Раковый корпус - русский и английский параллельные тексты (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Aleksandr Solzhenitsyn Александр Солженицын
Cancer Ward Раковый корпус
Part One ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
1. 1
No cancer whatsoever Вообще не рак
On top of it all, the cancer wing was 'number thirteen'. Раковый корпус носил и номер тринадцать.
Pavel Nikolayevich Rusanov had never been and could never be a superstitious person but his heart sank when they wrote 'Wing 13' down on his admission card. Павел Николаевич Русанов никогда не был и не мог быть суеверен, но что-то опустилось в нём, когда в направлении ему написали: "тринадцатый корпус".
They should have had the ingenuity to give number thirteen to some kind of prosthetic or obstetric department. Вот уж ума не хватило назвать тринадцатым какой-нибудь протечный или кишечный.
But this clinic was the only place where they could help him in the whole republic. Однако во всей республике сейчас не могли ему помочь нигде, кроме этой клиники.
'It isn't, it isn't cancer, is it, Doctor? - Но ведь у меня - не рак, доктор?
I haven't got cancer?' Pavel Nikolayevich asked hopefully, lightly touching the malevolent tumour on the right side of his neck. It seemed to grow almost daily, and yet the tight skin on the outside was as white and inoffensive as ever. У меня ведь - не рак? - с надеждой спрашивал Павел Николаевич, слегка потрагивая на правой стороне шеи свою злую опухоль, растущую почти по дням, а снаружи все так же обтянутую безобидной белой кожей.
'Good heavens no, of course not.' Dr Dontsova soothed him, for the tenth time, as she filled in the pages of his case history in her bold handwriting. - Да нет же, нет, конечно, - в десятый раз успокоила его доктор Донцова, размашистым почерком исписывая страницы в истории болезни.
Whenever she wrote, she put on her glasses with rectangular frames rounded at the edges, and she would whisk them off as soon as she had finished. Когда она писала, она надевала очки -скруглённые четырёхугольные, как только прекращала писать - снимала их.
She was no longer a young woman; her face looked pale and utterly tired. Она была уже немолода, и вид у неё был бледный, очень усталый.
It had happened at the outpatients' reception a few days ago. Это было ещё на амбулаторном приёме, несколько дней назад.
Patients assigned to a cancer department, even as outpatients, found they could not sleep the next night. Назначенные в раковый даже на амбулаторный приём, больные уже не спали ночь.
And Dontsova had ordered Pavel Nikolayevich to bed immediately. А Павлу Николаевичу Донцова определила лечь и как можно быстрей.
Unforeseen and unprepared for, the disease had come upon him, a happy man with few cares, like a gale in the space of two weeks. But Pavel Nikolayevich was tormented, no less than by the disease itself, by having to enter the clinic as an ordinary patient, just like anyone else. He could hardly remember when last he had been in a public hospital, it was so long ago. Не сама только болезнь, не предусмотренная, не подготовленная, налетевшая как шквал за две недели на беспечного счастливого человека, - но не меньше болезни угнетало теперь Павла Николаевича то, что приходилось ложиться в эту клинику на общих основаниях, как он лечился уже не помнил когда.
Telephone calls had been made, to Evgeny Semenovich, Shendyapin, and Ulmasbaev, and they rang other people to find out if there were not any "VIP wards' in the clinic, or whether some small room could not be converted, just for a short time, into a special ward. Стали звонить - Евгению Семёновичу, и Шендяпину, и Ульмасбаеву, а те в свою очередь звонили, выясняли возможности, и нет ли в этой клинике спецпалаты или нельзя хоть временно организовать маленькую комнату как спецпалату.
But the clinic was so cramped for space that nothing could be done. Но по здешней тесноте не вышло ничего.
The only success that he had managed to achieve through the head doctor was to bypass the waiting-room, the public bath and change of clothing. И единственное, о чём удалось договориться через главного врача - что можно будет миновать приёмный покой, общую баню и переодевалку.
Yuri drove his mother and father in their little blue Moskvich right up to the steps of Ward 13. И на их голубеньком "москвичике" Юра подвёз отца и мать к самым ступенькам Тринадцатого корпуса.
In spite of the slight frost, two women in heavily laundered cotton dressing-gowns were standing outside on the open stone porch. The cold made them shudder, but they stood their ground. Несмотря на морозец, две женщины в застиранных бумазейных халатах стояли на открытом каменном крыльце - ёжились, а стояли.
Beginning with these slovenly dressing-gowns, Pavel Nikolayevich found everything in the place unpleasant: the path worn by countless pairs of feet on the cement floor of the porch; the dull door-handles, all messed about by the patients' hands; the waiting-room, paint peeling off its floor, its high olive-coloured walls (olive seemed somehow such a dirty colour), and its large slatted wooden benches with not enough room for all the patients. Many of them had come long distances and had to sit on the floor. There were Uzbeks in quilted, wadded coats, old Uzbek women in long white shawls and young women in lilac, red and green ones, and all wore high boots with galoshes. Начиная с этих неопрятных халатов всё было здесь для Павла Николаевича неприятно: слишком истёртый ногами цементный пол крыльца; тусклые ручки двери, захватанные руками больных; вестибюль ожидающих с облезлой краской пола, высокой оливковой панелью стен (оливковый цвет так и казался грязным) и большими рейчатыми скамьями, на которых не помещались и сидели на полу приехавшие издалека больные - узбеки в стёганых ватных халатах, старые узбечки в белых платках, а молодые - в лиловых, красно-зелёных, и все в сапогах и в галошах.
One Russian youth, thin as a rake but with a great bloated stomach, lay there in an unbuttoned coat which dangled to the floor, taking up a whole bench to himself. He screamed incessantly with pain. Один русский парень лежал, занимая целую скамейку, в расстёгнутом, до полу свешенном пальто, сам истощавший, а с животом опухшим и непрерывно кричал от боли.
His screams deafened Pavel Nikolayevich and hurt him so much that it seemed the boy was screaming not with his own pain, but with Rusanov's. И эти его вопли оглушили Павла Николаевича и так задели, будто парень кричал не о себе, а о нём.
Pavel Nikolayevich went white around the mouth, stopped dead and whispered to his wife, Павел Николаевич побледнел до губ, остановился и прошептал:
'Kapa, I'll die here. -Капа! Я здесь умру.
I mustn't stay. Не надо.
Let's go back.' Вернёмся.
Kapitolina Matveyevna took him firmly by the arm and said, Капитолина Матвеевна взяла его за руку твёрдо и сжала:
' Pashenka! - Пашенька!
Where could we go? Куда же мы вернёмся?..
And what would we do then?' И что дальше?
'Well, perhaps we might be able to arrange something in Moscow.' - Ну, может быть, с Москвой ещё как-нибудь устроится...
Kapitolina Matveyevna turned to her husband. Her broad head was made even broader by its frame of thick, clipped coppery curls. Капитолина Матвеевна обратилась к мужу всей своей широкой головой, ещё уширенной пышными медными стрижеными кудрями:
'Pashenka! - Пашенька!
If we went to Moscow we might have to wait another two weeks. Or we might not get there at all. Москва - это, может быть, ещё две недели, может быть не удастся.
How can we wait? Как можно ждать?
It is bigger every morning!' Ведь каждое утро она больше!
His wife took a firm grip of his arm, trying to pass her courage on to him. Жена крепко сжимала его у кисти, передавая бодрость.
In his civic and official duties Pavel Nikolayevich was unshakable, and therefore it was simpler and all the more agreeable for him to be able to rely on his wife in family matters. She made all important decisions quickly and correctly. В делах гражданских и служебных Павел Николаевич был неуклонен и сам, - тем приятней и спокойней было ему в делах семейных всегда полагаться на жену: всё важное она решала быстро и верно.
The boy on the bench was still tearing himself apart with his screams. А парень на скамейке раздирался-кричал!
'Perhaps the doctors would come to our house? We'd pay them,' Pavel Nikolayevich argued, unsure of himself. -Может, врачи домой согласятся... Заплатим...-неуверенно отпирался Павел Николаевич.
'Pasik!' his wife chided him, suffering as much as her husband. 'You know I'd be the first to agree. Send for someone and pay the fee. - Пасик! - внушала жена, страдая вместе с мужем, - ты знаешь, я сама первая всегда за это: позвать человека и заплатить.
But we've been into this before: these doctors don't treat at home, and they won't take money. Но мы же выяснили: эти врачи не ходят, денег не берут.
And there's their equipment, too. И у них аппаратура.
It's impossible.' Нельзя...
Pavel Nikolayevich knew perfectly well it was impossible. Павел Николаевич и сам понимал, что нельзя.
He had only mentioned it because he felt he just had to say something. Это он говорил только на всякий случай.
According to the arrangement with the head doctor of the oncology clinic, the matron was supposed to wait for them at two o'clock in the afternoon, there at the foot of the stairs which a patient on crutches was carefully descending. По уговору с главврачом онкологического диспансера их должна была ожидать старшая сестра в два часа дня вот здесь, у низа лестницы, по которой сейчас осторожно спускался больной на костылях.
But the matron was nowhere to be seen, of course, and her little room under the stairs had a padlock on the door. Но, конечно, старшей сестры на месте не было, и каморка её под лестницей была на замочке.
'They're all so unreliable!' fumed Kapitolina Matveyevna. - Ни с кем нельзя договориться! - вспыхнула Капитолина Матвеевна.
What do they get paid for?' - За что им только зарплату платят!
Just as she was, two silver-fox furs hugging her shoulders, she set off down the corridor past a notice which read: 'No entry to persons in outdoor clothes.' Как была, объятая по плечам двумя чернобурками, Капитолина Матвеевна пошла по коридору, где написано было: "В верхней одежде вход воспрещён".
Pavel Nikolayevich remained standing in the waiting-room. Павел Николаевич остался стоять в вестибюле.
Timidly he tilted his head slightly to the right and felt the tumour that jutted out between his collar-bone and his jaw. Боязливо, лёгким наклоном головы направо, он ощупывал свою опухоль между ключицей и челюстью.
He had the impression that in the half-hour since he had last looked at it in the mirror as he wrapped it up in a muffler, in that one half-hour it seemed to have grown even bigger. Такое было впечатление, что за полчаса - с тех пор, как он дома в последний раз посмотрел на неё в зеркало, окутывая кашне, - за эти полчаса она будто ещё выросла.
Pavel Nikolayevich felt weak and wanted to sit down. Павел Николаевич ощущал слабость и хотел бы сесть.
But the benches looked dirty and besides he would have to ask some peasant woman in a scarf with a greasy sack between her feet to move up. Но скамьи казались грязными и ещё надо было просить подвинуться какую-то бабу в платке с сальным мешком на полу между ног.
Somehow the foul stench of that sack seemed to reach him even from a distance. Даже издали как бы не достигал до Павла Николаевича смрадный запах от этого мешка.
When will our people learn to travel with clean, tidy suitcases! (Still, now that he had this tumour it didn't matter any longer.) И когда только научится наше население ездить с чистыми аккуратными чемоданами! (Впрочем, теперь, при опухоли, это уже было всё равно.)
Suffering miserably from the young man's cries and from everything that met his eyes and entered his nostrils, Rusanov stood, half-leaning on a projection in the wall. Страдая от криков того парня и от всего, что видели глаза, и от всего, что входило через нос, Русанов стоял, чуть прислонясь к выступу стены.
A peasant came in carrying in front of him a half-litre jar with a label on it, almost full of yellow liquid. Снаружи вошёл какой-то мужик, перед собой неся поллитровую банку с наклейкой, почти полную жёлтой жидкостью.
He made no attempt to conceal the jar but held it aloft triumphantly, as if it were a mug of beer he had spent some time queuing up for. Банку он нёс не пряча, а гордо приподняв, как кружку с пивом, выстоянную в очереди.
He stopped in front of Pavel Nikolayevich, almost handing him the jar, made as if to ask him something but looked at his sealskin hat and turned away. He looked around and addressed himself to a patient on crutches: Перед самым Павлом Николаевичем, чуть не протягивая ему эту банку, мужик остановился, хотел спросить, но посмотрел на котиковую шапку и отвернулся, ища дальше, к больному на костылях:
'Who do I give this to, brother?' - Милай! Куда это несть, а?
The legless man pointed to the door of the laboratory. Безногий показал ему на дверь лаборатории.
Pavel Nikolayevich felt quite sick. Павла Николаевича просто тошнило.
Again the outer door opened and the matron came in, dressed only in a white coat. Her face was too long and she was not at all pretty. Раскрылась опять наружная дверь - и в одном белом халате вошла сестра, не миловидная, слишком долголицая.
She spotted Pavel Nikolayevich immediately, guessed who he was and Went up to him. Она сразу заметила Павла Николаевича и догадалась, и подошла к нему.
'I'm sorry,' she said breathlessly. In her haste her cheeks had flushed the colour of her lipstick. - Простите, - сказала она через запышку, румяная до цвета накрашенных губ, так спешила.
'Please forgive me. - Простите пожалуйста!
Have you been waiting long? Вы давно меня ждёте?
They were bringing some medicine, I had to go and sign for it.' Там лекарства привезли, я принимаю.
Pavel Nikolayevich felt like making an acid reply, but he restrained himself. Павел Николаевич хотел ответить едко, но сдержался.
He was glad the wait was over. Уж он рад был, что ожидание кончилось.
Yuri came forward, in just his suit with no coat or hat, the same clothes he had worn for driving, carrying the suitcase and a bag of provisions. A blond forelock was dancing about on his forehead. He was very calm. Подошёл, неся чемодан и сумку с продуктами, Юра - в одном костюме, без шапки, как правил машиной - очень спокойный, с покачивающимся высоким светлым чубом.
'Come with me,' said the matron, leading the way to her little store-room-like office under the stairs. - Пойдёмте! - вела старшая сестра к своей кладовке под лестницей.
'Nizamutdin Bahramovich said you'd bring your own underwear and pyjamas. They haven't been worn, have they?' - Я знаю, Низамутдин Бахрамович мне говорил, вы будете в своём белье и привезли свою пижаму, только ещё не ношенную, правда?
'Straight from the shop.' - Из магазина.
'That's absolutely obligatory, otherwise they'd have to be disinfected, you understand? - Это обязательно, иначе ведь нужна дезинфекция, вы понимаете?
Here, you can change in there.' Вот здесь вы переоденетесь.
She opened the plywood door and put on thelight. Она отворила фанерную дверь и зажгла свет.
In the little office with its sloping ceiling there was no window, only a number of coloured-pencil diagrams hanging from the walls. В каморке со скошенным потолком не было окна, а висело много графиков цветными карандашами.
Yuri brought in the suitcase silently, then left the room. Pavel Nikolayevich went in to get changed. Юра молча занёс туда чемодан, вышел, а Павел Николаевич вошёл переодеваться.
The matron had meanwhile dashed off somewhere, but Kapitolina Matveyevna caught her up. Старшая сестра рванулась куда-то ещё за это время сходить, но тут подошла Капитолина Матвеевна:
'Nurse!' she said.' I see you're in a hurry.' - Девушка, вы что, так торопитесь?
'Yes, I am rather.' - Да н-немножко...
'What's your name?' - Как вас зовут?
'Mita.' - Мита.
'That's a strange name. - Странное какое имя.
You're not Russian, are you?' Вы не русская?
'No, German...' - Немка...
'You kept us waiting.' - Вы нас ждать заставили.
'Yes, I'm sorry. - Простите пожалуйста.
I had to sign for those...' Я сейчас там принимаю...
'Now listen to me, Mita. I want you to know something. -Так вот слушайте, Мита, я хочу, чтоб вы знали.
My husband is an important man who does extremely valuable work. Мой муж... заслуженный человек, очень ценный работник.
His name is Pavel Nikolayevich.' Его зовут Павел Николаевич.
'I see. Pavel Nikolayevich, I'll remember that.' - Павел Николаевич, хорошо, я запомню.
'He's used to being well looked after, you see, and now he's seriously ill. - Понимаете, он и вообще привык к уходу, а сейчас у него такая серьёзная болезнь.
Couldn't he have a nurse permanently on duty with him?' Нельзя ли около него устроить дежурство постоянной сестры?
Mita's troubled face grew even more worried. Озабоченное неспокойное лицо Миты ещё озаботилось.
She shook her head. Она покачала головой:
'Apart from the theatre nurses we have three day nurses to deal with sixty patients. - У нас кроме операционных на шестьдесят человек три дежурных сестры днём.
And two night nurses.' А ночью две.
'You see! - Ну вот, видите!
A man could be dying and screaming his head off and no one would come!' Тут умирать будешь, кричать - не подойдут.
'Why do you think that? - Почему вы так думаете?
Everyone gets proper attention.' Ко всем подходят.
('Everyone' - what is there to say to her if she talks about 'everyone'?) Ко "всем"!.. Если она говорила "ко всем", то что ей объяснять?
'Do the nurses work in shifts?' - К тому ж ваши сёстры меняются?
'That's right. They change every twelvehours.' - Да, по двенадцать часов.
"This impersonal treatment, it's terrible. - Ужасно это обезличенное лечение!..
My daughter and I would be delighted to take turns sitting up with him. Я бы сама с дочерью сидела посменно!
Or I'd be ready to pay for a permanent nurse out of my own pocket. But they tell me that's not allowed either.' Я бы постоянную сиделку за свой счёт пригласила, мне говорят - и это нельзя...?
'I'm afraid not. - Я думаю, это невозможно.
It's never been done before. Так никто ещё не делал.
Anyway, there's nowhere in the ward to put a chair.' Да там в палате и стула негде поставить.
'God, I can just imagine what this ward's like! - Боже мой, воображаю, что это за палата!
I'd like to have a good look round it! Ещё надо посмотреть эту палату!
How many beds are there?' Сколько ж там коек?
'Nine. - Девять.
Your husband's lucky to get straight into a ward. Да это хорошо, что сразу в палату.
Some new patients have to lie in the corridors or on the stairs!' У нас новенькие лежат на лестницах, в коридорах.
'I'm still going to ask you to arrange with a nurse or an orderly for Pavel Nikolayevich to have private attention. You know the people here, it would be easier for you to organize it.' She had already clicked open her big black bag and taken out three fifty-rouble notes. - Девушка, я буду всё-таки просить, вы знаете своих людей, вам легче организовать. Договоритесь с сестрой или с санитаркой, чтобы к Павлу Николаевичу было внимание не казённое... - она уже расщёлкнула большой чёрный ридикюль и вытянула оттуда три пятидесятки.
Her son, who was standing nearby, turned his head away silently. Недалеко стоявший молчаливый сын отвернулся.
Mita put both hands behind her back. Мита отвела обе руки за спину.
'No, no! - Нет, нет.
I have no right...' Таких поручений...
'I'm not giving them to you!' Kapitolina Matveyevna pushed the fan of notes into the front of the matron's overall. -Но я же не вам даю! - совала ей в грудь растопыренные бумажки Капитолина Матвеевна.
'But if it can't be done legally and above board... All I'm doing is paying for services rendered! - Но раз нельзя это сделать в законном порядке... Я плачу за работу!
I'm only asking you to be kind enough to pass the money on to the right person!' А вас прошу только о любезности передать!
'No, no.' The matron felt cold all over. - Нет-нет, - холодела сестра.
'We don't do that sort of thing here.' - У нас так не делают.
The door creaked and Pavel Nikolayevich came out of the matron's den in his new green-and-brown pyjamas and warm, fur-trimmed bedroom slippers. Со скрипом двери из каморки вышел Павел Николаевич в новенькой зелёно-коричневой пижаме и тёплых комнатных туфлях с меховой оторочкой.
On his almost hairless head he wore a new raspberry-coloured Uzbek skull-cap. На его почти безволосой голове была новенькая малиновая тюбетейка.
Now that he had removed his winter overcoat, collar and muffler, the tumour on the side of his neck, the size of a clenched fist, looked strikingly ominous. Теперь, без зимнего воротника и кашне, особенно грозно выглядела его опухоль в кулак на боку шеи.
He could not even hold his head straight any longer, he had to tilt it slightly to one side. Он и голову уже не держал ровно, а чуть набок.
His son went in to collect the discarded clothing and put it away in the suitcase. Сын пошёл собрать в чемодан всё снятое.
Kapitolina Matveyevna had returned the money to her handbag. She looked anxiously at her husband. Спрятав деньги в ридикюль, жена с тревогой смотрела на мужа:
' Won't you freeze like that? - Не замёрзнешь ли ты?..
You should have brought a nice warm dressing-gown with you. Надо было тёплый халат тебе взять.
I'll bring one when I come. Привезу.
Look, here's a scarf.' She took a scarf out of her pocket. Да, здесь же шарфик, - она вынула из его кармана.
'Wrap it round your throat, so you won't catch cold.' - Обмотай, чтоб не простудить!
In her silver foxes and her fur coat, she looked three times as strong as her husband. - В чернобурках и в шубе она казалась втрое мощнее мужа.
'Now go into the ward and get yourself settled in. - Теперь иди в палату, устраивайся.
Unpack your food and think what else you need. I'll sit here and wait. Разложи продукты, осмотрись, продумай, что тебе нужно, я буду сидеть ждать.
Come down and tell me what you want and I'll bring everything this evening.' Спустишься, скажешь - к вечеру всё привезу.
She never lost her head, she always knew what to do next. Она не теряла головы, она всегда все предусматривала.
In their life together she had been her husband's true comrade. Она была настоящий товарищ по жизни.
Pavel Nikolayevich looked at her with a mixture of gratitude and suffering and then glanced at his son. Павел Николаевич с благодарностью и страданием посмотрел на неё, потом на сына.
'Well, are you off then, Yuri?' - Ну, так значит едешь, Юра?
'I'll take the evening train, Father.' He came towards them. - Вечером поезд, папа, - подошёл Юра.
He always behaved respectfully in his father's presence. He was not by nature an emotional man, and his good-bye to his father now was as unemotional as ever. Он держался с отцом почтительно, но, как всегда, порыва у него не было никакого, сейчас вот -порыва разлуки с отцом, оставляемым в больнице.
His reactions to life all ran at low-voltage. Он все воспринимал погашенно.
'That's right, son. - Так, сынок.
Well, this is your first important official trip. Значит, это первая серьёзная командировка.
Be sure and set the right tone from the start. Возьми сразу правильный тон.
And don't be too soft, mind. Никакого благодушия!
Your softness could be your downfall. Тебя благодушие губит!
Always remember you're not Yuri Rusanov, you're not a private individual. You're a representative of the law, do you understand?' Всегда помни, что ты - не Юра Русанов, не частное лицо, ты - представитель за-ко-на, понимаешь?
Whether or not Yuri understood, it would have been hard at that moment for Pavel Nikolayevich to find more appropriate words. Понимал Юра или нет, но Павлу Николаевичу трудно было сейчас найти более точные слова.
