второе «чудо» в моей недолгой жизни, второе необъяснимое спасение, только лучше бы мой ангел-хранитель в этот раз отвернулся, позволив мне умереть вместе с родителями. И тогда не было бы этой боли в искалеченных, неправильно сросшихся ногах, и этих слов доктора Лесли своей жене, которых, как он считал, я не услышала: «Бедная девочка никогда не сможет ходить». Не было бы бормотания отводящего глаза Реджинальда: «Прости, Айрис, но мои родители против нашего брака, ты же понимаешь?»

Я понимала. Прежде, когда я была здорова и являлась единственной наследницей магазина своего отца, то была весьма завидной невестой. Многие холостяки нашего городка ухаживали за мной, но я отдала предпочтение Реджинальду, сыну владельца шорной мастерской. Он заметно выделялся своими джентльменскими манерами на фоне грубых ковбоев и владельцев ранчо, составлявших большинство моих поклонников. Мистер и миссис Гайд, родители Реджинальда, были очень милы со мной и радовались вместе с моими родителями, когда, два месяца назад, мы объявили о своей помолвке.

Всё изменилось в один миг. Лишь позже я узнала, что в нашем магазине взорвался газ. Газовое освещение было новинкой, лишь совсем недавно появившейся в нашем городке. Оно было проведено лишь в несколько самых богатых домов города, а так же в наш магазин. Папа так радовался, говорил, что газовое освещение намного безопаснее свечей и керосинок. А в итоге именно оно нас и погубило.

Взрыв произошёл ночью. Он разрушил и магазин, и нашу квартиру над ним. Я, каким-то чудом, смогла выбраться из-под завалов и выпрыгнуть из окна своей спальни до того, как до неё добрался огонь. Но мои ноги оказались переломаны в нескольких местах. Сама я этого не помнила и не могла объяснить, как смогла спастись, я просто уснула вечером в своей кровати, а очнулась спустя двое суток в клинике доктора Лесли. Чтобы узнать, что второй раз осталась круглой сиротой.

Да, так получилось, что я не была родной дочерью четы Броуди, они удочерили меня, когда мне было около трёх лет. И именно в той, прежней жизни и произошло моё первое чудесное спасение, которое так и осталось неразгаданным.

Мой родной отец был траппером, охотником, который добывает пушных зверей, ставя на них капканы. После смерти моей матери, мы жили с ним вдвоём в уединённой лесной хижине. И вот, однажды утром, в канун Рождества, меня обнаружили спящей на крыльце церкви соседнего городка. Торговец, которому мой отец регулярно сдавал меха, опознал меня, и несколько человек отправились к нашему дому, где и нашли тело моего отца — его задрал гризли. То, как ребёнок неполных трёх лет смог преодолеть более двадцати миль по снегу, чтобы добраться до города, не замёрзнув и не заблудившись при этом, так и осталось загадкой.

Сама я рассказать ничего не смогла, поскольку едва умела говорить. Всё, что осталось у меня в памяти — страх. Мне страшно, очень страшно. А потом я слышу песню. Колыбельную. Её тихо поёт красивый мужской голос, и я успокаиваюсь, мне уже не страшно.

Возможно, вскоре и это выветрилось бы из моей памяти, но дело в том, что этот голос, поющий колыбельную, я слышала и позже. И в приюте, куда меня поначалу отправили, и позже, когда меня забрали оттуда супруги Броуди, чьих детей унесла эпидемия скарлатины. Если ночью мне снился кошмар, и я просыпалась в слезах, тот же голос пел мне колыбельную, и я успокаивалась. Я чувствовала, что теперь я в безопасности. Когда я рассказала об этом маме, она погладила меня по головке и сказала, что это мой ангел-хранитель поёт мне, что эту песню слышу только я одна в своей душе, поэтому должна радоваться, что он меня охраняет.

Но со временем я всё реже слышала эту песню, а потом перестала совсем. Мама сказала, что ангелы-хранители поют только совсем маленьким деткам, удивительно, что я слышала своего так долго. И пусть сейчас я уже совсем взрослая, мне семнадцать лет, но порой мне так не хватает этой колыбельной, которая успокоила бы меня, прогнала все страхи. Как жаль, что мой ангел-хранитель больше её не поёт.

Я не знала, что со мной будет дальше. Доктор Лесли и его жена были очень добры, но они не могли держать меня у себя вечно. Я потеряла всё — родителей, способность ходить, от нашего магазина остались лишь обгорелые руины, денег на счету практически не было, большинство средств было вложено в товар, сгоревший вместе с магазином, а проведение газового освещения съело оставшиеся деньги. У меня не осталось ничего, вообще ничего, даже ночная рубашка, что сейчас была на мне, и та чужая. Жених от меня отказался, родственников у родителей не осталось — война и эпидемии всех выкосили.

Единственной моей перспективой был сумасшедший дом, куда помещали так же и инвалидов, от которых отказывались родственники. Жуткое заведение, о котором рассказывали страшные истории, подумав о котором, я вновь пожалела, что не умерла.

Прикрыв глаза и накрывшись с головой одеялом, я тихо замурлыкала знакомые слова, пытаясь успокоить сама себя:

— Когда вы рядом со мной, мой друг, мне не страшен мир, что жесток и груб. Когда вы рядом со мной, милорд, тихо счастье во мне поёт.

Вдруг привычные звуки улицы были нарушены шумом подъехавшего экипажа. Странно, у нас, в основном, все ездят в повозках или верхом, а дилижанс останавливается с другой стороны города, возле гостиницы, да и рано ему, он у нас только по средам бывает. Откинув одеяло, я села и выглянула в окно. Всё, что я увидела — это часть крыши большого дорогого экипажа, остановившегося у крыльца, для того, чтобы увидеть выходящих из него людей, нужно было встать, но теперь для меня это было невозможно. Так что всё, что мне оставалось — это прислушиваться.

Хлопнула дверь, послышались голоса доктора Лесли, мэра Уиндхема и ещё один мужской голос, мне не знакомый. Слов я не различала, но говорившие приближались, поднимаясь по лестнице, через какое-то время дверь в мою комнату распахнулась, и вошли четверо — доктор, мэр, крупная мускулистая женщина в форме сестры милосердия и молодой мужчина. Именно он решительно направился ко мне, в то время как остальные остались у двери. Сообразив, что сижу на кровати в одной ночной рубашке, я натянула одеяло до шеи и, как зачарованная, смотрела на невероятно красивого мужчину с тёмными, уложенными в элегантную причёску, волосами, светло-карими, почти золотистыми глазами и очень доброй улыбкой. Он был одет в дорогой сюртук, чёрные брюки, белую накрахмаленную рубашку и галстук. На ногах его были туфли, начищенные до блеска, что в нашем городе, где все мужчины и половина женщин ходят в сапогах, выглядело как нечто чужеродное.

Мужчина сел на мою кровать так, словно это было совершенно нормально, а не нарушало все существующие правила приличия. Я вскинула глаза на его лицо, осознав, что продолжала смотреть на его туфли.

— Я приехал за тобой, Айрис, — сказал он удивительно красивым голосом. — Прости, что задержался, но я не сразу узнал о трагедии. Мне очень жаль твоих родителей, прими мои соболезнования.

— Спасибо, — машинально ответила я. — Но кто вы?

— Извини, что сразу не представился. Меня зовут Спенсер Ремингтон, я твой опекун.

— Опекун? — удивилась. Я что, уснула, и мне снится сон?