Mita was fussing about and anxious to be going. Мита мялась и рвалась идти.
'I'll wait here with Mother,' said Yuri, with asmile. -Так я же подожду с мамой, - улыбался Юра.
'Don't say good-bye, Dad, just go.' - Ты не прощайся, иди пока, пап.
'Will you be all right on your own?' Mitaasked. - Вы дойдёте сами? - спросила Мита.
'Can't you see the man can hardly stand up? Can't you at least take him to his bed, and carry his bag for him?' - Боже мой, человек еле стоит, неужели вы не можете довести его до койки? Сумку донести!
Orphan-like, Pavel Nikolayevich looked back at his family, refused the supporting arm Mita offered and, grasping the bannister firmly, started to walk upstairs. Павел Николаевич сиротливо посмотрел на своих, отклонил поддерживающую руку Миты и, крепко взявшись за перила, стал всходить.
His heart was beating violently, not at all, so far, because of the climb. Сердце его забилось, и ещё не от подъёма совсем.
He went up the stairs as people mount - what do they call it? - a sort of platform where men have their heads cut off. Он всходил по ступенькам, как всходят на этот, на как его... ну, вроде трибуны, чтобы там, наверху, отдать голову.
The matron ran on upstairs in front of him carrying his bag, shouted something from the top to someone called Maria, and before Pavel Nikolayevich had finished the first flight was already running past him down the other side of the staircase and out of the building, thereby showing Kapitolina Matveyevna what sort of solicitude her husband could expect in this place. Старшая сестра, опережая, взбежала вверх с его сумкой, там что-то крикнула Марии и ещё прежде, чем Павел Николаевич прошёл первый марш, уже сбегала по лестнице другою стороной и из корпуса вон, показывая Капитолине Матвеевне, какая тут ждёт её мужа чуткость.
Pavel Nikolayevich slowly climbed up on to the landing - a long, wide one such as is only found in old buildings. А Павел Николаевич медленно взошёл на лестничную площадку - широкую и глубокую -какие могут быть только в старинных зданиях.
On this middle landing, but not obstructing the traffic, were two beds occupied by patients, with two night-tables beside them. На этой серединной площадке, ничуть не мешая движению, стояли две кровати с больными и ещё тумбочки при них.
One of the patients was in a bad way; he was physically wasted and sucking an oxygen balloon. Один больной был плох, изнурён и сосал кислородную подушку.
Trying not to look at the man's hopeless face, Rusanov turned and went on, looking upwards as he climbed. Стараясь не смотреть на его безнадёжное лицо, Русанов повернул и пошёл выше, глядя вверх.
But there was no encouragement for him at the end of the second flight either. Но и в конце второго марша его не ждало ободрение.
A nurse - Maria - was standing there, her dark, iconlike face lit by neither smile nor greeting. Там стояла сестра Мария. Ни улыбки, ни привета не излучало её смуглое иконописное лицо.
Tall, thin and flat-chested, she waited for him there like a sentry, and immediately set off across the upstairs hallway to show him where to go. Высокая, худая и плоская, она ждала его, как солдат, и сразу же пошла верхним вестибюлем, показывая, куда.
Leading off the hall were several doors, just left clear by more beds with patients in them. Отсюда было несколько дверей, и только их не загораживая, ещё стояли кровати с больными.
In a little windowless alcove, underneath a constantly lit table lamp, stood the nurse's writing table and treatment table, and nearby hung a frosted glass wall-cupboard with a red cross painted on it. В безоконном завороте под постоянно горящей настольной лампой стоял письменный столик сестры, её же процедурный столик, а рядом висел настенный шкаф, с матовым стеклом и красным крестом.
They went past the little tables, past a bed too, and then Maria pointed her long, thin hand and said, Мимо этих столиков, ещё мимо кровати, и Мария указала длинной сухой рукой:
' Second from the window.' - Вторая от окна.
And already she was rushing off. An unpleasant feature of all public hospitals is that nobody stops for a moment to exchange a few words. И уже торопилась уйти - неприятная черта общей больницы, не постоит, не поговорит.
The doors into the ward were always kept wide open, but still as he crossed the threshold Pavel Nikolayevich was conscious of a close, moist, partly medicinal odour. For someone as sensitive to smells as he it was sheer torment. Створки двери в палату были постоянно распахнуты, и всё же, переходя порог, Павел Николаевич ощутил влажно-спёртый смешанный, отчасти лекарственный запах - мучительный при его чуткости к запахам.
The beds stood in serried ranks, with their heads to the wall and narrow spaces between them no wider than a bedside table, while the passageway down the middle of the ward was just wide enough for two people to pass. Койки стояли поперёк стен тесно, с узкими проходами по ширине тумбочек, и средний проход вдоль комнаты тоже был двоим разминуться.
In this passageway stood a thick-set, broad-shouldered patient in pink-striped pyjamas. В этом проходе стоял коренастый широкоплечий больной в розовополосчатой пижаме.
His neck was completely wrapped in thick, tight bandages which reached almost to the lobes of his ears. Толсто и туго была обмотана бинтами вся его шея - высоко, почти под мочки ушей.
The white constricting ring prevented free movement of his heavy block of a head overgrown with a foxbrown thatch. Белое сжимающее кольцо бинтов не оставляло ему свободы двигать тяжёлой тупой головой, буро заросшей.
He was talking hoarsely to his fellow-patients, and they were listening from their beds. Этот больной хрипло рассказывал другим, слушавшим с коек.
On Rusanov's entry he swung his whole body towards him, the head welded to it. He looked at him without sympathy and said, При входе Русанова он повернулся к нему всем корпусом, с которым наглухо сливалась голова, посмотрел без участия и сказал:
' Well, what have we here? Another nice little cancer!' - А вот - ещё один рачок.
Pavel Nikolayevich saw no need to reply to such familiarity. Павел Николаевич не счёл нужным ответить на эту фамильярность.
He sensed that the whole room was staring at him, but he had no wish to examine these people whom chance had thrown in his path or even to exchange greetings with them. Он чувствовал, что и вся комната сейчас смотрит на него, но ему не хотелось ответно оглядывать этих случайных людей и даже здороваться с ними.
He merely waved his hand at the fox-haired patient to make him get out of his way. Он лишь отодвигающим движением повёл рукой в воздухе, указывая бурому больному посторониться.
The other allowed Pavel Nikolayevich to pass, and again turned his whole body, head riveted on top, to look after him. Тот пропустил Павла Николаевича и опять так же всем корпусом с приклёпанной головой повернулся вослед.
'Hey, friend, what have you got cancer of?' he asked in his throaty voice. - Слышь, браток, у тебя рак - чего? - спросил он нечистым голосом.
Pavel Nikolayevich had already reached his bed. He felt as if the question had scraped his skin. Павла Николаевича, уже дошедшего до своей койки, как заскоблило от этого вопроса.
He raised his eyes towards the impudent lout and tried not to lose his temper. All the same his shoulders twitched as he said with dignity, Он поднял глаза на нахала, стараясь не выйти из себя (но всё-таки плечи его дёрнулись), и сказал с достоинством:
' I have cancer of nothing. - Ни чего.
I have no cancer whatsoever.' У меня вообще не рак.
The fox-haired patient snorted. Then he passed judgement so that the whole ward could hear: Бурый просопел и присудил на всю комнату:
' Bloody fool! - Ну, и дурак!
If it's not cancer, what the hell d'you think they put you in here for?' Если б не рак - разве б сюда положили?
2. 2
Education doesn't make you smarter Образование ума не прибавляет
Within a few hours, that first evening in the ward, Pavel Nikolayevich became haunted with fear. В этот первый же вечер в палате за несколько часов Павлу Николаевичу стало жутко.
The hard lump of his tumour - unexpected, meaningless and quite without use - had dragged him in like a fish on a hook and flung him on to this iron bed - a narrow, mean bed, with creaking springs and an apology for a mattress. Твёрдый комок опухоли - неожиданной, ненужной, бессмысленной, никому не полезной, притащил его сюда, как крючок тащит рыбу, и бросил на эту железную койку - узкую, жалкую, со скрипящей сеткой, со скудным матрасиком.
Having once undressed under the stairs, said good-bye to the family and come up to the ward, you felt the door to all your past life had been slammed behind you, and the life here was so vile that it frightened you more than the actual tumour. Стоило только переодеться под лестницей, проститься с родными и подняться в эту палату -как захлопнулась вся прежняя жизнь, а здесь выперла такая мерзкая, что от неё ещё жутче стало, чем от самой опухоли.
He could no longer choose something pleasant or soothing to look at; he had to look at the eight abject beings who were now his 'equals', eight sick men in faded, worn, pink-and-white pyjamas, patched and torn here and there and almost all the wrong size. Уже не выбрать было приятного, успокаивающего, на что смотреть, а надо было смотреть на восемь пришибленных существ, теперь ему как бы равных, - восемь больных в бело-розовых, сильно уже слинявших и поношенных пижамках, где залатанных, где надорванных, почти всем не по мерке.
And he could not even choose what to listen to; he had to listen to these uncultured creatures and their wearisome conversations which had nothing to do with him and were of no interest to him. И уже не выбрать было, что слушать, а надо было слушать нудные разговоры этих сбродных людей, совсем не касавшиеся Павла Николаевича и не интересные ему.
He would have loved to command them all to be quiet, especially the tiresome fox-haired one with the bandage-grip round his neck and the constricted head. Everyone called him simply 'Yefrem', even though he was not a young man. [Footnote: This is a mark of disrespect in Russian. An older man would normally be addressed by his first name and his patronymic, as in Pavel Nikolayevich, meaning Pavel, son of Nikolai. (Translators' note)]. Он охотно приказал бы им замолчать, и особенно этому надоедному буроволосому с бинтовым охватом по шее и защемлённой головой - его просто Ефремом все звали, хотя был он не молод.
It was impossible to restrain Yefrem. He refused to lie down and never went outside the ward, just paced restlessly up and down the central gangway. Но Ефрем никак не усмирялся, не ложился и из палаты никуда не уходил, а неспокойно похаживал средним проходом вдоль комнаты.
From time to time he would screw up his face as if he was being injected and clutch his head. Иногда он взмарщивался, перекашивался лицом, как от укола, брался за голову.
Then he would start walking up and down again. Потом опять ходил.
After these walks he always stopped at the foot of Rusanov's bed, leant the rigid top half of his body towards Rusanov over the rails, thrust his broad, pock-marked, sullen face forward and lectured him: И, походив так, останавливался именно у кровати Русанова, переклонялся к нему через спинку всей своей негнущейся верхней половиной, выставлял широкое конопатое хмурое лицо и внушал:
' You've had it, Prof. - Теперь всё, профессор.
You'll never go home again, see?' Домой не вернёшься, понятно?
It was very warm in the ward. Pavel Nikolayevich was lying on top of the blanket in his pyjamas and skull-cap. В палате было очень тепло, Павел Николаевич лежал сверх одеяла в пижаме и тюбетейке.
He adjusted his gilt-rimmed spectacles, glared severely at Yefrem, as he knew so well how to, and replied, Он поправил очки с золочёным ободочком, посмотрел на Ефрема строго, как умел смотреть, и ответил:
'I am at a loss, comrade, to know what you require of me, and why you are trying to intimidate me. - Я не понимаю, товарищ, чего вы от меня хотите? И зачем вы меня запугиваете?
I don't ask questions, do I?' Я ведь вам вопросов не задаю.
Yefrem just snorted maliciously. Ефрем только фыркнул злобно:
'Who cares about your questions, you still won't be going back home. - Да уж задавай не задавай, а домой не вернёшься.
You may as well give back your glasses. Очки вон, можешь вернуть.
And your new pyjamas.' Пижаму новую.
After this crude outburst, he straightened his clumsy body and started pacing up and down the gangway again, like a man possessed. Сказав такую грубость, он выпрямил неповоротливое туловище и опять зашагал по проходу, нелёгкая его несла.
Of course, Pavel Nikolayevich could have cut him short and put him in his place, but somehow he could not summon his usual will-power. It was already low, and it had sunk even lower at the words of this bandaged devil. Павел Николаевич мог, конечно, оборвать его и поставить на место, но для этого он не находил в себе обычной воли: она упала и от слов обмотанного чёрта ещё опускалась.
He needed support, but instead he was being pushed down into a pit. Нужна была поддержка, а его в яму сталкивали.
In a matter of hours he had as good as lost all his personal status, reputation and plans for the future -and had turned into eleven stones of hot, white flesh that did not know what tomorrow would bring. В несколько часов Русанов как потерял все положение своё, заслуги, планы на будущее - и стал семью десятками килограммов тёплого белого тела, не знающего своего завтра.
His face probably revealed his melancholy state, for on one of his subsequent walks Yefrem stopped opposite him and said quite peaceably, Наверно, тоска отразилась на его лице, потому что в одну из следующих проходок Ефрем, став напротив, сказал уже миролюбно:
'Even if they do let you go home, you'll be back here pretty quick. - Если и попадёшь домой - не надолго, а-апять сюда.
The Crab loves people. Рак людей любит.
Once he's grabbed you with his pincers, he won't let go till you croak.' Кого рак клешнёй схватит - то уж до смерти.
Pavel Nikolayevich did not have the strength to protest, and Yefrem set off again. Не было сил Павла Николаевича возражать - и Ефрем опять занялся ходить.
In fact, there was no one in the room to rein him in. All the others there seemed either apathetic wrecks or non-Russians. Да и кому было в комнате его осадить! - все лежали какие-то прибитые или нерусские.
Along the other wall there were only four beds because the stove jutted out. The one directly opposite Rusanov's, foot to foot with his across the gangway, was Yefrem's. The other three were occupied by youngsters: a simple, rather swarthy boy next to the stove, a young Uzbek with a crutch, and by the window, thin as a tape-worm and doubled up on his bed, a youth whose skin had turned quite yellow and who lay groaning continuously. По той стене, где из-за печного выступа помещалось только четыре койки, одна койка -прямо против русановской, ноги к ногам через проход, была Ефремова, а на трёх остальных совсем были юнцы: простоватый смуглявый хлопец у печки, молодой узбек с костылём, а у окна - худой, как глист, и скрюченный на своей койке пожелтевший стонущий парень.
In Pavel Nikolayevich's row there were two Asians on his left, then a young Russian lad by the door, tall with short-cropped hair. He was sitting reading. Next to Pavel Nikolayevich in the last bed by the window lay, it seemed, another Russian, but being this man's neighbour was hardly a matter for rejoicing. He had a villainous cut-throat's mug. В этом же ряду, где был Павел Николаевич, налево лежали два нацмена, потом у двери русский пацан, рослый, стриженный под машинку, сидел читал, - а по другую руку на последней приоконной койке тоже сидел будто русский, но не обрадуешься такому соседству: морда у него была бандитская.
It was probably the scar that made him look that way: it started by the corner of his mouth and ran along the bottom of his left cheek almost to his neck. Or perhaps it was his black, uncombed hair standing up on end in all directions, or else his coarse, tough expression. The cutthroat had pretensions to culture, however. Так он выглядел, наверно, от шрама (начинался шрам близ угла рта и переходил по низу левой щеки почти на шею); а может быть от непричёсанных дыбливых чёрных волос, торчавших и вверх и вбок; а может вообще от грубого жёсткого выражения.
He was reading a book, and had almost finished it. Бандюга этот туда же тянулся к культуре -дочитывал книгу.
The lights were switched on, two bright lamps hanging from the ceiling. Уже горел свет - две ярких лампы с потолка.
It was already dark outside. За окнами стемнело.
They were waiting for supper. Ждали ужина.
'There's an old chap here.' Yefrem would not let up. 'He's lying downstairs, he's being operated on tomorrow. - Вот тут старик есть один, - не унимался Ефрем, -он внизу лежит, операция ему завтра.
Back in 42 they cut a tiny cancer out of him and said, "Fine! It's nothing! Off you go!" Так ему ещё в сорок втором году рачок маленький вырезали и сказали - пустяки, иди гуляй.
See?' Понял?
Yefrem seemed to be rattling on but his voice sounded as though he was the one being cut open. - Ефрем говорил будто бойко, а голос был такой, как самого бы резали.
'Thirteen years went by and he forgot about that clinic, drank vodka, screwed women - he's a bit of a lad, wait till you meet him. - Тринадцать лет прошло, он и забыл про этот диспансер, водку пил, баб трепал - нотный старик, увидишь.
And he's got a cancer that big in him now.' А сейчас рачище у него та-кой вырос!
He smacked his lips with pleasure. 'I guess it'll be straight from the operating table on to the mortuary slab.' - Ефрем даже чмокнул от удовольствия, - прямо со стола да как бы не в морг.
'Now then, I've had quite enough of your gloomy predictions!' Pavel Nikolayevich brushed him aside and turned away. He hardly recognized his own voice; it sounded so plaintive, so lacking in authority. - Ну хорошо, довольно этих мрачных предсказаний! - отмахнулся и отвернулся Павел Николаевич и не узнал своего голоса: так неавторитетно, так жалобно он прозвучал.
No one uttered a sound. А все молчали.
The emaciated young man by the window in the other row was also being a nuisance. He kept twisting and turning. Ещё нудьги нагонял этот исхудалый, всё вертящийся парень у окна в том ряду.
He tried sitting up; that was no good. He tried lying down; that was no good either. He doubled up, hugging his knees to his chest. Unable to find anything more comfortable, he laid his head not on the pillow but on the frame of the bed. Он сидел - не сидел, лежал - не лежал, скрючился, подобрав коленки к груди и, никак не находя удобнее, перевалился головой уже не к подушке, а к изножью кровати.
He was moaning very softly, the grimaces and spasms on his face showing his pain. Он тихо-тихо стонал, гримасами и подёргиваниями выражая, как ему больно.
Pavel Nikolayevich turned away from him too, lowered his feet into his bedroom slippers and began idly inspecting his bedside table, opening and shutting first the little door of the cupboard where his food was tightly packed, and then the little top drawer which contained his toilet requisites and his electric razor. Павел Николаевич отвернулся и от него, спустил ноги в шлёпанцы и стал бессмысленно инспектировать свою тумбочку, открывая и закрывая то дверцу, где были густо сложены у него продукты, то верхний ящичек, где легли туалетные принадлежности и электробритва.
Yefrem still kept pacing up and down, arms folded tightly across his chest. Sometimes he winced with stabbing internal pains, and droned a refrain like a funeral dirge: А Ефрем все ходил, сложив руки в замок перед грудью, иногда вздрагивал от уколов, и гудел своё как припев, как по покойнику:
'Ye... es, it's a ter'ble situation we're in, a ter'ble situation.' -Так что - сикиверное наше дело... очень сикиверное...
Pavel Nikolayevich heard a smacking sound behind his back. Лёгкий хлопок раздался за спиной Павла Николаевича.
He turned round carefully - even the slightest movement of his neck was painful - and saw it was his neighbour, the cut-throat, who had snapped shut the book he had now finished and was turning it over and over in his large rough hands. Он обернулся туда осторожно, потому что каждое шевеление шеи отдавалось болью, и увидел, что это его сосед, полубандит, хлопнул коркой прочтённой книги и вертел её в своих больших шершавых руках.
Diagonally across the dark-blue binding and also down the spine, stamped in gold and already dulled, was the signature of the author. Наискось по тёмно-синему переплёту и такая же по корешку шла тиснённая золотом и уже потускневшая роспись писателя.
Pavel Nikolayevich could not make out whose signature it was, but he didn't care to address a question to a type like that. Чья это роспись, Павел Николаевич не разобрал, а спрашивать у такого типа не хотелось.
He had thought up a nickname for his neighbour -'bone-chewer'. Он придумал соседу прозвище - Оглоед.
It suited him very well. Очень подходило.
'Bone-chewer' gazed at the book with big sullen eyes and addressed the whole room in a shamelessly loud voice: Оглоед угрюмыми глазищами смотрел на книгу и объявил беззастенчиво громко на всю комнату:
'If Dyoma hadn't picked this book out of the cupboard, I would have sworn it was specially sent our way.' - Если б не Дёмка эту книгу в шкафу выбирал, так поверить бы нельзя, что нам её не подкинули.
'What about Dyoma? - Чего - Дёмка?
What book?' responded the lad by the door, looking up from his own. Какую книгу? - отозвался пацан от двери, читая своё.
'You wouldn't find one like it, not if you turned the whole town upside down.' - По всему городу шарь - пожалуй, нарочно такой не найдёшь.
'Bone-chewer' looked at the broad, flat back of Yefrem's head. His hair had not been cut for months it would have been too uncomfortable - so it stuck out of the top of his bandage. Then he looked at Yefrem's strained face. - Оглоед смотрел в широкий тупой затылок Ефрема (давно не стриженные от неудобства его волосы налезали на повязку), потом в напряжённое лицо.
' Yefrem! - Ефрем!
That's enough of your whining! Хватит скулить.
Here, read this book!" Возьми-ка вот книжку почитай.
Yefrem stopped dead like a thwarted bull and looked at him dazedly. Ефрем остановился как бык, посмотрел мутно.
'Read? Why should I read? - А зачем - читать?
We'll all kick the bucket soon.' Зачем, как все подохнем скоро?
'Bone-chewer's' scar twitched. Оглоед шевельнул шрамом:
'That's the point! If you don't hurry you'll have kicked the bucket before you've read it. - Вот потому и торопись, что скоро подохнем.
Here you are, quick!' На, на.
He held out the book but Yefrem did notmove. Он уже протягивал книгу Ефрему, но тот не шагнул:
'There's too much reading here. - Много тут читать.
I don't want to read.' Не хочу.
'Are you illiterate or something?' said 'Bone-chewer', trying half-heartedly to talk him into it. - Да ты неграмотный, что ли? - не очень-то и уговаривал Оглоед.
'What do you mean? I'm very literate. -Я - даже очень грамотный.
When I've got to be I'm very literate.' Где мне нужно - я очень грамотный.
'Bone-chewer' fumbled for his pencil on the window-sill, opened the book at the back, looked through it and made some marks here and there. Оглоед пошарил за карандашом на подоконнике, открыл книгу сзади и, просматривая, кое-где поставил точки.
'Don't be afraid,' he murmured, 'they're nice, short little stories. - Не боись, - бормотнул он, - тут рассказишки маленькие.
Here, just these few here - try them. Вот эти несколько - попробуй.
I'm fed up with your whining, do you hear? Да надоел больно, скулишь.
Read a book.' Почитай.
'I'm not afraid of nothing!' - А Ефрем ничего не боется!
Yefrem took the book and tossed it on the bed. - Он взял книгу и перешвырнул к себе на койку.