— Да, твой отец назначил меня твоим опекуном в своём завещании. Мы ведь родственники, хоть и не кровные. Моя тётя была замужем за двоюродным братом твоего дедушки. Так что можешь звать меня дядя Спенсер.

— Дядя Спенсер? — машинально повторила я, пытаясь осознать происходящее. Получалось у меня плохо. Я никогда не слышала о том, что у моих родителей остался хоть кто-то из родственников. С другой стороны, мистер Ремингтон — не кровный родственник, может, поэтому о нём и не упоминали?

— Всё верно, Айрис, — подтвердил мэр Уиндхем. — Мистер Ремингтон предоставил завещание твоего отца, здесь чётко обозначена его последняя воля. Поздравляю, Айрис, теперь есть кому о тебе позаботиться.

— Не будем откладывать отъезд, — мистер Ремингтон поднялся. — Миссис Вуд — профессиональная сиделка, она поможет тебе одеться.

И мужчины вышли, оставив меня в растрёпанных чувствах и в, действительно, заботливых руках миссис Вуд, которая ловко, словно ребёнка, одела меня в новое бельё и платье, идеально подходящее по размеру, словно было сшито специально для меня, расчесала и заплела мне волосы, хотя я уверяла, что мне и самой это по силам, и, также невозмутимо и деловито, помогла мне воспользоваться судном. И хотя обычно этот процесс вызывал у меня жуткое смущение, в этот раз я была настолько дезориентирована, что как-то даже не успела почувствовать неловкость.

Когда я была готова, она позвала мистера Ремингтона, и он, войдя, ловко подхватил меня на руки так, словно я вообще ничего не весила, и легко вынес по лестницу из дома. Остановившись возле просторного и, как после оказалось, очень удобного экипажа, мистер Ремингтон дал мне время попрощаться с теми, кто подошёл меня проводить. Таких набралось немало — новости в нашем городке разносятся со скоростью лесного пожара, я даже увидела неподалёку Реджинальда, но отвела глаза — не хотела видеть того, кто так легко меня предал.

Экипаж оказался удивительным — переднее сидение было превращено в удобную, хотя и неширокую кровать с мягким матрасом, на которую меня и уложили. Мистер Ремингтон и миссис Вуд разместились напротив. Рессоры были такие хорошие, что меня практически не трясло, хотя, когда колесо всё же наехало на камень и карету тряхнуло, я скривилась от боли в правой ноге. Левая пострадала меньше и практически не болела, а вот правая реагировала болью на любое неловкое движение. Заметив мою гримасу, мистер Ремингтон тут же достал откуда-то ещё одну подушку и подложил мне под ногу. Стало намного удобнее.

Ехали мы весь день, один раз остановились пообедать в каком-то небольшом городке, а потом снова отправились в дорогу. Я всё ждала, что вот сейчас мы приедем, потому что не решалась спросить о месте моего нового жительства. Всю дорогу я читала новый роман, который дал мне мистер Ремингтон, или смотрела в окно экипажа на небо или деревья, если дорога шла по лесу. Миссис Вуд тоже читала, но не роман, а молитвенник, а мистер Ремингтон что-то просматривал в большой книге, похожей на бухгалтерскую, иногда делая в ней пометки карандашом. Но это не мешало ему время от времени предлагать мне попить или ещё подушку под спину, чтобы немного посидеть, и происходило это как-то очень вовремя, словно он раньше меня догадывался, чего мне хочется. Я была ему очень благодарна, но всё равно чувствовала себя очень неловко.

Наконец, уже почти ночью, мы въехали в Шеридан. Я думала, что это и есть наша цель, но, оказалось, что нет. Наш экипаж подъехал к железнодорожному вокзалу, мистер Ремингтон вновь взял меня на руки и понёс на перрон, а потом занёс в роскошный пульмановский вагон. Миссис Вуд зашла следом, а возница занёс наш багаж и вышел. Я смотрела на окружающую обстановку едва ли не открыв рот, я слышала об этом чуде и знала, что частные вагоны доступны только очень богатым людям. Конечно, по мистеру Ремингтону было заметно, что он весьма состоятелен, его одежда, экипаж, золотые часы — всё говорило об этом. Но чтобы настолько?

Мне стало ещё более неловко. Такой солидный и, наверное, очень занятой бизнесмен тратит на меня своё время, хотя мог бы просто кого-нибудь послать за мной. Кажется, я начинаю испытывать к нему что-то вроде благоговения, пополам со священным ужасом. Но всё же я набралась храбрости и спросила:

— А куда мы едем?

— В Чикаго, — ответил мистер Ремингтон. Я удивлённо распахнула глаза — это же почти на другом конце страны! Я и предположить не могла, что когда-нибудь окажусь так далеко от дома. — Тебе там понравится, обещаю.

Наверное. Мне понравится где угодно, после перспективы сумасшедшего дома. Но всё же хорошо, что моим опекуном стал именно мистер Ремингтон, наверное, он очень хороший человек. Может, если я узнаю его получше, то уже не буду так стесняться. Пока же мой вопрос о месте нашего назначения исчерпал всю мою решимость, и я снова притихла.

* * *

Поездка, действительно, дала мне возможность узнать мистера Ремингтон лучше. Запертые в замкнутом пространстве в течение почти недели, мы постепенно стали всё больше общаться друг с другом. Миссис Вуд очень старательно и тщательно ухаживала за мной, но время, когда была мне не нужна, предпочитала проводить в дальнем углу вагона, с молитвенником или вязанием. Я вновь читала или смотрела в окно — меня устроили так, что я легко могла это делать, — но даже интересные книги и новые пейзажи, мелькающие за окном, постепенно надоедают. И на второй день, когда я сидела, глядя в книгу и не видя ни строчки, мистер Ремингтон подсел ко мне и задал вопрос о том, нравится ли мне то, что я читаю.

Я ответила. Потом он задал вопрос о другой книге, которую я читала в экипаже, потом спросил, какая из книг у меня любимая. Я и не заметила, как моё смущение куда-то делось, наша беседа текла легко, перескакивая с одного предмета на другой. Мистер Ремингтон расспрашивал меня о жизни с родителя, о подругах, о том, чем я любила заниматься. Сам же рассказывал о своём доме, в котором я теперь буду жить, о парке неподалёку, о своих лошадях и о том, что заведёт котёнка, чтобы мне не было одиноко, когда он уходит на работу.

В общем, насколько долгим мне показался первый день, настолько незаметно пролетел второй, я даже удивилась, обнаружив, что уже пора ложиться спать, так меня увлекла беседа. Причём, за это время мистер Ремингтон как-то незаметно превратился для меня в Спенсера, оказалось, что он не такой и старый, как мне показалось вначале, он сказал, что ему двадцать восемь, а ведь сначала я думала, что ему уже далеко за тридцать.

Все оставшиеся дни поездки пролетели так же незаметно и приятно. Спенсер рассказывал мне о городах, мимо которых мы проезжали — я не уставала удивляться, сколько же он путешествовал, казалось, объехал всю страну. Мы разговаривали обо всём на свете, много смеялись, и порой, зачарованная рассказами Спенсера, я даже забывала, что стала калекой, и что моих родителей больше нет со мной.

Осознание накатило ночью, на четвёртый день пути. Я долго не могла уснуть, сдерживая слёзы, а когда всё же заснула, то ко мне вернулся старый детский кошмар — страшно, холодно, темно, я плачу, зову папочку, но он спит на снегу, только почему-то с открытыми глазами, и не хочет просыпаться. И я плачу, плачу и никак не могу успокоиться, пока вдруг не слышу тихую колыбельную, которую напевает мой ангел-хранитель. И я успокаиваюсь, ведь теперь всё будет хорошо.

Я осознала, что уже не сплю, потому что вокруг меня не снег, а тёплая уютная постель, которая слегка покачивается, я слышала стук колёс поезда, но при этом колыбельная продолжала звучать, и я чувствовала легчайшее прикосновение к своим волосам, словно кто-то гладил меня по голове.

Открыв глаза, я быстро села, постаравшись сдержать стон от боли в ноге из-за резкого движения, и осмотрелась. В приглушённом свете фонарей я хорошо видела весь вагон, но никакого ангела-хранителя, конечно же, не увидела. Через спинку своего дивана я хорошо видела миссис Вуд, которая спокойно похрапывала в соседнем отсеке, Спенсера я не видела и не слышала, но его спальное место располагалось в дальнем конце вагона, так что это было нормально. Вздохнув, я снова улеглась, глядя в потолок и вспоминая голос, утешающий меня старинной песней. Мой ангел-хранитель вернулся ко мне.

Оставшаяся часть поездки прошла очень приятно. Спенсер учил меня играть в разные игры, нарды я освоила быстро и даже несколько раз выиграла, шахматы мне давались с трудом, даже играя без пары сильных фигур, Спенсер всегда выигрывал. А вот в покер, как ни странно, лучше всех играла миссис Вуд.

Часть вторая

Чикаго потряс меня своими размерами, огромным количеством людей, высокими домами, но больше всего почему-то конкой. Я вслух пожалела, что не смогу на ней прокатиться, миссис Вуд ответила, что конка — для простолюдинов, а приличные леди ездят в экипажах, а поскольку я теперь воспитанница мистера Ремингтона, то тоже должна вести себя как приличная леди. Я хотела возразить, что леди или нет, но теперь я никогда не смогу прокатиться на конке, поскольку не могу ходить, но тут Спенсер велел кучеру остановиться, взял меня на руки, вышел из экипажа, и, прямо со мной на руках, сел в конку, и мы проехали две остановки, а потом вновь пересели в экипаж, который всё это время ехал следом. Миссис Вуд неодобрительно качала головой, но не решалась ничего сказать, а я была просто счастлива, что Спенсер, снова нарушил правила приличия, только чтобы сделать мне приятное.

Дом Спенсера оказался большим, трёхэтажным и очень красивым. Моя комната была просторной, светлой и выходила окнами в сад, к тому же из неё был выход на балкон, на котором я позже провела многие часы, читая, любуясь садом и просто мечтая. К моей спальне примыкала ванная комната с настоящим водопроводом, холодная и горячая вода поступала в ванную прямо по трубам, и её не нужно было качать из колонки, нагревать на плите и носить в ванную вёдрами, как у нас дома. Ещё для меня было приготовлено специальное кресло на колёсиках, в которое меня по утрам сажала миссис Вуд, и я могла ездить на нём по комнате и выезжать на балкон. А когда была хорошая погода, то конюх и лакей выносили меня, вместе с этим креслом, в сад, где миссис Вуд катала меня по мощёным дорожкам.

Вскоре после приезда, ко мне стали приходить доктора. Сначала местные, потом даже несколько заграничных профессоров. И все сошлись в одном — если левую ногу со временем можно разработать, и я даже смогу на неё наступать, то с правой поделать уже ничего нельзя. Беда была в том, что почти все переломы пришлось в область ступни и щиколотки. Чудом было то, что удалось сохранить саму ногу, большинство из приглашённых врачей заявили, что предпочли бы сразу ампутировать её при таких повреждениях. И я мысленно поблагодарила доктора Лесли. Не его вина, что я не смогу ходить, но хотя бы саму ногу он мне спас.

К тому же у меня появилась надежда — если я смогу встать на левую ногу, то смогу и ходить, пусть даже на костылях. И я, подчиняясь предписаниям врачей, стала делать всё, что мне велели: и упражнения, и массажи — их, конечно, делала миссис Вуд, но это было больно, а я всё равно терпела. Потому что теперь у меня была цель.

Чаще всего в будни днём Спенсера дома не было. Если, конечно, не считать визитов врачей — он сам привозил их и всегда присутствовал при осмотре, сидел рядом и держал меня за руку, разрешив сжимать его ладонь, если мне становилось слишком больно. И хотя доктора явно не одобряли его присутствие, но никогда не возражали, только молча кидали недовольные взгляды, на которые Спенсер не обращал внимания, вот и всё. И именно ему говорили свои выводы и вердикты, признавая главным.

Вечера же, за редким исключением, Спенсер проводил со мной. Завтракала и обедала я в своей комнате, но ужинали мы вместе. Он на руках относил меня вниз, в столовую, где для меня было приготовлено специальное кресло-шезлонг, на котором я могла сидеть, положив ноги на специальную подставку. После ужина мы перебирались в гостиную, где беседовали, играли в шахматы — у меня получалось всё лучше, — и нарды, а порой Спенсер читал мне новости из газет, и мы их обсуждали. Казалось, ему никогда не надоедает со мной общаться, он вроде бы даже получал от этого удовольствие. Я же с каждым разом всё с большим нетерпением ожидала этих вечеров, день для меня тянулся очень долго, хотя и был заполнен прогулками, чтением, играми с котёнком, которого я назвала Уголёк, потому что он был весь чёрный, массажами, рукоделием, которому я начала обучаться под руководством всё той же миссис Вуд. Но только с возвращением Спенсера я словно оживала.

Ближе к вечеру, если не было дождя, я устраивалась на балконе — если смотреть вправо, то можно было увидеть экипаж Спенсера, точнее — его крышу поверх забора, когда он подъезжал к парадному подъезду. Тогда я возвращалась в комнату и с нетерпением ждала того момента, когда Спенсер войдёт в мою комнату, улыбнётся мне, поднимет на руки и понесёт вниз, расспрашивая на ходу, как прошёл мой день.

Поначалу, я ожидала этих вечеров потому, что они разгоняли мою скуку, я словно оживала, со Спенсером было весело, и я даже порой забывала о своём уродстве. Но, постепенно, я стала замечать, что дело не только в том, что общение с ним скрашивает мои будни, моё отношение к Спенсеру стало меняться. Я вдруг осознала, что уже не вижу в нём просто опекуна, друга, родственника, как прежде, я начала видеть в нём привлекательного мужчину. Я видела теперь не просто идеально красивые черты лица, а ямочку на левой щеке и морщинки в уголках глаз, когда он улыбается, замечала, как чуть сдвигаются его брови — значит, ему не очень нравится то, что он читает сейчас в газете, как упрямая прядь волос падает ему на лоб, когда он склоняется над шахматной доской — потому что когда он был рядом, я не могла глаз от него отвести.

Прежде, когда он нёс меня на руках, я восхищалась его силой и обнимала за шею, просто чтобы не упасть. Теперь же мне хотелось, чтобы он нёс меня долго-долго, потому что мне нравилось чувствовать себя, в каком-то смысле, в его объятиях. И когда он был рядом — моё сердце замирало, а потом начинало быстро-быстро колотиться, а когда он относил меня в спальню перед сном, сдавая с рук на руки миссис Вуд, для меня словно заходило солнышко, потому что Спенсер уходил.