Ahmadjan, the young Uzbek, came limping through the door on one crutch. He was the only cheerful one in the room. На одном костыле прохромал из двери молодой узбек Ахмаджан - один весёлый в комнате.
' Spoons at the ready!' he shouted. Объявил: -Ложки к бою!
- The swarthy boy by the stove came to life. И смуглявый у печки оживился:
'They're bringing the grub, boys!' - Вечерю несут, хлопцы!
In came the food orderly in a white coat, carrying a tray above her shoulder. Показалась раздатчица в белом халате, держа поднос выше плеча.
She shifted it in front of her and started going round the beds. Она перевела его перед себя и стала обходить койки.
Except for the tortured young man by the window they all stirred themselves and took the plates off the tray. Все, кроме измученного парня у окна, зашевелились и разбирали тарелки.
Everyone in the ward had a bedside table. Only Dyoma, the young lad, did not have his own but shared one with the big-boned Kazakh, whose upper lip was swollen with a hideous uncovered, reddish-brown scab. На каждого в палате приходилась тумбочка, и только у пацана Дёмки не было своей, а пополам с ширококостым казахом, у которого распух над губою неперебинтованный безобразный тёмно-бурый струп.
Quite apart from the fact that Pavel Nikolayevich did not feel like eating at all, even the sort of food he had brought from home, one glance at the supper - a rectangular, rubbery suet pudding with yellow jelly on the top - and that filthy grey aluminium spoon with a double twist in the handle, served as another bitter reminder of where he had landed up, and of what a mistake he had probably made in agreeing to come to the clinic. Не говоря о том, что Павлу Николаевичу и вообще сейчас было не до еды, даже до своей домашней, но один вид этого ужина -прямоугольной резиновой манной бабки с желейным жёлтым соусом и этой нечистой серой алюминиевой ложки с дважды перекрученным стеблом, - только ещё раз горько напомнил ему, куда он попал и какую, может быть, сделал ошибку, согласясь на эту клинику.
Except for the moaning lad, they set about their food like one man. А все, кроме стонущего парня, дружно принялись есть.
Pavel Nikolayevich did not take the plate in his hands, but tapped the edge of it with his nail, looking round to see who he could pass it on to. Павел Николаевич не взял тарелку в руки, а постучал ноготком по её ребру, оглядываясь кому б её отдать.
Some of them were sitting sideways on to him, others had their backs to him. The young man by the door was the only one facing him. Одни сидели к нему боком, другие спиной, а тот хлопец у двери как раз видел его.
'What is your name?' asked Pavel Nikolayevich without raising his voice. It was the young fellow's job to hear what he said. - Тебя как зовут? - спросил Павел Николаевич, не напрягая голоса (тот должен был сам услышать).
There was a clatter of spoons, but he understood it was himself being addressed and answered readily enough, Стучали ложки, но хлопец понял, что обращаются к нему, и ответил готовно:
' Proshka... er... er... I mean, Prokofiy Semyonich.' - Прошка... той, э-э-э... Прокофий Семеныч.
'Take it.' - Возьми.
'Yeah, all right...' Proshka came over, took the plate and nodded gratefully. -Та що ж, можно...- Прошка подошёл, взял тарелку, кивнул благодарно.
Pavel Nikolayevich felt the hard lump under his jaw and suddenly realized he was not one of the milder cases here. А Павел Николаевич, ощущая жёсткий комок опухоли под челюстью, вдруг сообразил, что ведь он здесь был не из лёгких.
Only one out of the nine of them was bandaged up -Yefrem--just in the place where they might cut Pavel Nikolayevich open too. Изо всех девяти только один был перевязан -Ефрем, и в таком месте как раз, где могли порезать и Павла Николаевича.
And only one of them was in great pain. И только у одного были сильные боли.
And only that healthy-looking Kazakh in the next bed but one had that deep-red scab. И только у того здорового казаха через койку -тёмно-багровый струп.
And as for the young Uzbek's crutch, he hardly leant on it at all. И вот - костыль у молодого узбека, да и то он лишь чуть на него приступал.
And there was no sign of any tumour or deformity on any of the others. They all looked like healthy people. А у остальных вовсе не было заметно снаружи никакой опухоли, никакого безобразия, они выглядели как здоровые люди.
Especially Proshka. His face glowed all over, as if he were in a holiday camp, not a hospital; he had a fine appetite, judging by the way he was licking that plate clean. Особенно - Прошка, он был румян, как будто в доме отдыха, а не в больнице, и с большим аппетитом вылизывал сейчас тарелку.
There was a grey tinge about 'Bone-chewer's' face, it was true, but he moved freely, talked without restraint, and was attacking his pudding with such relish that the idea flashed through Pavel Nikolayevich's mind that he might be a malingerer who had attached himself to a state feeding place, because in our country the sick are fed free of charge. У Оглоеда хоть была серизна в лице, но двигался он свободно, разговаривал развязно, а на бабку так накинулся, что мелькнуло у Павла Николаевича - не симулянт ли он, пристроился на государственных харчах, благо в нашей стране больных кормят бесплатно.
But Pavel Nikolayevich was different. The lump of his tumour was pressing his head to one side, made it difficult for him to turn over, and was increasing in size every hour. Only here the doctors did not count the hours. All the time from lunch to supper no one had examined Rusanov and he had had no treatment. А у Павла Николаевича сгусток опухоли поддавливал под голову, мешал поворачиваться, рос по часам - но врачи здесь не считали часов: от самого обеда и до ужина никто не смотрел Русанова и никакое лечение не было применено.
And it was with this very bait that Dr Dontsova had lured him here - immediate treatment. А ведь доктор Донцова заманила его сюда именно экстренным лечением.
Well, in that case she must be a thoroughly irresponsible and criminally negligent woman. Значит, она совершенно безответственна и преступно-халатна.
Rusanov had trusted her, and had lost valuable time in this cramped, musty, dirty ward when he might have been telephoning and flying to Moscow. Русанов же поверил ей и терял золотое время в этой тесной затхлой нечистой палате вместо того, чтобы созваниваться с Москвой и лететь туда.
Resentment at the delay and the realization of having made a mistake, on top of the misery of his tumour, so stabbed at Pavel Nikolayevich's heart that he could not bear anything, from the noise of plates scraped by spoons, to the iron bedsteads, the rough blankets, the walls, the lights, the people. И это сознание делаемой ошибки, обидного промедления, наложенное на его тоску от опухоли, так защемило сердце Павла Николаевича, что непереносимо было ему слышать что-нибудь, начиная с этого стука ложек по тарелкам, и видеть эти железные кровати, грубые одеяла, стены, лампы, людей.
He felt that he was in a trap, and that until the next morning any decisive step was impossible. Ощущение было, что он попал в западню и до утра нельзя сделать никакого решительного шага.
Deeply miserable, he lay there covering his eyes from the light and from the whole scene with the towel he had brought from home. Глубоко несчастный, он лёг и своим домашним полотенцем закрыл глаза от света и ото всего.
To take his mind off things he began thinking about his home and his family, and what they would be doing now. Чтоб отвлечься, он стал перебирать дом, семью, чем они там могут сейчас заниматься.
Yuri would already be on the train. Юра уже в поезде.
It was his first practical inspection. Его первая практическая инспекция.
It was very important he should show up well. Очень важно правильно себя показать.
But Yuri was not assertive and he was a bungler; he might make a fool of himself. Но Юра - не напористый, растяпа он, как бы не опозорился.
Aviette was spending her vacation in Moscow. Авиета - в Москве, на каникулах.
She would be amusing herself a bit going to theatres.But her main aim was business, finding out the lie of the land, perhaps making a few contacts. After all, it was her last year at university; she had to take her bearings on life. Немножко развлечься, по театрам побегать, а главное - с целью деловой: присмотреться, как и что, может быть завязать связи, ведь пятый курс, надо правильно сориентироваться в жизни.
Aviette would make a clever journalist. She was very businesslike, and of course she would have to move to Moscow. Out here wouldn't be big enough for her. Авиета будет толковая журналистка, очень деловая и, конечно, ей надо перебираться в Москву, здесь ей будет тесно.
She was so intelligent and talented; there was no one else in the family to touch her. Pavel Nikolayevich was unresentfully glad that his daughter had grown up far more educated than himself. She hadn't had much experience yet, but she was so quick to catch on! Она такая умница и такая талантливая, как никто в семье - опыта у неё недостаточно, но как же она всё налету схватывает!
Lavrik was something of a layabout, indifferent to his studies, but his talent lay in sport. He'd already been to a sports tournament in Riga where he'd stayed in a hotel like a grown-up. Лаврик - немножко шалопай, учится так себе, но в спорте - просто талант, уже ездил на соревнования в Ригу, там жил в гостинице, как взрослый.
And he was already racing their car about. Он уже и машину гоняет.
He was taking driving lessons with the Cadet Force and hoped to get his licence. Теперь при Досаафе занимается на получение прав.
In his second term he'd failed in two subjects; he'd have to work a lot harder. Во второй четверти схватил две двойки, надо выправлять.
Then there was Maika - she was most likely already at home playing the piano (she was the first one in the family to play). А Майка сейчас уже наверное дома, на пианино играет (до неё в семье никто не играл).
And Julebarse would be lying on the mat in the corridor. А в коридоре лежит Джульбарс на коврике.
Last year Pavel Nikolayevich himself had taken him for his morning walk, since he felt it was good for his own health. Последний год Павел Николаевич пристрастился сам его по утрам выводить, это и себе полезно.
Now Lavrik would take him instead. Теперь будет Лаврик выводить.
He liked to let the dog chase passers-by a little and then say, 'It's all right, don't be frightened, I've got him.' Он любит - притравит немножко на прохожего, а потом: вы не пугайтесь, я его держу!
But the harmonious, exemplary Rusanov family, their well-adjusted way of life and their immaculate apartment - in the space of a few days all this had been cut off from him. It was now on the other side of his tumour. Но вся дружная образцовая семья Русановых, вся их налаженная жизнь, безупречная квартира - все это за несколько дней отделилось от него и оказалось по ту сторону опухоли.
They were alive and would go on living, whatever happened to their father. Они живут и будут жить, как бы ни кончилось с отцом.
However much they might worry, fuss or weep, the tumour was growing like a wall behind him, and on his side of it he was alone. Как бы они теперь ни волновались, ни заботились, ни плакали - опухоль задвигала его как стена, и по эту сторону оставался он один.
Thinking about home did not help him, so Pavel Nikolayevich tried to distract himself with affairs of state. Мысли о доме не помогли, и Павел Николаевич постарался отвлечься государственными мыслями.
A session of the U. S. S. R. Supreme Soviet was due to open on Saturday. В субботу должна открыться сессия Верховного Совета Союза.
Nothing important was expected to happen; the budget would be approved. There had been shooting in the Taiwan Strait.... Ничего крупного как будто не ожидается, утвердят бюджет.
When he left home for the hospital that morning, the radio had just begun broadcasting a long report on heavy industry. Когда сегодня он уезжал из дому в больницу, начали передавать по радио большой доклад о тяжёлой промышленности.
But here in the ward there wasn't even a radio, and there wasn't one in the corridor either - a fine state of affairs! А здесь, в палате, даже радио нет, и в коридоре нет, хорошенькое дело!
At the very least he'd have to see he got Pravda every day. Надо хоть обеспечить "Правду" без перебоя.
Today heavy industry had come up, and yesterday there had been a decree on the increase in output of meat and dairy products. Сегодня - о тяжёлой промышленности, а вчера -постановление об увеличении производства продуктов животноводства.
Yes, the economy was advancing by leaps and bounds; and this would mean, of course, major changes in a number of state and economic organizations. Да! Очень энергично развивается экономическая жизнь и предстоят, конечно, крупные преобразования разных государственных и хозяйственных организаций.
Pavel Nikolayevich had already begun to imagine how the reorganization would be implemented on republic and province level. И Павлу Николаевичу стало представляться, какие именно могут произойти реорганизации в масштабах республики и области.
These reorganizations were always rather exciting; they served as a temporary diversion from everyday work; the officials would be telephoning each other, holding meetings and discussing the possibilities. Эти реорганизации всегда празднично волновали, на время отвлекали от будней работы, работники созванивались, встречались и обсуждали возможности.
And whichever direction the reorganizations took -whether this way or that - no one, including Pavel Nikolayevich, ever suffered a drop in rank. There were only promotions. И в какую бы сторону реорганизации ни происходили, иногда в противоположные, никого никогда, в том числе и Павла Николаевича, не понижали, а только всегда повышали.
But affairs of state did not succeed in diverting him or cheering him up either. Но и этими мыслями не отвлёкся он и не оживился.
There was a stabbing pain under his neck: his tumour, deaf and indifferent, had moved in to shut off the whole world. Кольнуло под шеей - и опухоль, глухая, бесчувственная, вдвинулась и заслонила весь мир.
There again: the budget, heavy industry, cattle and dairy farming and reorganization - they were all on the other side of the tumour. И опять: бюджет, тяжёлая промышленность, животноводство и реорганизации - всё это осталось по ту сторону опухоли.
On this side was Pavel Nikolayevich Rusanov. А по эту - Павел Николаевич Русанов.
Alone. Один.
A pleasing female voice sounded through theward. В палате раздался приятный женский голосок.
Although nothing could possibly seem pleasant to Pavel Nikolayevich today, this voice was, frankly, delicious. Хотя сегодня ничто не могло быть приятно Павлу Николаевичу, но этот голосок был просто лакомый:
'Now, let's take your temperature.' It was as if she was promising to hand round sweets. - Температурку померим! - будто она обещала раздавать конфеты.
Rusanov removed the towel from his face, raised himself slightly and put on his spectacles. Русанов стянул полотенце с лица, чуть приподнялся и надел очки.
Oh, what bliss! It wasn't dark, doleful Maria but a trim, firmly-built girl, wearing not a folded kerchief but a little cap over her golden hair, like the doctors. Счастье какое! - это была уже не та унылая чёрная Мария, а плотненькая подобранная и не в косынке углом, а в шапочке на золотистых волосах, как носили доктора.
Standing over his bed, she said cheerily to the young man by the window,' Azovkin! Hey, Azovkin!' - Азовкин! А, Азовкин! - весело окликала она молодого человека у окна, стоя над его койкой.
He lay in an even more awkward position than before - diagonally across the bed, face downwards, a pillow under his stomach, resting his chin on the mattress like a dog, and peering through the rails of the bed as if he were in a cage. Он лежал ещё странней прежнего - наискось кровати, ничком, с подушкой под животом, упершись подбородком в матрас, как кладёт голову собака, и смотрел в прутья кровати, отчего получался как в клетке.
Shadows of the pain inside him passed across his drawn face. По его обтянутому лицу переходили тени внутренних болей.
One hand hung down to the floor. Рука свисала до полу.
'Now come along, pull yourself together,' said the nurse, trying to shame him. - Ну, подберитесь! - стыдила сестра. - Силы у вас есть.
' Take the thermometer yourself.' Возьмите термометр сами.
He just managed to raise his hand from the floor - it was like drawing a bucket out of a well - and took the thermometer. Он еле поднял руку от пола, как ведро из колодца, взял термометр.
He was so exhausted, so taken up with his pain, that it was impossible to believe he was no more than seventeen years old. Так был он обессилен и так углубился в боль, что нельзя было поверить, что ему лет семнадцать, не больше.
'Zoya!' he groaned beseechingly. - Зоя! - попросил он стонуще.
' Give me a hot-water bottle.' - Дайте мне грелку.
'You're your own worst enemy,' she said severely. - Вы - враг сам себе, - строго сказала Зоя.
'We gave you a hot-water bottle but you didn't put it on your injection, you put it on your stomach.' - Вам давали грелку, но вы её клали не на укол, а на живот.
'But it helps me so much,' he persisted, in a tone of great suffering. - Но мне так легчает, - страдальчески настаивал он.
'It makes your tumour grow, you've been told that already. - Вы себе опухоль так отращиваете, вам объясняли.
Hot-water bottles aren't allowed in the oncology department. We had to get one specially for you.' В онкологическом вообще грелки не положены, для вас специально доставали.
'Well, I shan't take my injection, then.' - Ну, я тогда колоть не дам.
But Zoya was no longer listening. She was tapping her dainty little finger on the rail of 'Bone-chewer's' bed. Но Зоя уже не слушала и, постукивая пальчиком по пустой кровати Оглоеда, спросила:
'Where's Kostoglotov?' she asked. - А где Костоглотов?
(Well, well, well! Pavel Nikolayevich had hit the nail on the head! (Ну надо же! - как Павел Николаевич верно схватил!
The nickname was perfect! [Footnote: Kostoght in Russian means 'bone-swallower). (Translators' note) Костоглод - Оглоед - точно!)
'He's gone for a smoke,' Dyoma called over from the door. - Курить пошёл, - отозвался Дёмка от двери.
He was still reading. Он всё читал.
'I'll give him smoke",' grumbled Zoya. - Он у меня докурится! - проворчала Зоя.
Weren't some girls lovely! Какие же славные бывают девушки!
Pavel Nikolayevich gazed with pleasure at her generous, tightly-laced figure and her wide, almost staring eyes. He gazed at her with detached admiration, and felt himself soften. Павел Николаевич с удовольствием смотрел на её тугую затянутую кругловатость и чуть на выкате глаза - смотрел с бескорыстным уже любованием и чувствовал, что смягчается.
She held the thermometer out to him with a smile. Улыбаясь, она протянула ему термометр.
She was standing right next to the tumour but gave no sign, not even by a raised eyebrow, that she was horrified by the thing or that she had never seen one like it before. Она стояла как раз со стороны опухоли, но ни бровью не дала понять, что ужасается или не видела таких никогда.
'Hasn't any treatment been prescribed for me?' asked Rusanov. - А мне никакого лечения не прописано? - спросил Русанов.
'Not yet.' She smiled apologetically. - Пока нет, - извинилась она улыбкой.
' But why not? - Но почему же?
Where are the doctors?' Где врачи?
' They've finished work for the day.' - У них рабочий день кончился.
There was no point in being angry with Zoya, but it must be someone's fault that he was not being treated! На Зою нельзя было сердиться, но кто-то же был виноват, что Русанова не лечили!
He had to do something! И надо было действовать!
Rusanov despised inactivity and ineffectual characters. Русанов презирал бездействие и слякотные характеры.
When Zoya came back to read his temperature he asked her, И когда Зоя пришла отбирать термометры, он спросил:
'Where's your outside telephone? - А где у вас городской телефон?
How can I find it?' Как мне пройти?
After all, he could make up his mind right now and telephone Comrade Ostapenko! В конце концов можно было сейчас решиться и позвонить товарищу Остапенко!
The very idea of a telephone brought Pavel Nikolayevich back into his normal world, and restored his courage. Простая мысль о телефоне вернула Павлу Николаевичу его привычный мир. И мужество.
He felt like a fighter again. И он почувствовал себя снова борцом.
'Ninety-eight point six.' Zoya smiled and made the first mark on the graph of the new temperature chart hanging at the foot of the bed. - Тридцать семь, - сказала Зоя с улыбкой и на новой температурной карточке, повешенной в изножье его кровати, поставила первую точку графика.
'There's a telephone in the registrar's office. - Телефон - в регистратуре.
But you can't go there now, it's the other entrance.' Но вы сейчас туда не пройдёте. Это - с другого парадного.
'Forgive me, young lady,' - Pavel Nikolayevich raised himself a little and his voice became slightly severe - 'but how can the clinic be without a telephone? - Позвольте, девушка! - Павел Николаевич приподнялся и построжел. - Как может в клинике не быть телефона?
Suppose something happened now? Ну, а если сейчас что-нибудь случится?
To me, for instance?' Вот со мной, например.
'We'd run over there and telephone for you.' Zoya stood her ground. - Побежим - позвоним, - не испугалась Зоя.
'Well, suppose there was a storm, or heavyrain?' - Ну, а если буран, дождь проливной?
Zoya had already moved on to his neighbour, the old Uzbek, and was filling in his graph. Зоя уже перешла к соседу, старому узбеку, и продолжала его график.
'In the daytime we go over there straight away, but it's locked now.' - Днём и прямо ходим, а сейчас заперто.
All right, she was a nice girl but she was cheeky. She'd refused to hear him out, and even now was moving on to the Kazakh. Приятная-приятная, а дерзкая: не дослушав, уже перешла к казаху.
Raising his voice involuntarily, Pavel Nikolayevich called out after her, Невольно повышая голос ей вослед, Павел Николаевич воскликнул:
' There must be another telephone! -Так должен быть другой телефон!
It's impossible for there not to be!' Не может быть, чтоб не было!
'There is,' answered Zoya. She was already squatting by the Kazakh's bed. - Он есть, - ответила Зоя из присядки у кровати казаха.
'But it's in the head doctor's office.' - Но в кабинете главврача.
'Well, what's the problem?' - Ну, так в чём дело?
'Dyoma... ninety-eight point four. The office is locked. Nizamutdin Bahramovich doesn't like...' -Дёма... Тридцать шесть и восемь... А кабинет заперт, Низамутдин Бахрамович не любит...
And she walked out of the room. И ушла.
It was logical. В этом была логика.
Of course, it's not very nice to have people going into your office when you're not there. Конечно, неприятно, чтобы без тебя ходили в твой кабинет.
All the same, in a hospital proper arrangements should be made. Но в больнице как-то же надо придумать...
For an instant a tiny wire linking him with the outside world had dangled before him - and it had snapped. На мгновение болтнулся проводок к миру внешнему - и оборвался.
Once again the tumour under his jaw, the size of a fist, had shut off the entire world. И опять весь мир закрыла опухоль величиной с кулак, подставленный под челюсть.
Pavel Nikolayevich reached out for his little mirror and looked at himself. Павел Николаевич достал зеркальце и посмотрел.
How the tumour was spreading! Ух, как же её разносило!
Seen through the eyes of a complete stranger it would be frightening enough, but seen through his own...! Посторонними глазами и то страшно на неё взглянуть - а своими?!
No, this thing could not be real. Ведь такого не бывает!
No one else around him had anything like it. Вот кругом ни у кого же нет!
In all his forty-five years Pavel Nikolayevich had never seen such a deformity... Да за сорок пять лет жизни Павел Николаевич ни у кого не видел такого уродства!..
He did not try to work out whether it had grown any more or not. He just put the mirror away, took some food from his bedside table and started chewing. Не стал уж он определять - ещё выросла или нет, спрятал зеркало да из тумбочки немного достал-пожевал.
The two roughest types, Yefrem and 'Bone-chewer', were not in the ward. They had gone out. Двух самых грубых - Ефрема и Оглоеда, в палате не было, ушли.
By the window Azovkin had twisted himself into a new position, but he was not groaning. Азовкин у окна ещё по-новому извернулся, но не стонал.