Я не была такой уж наивной, чтобы не понять — я влюбляюсь в Спенсера Ремингтона, своего опекуна, самого прекрасного человека на свете. С Реджинальдом всё было совсем не так. Я не испытывала к нему и доли того, что я испытываю сейчас к Спенсеру. С Реджинальдом всё было просто. Мне нравилась его вежливость и предупредительность, нравилось гулять с ним под ручку по тротуару, кланяться знакомым и гордиться, видя завистливые взгляды подруг, ведь меня выбрал самый красивый парень нашего городка. Мне нравилось представлять себя миссис Гайд, я уже придумала, какой у нас будет дом, как я буду содержать его в идеальной чистоте и порядке — ведь я буду очень хорошей женой. На окнах у нас будут занавески в цветочек, возле крыльца будут цвести петунии, а ещё у нас будет трое детей, таких же светловолосых, как их папа.

Всё это я намечтала себе за время нашей невероятно короткой помолвки, я знала, что Реджинальд будет хорошим мужем, как и мой папа, он не будет напиваться в салуне и тратить все деньги на женщин с плохой репутацией, он будет хорошим отцом, и будет приходить вечером из мастерской и улыбаться мне, а я буду кормить его вкусным обедом.

Но никогда моё сердце не замирало, а потом не начинало биться быстро-быстро рядом с ним. И когда он уходил — мне никогда не казалось, что уходит солнце. И когда Реджинальд меня бросил — моё сердце не было разбито. Мне было обидно, больно, да, но скорее всё же обидно. А если меня бросит Спенсер… я, наверное, просто умру.

Беда была в том, что чувство моё было обречено изначально. Потому что если я полюбила Спенсера, как мужчину, то сам он видел во мне не более чем ребёнка, больного, требующего ухода, ласки и заботы ребёнка. Он был заботливым, внимательным, щедрым… опекуном. Ни разу, ни словом, ни жестом, ни взглядом, он не дал даже намёка на то, что воспринимает меня как-то иначе.

И что мне оставалось делать? Ничего. Просто жить дальше. Просто радоваться тому времени, которое Спенсер проводит со мной, наслаждаться тем вниманием, которое он мне уделяет. Придёт время — и он женится, а как иначе? И он уже не сможет уделять мне столько внимания — у него будет своя семья. Конечно, он слишком ответственный, поэтому продолжит заботиться обо мне, но, скорее всего, его жене не понравится моё присутствие в её доме, и тогда меня просто поселят отдельно вместе с миссис Вуд, и я уже не смогу видеть Спенсер.

Поэтому я жила сегодняшним днём, радовалась тому, что есть, стараясь не заглядывать в будущее, потому что оно всё равно было безрадостным. У меня никогда не будет семьи и детей, потому что никакой мужчина не сможет полюбить калеку, я с этим уже смирилась, но у меня не будет и Спенсера тоже. Никогда…

* * *

Шло время. Осень пришла на смену лету, скоро станет слишком холодно, чтобы сидеть на балконе или часами гулять по саду. Я думала, что ещё немного — и я окажусь пленницей своей комнаты до следующего лета, но я ошибалась. Ежедневные изматывающие массажи и упражнения постепенно приносили свои плоды — левая нога, хоть и слегка искривлённая, всё же стала почти нормальной, я даже пробовала наступать на неё, хотя пока не очень удачно. Но главное — постепенно прекратились изнуряющие боли в правой ноге, и когда это произошло, и поездка в экипаже больше не была для меня мучением, мои горизонты заметно раздвинулись.

Спенсер стал вывозить меня на прогулки — в парк и на набережную озера Мичиган. По воскресеньям мы посещали службу в ближайшей церкви. А вечерами ездили в театр — у Спенсера была своя ложа, в которую он относил меня на руках. Первое время, когда он нёс меня по фойе, на нас все глазели, и мне было очень неловко, но удовольствие от спектакля перевесило любую неловкость. А со временем люди привыкли и уже если и смотрели на нас, то не так открыто. Кроме регулярных поездок в театр, мы дважды побывали в цирке-шапито, приезжавшем в город, при одном из них был зверинец, и я впервые увидела льва и слона живьём, а не на картинке. Слон мне понравился, а лев не очень — он был какой-то облезлый и совсем не походил на царя зверей, о котором я читала в книгах. Спенсер сказал, что он очень старый, а условия, в которых он содержится — просто бесчеловечные, поэтому не удивительно, что он так выглядит.

В общем, если не брать в расчёт мои ноги — я была счастлива. Единственное, что омрачало мои безоблачные дни — это регулярные отъезды Спенсера. Два-три раза в месяц он уезжал на несколько дней по делам своей торгово-транспортной компании. Поначалу эти отъезды очень огорчали и даже обижали меня, пока я не подслушала разговор двух горничных, из которого узнала, что раньше, до моего появления, Спенсер отсутствовал месяцами, и дома появлялся совсем ненадолго, чтобы вновь исчезнуть по делам ещё на месяц. И я поняла, что ради меня он сократил свои поездки до минимума, поэтому, хотя и тосковала по нашим совместным посиделкам вечерами, но уже не обижалась.

Но однажды Спенсер задержался дольше обычного, и я вся извелась в ожидании. Вновь вернулись мысли о том, что скоро он женится, и тогда… А что, если он потому и задержался, что встретил ту, которую полюбил? И прямо сейчас, вот прямо в эту самую минуту, он делает предложение своей любимой? А что, если он приедет уже с женой, и мне придётся уехать из этого дома прямо… да прямо сразу же? Я понимала, что накручиваю себя, что, скорее всего, причина совсем не в этом, но ничего не могла с собой поделать.

Я вновь останусь одна. Миссис Вуд не в счёт. Она — не Спенсер. И она тоже меня оставит, ведь она уже немолода, и скоро уже не сможет, как сейчас, носить меня на руках в ванную, я же никогда не изменюсь, я всю жизнь буду калекой. И Спенсер наймёт кого-то другого, он ведь такой ответственный и заботливый, потом ещё кого-то, и ещё. И, наверное, будет меня иногда навещать, может, даже, со своими детьми, которых подарит ему его жена, а у меня никогда не будет детей, потому что я калека! Калека!!! Всё, что я могу — это сидеть в этом кресле и… стареть! Больше ничего. И ничего никогда не изменится.

Не выдержав, я разрыдалась, зажимая рот подушкой, чтобы не разбудить миссис Вуд. Она спала в соседней комнате, и у меня был колокольчик, чтобы позвонить, если она понадобится. Я знала, что спит она очень крепко, но всё равно вцепилась зубами в подушку и завыла, оплакивая свою судьбу.

Сильные руки подхватили меня, прижав к крепкой груди и покачивая, родной голос зашептал:

— Тише, Айрис, тише! Успокойся, всё хорошо, я рядом, всё хорошо.

Осознав, что лежу на коленях Спенсера, в его объятиях, я вцепилась в его рубашку и слегка успокоилась — ведь Спенсер вернулся. Мои страхи были беспочвенны. Или нет?

— Ты… один в-вернулся? — сквозь всхлипы спросила я.

— Конечно, — в его голосе звучало удивление. — А с кем я должен был приехать?

— А п-почему так долго? — решив не отвечать на его вопрос, задала свой.

— Обвал. Железнодорожные пути завалило, пришлось ждать, пока расчистят.

— Ты не пострадал? — тут же вскинулась я.

— Нет. Наш поезд был далеко от того места, когда произошёл обвал. Но там только одна линия, без ответвлений, объехать было нельзя, пришлось ждать. Извини.