The rest were quiet. He could hear the sound of pages being turned. Остальные вели себя тихо, слышалось перелистывание страниц, некоторые легли спать.
And some of them had gone off to sleep. Оставалось и Русанову заснуть.
All Rusanov, too, had to do was get to sleep, while away the night, think of nothing, and then tomorrow give the doctors a dressing-down. Скоротать ночь, не думать - а уж утром дать взбучку врачам.
So he took off his pyjamas, lay down under the blankets in his underclothes, covered his head with the towel he had brought from home and tried to sleep. И он разделся, лёг под одеяло, накрыл голову полотенцем и попробовал заснуть.
But through the silence there came a particularly audible and irritating sound of somebody whispering somewhere. It seemed to be going straight into Pavel Nikolayevich's ear. Но в тишине особенно стало слышно и раздражало, как где-то шепчут и шепчут - и даже прямо в ухо Павлу Николаевичу.
He could not bear it, tore the towel away from his face, raised himself slightly, trying to avoid hurting his neck, and discovered it was his neighbour, the Uzbek. He was all shrivelled up and thin, an old man, almost brown-skinned, with a little black pointed beard, and wearing a shabby skull-cap as brown as himself. Он не выдержал, сорвал полотенце с лица, приподнялся, стараясь не сделать больно шее, и обнаружил, что это шепчет его сосед узбек -высохший, худенький, почти коричневый старик с клинышком маленькой чёрной бородки и в коричневой же потёртой тюбетейке.
He lay on his back with his hands behind his head, staring at the ceiling and whispering - prayers or something, probably, the old fool. Он лежал на спине, заложив руки за голову, смотрел в потолок и шептал - молитвы, что ли, старый дурак?
'Hey you! Aksakal!' [Footnote: Aksakal in Uzbek means 'village elder', here used mockingly. (Translators' note)]. Rusanov wagged his finger at him. - Э! аксакал! - погрозил ему пальцем Русанов.
'Stop it. - Перестань!
You're disturbing me.' Мешаешь!
The aksakal fell silent. Аксакал смолк.
Rusanov lay down again and covered his face with the towel. Опять Русанов лёг и накрылся полотенцем.
But he still could not get to sleep. Но уснуть всё равно не мог.
Now he realized that the reason he could not settle down was the penetrating light from the two ceiling lamps. The shades were not made of frosted glass and did not cover the bulbs properly. Теперь он понял, что успокоиться ему мешает режущий свет двух подпотолочных ламп - не матовых и плохо закрытых абажурами.
He could sense the light even through the towel. Даже через полотенце ощущался этот свет.
Pavel Nikolayevich grunted and again raised himself from the pillow with his elbows, carefully, to avoid the stabbing pains from his tumour. Павел Николаевич крякнул, опять на руках приподнялся от подушки, ладя, чтоб не кольнула опухоль.
Proshka was standing beside his bed near the light-switch and beginning to undress. Прошка стоял у своей кровати близ выключателя и начинал раздеваться.
'Young man! - Молодой человек!
Turn off the light!' Pavel Nikolayevich commanded. Потушите-ка свет! - распорядился Павел Николаевич.
'Eh?... er... Nurse hasn't come with the medicines yet,' faltered Proshka, but he reached up one hand towards the switch. -Та ще... лекарства нэ принэсли... - замялся Прошка, но приподнял руку к выключателю.
'"Turn off the light" - what do you mean?' growled 'Bone-chewer's' voice behind Rusanov. - Что значит - "потушите"? - зарычал сзади Русанова Оглоед.
'Who d'you think you are, you're not the only person here.' - Укоротитесь, вы тут не один.
Pavel Nikolayevich sat up straight and put on his spectacles. Carefully nursing his tumour, he turned, making the bedsprings creak, and said, Павел Николаевич сел как следует, надел очки и, поберегая опухоль, визжа сеткой, обернулся:
' You might be a bit more polite.' - А вы повежливей можете разговаривать?
The rude fellow pulled a face and answered in a low voice, Грубиян скорчил кривоватую рожу и ответил низким голосом:
' Don't change the subject. You're not my boss.' - Не оттягивайте, я не у вас в аппарате.
Pavel Nikolayevich threw him a withering glare, but this had no effect whatever on' Bone-chewer'. Павел Николаевич метнул в него сжигающим взглядом, но на Оглоеда это не подействовало ничуть.
'O. K., but what do you need the light for?' Rusanov went over to peaceful negotiation. - Хорошо, а зачем нужен свет? - вступил Русанов в мирные переговоры.
'So I can pick my arse-hole,' said Kostoglotov coarsely. - В заднем проходе ковырять, - сгрубил Костоглотов.
Pavel Nikolayevich began to have difficulty with his breathing, although by now he was pretty well acclimatized to the air in the ward. Павлу Николаевичу стало трудно дышать, хотя, кажется, уж он обдышался в палате.
The impudent fellow ought to be discharged from hospital at twenty minutes' notice and sent back to work. Этого нахала надо было в двадцать минут выписать из больницы и отправить на работу!
But at the moment he had no concrete means of action. (He would of course mention him to the hospital administration later on.) Но в руках не было никаких конкретных мер воздействия.
'If you want to read or something you can go out into the corridor,' Pavel Nikolayevich pointed out, trying to be fair. - Так если почитать или что другое - можно выйти в коридор, - справедливо указал Павел Николаевич.
'Why should you take it upon yourself to decide for everyone? - Почему вы присваиваете себе право решать за всех?
There are different sorts of patients here and distinctions have to be made...' Тут - разные больные, и надо делать различия...
'There'll be distinctions.' 'Bone-chewer' showed his fangs. - Сделают, - оклычился тот.
'They'll write you an obituary. Party member since the year dot. As for us, they'll just carry us out feet first.' - Вам некролог напишут, член с такого-то года, а нас - ногами вперёд.
Pavel Nikolayevich had never come across such unrestrained insubordination, such unbridled wilfulness. He could not recall anything like it. Такого необузданного неподчинения, такого неконтролируемого своеволия Павел Николаевич никогда не встречал, не помнил.
He found himself at a loss how could he counter this sort of thing? И он даже терялся - что можно противопоставить?
He couldn't complain to that girl. Не жаловаться же этой девчёнке.
The conversation would have to be cut short for the present in the most dignified manner possible. Приходилось пока самым достойным образом прекратить разговор.
Pavel Nikolayevich took off his spectacles, lay down carefully and covered his head with the towel. Павел Николаевич снял очки, осторожно лёг и накрылся полотенцем.
He was exploding with indignation and anguish at the thought of how he had weakly agreed to enter this clinic. Его разрывало от негодования и тоски, что он поддался и лёг в эту клинику.
But it would not be too late to get a discharge tomorrow. Но не поздно будет завтра же и выписаться.
It was shortly after eight o'clock by his watch. На часах его было начало девятого.
Oh well, for the moment he would put up with it all. Что ж, он решил теперь все терпеть.
Sooner or later they'd quieten down. Когда-нибудь же они успокоятся.
But the floor started shaking again as someone paced up and down between the beds. Of course it was Yefrem coming back. Но опять началась ходьба и тряска между кроватями - это, конечно, Ефрем вернулся.
The old floor-boards vibrated with his footsteps and Rusanov could feel the vibrations through the bed-rails and the pillow. Старые половицы комнаты отзывались на его шаги и передавались Русанову через койку и подушку.
However, Pavel Nikolayevich decided not to rebuke him, but to endure it. Но уж решил Павел Николаевич замечания ему не делать, терпеть.
There's such bad manners and impudence among our people. We still haven't got rid of it. Сколько ещё в нашем населении неискорененного хамства!
How can we lead them to a new society carrying this burden? И как его с этим грузом вести в новое общество!
The evening dragged endlessly. Бесконечно тянулся вечер!
The nurse began her rounds - once, twice, a third and fourth time - a mixture for one, a powder for another, injections for two more. Начала приходить сестра - один раз, второй, третий, четвёртый, одному несла микстуру, другому порошок, третьего и четвёртого колола.
Azovkin uttered a shriek when he was given his injection, and again begged for a hot-water bottle to help the serum disperse more quickly. Азовкин вскрикивал при уколе, опять клянчил грелку, чтоб рассасывалось.
Yefrem kept tramping up and down, unable to find peace. Ефрем продолжал топать туда-сюда, не находил покоя.
Ahmadjan and Proshka were talking from their beds. Ахмаджан разговаривал с Прошкой, и каждый со своей кровати.
It was as if they were only now coming properly to life, as if they hadn't a care in the world or anything that needed curing. Как будто все только сейчас и оживали по-настоящему, как будто ничто их не заботило и нечего было лечить.
Even Dyoma was not ready to sleep. He came up and sat on Kostoglotov's bed and they began muttering, right by Pavel Nikolayevich's ear. Даже Дёмка не ложился спать, а пришёл и сел на койку Костоглотова, и тут, над самым ухом Павла Николаевича, они бубнили.
'I'm going to try and read a bit more,' Dyoma was saying, 'while there's time. - Побольше стараюсь читать, - говорил Дёмка, -пока время есть.
I'd like to go to university.' В университет поступить охота.
'That's a good thing. - Это хорошо.
But remember, education doesn't make you smarter.' Только учти: образование ума не прибавляет.
(What's the point of talking like that? To achild!) (Чему учит ребёнка, Оглоед!)
'What do you mean, "doesn't make you smarter"?' - Как не прибавляет?!
'It's just one of those things.' -Так вот.
'So what does make you smarter?' - А что ж прибавляет?
'Life, that's what.' - Ж-жизнь.
Dyoma was silent for a moment, then replied, Дёмка помолчал, ответил:
' I don't agree.' -Я не согласен.
In our unit there was a commissar, Pashkin. He used to say, "Education doesn't make you smarter. - У нас в части комиссар такой был, Пашкин, он всегда говорил: образование ума не прибавляет.
Nor does rank. И звание - не прибавляет.
They give you another star on your shoulder and you think you're smarter. Иному добавят звёздочку, он думает - и ума добавилось.
Well, you're not.'" Нет.
'So what do you mean? There's no need tostudy? -Так что ж тогда - учиться не надо?
I don't agree.' Я не согласен.
'Of course you should study. - Почему не надо?
Study! Учись.
Only remember for your own sake, it's not the same as intelligence.' Только для себя помни, что ум - не в этом.
'What is intelligence, then?' -А в чём же ум?
'Intelligence? - В чём ум?
Trusting your eyes but not your ears. Глазам своим верь, а ушам не верь.
Which subject are you interested in?' На какой же ты факультет хочешь?
'I haven't decided yet. - Да вот не решил.
I am interested in history and literature.' На исторический хочется, и на литературный хочется.
'What about engineering?' -А на технический?
'No... o.' - Не-а.
'Strange. - Странно.
It was like that in our day. Это в наше время так было.
But now boys prefer engineering. А сейчас ребята все технику любят.
Don't you?' А ты - нет?
'No... I think... I've a passion for social problems.' - Меня... общественная жизнь очень разжигает.
'Social problems?... - Общественная?..
Oh, Dyoma, you'd better learn to assemble radio sets. Ох, Дёмка, с техникой - спокойней жить.
Life's more peaceful if you're an engineer.' Учись лучше приёмники собирать.
'What do I care about peace? - А чего мне - покойней!..
If I lie here a month or two, I shall have to catch up with the ninth class, for the second halfyear.' Сейчас вот если месяца два тут полежу - надо за девятый класс подогнать, за второе полугодие.
'What about text books?' - А учебники?
'I've got two here. - Да два у меня есть.
Stereometry's very difficult.' Стереометрия очень трудная.
'Stereometry? - Стереометрия?!
Bring it here!' А ну, тащи сюда!
Rusanov heard the lad walk off and get his book. Слышно было, как пацан пошёл и вернулся.
'Let me see... yes... yes... my old friend, Kiselyov's Stereometry. The very same. Straight lines and planes... parallel with each other... If a straight line is parallel to another straight line in the same plane, then it is parallel to the plane itself.... Hell, what a book, Dyoma! -Так, так, так... Стереометрия Киселева, старушка... Та же самая... Прямая и плоскость, параллельные между собой... Если прямая параллельна какой-нибудь прямой, расположенной в плоскости, то она параллельна и самой плоскости... Чёрт возьми, вот книжечка, Дёмка!
Wouldn't it be fine if everyone wrote like that? Вот так бы все писали!
Not fat at all, is it? Толщины никакой, да?
But what a lot it contains!' А сколько тут напихано!
'They teach an eighteen-month course out of this book.' - Полтора года по ней учат.
'They taught me too. -И я по ней учился.
I used to know it backwards!' Здорово знал!
'When?' - А когда?
'I'll tell you. - Сейчас тебе скажу.
I was in the ninth class too, the second halfyear... that would be in '37 and '38. Тоже вот так девятый класс, со второго полугодия... значит, в тридцать седьмом и в тридцать восьмом.
It feels strange to have it in my hands again. Чудно в руках держать.
Geometry was my favourite subject.' Я геометрию больше всего любил.
' And then?' - А потом?
'Then what?' - Что потом?
'After school?' - После школы.
'After school I read a splendid subject -geophysics.' - После школы я на замечательное отделение поступил - геофизическое.
' Where was that?' - Это где?
'The same place, Leningrad.' -Там же, в Ленинграде.
'And what happened?' - И что?
'I finished my first year, and then in September '39 there was an order to call up all nineteen-year-olds into the army, and I was hauled in.' - Первый курс кончил, а в сентябре тридцать девятого вышел указ брать в армию с девятнадцати, и меня загребли.
'Then what?' - А потом?
I was on active service.' - Потом действительную служил.
'And after that?' - А потом?
'After that - don't you know what happened? - А потом - не знаешь, что было?
The war.' Война?
'You - were you an officer?' - Вы - офицер были?
'No, sergeant.' - Не, сержант.
'Why?' - А почему?
'Because if everyone was made a general there'd be no one to win the war. If a plane passes through a straight line parallel to a second plane and intersects that plane, then the line of intersection...' Listen, Dyoma! - А потому что если все в генералы пойдут, некому будет войну выигрывать... Если плоскость проходит через прямую, параллельную другой плоскости, и пересекает эту плоскость, то линия пересечения... Слушай, Дёмка!
You and I Will do some stereometry every day. Давай я с тобой каждый день буду стереометрией заниматься?
We'll really push ahead! Ох, двинем!
Would you like to?' Хочешь?
'Yes, I would.' - Хочу.
(Isn't that the limit? Right under my ear!) (Этого ещё не хватало, над ухом.)
'I'll give you lessons.' - Буду уроки тебе задавать.
'Fine.' - Задавай.
'Otherwise you'll really waste time. - А то, правда, время пропадает.
We'll begin right now. Прямо сейчас и начнём.
Let's take these three axioms. Разберём вот эти три аксиомы.
You see, these axioms are simple in form, but they'll come into every theorem, and you have to spot where. Аксиомы эти, учти, на вид простенькие, но они потом в каждой теореме скрытно будут содержаться, и ты должен видеть - где.
Here's the first one: if two points in a straight line are in a plane, then every point along that line is also in the plane. Вот первая: если две точки прямой принадлежат плоскости, то и каждая точка этой прямой принадлежит ей.
What's the idea of that? В чём тут смысл?
Look, supposing this book is a plane and the pencil a straight line, all right? Вот пусть эта книжка будет плоскость, а карандаш - прямая, так?
Now try and arrange them...' Теперь попробуй расположить...
They plunged into the subject and droned on about axioms and deductions. Заладили и долго ещё гудели об аксиомах и следствиях.
But Pavel Nikolayevich resolved to bear it, his back turned on them pointedly. Но Павел Николаевич решил терпеть, демонстративно повёрнутый к ним спиной.
At last they stopped talking and broke up. Наконец, замолчали и разошлись.
After his double sleeping draught Azovkin dropped off too and was quiet. С двойным снотворным заснул и умолк Азовкин.
Then the aksakal started coughing. Pavel Nikolayevich was lying with his face towards him. Так тут начал кашлять аксакал, к которому Павел Николаевич повёрнут был лицом.
The light was off by now, but there he was, curse him, coughing away, in such a disgusting manner too, with that whistling noise, on and on, so that it seemed he was going to choke. И свет уже потушили, а он, проклятый, кашлял и кашлял, да так противно, подолгу, со свистом, что, казалось, задохнётся.
Pavel Nikolayevich turned his back on him. Повернулся Павел Николаевич спиной и к нему.
He removed the towel from his head, but it still wasn't properly dark; light was coming in from the corridor, and noises, too, people walking about and clanking spittoons and buckets. Он снял полотенце с головы, но настоящей темноты всё равно не было: падал свет из коридора, там слышался шум, хождение, гремели плевательницами и вёдрами.
He could not get to sleep. Не спалось.
His tumour weighed him down. Давила опухоль.
His whole happy life, so well thought out, so harmonious and useful, was now about to crack. Такая счастливая, такая полезная жизнь была на обрыве.
He felt very sorry for himself. Было очень жалко себя.
One little push would be enough to bring tears to his eyes. Одного маленького толчка не хватало, чтоб выступили слёзы.
It was Yefrem who did not fail to provide thepush. И толчок этот не упустил добавить Ефрем.
Unrestrained even in the dark, he was telling Ahmadjan next to him some idiotic fairy-tale: Он и в темноте не унялся и рассказывал Ахмаджану по соседству идиотскую сказку:
'Why should man live a hundred years? - А зачем человеку жить сто лет? И не надо.
This is how it happened. Это дело было вот как.
Allah gave all the animals fifty years each, and that was enough. Раздавал, ну, Аллах жизнь и всем зверям давал по пятьдесят лет, хватит.
But man came last, and Allah had only twenty-five left.' А человек пришёл последний, и у Аллаха осталось только двадцать пять.
'You mean a twenty-fiver?' asked Ahmadjan. [Footnote: A twenty-five rouble note. Ahmadjan, an Uzbek, is making a joke to prove how well he speaks Russian. (Translators' note)] - Четвертная, значит? - спросил Ахмаджан.
'That's right. - Ну да.
And man started complaining it wasn't enough. И стал обижаться человек: мало!
Allah said, "It's enough!" Аллах говорит: хватит.
And man said, "No, it isn't." А человек: мало!
So Allah said, "All right, go out and ask, maybe someone has some over and will give you some." Ну, тогда, мол, пойди сам спроси, может у кого лишнее, отдаст.
Man went off and met a horse. "Listen," he said, "my life's too short. Пошёл человек, встречает лошадь. "Слушай, -говорит, - мне жизни мало.
Give me some of yours." "All right," said the horse, "take twenty-five years." Уступи от себя". - "Ну, на, возьми двадцать пять".
Man went a bit further and met a dog. "Listen, dog, let me have some of your life." "All right, have twenty-five years." On he went. Пошёл дальше, навстречу собака. "Слушай, собака, уступи жизни!" "Да возьми двадцать пять!" Пошёл дальше.
He met a monkey, and he got twenty-five years out of him, too. Обезьяна. Выпросил и у неё двадцать пять.
Then he went back to Allah, and Allah said, "As you wish, it's up to you. Вернулся к Аллаху. Тот и говорит: "Как хочешь, сам ты решил.
The first twenty-five years you will live like a man. Первые двадцать пять лет будешь жить как человек.
The second twenty-five you'll work like a horse. Вторые двадцать пять будешь работать как лошадь.
The third you'll yap like a dog. Третьи двадцать пять будешь гавкать как собака.
And for the last twenty-five people will laugh at you like they laugh at a monkey...'". И ещё двадцать пять над тобой, как над обезьяной, смеяться будут..."
3. 3
Teddy-bear Пчёлка
Although Zoya was quick and alert, moving very swiftly about the wards from table to beds and back again, she realized she would not be able to deal with all the prescriptions before lights-out. Хотя Зоя была толкова, проворна и очень быстро сновала по своему этажу от стола к кроватям и снова к столу, она увидела, что не успевает выполнить к отбою всех назначений.
So she hurried to finish and put the lights out in the men's ward and the small women's ward. Тогда она подогнала, чтоб кончить и погасить в мужской палате и в малой женской.
In the large women's ward - it was huge, with more than thirty beds in it - the women never settled down at the proper time anyway, whether the light was turned off or not. В большой же женской - огромной, где стояло больше тридцати коек, женщины никогда не угоманивались вовремя, гаси им свет или не гаси.
Many of them had been there a long time and were thoroughly tired of the hospital. They slept badly, it was stuffy, and there were always arguments about whether the door to the balcony should be kept open or shut. Многие там лежали подолгу, утомились от больницы, сон у них был плох, душно, постоянно шёл спор - держать ли балконную дверь открытой или закрытой.
And there were even a few dedicated enthusiasts who talked across the room from one end to the other, discussing everything from prices, goods, furniture, children, men, neighbours, right down to the most shameless subjects imaginable - until midnight or one in the morning. А было и несколько изощрённых любительниц поговорить из угла в угол. До полуночи и до часу ночи тут все обсуждали то цены, то продукты, то мебель, то детей, то мужей, то соседок - и до самых бесстыжих разговоров.
On top of it all Nellya, the orderly, was washing the floor there that evening. She was a loud-mouthed, round-bottomed girl with thick eyebrows and lips. А сегодня там ещё мыла пол санитарка Нэлля -крутозадая горластая девка с большими бровями и большими губами.
She had started the job ages ago but would never get through because she butted in on every single conversation. Она давно уже начала, но никак не могла кончить, встревая в каждый разговор.
Meanwhile Sibgatov was waiting for his wash. His bed was in the hall next to the entrance to the men's ward. Между тем ждал своей ванночки Сибгатов, чья кровать стояла в вестибюле перед входом в мужскую палату.
Because of these nightly washes, and also because he felt ashamed of the foul smell from his back, Sibgatov chose to stay out in the hall, even though he had been in the hospital longer than all the other residents. In fact he was less like a patient than a member of the permanent staff. Из-за этих вечерних ванночек, а также стесняясь дурного запаха от своей спины, Сибгатов добровольно оставался лежать в вестибюле, хотя он был здесь издавнее всех старожилов - уж будто и не больной, а на постоянной службе.
Dashing around in the women's ward, Zoya gave Nellya one ticking-off, and then another, but Nellya just snapped back and carried on slowly: she was no younger than Zoya and thought it beneath her dignity to be under the other girl. Быстро мелькая по женской палате, Зоя сделала Нэлле одно замечание и второе, но Нэлля только огрызнулась, а подвигалась медленно. Она была не моложе Зои и считала обидой подчиняться девчёнке.
Zoya had come to work today in a festive mood, but this defiance on the part of the orderly irritated her. Зоя пришла сегодня на работу в праздничном настроении, но это сопротивление санитарки раздражало её.
As a rule Zoya felt everyone had a right to his share of freedom and that when one came to work one was under no obligation to work oneself to death. But there was a reasonable limit somewhere, especially when it was sick people you were dealing with. Вообще Зоя считала, что всякий человек имеет право на свою долю свободы и, приходя на работу, тоже не обязательно должен выложиться до изнемоги, но где-то была разумная мера, а тем более находясь при больных.
Finally, when Zoya had taken everything round and was finished and Nellya was through with wiping the floor, they turned off the light in the women's ward and the top light in the hall. It was already after eleven when Nellya had prepared the warm solution on the first floor and brought it from there to Sibgatov in his usual bowl. Наконец, и Зоя все раздала и кончила, и Нэлля дотёрла пол, потушили свет у женщин, потушили и в вестибюле верхний, был уже двенадцатый час, когда Нэлля развела тёплый раствор на первом этаже и оттуда принесла Сибгатову в его постоянном тазике.
'Ooh... ah... ah... ah, I'm dead on my feet.' She yawned loudly. - О-о-ой, уморилась, - громко зевнула она.
' I feel like forty winks. - Закачусь я минуток на триста.
Listen, patient, I know you'll be sitting here a good hour. I'm not waiting for you to finish. Слушай, больной, ты ведь целый час будешь сидеть, тебя не дождёшься.
What about taking the bowl down and emptying it yourself?' Ты потом сам снеси тазик вниз, вылей, а?
(The solid old building, with its spacious halls, had no upstairs drain.) (В этом крепком старом здании с просторными вестибюлями не было наверху слива).
What Sharaf Sibgatov had once been like was impossible to guess; there was nothing to go by. His suffering had been so prolonged that there was practically nothing left of his former self. Каким Шараф Сибгатов был раньше - уж теперь нельзя было догадаться, не по чему судить: страдание его было такое долгое, что от прежней жизни уже как бы ничего и не осталось.
Yet after three years of continuous, oppressive illness this young Tartar was the gentlest and most courteous patient in the whole clinic. Но после трёх лет непрерывной гнетучей болезни этот молодой татарин был самый кроткий, самый вежливый человек во всей клинике.
Often he would smile very weakly, as if to ask pardon for the trouble he had been causing for so long. Он часто слабо-слабо улыбался, как бы извиняясь за долгие хлопоты с собой.
After the four- and six-month periods he had spent lying there he knew all the doctors, nurses and orderlies as if they were his own family, and they knew him. За свои четырёх- и шестимесячные лежанья он тут знал всех врачей, сестёр и санитарок как своих, и они его знали.
But Nellya was brandnew. She had only been there a few weeks. А Нэлля была новенькая, несколько недель.
'It will be too heavy for me,' Sibgatov objectedquietly. - Мне тяжело будет, - тихо возразил Сибгатов.
'If there was something smaller to put it in I should do it myself, bit by bit.' - Если куда отлить, я бы по частям отнёс.
But Zoya's table was nearby. She heard what was happening and jumped up. Но зоин стол был близко, она слышала, и прискочила:
' You ought to be ashamed of yourself! - Как тебе не стыдно!
He's not allowed to strain his back And you'd make him carry the bowl, would you?' Ему спину искривлять нельзя, так он тебе таз понесёт, да?
She said all this as though she were shouting, but in a halfwhisper which only the three of them could hear. Она это всё как бы выкрикнула, но полушёпотом, никому кроме них троих не слышно.
But Nellya replied quite calmly, her voice resounding over the whole second floor, А Нэлля спокойно отозвалась, но на весь второй этаж:
'Why should I be ashamed? - А чего стыдно?
I'm flaked out myself.' Я тоже как сучка затомилась.
'You're on duty! -Ты на дежурстве!
You get paid for it!' said Zoya indignantly, even more quietly. Тебе деньги платят! - ещё приглушённей возмущалась Зоя.
'Huh! - Хой!
Paid! Платят!
You call that money? Разве эт деньги?
I can get more at the textile factory.' Я на текстильном и то больше заработаю.
'Sh... sh! - Тш-ш!
Can't you be quieter?' Тише ты можешь?
'Oooh,' Nellya, her mass of hair all over the place, half groaned, half sighed to the whole hall. - О-о-ой, - вздохнула-простонала на весь вестибюль ширококудрая Нэлля.
'My lovely, lovely pillow. - Милая подружка подушка!
I'm so sleepy; I spent last night living it up with the lorry drivers. All right, patient, put the bowl under your bed. I'll take it away in the morning.' Спать-то как хочется-а... Ту ночь с шоферянами прогуляла... Ну ладно, больной, ты тазик потом подсунь под кровать, я утром вынесу.
Without covering her mouth she gave a deep, long-drawnout yawn. When she had finished she said to Zoya, Г лубоко-затяжно зевнув, не покрывая рта, в конце зевка сказала Зое:
'I shall be in session in there on the sofa,' and without waiting for permission walked off to the corner door which led into a room with upholstered furniture used for doctors' meetings and short daily conferences. - Тут я, в заседаниях буду, на диванчике. И, не дожидаясь разрешения, пошла к угловой двери -там была с мягкой мебелью комната врачебных заседаний и пятиминуток.
She had left quite a lot of work unfinished; the spittoons had not been cleaned and the landing floor could have done with a wash, but Zoya restrained herself, watching her large back disappear. Она оставляла ещё многую недоделанную работу, невычищенные плевательницы, и в вестибюле можно было помыть пол, но Зоя посмотрела ей в широкую спину и сдержалась.
Zoya had not been working there long, but already she was beginning to understand the annoying principle that the one who doesn't pull her weight is not asked to pull, while the one who does, pulls for two. Не так давно и сама она работала, но начинала понимать этот досадный принцип: кто не тянет, с того и не спросишь, а кто тянет - и за двоих потянет.
Elizaveta Anatolyevna would be in in the morning. She'd do the cleaning and washing for Nellya and for herself. Завтра с утра заступит Елизавета Анатольевна, она вычистит и вымоет за Нэллю и за себя.
Sibgatov, now alone, uncovered his sacrum and lowered himself uncomfortably on to the bowl on the floor beside his bed. He sat there very quietly. Теперь, когда Сибгатова оставили одного, он обнажил крестец, в неудобном положении опустился в тазик на полу около кровати - и так сидел, очень тихо.
Any careless movement jarred his pelvis. The searing sensation caused by anything touching the injured spot, even the constant contact of his underwear, was agonizing. And of course he tried to avoid lying on his back. Ото всякого неосторожного движения ему было больно в кости, но ещё бывало паляще больно и от касания к повреждённому месту, даже от постоянного касания бельём.
Exactly what it was he had on his back he had never actually seen, only groped at occasionally with his fingers. Что там у него сзади, он не видел никогда, только иногда нащупывал пальцами.
Two years ago he had been brought into the clinic on a stretcher, unable to stand or move his legs. В позапрошлом году в эту клинику его внесли на носилках - он не мог вставать и ногами двигать.
Several doctors had examined him then, but it was always Ludmila Afanasyevna who had treated him. Его смотрели тогда многие доктора, но лечила всё время Людмила Афанасьевна.
And in four months the pain had gone completely! He could walk and bend freely and had nothing to complain of. И за четыре месяца боль совсем прошла! - он свободно ходил, наклонялся и ни на что не жаловался.
When they discharged him Ludmila Afanasyevna had warned him as he kissed her hands, 'Be careful, Sharaf! При выписке он руки целовал Людмиле Афанасьевне, а она его только предупреждала: "Будь осторожен, Шараф!
Don't leap about or knock yourself.' But he hadn't been able to find the right sort of work and had to become a delivery man again. Не прыгай, не ударяйся!" Но на такую работу его не взяли, а пришлось опять экспедитором.
And as a delivery man could he avoid jumping down from the back of the lorry on to the ground? Экспедитору - как не прыгать из кузова на землю?
Or stand by without helping the loader or driver? Как не помочь грузчику и шофёру?
Everything had been all right until one day a drum had rolled down off the lorry and struck Sharaf right on his bad spot. Но всё было ничего до одного случая - покатилась с машины бочка и ударила Шарафа как раз в больное место.
The wound had festered and refused to heal, and from that time on Sibgatov had become chained to the cancer clinic. И на месте удара загноилась рана. Она не заживала. И с тех пор Сибгатов стал как цепью прикован к раковому диспансеру.
It was with a lingering feeling of annoyance that Zoya sat down at her table to check once more that everyone had been given his treatment, and to finish the already blurred lines of her notes with pen-strokes that blurred on the poor-quality paper even as she wrote. С непроходящим чувством досады Зоя села за стол и ещё раз проверяла, все ли процедуры исполнила, дочёркивая расплывающимися чернильными чёрточками по дурной бумаге уже расплывшиеся чернильные строки.
It would be useless to report her, and against Zoya's nature. Писать рапорт было бесполезно. Да и не в натуре Зои.
She would have to deal with her herself, yet that was just what she could not do with Nellya. Надо бы самой справиться, но именно с Нэллей она справиться не умела.
There was nothing wrong with having a nap. Поспать - ничего плохого нет.
When she had a good orderly, Zoya would go to sleep for half the night herself. При хорошей санитарке Зоя и сама бы полночи поспала.
But now she'd have to sit up. А теперь надо сидеть.
She was sitting looking at her notes when she heard a man come up and stand beside her. Она смотрела в свою бумажку, но слышала, как подошёл мужчина и стал рядом.
She raised her head. Зоя подняла голову.
It was Kostoglotov, with his gangling frame, his unkempt coal-black hair, and his large hands which hardly fitted into the little side-pockets of his hospital jacket. Стоял Костоглотов - неукладистый, с недочёсанной угольной головой, большие руки почти не влезали в боковые маленькие карманчики больничной куртки.
'You should have been asleep ages ago,' Zoya chided him. - Давно пора спать, - вменила Зоя.
'What are you doing, walking around?' - Что расхаживаете?
'Good evening, Zoyenka,' said Kostoglotov as gently as he could, almost singing the words. - Добрый вечер, Зоенька, - выговорил Костоглотов, как мог мягче, даже нарастяг.
'Good night.' She gave him a fleeting smile. - Спокойной ночи, - летуче улыбнулась она.
'It was "good evening" when I was running after you with the thermometer.' - Добрый вечер был, когда я за вами с термометром бегала.
'That was when you were on duty, you mustn't blame me. -То на службе было, не укоряйте.
But now I'm your guest.' А сейчас я к вам в гости пришёл.
'Is that so?' (She didn't consciously flutter her lashes or open her eyes wide. It just happened.) - Вот как? - (Это уж там само получалось, что подбрасывались ресницы или широко открывались глаза, она этого не обдумывала).
'What gave you the idea I'm receiving guests?' - Почему вы думаете, что я принимаю гостей?
'Well, every night-duty you've always had your nose to the grindstone. But today I can't see any text-books. - А потому что по ночным дежурствам вы всегда зубрили, а сегодня учебников не вижу.
Have you passed your last exam?' Сдали последний?
'You're observant. - Наблюдательны.
Yes, I have.' Сдала.
'What mark did you get? - И что получили?
Not that it matters.' Впрочем, это неважно.
'I got four out of five. - Впрочем, всё-таки четвёрку.
Why doesn't it matter?' А почему неважно?
'I thought you might only have got three and not want to talk about it. - Я подумал: может быть тройку, и вам неприятно говорить.
So now you're on holiday?' И теперь каникулы?
She winked with light gaiety. Она мигнула с весёлым выражением лёгкости.
And as she winked, it suddenly struck her: what was she worrying about? Мигнула - и прониклась: чего она, в самом деле, расстроилась?
Two weeks' holiday, what bliss! Две недели каникул, блаженство!
She didn't have to do anything except go to the clinic! Кроме клиники - больше никуда!
Such a lot of free time! Сколько свободного времени!
When she was on duty she could read something light, or chat to people. И на дежурствах - можно книжечку почитать, можно вот поболтать.
'So I was right to come and visit you?' - Значит, я правильно пришёл в гости?
'All right, sit down.' - Ну, садитесь.
'But, Zoya, as far as I remember in my day the holiday used to start earlier, on January the 25th.' - Скажите, Зоя, но ведь каникулы, если я не забыл, раньше начинались 25-го января.
'In the autumn we were picking cotton. -Так мы осенью на хлопке были.
We do it every year.' [Footnote: In Central Asia there is a shortage of cotton-pickers. Every autumn students are sent to help, so the school year starts later than in Leningrad, where Kostoglotov had studied, thus making the holidays later too. (Translators' note).] Это каждый год.
'How much longer have you got at college?' - И сколько ж вам лет осталось учиться?
'Eighteen months.' - Полтора.
'Then where will you be posted to?' - А куда вас могут назначить?
She shrugged her gently-rounded shoulders. Она пожала кругленькими плечами.
' Ours is a big country...' - Родина необъятна.
Her eyes were enormous even when her face was calm. It was as if there was no room for them under her eyelids, as if they were begging to be let out. Глаза её с выкатком, даже когда она смотрела спокойно, как будто под веками не помещались, просились наружу.
'But they won't leave you here?' - Но здесь не оставят?
'N-no, of course not.' - Не-ет, конечно.
'How can you leave your family?' - И как же вы семью бросите?
'What family? - Какую семью?
I've only got a grandmother. У меня бабушка одна.
I'll take Granny with me.' Бабушку - с собой.
'What about your father and mother?' - А папа-мама?
Zoya sighed.' Зоя вздохнула.
My mother died.' - Мама моя умерла.
Kostoglotov looked at her and did not ask about her father. Костоглотов посмотрел на неё и об отце не спросил.
'But you come from round here, don't you?' - А вообще, вы - здешняя?
'No, from Smolensk.' - Нет, из Смоленска.
'Really... when did you leave there?' - Во-о! И давно оттуда?
'During the evacuation... when else?' - В эвакуацию, когда ж.
'You were... about nine?' - Это вам было... лет девять?
'Yah. - Ага.
I was at school for two years there. Then Granny and I got stuck here.' Два класса там кончила... А потом здесь с бабушкой застряли.
Zoya reached towards the large orange shopping bag on the floor by the wall, pulled out a mirror, took off her nurse's cap, lightly fluffed up her hair, which was crammed under it, and started to comb out a slightly curling fine golden fringe. Зоя потянулась к большой хозяйственной ярко-оранжевой сумке на полу у стены, достала оттуда зеркальце, сняла врачебную шапочку, чуть всклочила стянутые шапочкой волосы и начесала из них редкую, лёгкой дугой подстриженную золотенькую чёлку.
A golden reflection from it appeared on Kostoglotov's hard face. Золотой отблик отразился и на жёсткое лицо Костоглотова.
He relaxed a little and followed her movements with pleasure. Он смягчился и следил за ней с удовольствием.
'So, where's your grandmother?' asked Zoya jokingly as she finished with the mirror. - А ваша где бабушка? - пошутила Зоя, кончая с зеркальцем.
'My grandmother' - Kostoglotov was being completely serious - 'and my ma' - (the word was at odds with his bitter expression) -' died in the siege.' - Моя бабушка, - вполне серьёзно принял Костоглотов, - и мама моя... умерли в блокаду.
'The siege of Leningrad?' - Ленинградскую?
'Uh-huh. - У-гм.
And my sister was killed by a shell. И сестрёнку снарядом убило.
She was a nurse just like you, only more of a child.' Тоже была медсестрой. Козявка ещё.
'Yees,' sighed Zoya, ignoring the allusion to child, 'so many people died in the siege. - Да-а, - вздохнула Зоя. - Сколько погибло в блокаду!
Damn Hitler!' Проклятый Гитлер!
Kostoglotov gave a wry grin. Костоглотов усмехнулся:
'We've had more than enough Proof of Hitler being damned. - Что Гитлер - проклятый, это не требует повторных доказательств.
But I wouldn't blame the Leningrad blockade on him alone.' Но всё же ленинградскую блокаду я на него одного не списываю.
'What do you mean? -Как?!
Why not?' Почему?
'Well, listen. - Ну, как!
Hitler came to annihilate us. Гитлер и шёл нас уничтожать.
Were the besieged supposed to wait for him to open the gate and say: "Come out one by one, don't crowd together"? Неужели ждали, что он приотворит калиточку и предложит блокадным: выходите по одному, не толпитесь?
He was making war, he was an enemy. Он воевал, он враг.
But there was someone else responsible for the blockade too.' А в блокаде виноват некто другой.
'Who?' whispered Zoya, quite astounded. - Кто же?? - прошептала поражённая Зоя.
She had never heard or imagined anything like it. Ничего подобного она не слышала и не предполагала.
Kostoglotov knit his black brows. Костоглотов собрал чёрные брови.
'Well, let's say those who would have been prepared to fight even if England, France and America had joined Hitler as allies. - Ну, скажем, тот или те, кто были готовы к войне, даже если бы с Гитлером объединились Англия, Франция и Америка.
Those who drew their salaries for decades without seeing how Leningrad was geographically isolated and that this would affect its defence. Кто получал зарплату десятки лет и предусмотрел угловое положение Ленинграда и его оборону.
Those who failed to foresee how heavy the bombardments would be and never thought of stocking up provisions below ground. Кто оценил степень будущих бомбардировок и догадался спрятать продовольственные склады под землю.
They strangled my mother too - they and Hitler.' Они-то и задушили мою мать - вместе с Гитлером.
It was all so simple - but somehow terribly new. Просто это было, но как-то очень уж ново.
Sibgatov was sitting quietly on his bowl in the corner behind them. Сибгатов тихо сидел в своей ванночке позади них, в углу.
'But in that case... in that case surely they ought to be put on trial?' ventured Zoya in a whisper. -Но тогда...? тогда их надо... судить? - шёпотом предположила Зоя.
'I don't know.' - Не знаю.
Kostoglotov grimaced, his lips an even thinner line than before.' - Костоглотов скривил губы, и без того угловатые.
I don't know.' - Не знаю.
Zoya did not put her cap back on. Зоя не надевала больше шапочки.
The top button of her overall was undone and the gold-grey collar of her dress peeped out. Верхняя пуговица её халата была расстёгнута, и виднелся ворот платья иззолота-серый.
'Zoyenka, I did come to see you partly on business.' - Зоенька. А ведь я к вам отчасти и по делу.
'Did you now?' Her eyelashes jerked up. - Ах, вот как! - прыгнули её ресницы.
'Well, then, it'll have to wait till day-duty. - Тогда, пожалуйста, в дневное дежурство.
Now it's time for sleep. А сейчас - спать!
You did say you were just visiting, didn't you?' Вы просились - в гости?
'Yes I... I'm visiting too. -Я - и в гости.
But-before you get spoilt by it all, before you become a fully qualified doctor, just give me a helping hand as a human being.' Но пока вы ещё не испортились, не стали окончательным врачом - протяните мне человеческую руку.
'Don't the doctors do that?' - А врачи не протягивают?
'Well, theirs is a different sort of hand and they don't stretch it out. - Ну, у них и рука не такая... Да и не протягивают.
Zoya, all my life I've hated being a guinea-pig. Зоенька, я всю жизнь отличался тем, что не любил быть мартышкой.
They're giving me treatment here, but nobody explains anything. Меня здесь лечат, но ничего не объясняют.
I can't stand it. Я так не могу.
I saw you with a book the other day - Pathological Anatomy. Я у вас видел книгу - "Патологическая анатомия".
Is that right?' Так ведь?
'Yes.' - Так.
'And it's about tumours, yes?' - Это и есть об опухолях, да?
'Yes.' -Да.
'Do me a favour and bring it to me! -Так вот будьте человеком - принесите мне её!
I must have a look at it and try and work things out. Я должен её полистать и кое-что сообразить.
For myself.' Для себя.
Zoya pursed her lips and shook her head. Зоя скруглила губы и покачала головой:
'It's strictly against the rules for patients to read medical books. - Но больным читать медицинские книги противопоказано.
Even when we students study a particular disease we always imagine that...' Даже вот когда мы, студенты, изучаем какую-нибудь болезнь, нам всегда кажется...
'It may be against the rules for others, but not for me!' Kostoglotov slapped his big paw down on the table. - Это кому-нибудь другому противопоказано, но не мне! - прихлопнул Костоглотов по столу большой лапой.
'They've tried to scare me out of my wits so many times, I've stopped being scared. - Я уже в жизни пуган-перепуган и отпугался.
In the regional hospital I was diagnosed by a Korean surgeon. It was New Year's Eve. He didn't want to tell me what was wrong. "Speak the truth, man!" I said. "We're not allowed to do that here.""Speak!" I said. Мне в областной больнице хирург-кореец, который диагноз ставил, вот под Новый год, тоже объяснять не хотел, а я ему - "говорите!" "У нас, мол, так не положено!" "Говорите, я отвечаю!
"I must put my family affairs in order!" So he blurted out, "You'll live another three weeks, I won't guarantee you any longer than that!"' Я семейными делами должен распорядиться!" Ну, и он мне лепанул: "Три недели проживёте, больше не ручаюсь!"
'He didn't have the right to...' - Какое ж он имел право!..
'He was a good man. - Молодец!
A human being. Человек!
I shook him by the hand. Я ему руку пожал.
You see, I had to know! Я знать должен!
I'd tormented myself for six months before that. The last month I hadn't been able to lie, sit down or stand without it hurting, and I was only sleeping a few minutes a day. So I must have done plenty of thinking. Да если я полгода до этого мучился, а последний месяц не мог уже ни лежать, ни сидеть, ни стоять, чтобы не болело, в сутки спал несколько минут -так я уже что-то ведь передумал!
This autumn I learned from experience that a man can cross the threshold of death even when his body is still not dead. За эту осень я на себе узнал, что человек может переступить черту смерти, ещё когда тело его не умерло.
Your blood still circulates and your stomach digests, while you yourself have gone through the whole psychological preparation for death - and lived through death itself. Ещё что-то там в тебе кровообращается или пищеварится - а ты уже, психологически, прошёл всю подготовку к смерти. И пережил саму смерть.
Everything around you, you see as if from the grave. Всё, что видишь вокруг, видишь уже как бы из гроба, бесстрастно.
And although you've never counted yourself a Christian, indeed the very opposite sometimes, all of a sudden you find you've forgiven all those who trespassed against you and bear no ill-will towards those who persecuted you. Хотя ты не причислял себя к христианам и даже иногда напротив, а тут вдруг замечаешь, что ты таки уже простил всем обижавшим тебя и не имеешь зла к гнавшим тебя.
You're simply indifferent to everyone and everything. There's nothing you'd put yourself out to change, you regret nothing. Тебе уже просто всё и все безразличны, ничего не порываешься исправить, ничего не жаль.
I'd even say it was a state of equilibrium, as natural as that of the trees and the stones. Я бы даже сказал: очень равновесное состояние, естественное.
Now I have been taken out of it, but I'm not sure whether I should be pleased or not. Теперь меня вывели из него, но я не знаю -радоваться ли.