Какое-то время мы сидели молча, Спенсер покачивал меня, я понемногу успокаивалась. А потом он спросил:

— Почему ты плакала?

И всё навалилось снова.

— Потому что я — кале-е-ека, — разрыдалась я. — Я не человек, я получеловек! Меня никто никогда не полюбит! У меня не будет семьи, не будет детей. Ты ж-женишься, у тебя будут дети, а я…

— Нет, — резко прервал меня Спенсер.

— Что — «нет»? — я даже всхлипывать перестала, поражённая его тоном — такое короткое слово, и столько горечи.

— У меня не будет детей. Никогда. Я бесплоден, Айрис.

Я замерла, глядя на его лицо, едва различимое в свете уличных фонарей. Я знала, что есть бесплодные женщины, но не знала, что мужчины тоже такими бывают. Я мало что знала о рождении детей, но про бездетные семьи слышала. Но ведь виновата всегда женщина, так говорили. Но если Спенсер сказал, что не может иметь детей… Наверное, поэтому он так и не женился? Как же я его понимаю! Я снова завсхлипывала, теперь не только из жалости к себе, но и к нему.

— И я тоже. У меня тоже никогда детишек не будет, никогда!

— Айрис, это не так. Да, твоя нога покалечена, но это никак не влияет на возможность деторождения.

— Не влияет? Спенсер, я не очень много про это знаю, слышала только, что для того, чтобы родился ребёнок, муж и жена должны спать вместе. Ты можешь представить себе мужчину, который захочет уснуть рядом с такой, как я? Они же от меня шарахаются! Ты не видел, как они на меня смотрят, и в театре, и в парке, везде. Жалость и презрение — вот, что я вижу в их глазах, когда мужчины на меня смотрят. Именно так смотрят на калек. На них не женятся, их бросают. Реджинальд меня бросил, а говорил, что любит… так что у меня никогда не будет детей. Никогда…

Я снова заплакала, на этот раз тихонько, и Спенсер просто сидел, покачивая меня и гладя по голове, давая выплакаться. Наконец, когда я уже успокоилась, и лишь изредка тихонько всхлипывала, он негромко заговорил.

— Видит бог, я старался. Я хотел дать тебе нормальную жизнь, так хотел! Но даже я не всесилен. Айрис, — он приподнял моё лицо и серьёзно посмотрел в глаза. — Есть один способ вернуть тебе возможность ходить. Твои ноги станут такими же, как прежде, но… За всё нужно платить, и тебе придётся заплатить очень дорогую цену.

— Какую? — Я была готова заплатить любую цену, любую, кроме разлуки со Спенсером.

— Ты не сможешь иметь детей.

— Я и сейчас не могу!

— Нет, как я сказал, пока — можешь. Но потом это станет невозможным. Никогда. И назад дороги уже не будет. Понимаешь?

— Да, — ответила я. — Я согласна.

— Не решай прямо сейчас. Я всё объясню тебе, а ты подумай. Хорошенько подумай, взвесь все «за» и «против». И ещё, Айрис. Поклянись, что независимо от того, что ты решишь, ты никогда, ни единой живой душе, не расскажешь то, что сейчас услышишь.

— Клянусь! — ответила я.

— Хорошо. — Спенсер ещё какое-то время помолчал, а потом, вздохнув, начал говорить. — Я вампир, Айрис.

Я мысленно ахнула, но промолчала, боясь пропустить хоть слово.

— Я живу на этом свете уже более двухсот лет. Я бессмертен. Я быстр, силён, мгновенно исцеляюсь от ран и никогда не болею. Но есть и минусы такой жизни — я одинок, я не могу иметь детей. И, кроме того — я могу питаться только кровью.

— Но ты ужинал вместе со мной. Ты ел, я видела! — почему-то именно за это несоответствие и зацепился мой мозг.

— Я могу двигаться так быстро, что человеческий глаз этого не замечает. Возле моего стула обычно стоит ведро, и в него я понемногу перемещаю свой ужин, делая вид, что ем, — Спенсер усмехнулся. — Знаешь, соседская собака меня просто обожает — с тех пор, как я поселился в этом доме, её рацион заметно улучшился.

— Вампир… — пробормотала я. — А как же солнечный свет? И церковь! Мы же ходили в церковь! Как?!

— Солнечный свет, кресты, святая вода, чеснок, осиновый кол, — всё это сказки, которые люди придумали для собственного успокоения, чтобы верить, что могут убить вампира. Но единственный способ убить вампира — оторвать ему голову и сжечь тело. Вот только людям подобное не под силу.

— И ты пьёшь кровь? И убиваешь людей? Нет, не верю! Ты хороший!

— Я не убиваю людей, Айрис, мне вполне достаточно крови животных. Я уезжаю на охоту несколько раз в месяц — этого мне хватает.

— Так вот куда ты уезжаешь… — пробормотала я. — Понятно. И этот способ вылечить мои ноги, это?..

— Обратить тебя. И все твои раны и травмы исцелятся. Абсолютно все.

— Я согла… — начала я, но Спенсер остановил меня, прижав палец к моим губам.

— Не нужно решать сейчас. Подумай, Айрис. Взвесь всё. Что бы ты ни решила — я в любом случае буду рядом, буду заботиться о тебе, как и прежде. Ответишь мне завтра. А пока — спи.

Он уложил меня обратно на постель, укрыл, поцеловал в лоб — первый раз! — и вышел. А я осталась лежать, глядя в потолок и обдумывая то, что только что узнала.

Спенсер — вампир. Напугало ли меня это? Нет. Изменило ли мои чувства к нему? Ни капельки. Что дальше? Я смогу снова встать на ноги, но для этого должна обратиться. Пугает ли это меня? Да, немного. Как всё странное, необычное, непонятное. Не смогу иметь детей? Я с этим уже смирилась, сейчас я не могу и ходить, и детей иметь, что бы там Спенсер ни говорил про теоретическую возможность. Так что я ничего в этом плане не потеряю, только приобрету. Спенсер ведёт обычный образ жизни, он не прячется от солнца, ходит в церковь, ему не становится плохо, если на ужин жареная утка в чесночном соусе. Да, он её не ест, но нюхает же. И ничего. Конечно, мне придётся питаться кровью животных. Невкусно, наверное. Но ради того, чтобы встать на ноги — я готова землю есть, не то что кровь пить.

И, главное, Спенсер сказал, что всегда будет рядом. Он бессмертен, и я стану бессмертной. И если он никогда не женится на обычной женщине, потому что не сможет дать ей детей, то… мы же станем с ним в этом равны. Мы вообще станем равны. Так, может быть, когда-нибудь, пусть и не скоро, пусть даже через сто лет… Но вдруг Спенсер всё же перестанет видеть во мне ребёнка? И тогда мы сможем быть вместе… навсегда!

Я уснула с улыбкой на губах. Потому что у меня теперь была надежда, то, чего я, как считала, лишилась навсегда. Утром я скажу Спенсеру «да».

На следующий день, хотя была среда, Спенсер не уехал в свою контору, а дождался, когда миссис Вуд закончит с утренними процедурами, и забрал меня вниз, в гостиную, сказав ей, что нам нужно поговорить.

У меня был лишь один вопрос.

— Ты меня укусишь?