It means the return of all my passions, the bad as well as the good.' Вернутся все страсти - и плохие, и хорошие.
'Ha! What cheek! - Да уж чего задаётесь!
You've got plenty to be pleased about. Ещё бы не радоваться!
When you were admitted here... how many days ago was it?' Когда вы сюда поступили... Сколько это дней?..
'Twelve.' - Двенадцать.
'There you were, writhing about on the couch right here in the hall. You were a terrible sight. You had a face like a corpse, wouldn't eat a thing, and a temperature of over a hundred, morning and evening -and now? - И вот тут, в вестибюле, на диванчике крутились- на вас смотреть было страшно, лицо покойницкое, не ели ничего, температура тридцать восемь и утром, и вечером, - а сейчас?
You go visiting.... It's a miracle... for a man to come to life again like that in twelve days. Ходите в гости... Это же чудо - чтоб человек за двенадцать дней так ожил!
It hardly ever happens here.' У нас так редко бывает.
Indeed, his face had been covered in deep, grey creases, as if hacked out with a chisel, evidence of his constant tension. В самом деле - тогда на лице его были как зубилом прорублены глубокие, серые, частые морщины от постоянного напряжения.
But now there were fewer of them and they had become lighter. А сейчас их стало куда меньше, и они посветлели.
'I was lucky. It turned out I had a high tolerance to Xrays.' - Всё счастье в том, что оказалось - я хорошо переношу ренген.
'Yes, it's very rare. - Это далеко не часто!
It's a stroke of luck,' said Zoya, warmly. Это удача! - с тёплым сердцем сказала Зоя.
Kostoglotov grinned. Костоглотов усмехнулся:
'I haven't had all that much luck in my life, so the X-ray business is only fair, isn't it? - Жизнь моя так была бедна удачами, что в этой рентгеновской есть своя справедливость.
I've started to dream again - vague, pleasant dreams. Мне и сны сейчас стали сниться какие-то расплывчато-приятные.
I think it's a sign I'm getting better.' Я думаю - это признак выздоровления.
'Very possibly.' - Вполне допускаю.
'Well then, all the more reason why I have to understand and investigate. -Так тем более мне надо понять и разобраться!
I want to understand exactly how I'm being treated, what the long-term prospects are, what the complications are. Я хочу понять, в чём состоит метод лечения, какие перспективы, какие осложнения.
I feel so much better, perhaps the treatment should be stopped altogether. Мне настолько полегчало, что, может, нужно лечение остановить?
Anyway, I want to understand it. Это надо понять.
Ludmila Afanasyevna and Vera Kornilyevna don't tell me anything, they just give me the treatment as if I were a monkey. Ни Людмила Афанасьевна, ни Вера Корнильевна мне ничего не объясняют, лечат, как обезьяну.
Please bring me the book, Zoya, please! Принесите книжечку, Зоя, прошу вас!
I won't give you away. Nobody will see me with it, I promise you.' Я вас не продам.
He was so insistent that he became quite animated. Он говорил так настоятельно, что оживился.
Zoya hesitated. She took hold of the handle of one of the drawers in her table. Зоя в колебании взялась за ручку ящика в столе.
'Is it there?' Kostoglotov guessed at once. - Она у вас здесь? - догадался Костоглотов.
' Zoyenka, give it to me.' - Зоенька, дайте!
His hand was outstretched, ready for it. - И уже руку вытянул.
'When are you next on duty?' - Когда вы следующий раз дежурите?
'Sunday afternoon.' - В воскресенье днём.
'I'll give it back to you then, all right? -И я вам отдам!
Is it a bargain?' Всё! Договорились!
How pleasant and easy-going she was, with that golden fringe and those great wide eyes. Какая она славная была, незаносчивая, с этой чёлкой золотенькой, с этими чуть выкаченными глазками.
If only he could have seen himself, his hair, matted from lying on the pillow, sticking up in pointed tufts all over his head, one corner of a coarse calico issue shirt showing with hospital informality from under his jacket, which was not buttoned up to the neck. Он только себя не видел, как во всех направлениях были закручены угловатые вихры на его собственной голове, отлёжанные так на подушке, а из-под курточки, не достёгнутой до шеи, с больничною простотой высовывался уголок казённой бязевой сорочки.
'Ah yes, yes.' He flicked through the book, dipping from time to time into the table of contents. - Так-так-так, - листал он книгу и лез в оглавление.
' Yes, good, I can find it all here. - Очень хорошо. Тут я всё найду.
Thank you. Вот спасибо.
Otherwise, Christ knows, they might over-treat me. А то чёрт его знает, ещё может перелечат.
After all, they're only really interested in having something to fill in on their reports. Им ведь только графу заполнить.
Maybe I'll run away. Я ещё, может, оторвусь.
Even a good doctor shortens your life.' И хорошая аптека убавит века.
'There, you see.' Zoya threw up her hands. - Ну вот! - всплеснула Зоя ладонями.
'Why did I have to let you see it? - Стоило вам давать!
Give it back!' А ну-ка назад!
And she tugged at the book, first with one hand and then with both. И она потянула книгу одной рукой, потом двумя.
But he hung on to it easily. Но он легко удерживал.
'You'll tear it! It's a library copy! - Порвём библиотечную!
Give it back!' Отдайте!
Her firm, round shoulders and small firm, round arms looked as if they had been poured into the close-fitting overall. Круглые плотные плечи её и круглые плотные небольшие руки были как облитые в натянувшемся халате.
Her neck was neither too thin nor too fat, too short nor too long, but just right for her figure. Шея была ни худа, ни толста, ни коротка, ни вытянута, очень соразмерна.
As they tugged at the book they were drawn together and looked straight into each other's eyes. Перетягивая книгу, они сблизились и смотрели в упор.
His uncouth face suddenly blossomed into a smile. Его нескладное лицо распустилось в улыбке.
The scar on it no longer seemed so terrible; it was paler, like an ancient wound. И шрам уже не казался таким страшным, да он и был-то побледневший, давний.
With his free hand, Kostoglotov softly prised her fingers from the book and spoke to her in a whisper: Свободной рукой мягко отнимая её пальцы от книги, Костоглотов шёпотом уговаривал:
'Zoyenka. - Зоенька.
You don't believe in ignorance, you believe in education. Ну вы же не за невежество, вы же за просвещение.
How can you stop people becoming wiser? Как можно мешать людям развиваться?
I was joking. I won't run away.' Я пошутил, я никуда не оторвусь.
She answered him in an aggressive whisper: Напористым шёпотом отвечала и она:
'You don't deserve to be allowed to read it. You neglected yourself. - Да вы уж потому недостойны читать, что - как вы себя запустили?
Why didn't you come earlier? Почему вы не приехали раньше?
Why come here when you were practically a corpse?' Почему надо было приезжать уже мертвецом?
'Well,' sighed Kostoglotov, this time halfaloud. - Э-э-эх, - вздохнул Костоглотов уже полувслух.
' There wasn't any transport.' - Транспорта не было.
'No transport! What sort of a place was it? - Да что это за место такое - транспорта не было?
There are always aeroplanes, aren't there? Ну, самолётом!
Why did you have to put it off to the last minute? Да почему надо было допускать до последнего?
Why didn't you move earlier to a more civilized place? Почему заранее не переехать в более культурное место?
Wasn't there a doctor or a feldsher or something?' [Footnote: An assistant doctor, not fully-qualified, who provides medical treatment in Russian rural areas. (Translators' note).] Какой-нибудь врач, фельдшер у вас там был?
She let go of the book. Она сняла пальцы с книги.
'Oh yes, there was a gynaecologist. - Врач есть, гинеколог.
Two, in fact.' Даже два...
'Two gynaecologists?' Zoya gasped in amazement. - Два гинеколога!? - подавилась Зоя.
' Are there only women there, then?' - Так у вас там одни женщины?
'On the contrary, there aren't enough. - Наоборот, женщин не хватает.
There are two gynaecologists but no other doctors of any kind. Гинеколога два, а других врачей нет.
There aren't any laboratories either. И лаборатории нет.
It's impossible to get a blood-test done. Крови не могли взять на исследование.
I had a blood-count. It turned out to be sixty, and no one knew a thing about it.' У меня РОЭ был, оказывается - шестьдесят, и никто не знал.
'God, what a nightmare! - Кошмар!
And then you take it upon yourself to decide whether you should be treated or not. И опять берётесь решать - лечиться или нет?
If you haven't any pity for yourself at least have some for your family and your children.' Себя не жалеете - хоть бы близких своих пожалели, детей!
'Children?' It was as if Kostoglotov had suddenly come to, as if the whole gay tug-of-war with the book had been a dream and he was now returning to his normal self, with his hard face and his slow way of speaking. - Детей? - будто очнулся Костоглотов, будто вся эта весёлая возня с книгой была во сне, а вот опять он возвращается в своё жёсткое лицо и медленную речь.
'I haven't got any children.' - У меня никаких детей нет.
'And your wife, isn't she a human being?' - А жена - не человек?
His speech was even slower now. Он стал ещё медленней.
'No wife either.' - И жены нет.
'Men always say they've got no wife. - Мужчины всегда, что - нет.
Then what about those family affairs that you had to put in order? А какие ж вы семейные дела собирались улаживать?
What was it you told the Korean?' Корейцу что говорили?
'I told him a lie.' -Так я ему соврал.
'How do I know you're not lying to me now?' - А может мне - сейчас?
'I'm not, I swear it.' - Нет, правда нет.
Kostoglotov's face was growing grave. - Лицо Костоглотова тяжелело.
'It's just that I'm a choosy sort of person.' - Я переборчив очень.
'I suppose she couldn't stand your personality?' - Она не выдержала вашего характера? -сочувственно кивнула Зоя.
Kostoglotov shook his head very slowly. Костоглотов совсем медленно покачал головой.
' There never was a wife - ever.' -И не было никогда.
Zoya tried unsuccessfully to work out his age. Зоя недоумённо оценивала, сколько ж ему лет.
She moved her lips once, but decided not to put the question. Она шевельнула губами раз - и отложила вопрос.
She moved them again, and again did not ask it. И ещё шевельнула - и ещё отложила.
Zoya was sitting with her back to Sibgatov, and Kostoglotov was facing him. He saw him haul himself gingerly out of the little bath, clasp both hands to the small of his back and stand there to dry. Зоя к Сибгатову сидела спиной, а Костоглотов лицом, и ему было видно, как тот преосторожно поднялся из ванночки, обеими руками держась за поясницу, и просыхал.
His face was that of a man who had suffered all he could. Acute misery lay behind him now, but there was nothing to lure him on towards happiness. Вид его был обстрадавшийся: от крайнего горя он уже отстал, а к радости не вызывало его ничто.
Kostoglotov breathed in and then out, as if respiration was his whole job in life. Костоглотов вздохнул и выдохнул, как будто это работа была - дышать.
'I'm dying for a smoke! - Ох, закурить хочется!
Couldn't I possibly...' Здесь никак нельзя?
'Certainly not. - Никак.
For you smoking means death.' И для вас курить - это смерть.
'Not in any circumstances?' - Ни за что просто?
'In no circumstances, especially not in front ofme.' - Просто ни за что. Особенно при мне.
All the same, she smiled. Но улыбалась.
'Perhaps I could have just one?' - А может одну всё-таки?
'The patients are asleep; how can you?' - Больные спят, как можно!
However, he pulled out a long, empty cigarette-holder, hand-made and encrusted with stones, and began to suck it. Он всё же вытащил пустой длинный наборный мундштук ручной работы и стал его сосать.
'You know what they say: a young man's too young to get married, and an old man's too old.' - Знаете, как говорят: молодому жениться рано, а старому поздно.
He leant both elbows on her table and ran his fingers with the cigarette-holder through his hair. - Двумя руками облокотился о её стол и пальцы с мундштуком запустил в волосы.
'I nearly got married after the war, though. I was a student and so was she. - Чуть-чуть я не женился после войны, хотя: я -студент, она - студентка.
I wouldn't have minded getting married, but everything went wrong.' Поженились бы всё равно, да пошло кувырком.
Zoya scrutinized Kostoglotov's face. It didn't look very friendly, but it was strong. Зоя рассматривала малодружелюбное, но сильное лицо Костоглотова.
Those raw-boned arms and shoulders... but that was the disease. Костлявые плечи, руки - но это от болезни.
'Didn't it sort itself out?' - Не сладилось?
'She... how does one say it?... she perished.' - Она... как это называется... погибла.
He closed one eye in a crooked grimace and stared hard with the other. - Один глаз он закрыл в кривой пожимке, а одним смотрел.
' She perished, although in fact she's still alive. - Погибла, но вообще - жива.
Last year we wrote to each other a couple of times.' В прошлом году мы обменялись с ней несколькими письмами.
He opened his other eye. Он расщурился.
He saw the cigarette-holder between his fingers and put it back into his pocket. Увидел в пальцах мундштук и положил его в карманчик назад.
'And, you know, there were some sentences in those letters that set me thinking: was she really as perfect as she seemed to me then? - И знаете, по некоторым фразам в этих письмах я вдруг задумался: а на самом-то деле тогда, прежде, она была ли таким совершенством, как виделась мне?
Perhaps she wasn't. Может и не была?..
What can we possibly understand when we're twenty-five?' Что мы понимаем в двадцать пять лет?..
His dark-brown eyes looked steadily at Zoya. Он смотрел в упор на Зою тёмно-коричневыми глазищами:
'You, for instance, what do you understand now about men? - Вот вы, например - что сейчас понимаете в мужчинах?
Not a damn thing!' Ни-чер-та!
Zoya burst out laughing. Зоя засмеялась:
' Maybe I understand them very well!' - А может быть как раз понимаю?
'That would be quite impossible,' Kostoglotov decreed. - Никак этого не может быть, - продиктовал Костоглотов.
'What you call understanding isn't understanding at all. - То, что вы под пониманием думаете - это не понимание.
You'll get married and you'll make a bi-ig mistake.' И выйдете замуж - о-бя-за-тельно ошибётесь.
'Wet blanket!' Zoya shook her head from side to side. Then she put her hand in the big orange bag and brought out a piece of embroidery, which she unfolded. It was just a small piece, drawn across a frame. A green crane was already stitched in; a fox and tankard were outlined. - Перспективка! - покрутила Зоя головой, и из той же большой оранжевой сумки достала и развернула вышивание: небольшой кусочек, натянутый на пяльцы, на нём уже вышитый зелёный журавль, а лиса и кувшин только нарисованы.
Kostoglotov looked at it as if it was something miraculous. Костоглотов смотрел, как на диво:
'You do embroidery?' - Вышиваете??
'What's so surprising?' - Чему вы удивляетесь?
'I never imagined a modern medical student would do that sort of handwork.' - Не представлял, что сейчас и студентка мединститута - может вынуть рукоделие.
'You've never watched girls doing embroidery?' - Вы не видели, как девушки вышивают?
'Only when I was a child perhaps, during the 'twenties. - Кроме, может быть, самого раннего детства. В двадцатые годы.
Even then people thought it was bourgeois. И то уже считалось буржуазным.
You'd have got such a drubbing at the Young Communists' meeting.' За это б вас на комсомольском собрании выхлестали.
'It's very popular these days. - Сейчас это очень распространено.
Haven't you seen it?' А вы не видели?
He shook his head. Он покрутил головой.
'You disapprove?' - И осуждаете?
'No; why should I? - Что вы!
It's nice, gives you a comfortable feeling. Это так мило, уютно.
I admire it.' Я любуюсь.
She stitched away, while he looked on admiringly. Она клала стежок к стежку, давая ему полюбоваться.
She watched her work, he watched her. Она смотрела в вышивание, а он - на неё.
In the yellow light of the lamp her golden eyelashes glimmered, and the little open corner of her dress shone golden too. В жёлтом свете лампы отсвечивали призолотой её ресницы. И отзолачивал открытый уголок платья.
'Teddy-bear with the golden hair,' he whispered. - Вы - пчёлка с чёлкой, - прошептал он.
'What's that?' Still bent over her work she raised her eyebrows. - Как? - она исподлобья взбросила бровки.
He repeated it. Он повторил.
'Oh yes?' -Да?
Zoya seemed to have expected more of a compliment than that. - Зоя будто ожидала похвалы и побольше.
'If nobody embroiders where you come from, I suppose they have masses of moulinet in the shops?' - А там, где вы живёте, если никто не вышивает, так может быть свободно продаются мулинэ?
'What's that?' - Как-как?
'Moulinet. - Му-ли-нэ.
These threads here - green, blue, red, yellow. Вот эти нитки - зелёные, синие, красные, жёлтые.
They're very hard to come by here.' У нас очень трудно купить.
'Moulinet. - Мулинэ.
I'll remember to ask. Запомню и спрошу.
If there's any I'll send you some without fail. Если есть - обязательно пришлю.
Or if it turns out we have limited supplies, perhaps it would be simpler for you to move out there?' А если у нас окажутся неограниченные запасы мулинэ - так, может быть, вам проще переехать самой к нам туда?
'Where's that? Where do you live?' - А куда это, всё-таки, - к вам?
'I suppose you could say - in the virgin lands.' - Да можно сказать - на целину.
'So, you're a "virgin-lander"?' -Так вы - на целине? Вы - целинник?
'I mean, when I went there nobody thought they were the virgin lands. - То есть, когда я туда приехал, никто не думал, что целина.
But now it seems they are and "virgin-landers" come out to us. А теперь выяснилось, что - целина, и к нам приезжают целинники.
When you graduate, why don't you apply to come out? Вот будут распределять - проситесь к нам!
I shouldn't think they'll refuse. Наверняка не откажут.
They wouldn't refuse anyone who applied to join us.' К нам - не откажут.
Is it that bad?' - Неужели у вас так плохо?
'Not at all. - Ничуть.
Only people have distorted ideas about what's good and what's bad. Просто у людей перевёрнуты представления - что хорошо и что плохо.
To live in a five-storey cage, with people banging about and walking to and fro above your head and the radio blaring on all sides, is considered good. Жить в пятиэтажной клетке, чтоб над твоей головой стучали и ходили, и радио со всех сторон - это считается хорошо.
But to live as a hard-working tiller of the soil in a mud hut on the edge of the steppe - that's considered the height of misfortune.' А жить трудолюбивым земледельцем в глинобитной хатке на краю степи - это считается крайняя неудача.
He wasn't joking at all, his words had the weary conviction of people who have no desire to strengthen their argument even by raising their voice. Он говорил ничуть не в шутку, с той утомлённой убеждённостью, когда не хочется даже силой голоса укрепить доводы.
'But is it steppe or desert?' - Но степь или пустыня?
'Steppe. - Степь.
No sand-dune. Барханов нет.
But there's a bit of grass. Всё же травка кой-какая.
Zhantak grows there, camel-thorn, you know. Растёт жантак - верблюжья колючка, не знаете?
It's thorn, but in July it produces pinkish flowers and even a very delicate smell. Это - колючка, но в июле на ней розоватые цветы и даже очень тонкий запах.
The Kazakhs make a hundred medicines out of it.' Казахи делают из неё сто лекарств.
'It's in Kazakhstan, then?' -Так это в Казахстане?
'Uh-huh.' - У-гм.
'What's it called?' - Как же называется?
'Ush-Terek.' - Уш-Терек.
'Is it an aul?' [Footnote: A village in the Turkic-speaking part of Russia. (Translators' note).] - Это - аул?
'Yes, if you like, an aul, or a regional administrative centre. - Да хотите - аул, а хотите - и районный центр.
There's a hospital. Больница.
Only there aren't enough doctors. Только врачей не хватает.
Do come.' Приезжайте.
He narrowed his eyes. Он сощурился.
'Doesn't anything else grow there?' - И больше ничего не растёт?
'Oh yes, there's agriculture, but under irrigation. - Нет, почему же, есть поливное земледелие.
Sugar beet, maize. Сахарная свёкла, кукуруза.
In the kitchen garden there's everything you could wish for. На огородах вообще всё, что угодно.
Only you have to work hard, with the bucket. Только трудиться надо много. С кетменём.
In the bazaar the Greeks always have fresh milk, the Kurds have mutton, and the Germans pork. [Footnote: Greeks, Kurds and Germans were among those deported to the Kazakh steppe during and immediately after the war. (Translators' note).] На базаре у греков всегда молоко, у курдов баранина, у немцев свинина.
They're such picturesque bazaars, you should see them! А какие живописные базары, вы бы видели!
Everyone wears national dress, they come in on camels.' Все в национальных костюмах, приезжают на верблюдах.
'Are you an agronomist?' - Вы - агроном?
'No. - Нет.
Land surveyor.' Землеустроитель.
'Why do you live there, basically?' - А вообще зачем вы там живёте?
Kostoglotov scratched his nose. Костоглотов почесал нос:
' I just adore the climate.' - Мне там климат очень нравится.
'And there's no transport?' - И нет транспорта?
'Of course there is. Motor cars - all you couldwant.' - Да почему, хо-одят машины, сколько хотите.
'But why should I go there?' - Но зачем всё-таки туда поеду я?
She looked sideways at him. Она смотрела искоса.
All the time they had been talking Kostoglotov's face had grown kinder and softer. За то время, что они болтали, лицо Костоглотова подобрело и помягчело.
'Why should you!' -Вы?
He furrowed the skin of his forehead, as though searching for words with which to propose a toast. - Он поднял кожу со лба, как бы придумывая тост.
'Zoyenka, how can you tell which part of the world you'd be happy in, and which you'd be unhappy in? - А откуда вы знаете, Зоенька, в какой точке земли вы будете счастливы, в какой - несчастливы?
Who can say he knows that about himself?' Кто скажет, что знает это о себе?
4. 4
The patients' worries Тревоги больных
For the surgical cases, whose tumours were to be arrested by an operation, there was not enough room in the wards on the lower floor. They were put upstairs with the 'X-ray' patients, those prescribed radiotherapy or chemical treatment. Хирургическим больным, то есть тем, чью опухоль намечено было пресекать операцией, не хватало места в палатах нижнего этажа, и их клали также наверху, вперемежку с "лучевыми", кому назначалось облучение или химия.
For this reason there were two different rounds upstairs every morning, one for the radiotherapists, one for the surgeons. Поэтому наверху каждое утро шло два обхода: лучевики смотрели своих больных, хирурги -своих.
The fourth of February was a Friday, operation day, when the surgeons did not make their rounds. Но четвёртого февраля была пятница, операционный день, и хирурги обхода не делали.
So Vera Kornilyevna Gangart, the radiotherapist on duty, did not start her rounds immediately after the five-minute briefing. She just glanced inside as she passed the door of the men's ward. Доктор же Вера Корнильевна Гангарт, лечащий врач лучевых, после пятиминутки тоже не пошла сразу обходить, а лишь, поравнявшись с дверью мужской палаты, заглянула туда.