— Нет, конечно. Это тоже сказки, будь это правдой, большинство людей уже превратились бы в вампиров, потому что не все из нас питаются кровью животных, многие кусают людей, но никогда не выпивают их до смерти — считают, что нет смысла резать корову, если можно доить её годами. Нет, наш укус не превращает человека в вампира. Это ты должна будешь выпить мою кровь. Но не пугайся — меня кусать тебе не придётся.

— А это… больно? Ну, перерождение?

— Да, больно, и очень. Но не волнуйся, благодаря замечательному изобретению, под названием «хлороформ», ты проспишь практически весь период перерождения. Айрис, это значит «да»? Ты решилась? Ты хорошо подумала?

— Да — на все три вопроса. — Я ещё никогда и ни в чём не была так уверена.

Часть третья

Дальше всё закрутилось очень быстро. Спенсер сообщил миссис Вуд, что во время своей поездки он встретил врача, который готов сделать мне операцию, которая гарантированно поставит меня на ноги. Поэтому в её услугах больше не нуждаются, но поскольку она так замечательно за мной ухаживала, ей назначена пожизненная пенсия. Миссис Вуд попрощалась с нами со слезами радости на глазах, пожелала мне скорейшего выздоровления, подарила свои любимые спицы и уехала.

Мы тоже уехали. Якобы к тому самому врачу. До вокзала нас довёз кучер Спенсера, потом мы ещё полдня куда-то ехали в уже знакомом мне вагоне, а потом ещё несколько часов в наёмном экипаже, которым Спенсер правил сам. А когда дорога закончилась, Спенсер завернул меня в тёплый плед, который прикрывал мои ноги во время поездки, взял на руки и побежал по лесу. Я знала, что он сильный, слышала, что быстрый, но чтобы настолько! Деревья проносились мимо нас на нереальной скорости, и спустя, как мне показалось, пару минут, мы уже очутились возле уютного одноэтажного домика.

— Это моё убежище, — объяснил Спенсер, занося меня внутрь, устраивая поудобнее на диване и разжигая камин. — Я иногда жил здесь, когда уставал от города и людей. Лучше, чтобы твоё перерождение прошло подальше от людских глаз. Ты посидишь немного одна, пока я принесу наши вещи?

Спенсер, действительно, вернулся очень быстро, потом снова убежал, на этот раз отсутствовал немного дольше и вернулся с лошадью, которую поставил под навес. Всё это время я осматривалась — в хижине была всего одна просторная комната, бревенчатые стены, пол застелен медвежьими шкурами, покрывало из таких же шкур на огромной кровати. Именно на неё меня и перенёс Спенсер, устроив поудобнее. Потом ненадолго исчез из поля моего зрения и вернулся, держа в руках стакан с кровью и, приподняв мою голову, поднёс стакан к моему рту.

— Достаточно пары глотков, чтобы запустить процесс перерождения, но чем больше ты сможешь выпить, тем быстрее оно пройдёт. Постарайся, Айрис, хорошо?

Я кивнула и стала с трудом, едва ли не давясь, пить густую солёную жидкость. Мелькнула мысль — как же я смогу питаться этой гадостью всю оставшуюся жизнь? Мелькнула и исчезла — Спенсер уже убирал опустевший стакан от моего рта. Вновь уложив меня на кровать, он опять поцеловал меня в лоб, а потом прижал к моему рту и носу неприятно пахнущую тряпку. Помня, что это для мой пользы, я послушно стала дышать через неё, и вскоре моё сознание стало расплываться, я почувствовала, как проваливаюсь в сон, и перед тем, как окончательно туда провалиться, услышала, как мой ангел-хранитель снова поёт мне свою колыбельную.

Когда я очнулась, Спенсер сидел рядом, с тревогой глядя на меня, его щёки покрывала тень от отросшей щетины, под глазами — тёмные круги. Увидев, что я открыла глаза, он с облегчением улыбнулся.

— Ты очнулась, слава богу! — воскликнул он. — Ты была без сознания двое суток. Или я что-то напутал с хлороформом, или перерождающийся организм как-то не так на него отреагировал, но я ждал, что ты очнёшься гораздо раньше. Но теперь всё будет хорошо. Как ты себя чувствуешь?

Я прислушалась к себе.

— Всё тело ноет, голова болит. Но терпимо. Когда три года назад я сильно простудилась, и у меня был жар — я чувствовала себя примерно так же.

— Самое страшное уже позади, это остаточные явления. Знаешь, даже хорошо, что ты проспала так долго, хотя я чуть с ума не сошёл от тревоги, — всё самое болезненное уже позади. Теперь тебе просто нужно полежать и подождать, пока всё окончательно не пройдёт. И это будет последняя боль в твоей жизни, обещаю. Было бы славно, если бы тебе удалось ещё немного поспать.

— А ты? Когда ты сам спал в последний раз?

— В Чикаго. Я не мог спать, пока не удостоверюсь, что ты в порядке.

— Спенсер, ты обязательно должен поспать! Ложись сейчас же! — И откуда у меня только взялся этот командный тон? Но я не могла видеть его таким уставшим и никак не реагировать.

К моему удивлению, Спенсер согласно кивнул и прилёг прямо на край моей кровати, поверх укрывавшего меня покрывала, не выпуская мою руку из своей. В следующую секунду он уже спал — боже, насколько же он был измотан! Я лежала, стараясь не обращать внимания на боль во всём теле — не такая уж она была и сильная, бывало и похуже, — и любовалась лицом Спенсера, который во сне казался намного моложе, чем обычно, и ещё красивее. Интересно, если бы мы оба не были бесплодными, у нас бы родился ребёночек, ведь Спенсер спит рядом со мной, словно мы — муж и жена? Жаль, что я никогда этого не узнаю. Ладно, Спенсер рядом, и это самое главное, а с остальным я давно уже смирилась.

В следующий раз я проснулась, когда солнце вовсю светило в окна домика, испытывая лишь сильный голод и вообще никакой боли. Спенсер, уже успевший переодеться и даже побриться, с улыбкой протянул мне руку, предлагая встать. Я с опаской наступила на левую ногу, а потом — на правую. Я стояла! Я ходила! Я даже могла прыгать! Чтобы окончательно в этом убедиться, я несколько раз подпрыгнула, и в итоге ударилась головой о не такой уж и низкий потолок. С потолка посыпалась штукатурка, сама же я никакой боли не почувствовала. Поразительно!

Спенсер предложил перенести мои попытки освоиться в новом теле на улицу, поскольку домик всё же жалко, а вот деревья — ни капельки, их вокруг много, и всё равно нужно будет дрова заготавливать.

Когда мы вышли, я вдруг почувствовала невероятно аппетитный запах за углом дома, и с интересом направилась в ту сторону, но Спенсер меня удержал.

— Нет-нет, это наша лошадка, её мы есть не станем. Пойдём, поймаем кого-нибудь в лесу.

И мы пошли, точнее — побежали, и даже можно сказать — полетели, поскольку оказалось, что теперь я могу двигаться с такой же невероятной скоростью, что и Спенсер, и в прыжке лететь далеко-далеко и высоко-высоко! Мы поймали и выпили несколько кроликов и небольшого оленя — оказывается, кровь животных удивительно вкусная и сытная. Я вспомнила вкус крови Спенсера — какая гадость! Хорошо, что есть зверюшки, вот их-то кровь я буду пить с огромным удовольствием.

* * *

Время летело незаметно. Мы провели в лесном домике около двух месяцев. Осень сменилась зимой, первый снег украсил лес. Я постепенно освоилась в своём новом теле — оно стало слишком быстрым и сильным, поэтому я заново училась медленно ходить и ничего не ломать, поскольку мы планировали вернуться в Чикаго ещё до Рождества. Этого же времени как раз хватит для того, чтобы окружающие поверили, что я не только перенесла операцию, но и полностью восстановилась после неё — ведь именно так для всех будет выглядеть моё чудесное исцеление.

Мы не разлучались ни на минуту. Отсутствие привычных удобств нас не смущало. Нет водопровода? Мы носили воду из ручья, грели над огнём камина и мылись в корыте, которое отгораживали ширмой. Нет газового освещения? У нас были свечи, но мы не пользовались ими, поскольку, как оказалось, вампиры могут видеть в темноте настолько хорошо, что я спокойно читала, даже когда в камине — единственном источнике света, — оставались лишь тлеющие угольки. Кстати, дров для камина было — завались, мы же в лесу, а нарубить дров для Спенсера было — что для обычного человека прутиков наломать, столько же сил тратилось. Ну а готовить нам вообще не нужно было.

Единственное, что меня огорчало — Спенсер больше не спал со мной, ложился на диван. А мне так понравилось спать в тот раз, когда он был рядом, я даже могла представлять, что мы — муж и жена. Но зато теперь он часто целовал меня в лоб, и когда мы сидели у камина по вечерам — обнимал за плечи и прижимал к себе. И мне становилось так приятно и уютно, и сердце замирало, а потом стучало быстро-быстро, и я теперь могла слышать, что и его сердце тоже так себя вело. Может быть, он тоже перестал видеть во мне ребёнка и тоже начал что-то ко мне испытывать?

Мы вернулись домой за три недели до Рождества. Слуги радовались моему выздоровлению, искренне поздравляли меня. В дом зачастила модистка — мне готовили новый гардероб, потому что Спенсер планировал вывести меня в свет, и всякие рождественские приёмы и балы идеально, по его мнению, подходили для этого. А мне ничего этого не хотелось, я немного боялась выходов в свет, ещё помнила взгляды людей, когда Спенсер нёс меня по фойе театра. И вообще — я простая девушка из маленького городка в штате Монтана, мне не хотелось балов, мне просто хотелось, чтобы Спенсер был рядом.

* * *

Первая неделя пролетела незаметно, один раз мы сбегали на охоту — с нашей скоростью нам вполне хватило ночи, чтобы найти себе пищу в лесах в окрестностях Чикаго. Спенсер обещал, что у нас будут и более долгие поездки, но сейчас это выглядело бы странно, и я согласилась с ним.

Мне привезли первые готовые платья, и, по просьбе Спенсера, я надела одно из них, бальное, невероятно красивое, светло-голубое с белыми кружевами. Глядя в зеркало на прекрасное видение, я вздохнула:

— Зачем мне бальное платье, если я и танцевать-то не умею!

— Ты научишься, поверь. Это люди учатся танцевать месяцами, тебе достаточно будет одного урока. Такова одна из наших способностей. Просто следуй за мной. Раз-два-три, раз-два-три…

И он закружил меня по комнате, продолжая считать. К моему удивлению, мои ноги словно бы сами следовали за ним, я легко двигалась в ритме вальса, ни разу не споткнувшись и не сбившись с ритма, хотя танцевала его впервые в жизни.

Какое-то время мы танцевали, потом остановились, но Спенсер продолжал удерживать меня в объятиях, глядя на меня странно потемневшим взглядом.

— Ты так прекрасна, — прошептал он. — Мужчины будут драться за право потанцевать с тобой.

— Мне не нужны другие мужчины, — так же шёпотом и так же, не отрывая от него глаз, ответила я. — Мне нужен только ты!

— Айрис, моя Айрис! — Спенсер медленно наклонился, и его губы нежно-нежно коснулись моих.

Какое-то время мы стояли и целовались. Я, следуя какому-то инстинкту, повторяла за Спенсером все движения губ, и это было так приятно, и сердце моё снова замерло, а потом застучало быстро-быстро, и его сердце билось в унисон с моим.

— Моя Айрис, моя дорогая, любимая девочка, — шептал он, оторвавшись от моих губ. — Я люблю тебя, я так давно тебя люблю!

Я не верила своим ушам, моя самая невероятная мечта сбылась, Спенсер любит меня, любит! Мне хотелось петь и прыгать так, чтобы штукатурка осыпалась с потолка, но я лишь прижалась к нему крепче и ответила:

— Я тоже люблю тебя, Спенсер.

Немного позже, когда, вдоволь нацеловавшись, мы сидели, обнявшись, у камина в гостиной — бальное платье я сменила на обычное, домашнее, — Спенсер объяснил, почему вначале держался так отстранённо:

— Я не мог иначе. Я не имел права даже мечтать о тебе, потому что хотел, чтобы у тебя была нормальная жизнь — семья, дети. И хотя моё сердце разрывалось от боли, когда я представлял тебя в объятиях другого, я бы отошёл в сторону, лишь бы ты была счастлива. Но даже всех моих сил и денег оказалось недостаточно, чтобы дать тебе нормальную, человеческую жизнь, хотя я старался, видит бог, я старался. Я до последнего надеялся, что даже если ты и не встанешь на ноги, всё равно найдётся тот, кто полюбит тебя так же сильно, как я. Для кого будет не важно, что твоя нога искалечена, он полюбит тебя саму, ты же такая красивая, умная, солнечная девочка, ты озарила бы жизнь любого. Но эти глупцы не видели дальше собственного носа. Ты не права — я тоже видел, как они на тебя смотрят. Поэтому, когда я вернулся с охоты и застал тебя рыдающей от отчаяния, то понял, что не стоит ждать чуда, оно не произойдёт. Зато это дало надежду мне — я с чистой совестью мог обратить тебя, любить тебя, сделать тебя своей. Моя Айрис, только моя!

— Ты поэтому вёл себя со мной, как с ребёнком?

— Да. Я скрывал свои чувства, как мог, хотя это было сложно. Я хотел, чтобы ты видела во мне лишь опекуна, чтобы была открыта для чувств того человека, который тебя полюбит…

— У тебя не получилось — я полюбила тебя. Не сразу, конечно. Вначале ты казался мне слишком взрослым, умным, таким… недоступным. Но… это всё равно не помешало мне полюбить тебя, Спенсер. Мой Спенсер, только мой.

* * *

Мы поженились в канун Рождества. Я сама выбрала эту дату — ведь она была такой знаковой для меня. Священник возражал, но деньги творят чудеса, так что нас всё же обвенчали именно в этот день, в гостиной нашего дома. Гостей было совсем немного — три деловых партнёров Спенсера, несколько его «родственников»-вампиров, приехавших буквально на пару часов, и слуги. А потом, пока большинство жителей города были на полуночной мессе, у нас проходила первая брачная ночь.

Оказалось, что муж и жена не просто спят рядом для того, чтобы у них рождались дети. Когда Спенсер объяснил мне это, я была очень удивлена, но и заинтригована тоже. И хотя не совсем понимала, зачем нам-то этим заниматься, если детей иметь мы всё равно не сможем, но любопытство победило, и я согласилась попробовать.

И поняла, какой же глупенькой я была прежде. Потому что это оказалось самое прекрасное на свете, чудесное, восхитительное, невероятное, волшебное… в общем, у меня не хватило эпитетов, чтобы описать Спенсер, что же я при этом почувствовала. Он полностью со мной согласился, добавил ещё слова «дивное, сказочное и фантастическое», а потом предложил повторить, и я с энтузиазмом поддержала его предложение. Потом повторить предложила уже я, потом снова он, и так мы повторяли, пока, совершенно обессиленные, не уснули, когда в окна уже начало заглядывать позднее зимнее солнышко.