Dr Gangart was shapely and not tall. Her shapeliness was emphasized by her narrow waist, to which all the contours of her body seemed to point. Доктор Гангарт была невысока и очень стройна -казалось очень стройной оттого, что у неё подчёркнуто узко сходилось в поясном перехвате.
Her hair, gathered in an unfashionable bun on the back of her head, was lighter than black but darker than dark-brown. Волосы её, немодно положенные узлом на затылок, были светлее чёрных, но и темней тёмно-русых - те, при которых нам предлагают невразумительное слово "шатенка", а сказать бы: чёрно-русые - между чёрными и русыми.
Ahmadjan caught sight of her and nodded to her happily. Её заметил Ахмаджан и закивал радостно.
Kostoglotov also had time to raise his head from his large book and bow to her from afar. И Костоглотов успел поднять голову от большой книги и поклониться издали.
She smiled to both of them and raised one finger, as if to warn her children to sit quietly while she was away. И она обоим им улыбнулась и подняла палец, как предупреждают детей, чтоб сидели без неё тихо.
Then she moved from the doorway and was gone. И тут же, уклоняясь от дверного проёма, ушла.
Today she was to go round the wards not alone but with Ludmila Afanasyevna Dontsova, who was in charge of the radiotherapy department. But Ludmila Afanasyevna had been called in to see Nizamutdin Bahramovich, the senior doctor, and he was holding her up. Сегодня она должна была обходить палаты не одна, а с заведующей лучевым отделением Людмилой Афанасьевной Донцовой, но Людмилу Афанасьевну вызвал и задерживал Низамутдин Бахрамович, главврач.
Dontsova would only sacrifice her X-ray diagnostic sessions on the days she did her rounds, once a week. Только в эти дни своих обходов, раз в неделю, Донцова жертвовала рентгенодиагностикой.
Usually she would spend those two first morning hours, the best of the day, when the eye is at its sharpest and the mind at its clearest, sitting with the houseman assigned to her in front of the screen. Обычно же два первых лучших утренних часа, когда острей всего глаз и яснее ум, она сидела со своим очередным ординатором перед экраном.
She saw this as the most complicated part of her work, and after more than twenty years of it, had realized what a high price has to be paid in particular for diagnostic mistakes. Она считала это самой сложной частью своей работы и более чем за двадцать лет её поняла, как дорого обходятся ошибки именно в диагнозе.
In her department there were three doctors, all young women. To ensure that they all became equally experienced and that none of them lagged behind in diagnostic skill, Dontsova changed them round every three months. They worked either in the outpatients' department or in the X-ray diagnosis room or as house physician in the clinic. У неё в отделении было три врача, все молодые женщины, и чтобы опыт каждой из них был равномерен, и ни одна не отставала бы от диагностики, Донцова кругообразно сменяла их, держа по три месяца на первичном амбулаторном приёме, в рентгенодиагностическом кабинете и лечащим врачом в клинике.
Dr Gangart was at present assigned to the third task. У доктора Гангарт шёл сейчас этот третий период.
The most important, dangerous and little-researched part of it was to check that the radiation doses were correct. Самым главным, опасным и наименее исследованным здесь было - следить за верною дозировкой облучения.
There was no formula for calculating the right intensity of a dose, for knowing how much would be most lethal for an individual tumour yet least harmful to the rest of the body. Не было такой формулы, по которой можно было бы рассчитать интенсивности и дозы облучений, самые смертоносные для каждой опухоли, самые безвредные для остального тела.
There was no formula but there was - a certain experience, a certain intuition, which could be correlated with the condition of the patient. Формулы не было, а был - некий опыт, некое чутьё и возможность сверяться с состоянием больного.
After all, this was an operation too - but by rays, in the dark and over a period of time. Это тоже была операция - но лучом, вслепую и растянутая во времени.
It was impossible to avoid damaging or destroying healthy cells. Невозможно было не ранить и не губить здоровых клеток.
As for the rest of her duties, the house physician needed only to be methodical: arrange tests on time, check them and make notes on thirty case-histories. Остальные обязанности лечащего врача требовали только методичности: вовремя назначать анализы, проверять их и делать записи в тридесяти историях болезни.
No doctor likes filling in forms, but Vera Kornilyevna put up with it because for these three months they became her patients, not pale mergings of light and shade on a screen but her own permanent, living charges who trusted her and waited on the encouragement of her voice and the comfort of her glance. Никакой врач не любит исписывать разграфлённые бланки, но Вера Корнильевна примирялась с ними за то, что эти три месяца у неё были свои больные - не бледное сплетение светов и теней на экране, а свои живые постоянные люди, которые верили ей, ждали её голоса и взгляда.
And when the time came to give up her stint as house physician, she was always sorry to say good-bye to the ones she had not had the time to cure. И когда ей приходилось передавать обязанности лечащего врача, ей всегда было жалко расставаться с теми, кого она не долечила.
Olympiada Vladislavovna, the nurse on duty, was an elderly, greyish-haired, portly woman who looked more imposing than some of the doctors. She had just gone round the wards telling the radiotherapy patients to stay in their places. Дежурная медсестра, Олимпиада Владиславовна, пожилая, седоватая, очень осанистая женщина, с виду солиднее иных врачей, объявила по палатам, чтобы лучевые не расходились.
But in the large women's ward it was as though the patients had been waiting for exactly this announcement. One after the other, in their identical grey dressing-gowns, they filed on to the landing and down the stairs: had the old boy come with the sour cream? or the old woman with the milk? They would peer from the clinic porch through the theatre windows (the lower halves were whitewashed, but through the upper halves they could see the nurses' and surgeons' caps and the bright overhead lamps); or they would wash their clothes in the sink or go and visit someone. Но в большой женской палате только как будто и ждали этого объявления - сейчас же одна за другой женщины в однообразных серых халатах потянулись на лестницу и куда-то вниз: посмотреть, не пришёл ли сметанный дед; и не пришла ли та бабка с молоком; заглядывать с крыльца клиники в окна операционных (поверх забелённой нижней части видны были шапочки хирургов и сестёр, и яркие верхние лампы); и вымыть банку над раковиной; и кого-то навестить.
It was the shabby grey dressing-gowns of rough cotton, so untidy-looking even when perfectly clean, as well as the fact that they were about to undergo surgery, that set these women apart, deprived them of their womanliness and their feminine charm. Не только их операционная судьба, но ещё эти серые бумазейные обтрепавшиеся халаты, неопрятные на вид, даже когда они были вполне чисты, отъединяли, отрывали женщин от их женской доли и женского обаяния.
The dressing-gowns had no cut whatever. They were all enormous, so that any woman, however fat, could easily wrap one around her. The drooping sleeves looked like wide, shapeless chimney-stacks. Покрой халатов был никакой: они были все просторны так, чтобы любая толстая женщина могла в любой запахнуться, и рукава шли бесформенными широкими трубами.
The men's pink-and-white striped jackets were much neater, but the women never got dresses, only those dressing-gowns without buttons or button-holes. Бело-розовые полосатые курточки мужчин были гораздо аккуратнее, женщинам же не выдавали платья, а только - эти халаты, лишённые петель и пуговиц.
Some of them shortened the dressing-gowns, others lengthened them. They all had the same way of tightening the cotton belt to hide their nightdresses and of holding the flaps across their breasts. Одни подшивали их, другие - удлиняли, все однообразно затягивали бумазейные пояса, чтоб не обнажать сорочек и так же однообразно стягивали рукою полы на груди.
No woman suffering from disease and in such a drab dressing-gown had a chance of gladdening anyone's eye, and they all knew it. Угнетённая болезнью и убогая в таком халате, женщина не могла обрадовать ничьего взгляда и понимала это.
In the men's ward everyone except Rusanov waited for the rounds quietly and without much movement. А в мужской палате все, кроме Русанова, ждали обхода спокойно, малоподвижно.
An old Uzbek called Mursalimov, a collective-farm watchman, was lying stretched out on his back on his neatly-made bed. As usual, he wore his battered old skull-cap. Старый узбек, колхозный сторож Мурсалимов, лежал вытянувшись на спине поверх застеленной постели, как всегда в своей вытертой-перевытертой тюбетейке.
He must have been glad about one thing: his cough was not tearing him to pieces. Он уж тому, должно быть, рад был, что кашель его не рвал.
He had folded his hands across his suffocating chest and was staring at one spot on the ceiling. Он сложил руки на задышливой груди и смотрел в одну точку потолка.
The dark-bronze skin of his skull-like head was tightly stretched. The small bones of his nose, the jaw-bone and the sharp chin-bone behind his pointed beard were all clearly visible. Его тёмно-бронзовая кожа обтягивала почти череп: видны были реберки носовой кости, скулы, острая подбородочная кость за клинышком бородки.
His ears had thinned and become no more than flat pieces of cartilage. Уши его утончились и были совсем плоские хрящики.
He only had to dry up a bit more and turn a little blacker and he'd be a mummy. Ему уже немного оставалось досохнуть и дотемнеть до мумии.
Next to him Egenberdiev, a middle-aged Kazakh shepherd, was not lying but sitting on his bed, legs crossed as though he was sitting on a rug at home. Рядом с ним средолетний казах чабан Егенбердиев на своей кровати не лежал, а сидел, поджав ноги накрест, будто дома у себя на кошме.
With the palms of his large, powerful hands he held his big, round knees. His taut, tough body was so tightly knit that if he sometimes swayed a little in spite of his immobility, it was like the swaying of a tower or a factory chimney. Ладонями больших сильных рук он держался за круглые большие колени - и так жёстко сцеплено было его тугое ядрёное тело, что если он и чуть покачивался иногда в своей неподвижности, то лишь как заводская труба или башня.
His back and shoulders stretched the pink and white jacket tight, and the cuffs on his muscular forearms were on the point of tearing. Его плечи и спина распирали курточку, и манжеты её едва не рвались на мускулистых предлокотьях.
The small ulcer on his lip, the reason for his entering hospital, had been turned by the rays into a large, crimson scab that obstructed his mouth and made it hard for him to eat and drink. Небольшая язвочка на губе, с которой он приехал в эту больницу, здесь под трубками обратилась в большой тёмно-багровый струп, который заслонял ему рот и мешал есть и пить.
But he did not toss about, fidget or shout. He would eat everything on his plate steadily and without fail and then sit like that for hours quite peacefully, gazing into space. Но он не метался, не суетился, не кричал, а мерно и дочиста выедал из тарелок и вот так спокойно часами мог сидеть, смотря никуда.
Further down, in the bed by the door, sixteen-year-old Dyoma had his bad leg stretched out. He was continually stroking and lightly massaging the gnawing spot on his shin, his other leg folded up kitten-style, just reading, not noticing a thing. Дальше, на придверной койке, шестнадцатилетний Дёма вытянул больную ногу по кровати и всё время чуть поглаживал, массировал грызущее место голени ладонью. А другую ногу он поджал, как котёнок, и читал, ничего не замечая.
In fact, he read the whole time he was not sleeping or undergoing treatment. Он вообще читал всё то время, что не спал и не проходил процедур.
In the laboratory where they did all the analyses the senior lab-assistant had a cupboard full of books. Dyoma was allowed to go there and change his books for himself without waiting for them to be changed for the whole ward. В лаборатории, где делались все анализы, у старшей лаборантки был шкаф с книгами, и уже Дёма туда был допущен и менял себе книги сам, не дожидаясь, пока обменят всей палате.
Now he was reading a thick magazine with a bluish cover, [Footnote: Novy Mir, the famous 'liberal' monthly, in which the author's works are normally published. He deliberately does not name it although its identity would be quite clear to any educated Russian. (Translators' note)], not a new one but a tattered, faded copy. There were no new ones in the lab-girl's cupboard. Сейчас он читал журнал в синеватой обложке, но не новый, а потрёпанный и выгоревший на солнце - новых не было в шкафу лаборантки.
Proshka too had made his bed properly without hollows or wrinkles and was sitting quietly and patiently with his feet on the floor like a man in the best of health. И Прошка, добросовестно, без морщин и ямок застлав свою койку, сидел чинно, терпеливо, спустив ноги на пол, как вполне здоровый человек.
In fact he was quite healthy. He had nothing to complain about in the ward. He had no external sign of disease, and there was a healthy tan on his cheeks. A smooth lock of hair lay across his forehead. Он и был вполне здоров - в палате ни на что не жаловался, не имел никакого наружного поражения, щёки были налиты здоровою смуглостью, а по лбу - выложен гладкий чубчик.
He was a fit young man, fit enough even to go dancing. Парень он был хоть куда, хоть на танцы.
Next to him Ahmadjan had found no one to play with, so he had placed a chess-board diagonally across his blanket and was playing draughts against himself. Рядом с ним Ахмаджан, не найдя с кем играть, положил на одеяло шашечную доску углом и играл сам с собой в уголки.
Yefrem, his bandage encasing him like a suit of armour, his head immobilized, was no longer stomping along the corridor spreading gloom. Instead he had propped himself up with two pillows and was completely absorbed in the book which Kostoglotov had forced upon him the day before. Ефрем в своей бинтовой как броневой обмотке, с некрутящейся головой, не топал по проходу, не нагонял тоски, а подмостясь двумя подушками повыше, без отрыву читал книгу, навязанную ему вчера Костоглотовым.
He was turning over its pages so slowly one might have thought he was dozing over it. Правда, страницы он переворачивал так редко, что можно было подумать - дремлет с книгой.
Azovkin was suffering exactly as he had been the day before. А Азовкин все так же мучился, как и вчера.
Quite probably he had not slept at all. Он может быть и совсем не спал.
His things were scattered over the window-sill and the bedside-table, and his bed was all rumpled. По подоконнику и тумбочке были разбросаны его вещи, постель вся сбита.
His forehead and temples were covered in perspiration, and his yellow face reflected the pain writhing inside him. Лоб и виски его пробивала испарина, по жёлтому лицу переходили все те искорчины болей, которые он ощущал внутри.
Sometimes he stood on the floor, bent double, leaning his elbows against the bed. То он становился на пол, локтями упирался в кровать и стоял так, согнутый.
At other times he would seize his stomach in both hands and fold his whole body around them. То брался обеими руками за живот и складывался в животе.
For many days he had not even answered the questions people asked him. He had said nothing about himself. Он уже много дней в комнате не отвечал на вопросы, ничего о себе не говорил.
He had used his powers of speech only for begging extra medicine from the nurses and doctors. Речь он тратил только на выпрашивание лишних лекарств у сестёр и врачей.
When people came from home to visit him, he would send them out to buy more of the medicines he had seen in the hospital. И когда приходили к нему на свидание домашние, он посылал их покупать ещё этих лекарств, какие видел здесь.
Outside it was a gloomy, still, colourless day. За окном был пасмурный, безветренный, бесцветный день.
Kostoglotov came back from his morning X-ray and without asking Pavel Nikolayevich opened a small window above his head. The air he let in was damp but not cold. Костоглотов, вернувшись с утреннего рентгена и не спросясь Павла Николаевича, отворил над собой форточку, и оттуда тянуло сыроватым, правда не холодным.
Pavel Nikolayevich was afraid of his tumour catching cold. He wrapped up his neck and sat down by the wall. Опасаясь простудить опухоль, Павел Николаевич обмотал шею и отсел к стене.
How dumb they all were, how submissive, wooden almost! Какие-то тупые все, покорные, полубрёвна!
Except for Azovkin nobody really looked as if he was suffering. They were not really worthy of recovery. Кроме Азовкина здесь, видимо, никто не страдает по-настоящему.
It must have been Gorky who said the only people worthy of freedom are those prepared to go out and fight for it every day. Как сказал, кажется, Г орький, только тот достоин свободы, кто за неё идёт на бой. Так - и выздоровления.
As for Pavel Nikolayevich, already that morning he had taken certain resolute steps. Павел-то Николаевич уже предпринял утром решительные шаги.
As soon as the registrar's office was open he had telephoned home and told his wife what he had decided during the night: applications were to be made through all possible channels; he must be transferred to Moscow; he would not risk staying and dying in this place. Едва открылась регистратура, он пошёл позвонить домой и сообщил жене ночное решение: через все каналы добиваться направления в Москву, а здесь не рисковать, себя не губить.
Kapa knew how to get things done, she must already have set to work. Капа - пробивная, она уже действует.
Of course, it was sheer weakness - he shouldn't have been afraid of a tumour and stooped to taking a bed in a place like this. Конечно, это было малодушие: испугаться опухоли и лечь сюда.
Nobody would ever believe it, but it was a fact that since three o'clock yesterday afternoon no one had even come to feel whether the tumour had grown bigger. Ведь это только кому сказать - с трёх часов вчерашнего дня никто даже не пришёл пощупать -растёт ли его опухоль.
Nobody had given him any medicine. Assassins in white coats - that was well said. [Footnote: This was the standard expression applied to the accused in the 1953 'Doctors' Plot', Stalin's last great purge. (Translators' note).] Никто не дал лекарства.
They'd just hung up a temperature chart for idiots to look at. Повесили температурный листок для дураков.
The orderly hadn't even come in to make his bed. He had had to do it himself! My word, our medical institutions still need a great deal of smartening up! Не-ет, лечебные учреждения у нас ещё надо подтягивать и подтягивать.
At last the doctors appeared, but they still wouldn't enter the room. They stood over there for quite a while, on the other side of the door, round Sibgatov, who had bared his back and was showing it to them. (Meanwhile Kostaglotov had hidden his book under the mattress.) Наконец, появились врачи, - но опять не вошли в комнату: остановились там, за дверью, и изрядно постояли около Сибгатова. Он открывал спину и показывал им. (Тем временем Костоглотов спрятал свою книгу под матрас.)
Finally, though, they came into the ward: Dr Dontsova, Dr Gangart and a portly, grey-haired nurse with a note-book in her hand and a towel over her arm. Но вот вошли и в палату - доктор Донцова, доктор Гангарт и осанистая седая сестра с блокнотом в руках и полотенцем на локте.
The entry of several white coats all at once always brings with it a wave of attention, fear and hope; and the strength of these feelings grows with the whiteness of the gowns and caps and the sternness of the faces. Вход нескольких сразу белых халатов вызывает всегда прилив внимания, страха и надежды - и тем сильней все три чувства, чем белее халаты и шапочки, чем строже лица.
The sternness and most solemn of all was that of the nurse Olympiada Vladislavovna. For her the morning rounds were like divine service for a deacon. Тут строже и торжественней всех держалась сестра, Олимпиада Владиславовна: для неё обход был как для дьякона богослужение.
She was a nurse for whom the doctors were of a higher order than ordinary people. She knew that doctors understood everything, never made mistakes and never gave wrong instructions. Это была та сестра, для которой врачи - выше простых людей, которая знает, что врачи всё понимают, никогда не ошибаются, не дают неверных назначений.
She jotted down every instruction in her note-book with a sensation almost of joy - something the young nurses no longer had. И всякое назначение она вписывает в свой блокнот с ощущением почти счастья, как молодые сёстры уже не делают.
But even after they were in the ward, the doctors made no undue haste towards Rusanov's bed! Однако, и войдя в палату, врачи не поспешили к койке Русанова!
Ludmila Afanasyevna, a heavy woman with simple, heavy features, her hair already ashen but well trimmed and waved, said a quiet general' good morning' and then stopped by the first bed, by Dyoma. She peered at him searchingly. Людмила Афанасьевна - крупная женщина с простыми крупными чертами лица, с уже пепелистыми, но стрижеными и подвитыми волосами, сказала общее негромкое "здравствуйте", и у первой же койки, около Дёмы, остановилась, изучающе глядя на него.
'What are you reading, Dyoma?' (Can't she think of anything more intelligent to say? - Что читаешь, Дёма? (Не могла найти вопроса поумней!
She's meant to be on duty!) Dyoma did not name the title. He did what many people do, turned over the magazine with the faded blue cover and showed it to her. В служебное время!) По привычке многих, Дёма не назвал, а вывернул и показал голубоватую поблекшую обложку журнала.
Dontsova narrowed her eyes. Донцова сощурилась.
'Oh, it's such an old one, it's two years old. - Ой, старый какой, позапрошлого года.
Why?' Зачем?
'There's an interesting article,' said Dyoma with a significant air. - Здесь - статья интересная, - значительно сказал Дёма.
'What about?' - О чём же?
'About sincerity!' he replied, even more emphatically.' - Об искренности! - ещё выразительней ответил он.
It says literature without sincerity - О том, что литература без искренности...
'He was lowering his bad leg on to the floor, but Ludmila Afanasyevna quickly checked him. Он спускал больную ногу на пол, но Людмила Афанасьевна быстро его предупредила:
'Don't do that. - Не надо!
Roll up your pyjamas.' Закати.
He rolled up his trouser leg, and she sat down on the edge of his bed. Carefully, using just two or three fingers, she began to probe gently round the affected part. Он закатил штанину, она присела на его кровать и осторожно издали, несколькими пальцами стала прощупывать ногу.
Vera Kornilyevna leant against the foot of the bed behind her, looked over her shoulder and said quietly, Вера Корнильевна, позади неё опершись о кроватную спинку и глядя ей через плечо, сказала негромко:
'Fifteen sessions, three thousand "rads'V - Пятнадцать сеансов, три тысячи "эр".
' Does it hurt there?' - Здесь больно?
'Yes it does.' - Больно.
'And here?' - А здесь?
'It hurts further up too.' - Ещё и дальше больно.
'Well, why didn't you say so? - А почему ж молчишь?
Don't be such a hero, Tell me when it starts to hurt.' Герой какой! Ты мне говори, откуда больно.
She slowly felt around the edges. Она медленно выщупывала границы.
'Does it hurt without being touched? - А само болит?
At night?' Ночью?
Dyoma's face was smooth. There was still not a single hair on it. На чистом Дёмином лице ещё не росло ни волоска.
But its permanently tense expression made him look much more grown-up than he was. Но постоянно-напряжённое выражение очень взрослило его.
'It nags me day and night.' - И день и ночь грызёт.
Ludmila Afanasyevna and Gangart exchanged glances. Людмила Афанасьевна переглянулась с Гангарт.
'But have you noticed if it hurts more or less since you've been here?' - Ну всё-таки, как ты замечаешь - за это время стало сильней грызть или слабей?
'I don't know! - Не знаю.
Maybe it's a bit better. Может, немного полегче.
Maybe I'm just imagining things.' А может - кажется.
'Blood-count?' Ludmila Afanasyevna asked. Gangart handed her the case history. - Кровь, - попросила Людмила Афанасьевна, и Гангарт уже протягивала ей историю болезни.
Ludmila Afanasyevna flipped through it, then looked at the boy. Людмила Афанасьевна почитала, посмотрела на мальчика.