Проснулись мы уже ближе к вечеру. В доме было тихо — всем слугам был дан выходной в честь праздника. Мы спустились в гостиную, где под ёлкой лежала гора подарков, в основном — мне от Спенсера, а от меня он получил носки и шарф, которые я сама связала, спасибо урокам миссис Вуд. Спенсер очень обрадовался, сказал, что это лучшие подарки, которые он получал за всю свою жизнь, но всё же самый чудесный подарок — это я сама. И он здесь же, под ёлочкой, «распаковал» этот «самый чудесный подарок», и мы снова повторили… два раза.

Когда мы лежали в объятиях друг друга на ковре у камина — как всё же хорошо, что в доме мы совершенно одни, — я, выводя на груди Спенсер сердечки, сказала.

— Знаешь, почему я выбрала этот день? Потому что пятнадцать лет назад, тоже в канун Рождества, в моей жизни случилось чудо. Вот я и хотела, чтобы и это наше чудо произошло именно в этот день.

— Я знаю.

— Знаешь? — удивилась я. Сама я никогда не рассказывала ему об этом, неужели кто-то успел сделать это за те минуты, когда Спенсер дожидался меня в клинике доктора Лесли?

И вдруг я услышала песню[1]:

— Когда вы рядом со мной, мой друг, мне не страшен мир, что жесток и груб. Когда вы рядом со мной, милорд, тихо счастье во мне поёт.

Это была моя колыбельная, я узнала голос своего ангела-хранителя. Вскинув голову, я увидела то, о чём и так уже догадалась — пел Спенсер.

— Ты! Это был ты! Это ты спас меня тогда!?

— Я, — чуть смущённо улыбнулся Спенсер.

— Расскажи! — выдохнула я.

— Тогда я охотился в лесах Монтаны. Услышал рычание гризли и детский плач. Прибежав, увидел хижину в лесу, мёртвого мужчину, лежащего на снегу неподалёку, и медведя, пытающегося проникнуть в дом, из которого слышался плач. Я прогнал медведя — был сыт и убивать не хотел, — потом зашёл в дом, в отличие от медведя, я умею открывать двери, даже запертые изнутри на засов, и нашёл в доме тебя. Ты так жалобно плакала, сжавшись в комочек. Я взял тебя на руки и запел старинную песню, которую когда-то в детстве пела мне моя мама. К моему удивлению, ты сразу же успокоилась и вскоре уснула. Я отнёс тебя к людям, оставил на крыльце церкви, дождался, пока тебя найдут и ушёл. Но потом вернулся. Почему-то для меня стало важным узнать, что с тобой стало. Я прожил много лет, я научился держаться отстранённо, ни с кем не сближался, не заводил друзей… Но ты зацепила меня чем-то, меня тянуло обратно, и я вернулся. Тебя отправили в приют, но я пробрался и туда, это было не сложно. Ты лежала в кроватке, такая маленькая, и тихонько, жалобно плакала, но никто не подошёл и не утешил тебя.

— И это сделал ты…

— Да. Просто удивительно, насколько успокаивающе действовала на тебя моя песня. Ты расслабилась, перестала плакать и уснула, ты улыбалась во сне, а я сидел рядом и любовался твоей улыбкой. После этого я стал приходить каждую ночь. Видел, как тебе там плохо, тебя кормили и давали кров и одежду, в остальном на тебя было всем наплевать. Я даже стал обдумывать возможность забрать тебя, стал планировать, как именно это обставить — удочерить тебя официально или просто выкрасть, но тут появились супруги Броуди и забрали тебя. Я продолжал наблюдать за тобой, убедился, что ты попала к очень хорошим людям, и тебя любят, но всё равно приходил. Это стало уже нужно мне самому. Порой тебе всё ещё снились кошмары, и я успокаивал тебя, но это происходило всё реже и реже, а потом прекратилось совсем.

— И ты больше не пел мне, — грустно прошептала я. — Мне так тебя не хватало…

— Мне тоже. Но я продолжал приходить. Ты выросла у меня на глазах, я наблюдал, как из забавной малышки ты превращаешься в весёлую, шаловливую девочку, а потом — в прекрасную девушку. И мои чувства к тебе тоже изменились Айрис. Я полюбил тебя.

— И когда ты сказал, что любишь меня давно, это значило?..

— Что я люблю тебя уже около двух лет, Айрис. Два долгих года я любил тебя издалека, зная, что ты никогда не станешь моей, и понимая, что буду любить тебя вечно. Когда ты обручилась с Реджинальдом… Это был самый страшный день в моей жизни. Я так считал, пока не увидел тебя, придавленную рухнувшей балкой.

— Придавленную балкой? — недоумевая, повторила я.

— Твои ноги были сломаны не из-за прыжка из окна, Айрис, на них упала потолочная балка, когда ваш дом буквально разваливался после взрыва. К счастью, в тот день я был в городе и вынес тебя до того, как до тебя добрался огонь. Но я не смог предотвратить взрыв, не смог уберечь твои ноги и не смог спасти твоих родителей — их комната находилась прямо над местом взрыва, и они погибли мгновенно. А ты потеряла сознание, так и не проснувшись, поэтому и не помнишь ничего.

— Ты сказал, что не сразу узнал… Когда приехал за мной…

— Я был рядом всё это время. Ждал, надеялся на чудо. Узнал, что ты не сможешь ходить, но… Был ещё Реджинальд. И только когда этот слизняк посмел от тебя отказаться — тогда я понял, что с чистой совестью могу забрать тебя, заботиться о тебе, попытаться всё же дать тебе нормальную жизнь. Я отлучался всего на два дня — нужно было состряпать завещание, делающее меня твоим опекуном, нанять сиделку — я бы и сам мог за тобой ухаживать, но понимал, что для тебя это будет слишком неловко.

— Карету подготовить, — кивнула я.

— И это тоже. Я понимал, что поездка будет для тебя нелёгкой, я бы предпочёл нести тебя до поезда на руках, это было бы менее травматично, но… совершенно невозможно. Поэтому экипаж переоборудовали по моему заказу всего за несколько часов, максимально приспособив для твоего удобства.

— И ты вовсе не племянник жены двоюродного брата моего дедушки?

— Конечно, нет. Это первое, что пришло мне в голову, чтобы объяснить, почему никто, даже ты, не в курсе, что у тебя есть такой вот родственник. Я даже не уверен, был ли у твоего дедушки двоюродный брат. Главное — что я смог забрать тебя. Я смог быть рядом, заботиться о тебе, уже не скрываясь. И в итоге, я получил то, на что и надеяться не мог — тебя, моя жена, моя любовь, моё маленькое рождественское чудо.

— А я — тебя, мой ангел-хранитель, — поуютнее умащиваясь в объятиях своего мужа, счастливо вздохнула я. — Ты ещё споёшь мне мою колыбельную?

— Конечно, спою, — и мой ангел-хранитель, легонько поцеловав меня, запел: — Когда вы смотрите на меня, мир уже иной, я уже не я. Я знаю, нам не по пути, но как тяжело уйти…

Примечания

1

Спенсер пел Айрис старинную английскую балладу «Зелёные рукава».

(обратно)

Оглавление

  • Часть первая
  • Часть вторая
  • Часть третья