'How's your appetite?' - Аппетит есть?
'I've always liked eating,' Dyoma repliedgrandly. - Я всю жизнь ем с удовольствием, - ответил Дёма с важностью.
'He's on a special diet now,' broke in Vera Kornilyevna in her lilting voice, kind-heartedly, like a nanny. She smiled at Dyoma, and he smiled back. - Он стал у нас получать дополнительное, -голосом няни нараспев ласково вставила Вера Корнильевна и улыбнулась Дёме. И он ей.
'Transfusion?' Gangart asked Dontsova the question quickly and quietly. She took back the case history. - Трансфузия? - тут же тихо отрывисто спросила Гангарт у Донцовой, беря назад историю болезни.
'Yes. -Да.
Well, what do you think, Dyoma?' Так что ж, Дёма?
Ludmila Afanasyevna gave him another searching look. - Людмила Афанасьевна изучающе смотрела на него опять.
' Shall we go on with the X-rays?' - Рентген продолжим?
'Of course we go on.' - Конечно, продолжим! - осветился мальчик.
The boy's face lit up and he looked at her gratefully. И благодарно смотрел на неё.
He thought that the X-rays were to be instead of an operation, that that was what Dontsova had meant. (What she had really meant was that before operating on bone sarcoma, its activity has to be suppressed by irradiation to prevent the formation of secondaries.) Он так понимал, что это - вместо операции. И ему казалось, что Донцова тоже так понимает. (А Донцова-то понимала, что прежде чем оперировать саркому кости, надо подавить её активность рентгеном и тем предотвратить метастазы.)
Egenberdiev had been getting himself ready for some time. He kept a sharp look-out, and as soon as Ludmila Afanasyevna got up from the next bed he stood bolt upright in the passageway, puffed up his chest and towered soldier-like above her. Егенбердиев уже давно приготовился, насторожился и, как только Людмила Афанасьевна встала с соседней койки, поднялся в рост в проходе, выпятил грудь и стоял по-солдатски.
Dontsova gave him a smile, leaned towards his lip and inspected the scab. Донцова улыбнулась ему, приблизилась к его губе и рассматривала струп.
Gangart was quietly reading out figures to her. Гангарт тихо читала ей цифры.
'Yes, very good)' she said encouragingly, louder than necessary, as people do when speaking to someone whose native tongue is different from their own. -Ну! Очень хорошо! - громче, чем надо, как всегда говорят с иноязычными, ободряла Людмила Афанасьевна.
' You're making good progress, Egenberdiev! - Всё идёт хорошо, Егенбердиев!
You'll soon be going home.' Скоро домой пойдёшь!
Ahmadjan knew what he was supposed to do. He had to translate what she said into Uzbek. (He and Egenberdiev understood one another, although each thought the other was murdering the language.) [Footnote: Ahmadjan is an Uzbek while Egenberdiev is a Kazakh. They speak different Turkic dialects. (Translators' note)]. Ахмаджан, уже зная свои обязанности, перевёл по-узбекски (они с Егенбердиевым понимали друг друга, хотя каждому язык другого казался искажённым).
Egenberdiev gazed at Ludmila Afanasyevna. His eyes showed hope and trust, delight even, the delight with which simple souls regard genuinely educated, genuinely useful people. Егенбердиев с надеждой, с доверием и даже восторженно уставился в Людмилу Афанасьевну -с тем восторгом, с которым эти простые души относятся к подлинно образованным и подлинно полезным людям.
Nevertheless he raised his hand to the scab and said something. Но всё же провёл рукой около своего струпа и спросил.
'But it's become larger? It's grown?' Ahmadjan translated. - А стало - больше? раздулось? - перевёл Ахмаджан.
'It will all fall off. - Это всё отвалится!
That's what's meant to happen.' Dontsova was articulating the words particularly loudly. Так быть должно! - усиленно громко вговаривала ему Донцова.
' It will all fall away! - Все отвалится!
Three months' rest at home, and then you'll come back to us!' Отдохнёшь три месяца дома - и опять к нам!
She went across to the old man Mursalimov, who was already sitting with his feet hanging down. He tried to get up to meet her, but she stopped him and sat down next to him. Она перешла к старику Мурсалимову. Он уже сидел, спустив ноги, и сделал попытку встать навстречу ей, но она удержала его и села рядом.
The emaciated, bronze-skinned old man looked at her with the same faith in her omnipotence. С той же верой в её всемогущество смотрел на неё и этот высохший бронзовый старик.
Through Ahmadjan she asked about his cough and told him to lift up his shirt. She felt his chest lightly where it hurt and knocked on it with her fingers over her other hand, meanwhile listening to Vera Kornilyevna telling her about the number of sessions, the bloodcount and the injections. Then she silently examined the case history herself. Она через Ахмаджана спрашивала его о кашле и велела закатить рубашку, подавливала грудь, где ему больно, и выстукивала рукою через другую руку, тут же слушала Веру Корнильевну о числе сеансов, крови, уколах, и молча сама смотрела в историю болезни.
Once upon a time every organ had been necessary, everything in its place inside a healthy body. But now it all seemed to be superfluous, knots of muscle and angles of bone protruding from under the skin. Когда-то было всё нужное, всё на месте в здоровом теле, а сейчас всё было лишнее и выпирало - какие-то узлы, углы...
Dontsova prescribed some new injections. Then she asked him to point out among the bottles on his bedside table which pills he was taking. Донцова назначила ему ещё другие уколы и попросила показать из тумбочки таблетки, какие он пьёт.
Mursalimov picked up an empty bottle of multi-vitamins. 'When did you buy these?' Dontsova inquired. Мурсалимов вынул пустой флакон из-под поливитаминов. "Когда купил?" - спрашивала Донцова.
Ahmadjan translated: two days ago.'Well, where are the pills?' He'd taken them all. Ахмаджан перевёл: третьего дня. - "А где же таблетки?" - Выпил.
'What do you mean, you've taken them all?' Dontsova was flabbergasted. - Как выпил?? - изумилась Донцова.
' All at once?' - Сразу все?
'No. Two different times,' Ahmadjan relayedto her. - Нет, за два раза, - перевёл Ахмаджан.
The doctors, the nurses, the Russian patients and Ahmadjan all burst out laughing. Mursalimov bared bis teeth - he had not yet understood. Расхохотались врачи, сестра, русские больные, Ахмаджан, и сам Мурсалимов приоткрыл зубы, ещё не понимая.
Only Pavel Nikolayevich was filled with indignation at their senseless, untimely, criminal laughter. И только Павла Николаевича их бессмысленный, несвоевременный смех наполнял негодованием.
Well, he'd soon sober them up! Ну, сейчас он их отрезвит!
He had been debating which pose to use to confront the doctors, and had decided his point could be best made in a semi-reclining position, with his legs drawn up under him. Он выбирал позу, как лучше встретить врачей, и решил, что полулёжа больше подчеркнёт.
'It's all right. It doesn't matter!' Dontsova reassured Mursalimov. - Ничего, ничего! - одобрила Донцова Мурсалимова.
She prescribed some more vitamin C, wiped her hands on the towel so fervently proffered to her by one of the nurses and turned with a look of concern on her face towards the next bed. И назначив ему ещё витамин "С", обтерев руки о полотенце, истово подставленное сестрой, с озабоченностью повернулась перейти к следующей койке.
Now, as she stood close to the window and facing it, one could see her unhealthy, greyish complexion. There was a very tired, almost sickly, expression on her face. Теперь, обращённая к окну и близко к нему, она сама выказывала нездоровый сероватый цвет лица и глубоко-усталое, едва ли не больное выражение.
Sitting up sternly in bed, bald, in his skull-cap and glasses, Pavel Nikolayevich looked rather like a school-teacher, not any old school-teacher but a distinguished one who had brought up hundreds of pupils. Лысый, в тюбетейке и в очках, строго сидящий в постели, Павел Николаевич почему-то напоминал учителя, да не какого-нибудь, а заслуженного, вырастившего сотни учеников.
He waited until Ludmila Afanasyevna was quite close to his bed, then he adjusted his glasses and declared, Он дождался, когда Людмила Афанасьевна подошла к его кровати, поправил очки и объявил:
'Comrade Dontsova, I shall be forced to inform the Ministry of Health of the way things are conducted in this clinic. - Так, товарищ Донцова. Я вынужден буду говорить в Минздраве о порядках в этой клинике.
And I shall have to telephone Comrade Ostapenko.' И звонить товарищу Остапенко.
She did not tremble or go pale, but perhaps her complexion became a little more pasty. Она не вздрогнула, не побледнела, может быть землистее стал цвет её лица.
She made a strange movement with her shoulders, a circular movement as though her shoulders were tired and longed to be rid of the harness which held them. Она сделала странное одновременное движение плечами - круговое, будто плечи устали от лямок и нельзя было дать им свободу.
'If you have good contacts in the Ministry of Health,' she agreed with him at once, 'and if you're in a position to telephone Comrade Ostapenko, I can think of several more things you might add. Shall I tell you what they are?' - Если вы имеете лёгкий доступ в Минздрав, -сразу согласилась она, - и даже можете звонить товарищу Остапенко, я добавлю вам материала, хотите?
'There is nothing that needs to be added. - Да уж добавлять некуда!
Your display of indifference is quite enough as it is. Такое равнодушие, как у вас, ни в какие ворота не лезет!
I have been in here for eighteen hours, and nobody is giving me treatment. Я восемнадцать часов здесь! - а меня никто не лечит!
And I am a...' (There was nothing more he could say to her. А между тем я... (Не мог он ей больше высказать!
Surely she could supply the rest herself!) Сама должна была понимать!)
Everyone in the room was silent, staring at Rusanov. Все в комнате молчали и смотрели на Русанова.
It was Gangart who was shocked, not Dontsova. Her lips tightened into a thin line. She frowned and knit her brows, as if she had seen something irrevocable take place and been powerless to avert it. Кто принял удар, так это не Донцова, а Г ангарт -она сжала губы в ниточку и схмурилась, и лоб стянула, как будто непоправимое видела и не могла остановить.
Dontsova, her large frame towering over the seated Rusanov, did not even permit herself a frown. She made another circular movement of her shoulders and said in a quiet, conciliatory tone, А Донцова, нависая над сидящим Русановым, крупная, не дала себе воли даже нахмуриться, только плечами ещё раз кругоподобно провела и сказала уступчиво, тихо:
' That's why I'm here - to give you treatment.' - Вот я пришла вас лечить.
'No. It's too late now.' Pavel Nikolayevich cut her short. - Нет, уж теперь поздно! - обрезал Павел Николаевич.
'I've seen quite enough of the way things are done here, and I'm leaving. - Я насмотрелся здешних порядков - и ухожу отсюда.
No one shows the slightest interest, nobody bothers to make a diagnosis!' Никто не интересуется, никто диагноза не ставит!
There was an unintended tremble in his voice: he was really offended. Его голос непредусмотренно дрогнул. Потому что действительно было обидно.
'You've had your diagnosis,' Dontsova said slowly, both hands gripping the foot of his bed, 'and there's nowhere else for you to go. No other hospital in the Republic will take patients with your particular illness.' - Диагноз вам поставлен, - размеренно сказала Донцова, обеими руками держась за спинку его кровати. - И вам некуда идти больше, с этой болезнью в нашей республике вас нигде больше не возьмутся лечить.
'But you told me I don't have cancer!... - Но ведь вы сказали - у меня не рак?!..
What is the diagnosis?' Тогда объявите диагноз!
'Generally speaking, we don't have to tell our patients what's wrong with them, but if it will make you feel any better, very well - it's lymphoma.' - Вообще мы не обязаны называть больным их болезнь. Но если это облегчит ваше состояние, извольте: лимфогранулематоз.
' You mean it's not cancer?' -Так значит, не рак!!
' Of course it's not.' - Конечно, нет.
Her face and voice bore no trace of the bitterness that naturally comes from a quarrel, for she could see clearly enough the fist-sized tumour under his jaw. - Даже естественного озлобления от спора не было в её лице и голосе. Ведь она видела его опухоль в кулак под челюстью.
Who could she feel bitter against? The tumour? На кого ж было сердиться? - на опухоль?
'Nobody forced you to come here. - Вас никто не неволил ложиться к нам.
You can discharge yourself whenever you like. Вы можете выписаться хоть сейчас.
But remember...' She hesitated. Но помните... - Она поколебалась.
'People don't only die of cancer.' It was a friendly warning. Она примирительно предупредила его: - Умирают ведь не только от рака.
'What's this? Are you trying to frighten me?' Pavel Nikolayevich exclaimed. -Вы что - запугать меня хотите?! - вскрикнул Павел Николаевич.
'Why are you doing it? - Зачем вы меня пугаете?
That's against the rules of professional etiquette.' He was still rattling away as hard as he could, but at the word 'die' everything had suddenly frozen inside him. Это не методически! - ещё бойко резал он, но при слове "умирают" все охолодело у него внутри.
His voice was noticeably softer when he added, 'You... you mean my condition is all that dangerous?' Уже мягче он спросил: - Вы что, хотите сказать, что со мной так опасно?
'Of course it will be if you keep moving from one hospital to another. - Если вы будете переезжать из клиники в клинику - конечно.
Take off your scarf. Снимите-ка шарфик.
Stand up please.' Встаньте, пожалуйста.
He took off his scarf and stood up on thefloor. Он снял шарфик и стал на пол.
Gently Dontsova began to feel the tumour and then the healthy side of the neck, comparing the two. Донцова начала бережно ощупывать его опухоль, потом и здоровую половину шеи, сравнивая.
She asked him to move his head back as far as it would go. (It wouldn't go very far. The tumour immediately began to pull it back.) Next he had to bend it forward as far as possible, then twist it to the left and the right. Попросила его сколько можно запрокинуть голову назад (не так-то далеко она и запрокинулась, сразу потянула опухоль), сколько можно наклонить вперёд, повернуть налево и направо.
So that was it! His head had apparently already lost practically all its freedom of movement, that amazing effortless freedom which when we possess it goes completely unnoticed. Вот оно как! - голова его, оказывается, уже почти не имела свободы движения - той лёгкой изумительной свободы, которую мы не замечаем, обладая ею.
'Take off your jacket, please.' - Куртку снимите, пожалуйста.
His green-and-brown pyjama jacket had large buttons and was the right size. No one would have thought it could be difficult to take off. But when he stretched his arms it pulled at his neck, and Pavel Nikolayevich groaned. Куртка его зелёно-коричневой пижамы расстёгивалась крупными пуговицами и не была тесна, и кажется бы не трудно было её снять, но при вытягивании рук отдалось в шее, и Павел Николаевич простонал.
The situation was serious! О, как далеко зашло дело!
The impressive, grey-haired nurse helped him untangle himself from the sleeves. Седая осанистая сестра помогла ему выпутаться из рукавов.
'Do your armpits hurt?' Dontsova asked. - Под мышками вам не больно? - спрашивала Донцова.
'Does anything bother you?' - Ничто не мешает?
'Why, might it spread down there as well?' Rusanov's voice had now dropped and was even quieter than Ludmila Afanasyevna's - А что, и там может заболеть? - голос Русанова совсем упал и был ещё тише теперь, чем у Людмилы Афанасьевны.
'Stretch your arms out sideways.' Concentrating and pressing hard, she began to feel his armpits. - Поднимите руки в стороны! - и сосредоточенно, остро давя, щупала у него под мышками.
'What sort of treatment will it be?' Pavel Nikolayevich asked. - А в чём будет лечение?- спросил Павел Николаевич.
'Injections. I told you.' - Я вам говорила: в уколах.
'Where? - Куда?
Right into the tumour?' Прямо в опухоль?
'No. Intravenously.' - Нет, внутривенно.
'How often?' - И часто?
'Three times a week. -Три раза в неделю.
You can get dressed now.' Одевайтесь.
'And an operation is... impossible?' - А операция - невозможна?
(Behind the question lay an overriding fear -of being stretched out on the operating table. (Он спрашивал - "невозможна?", но больше всего боялся именно лечь на стол.
Like all patients he preferred any other long-term treatment.) Как всякий больной, он предпочитал любое другое долгое лечение).
'An operation would be pointless.' - Операция бессмысленна.
She was wiping her hands on the towel the nurse held out to her. - Она вытирала руки о подставленное полотенце.
I'm very glad to hear it, Pavel Nikolayevich thought to himself. И хорошо, что бессмысленна! Павел Николаевич соображал.
Nevertheless he would have to consult Kapa. Всё-таки надо посоветоваться с Капой.
Using personal influence in a roundabout way was never very easy. Обходные хлопоты тоже не просты.
In reality the influence he had was not as much as he might have wished for, or as great as he was now pretending it was. Влияния-то нет у него такого, как хотелось бы, как он здесь держался.
It was not at all an easy thing to telephone Comrade Ostapenko. И позвонить товарищу Остапенко совсем не было просто.
'All right, I'll think about it. - Ну хорошо, я подумаю.
Then we'll decide tomorrow?' Тогда завтра решим?
'No,' said Dontsova mercilessly, 'you must decide today. - Нет, - неумолимо приговорила Донцова. -Только сегодня.
We can't give any injections tomorrow, it's Saturday.' Завтра мы укола делать не можем, завтра суббота.
More rules! Опять правила!
Doesn't she realize rules are made to be broken? Как будто не для того пишутся правила, чтоб их ломать!
' Why on earth can't I have injections on Saturday?' - Почему это вдруг в субботу нельзя?
'Because we have to follow your reactions very carefully, both on the day of the injection and the day after. - А потому что за вашей реакцией надо хорошо следить - в день укола и в следующий.
And we can't do that on a Sunday.' А в воскресенье это невозможно.
'So you mean... it's a serious injection?' -Так что, такой серьёзный укол?..
Ludmila Afanasyevna did not answer. Людмила Афанасьевна не отвечала.
She had already moved to Kostoglotov's bed. Она уже перешла к Костоглотову.
'Couldn't we wait till Monday...?' - Ну, а если до понедельника?..
'Comrade Rusanov! - Товарищ Русанов!
You accused us of waiting eighteen hours before treating you. Вы упрекнули, что восемнадцать часов вас не лечат.
How can you now suggest waiting seventy-two?' (She had already won the battle. Her steamroller was crushing him; there was nothing he could do.) 'Either we take you in for treatment or we don't. Как же вы соглашаетесь на семьдесят два? - (Она уже победила, уже давила его колёсами, и он ничего не мог!..) - Мы или берём вас на лечение или не берём.
If it's yes, you will have your first injection at eleven o'clock this morning. Если да, то сегодня в одиннадцать часов дня вы получите первый укол.
If it's no, then you must sign to the effect that you refuse to accept our treatment and I'll have you discharged today. Если нет - вы распишетесь, что отказываетесь от нашего лечения, и сегодня же я вас выпишу.
But we certainly don't have the right to keep you here for three days without doing anything. А три дня ждать в бездействии мы не имеем права.
While I'm finishing my rounds in this room, please think it over and tell me what you've decided.' Пока я кончу обход в этой комнате - продумайте и скажите.
Rusanov buried his face in his hands. Русанов закрыл лицо руками.
Gangart, her white coat fitting tightly right up to her neck, walked silently past him. Г ангарт, глухо затянутая халатом почти под горло, беззвучно миновала его.
Olympiada Vladislavovna followed like a ship in full sail. И Олимпиада Владиславовна проплыла мимо, как корабль.
Dontsova, weary of the argument, hoped to be cheered up at the next bed. Донцова устала от спора и надеялась у следующей кровати порадоваться. И она и Гангарт уже заранее чуть улыбались.
'Well, Kostoglotov, what do you have to say?' - Ну, Костоглотов, а что скажете вы?
Kostoglotov smoothed down a few of his tufts of hair and answered in the loud, confident voice of a healthy man, Костоглотов, немного пригладивший вихры, ответил громко, уверенно, голосом здорового человека:
'I feel fine, Ludmila Afanasyevna. - Великолепно, Людмила Афанасьевна!
Couldn't be better!' Лучше не надо!
The doctors exchanged glances. Врачи переглянулись.
Vera Kornilyevna's lips were smiling faintly, but her eyes - they were fairly laughing with joy. У Веры Корнильевны губы лишь чуть улыбались, а зато глаза - просто смеялись от радости.
'Well, all right.' Dontsova sat down on hisbed. - Ну всё-таки, - Донцова присела на его кровать.
'Describe it in words. How do you feel? - Опишите словами - что вы чувствуете?
What's the difference since you've been here?' Что за это время изменилось?
'With pleasure.' Kostoglotov was only toowilling. - Пожалуйста! - охотно взялся Костоглотов.
'The pain started to go down after the second session. After the fourth it had gone completely and my temperature went down too. - Боли у меня ослабились после второго сеанса, совсем исчезли после четвёртого. Тогда же упала и температура.
I'm sleeping very well now, ten hours a night, in any position, and it doesn't hurt. Сплю я сейчас великолепно, по десять часов, в любом положении - и не болит.
Before, I couldn't find a single comfortable position. А раньше я такого положения найти не мог.
I used not to want to look at food, and now I finish everything and ask for second helpings. На еду я смотреть не хотел, а сейчас все подбираю и ещё добавки прошу.
And it doesn't hurt.' И не болит.
'And it doesn't hurt?' Gangart burst out laughing. -И не болит? - рассмеялась Гангарт.
'And they give you the second helpings?' Dontsova was laughing too. -А - дают? - смеялась Донцова.
'Sometimes. - Иногда.
But what else is there to say? My whole attitude to the world has changed. Да вообще о чём говорить? - у меня просто изменилось мироощущение.
When I arrived I was a dead man. Now I'm alive.' Я приехал вполне мертвец, а сейчас я живой.
'No vomiting?' - И тошноты не бывает?
'No.' - Нет.
Dontsova and Gangart looked at Kostoglotov and beamed, just as a teacher looks at a star pupil and takes more pride in a question excellently answered than in his own knowledge and experience. Донцова и Гангарт смотрели на Костоглотова и сияли - так, как смотрит учитель на выдающегося отличника: больше гордясь его великолепным ответом, чем собственными знаниями и опытом.
Teachers become attached to such pupils. Такой ученик вызывает к себе привязанность.
'Can you feel the tumour?' - А опухоль ощущаете?
'It doesn't bother me any more.' - Она мне уже теперь не мешает.
'But can you feel it?' - Но ощущаете?
'Well, when I lie down I can feel something heavy, almost as if it's rolling around. - Ну, когда вот ложусь - чувствую лишнюю тяжесть, вроде бы даже перекатывается.
But it doesn't bother me,' Kostoglotov insisted. Но не мешает! - настаивал Костоглотов.
'All right, lie down.' - Ну, лягте.
Kostoglotov went through his routine. (During the past month many doctors and medical students had examined his tumour in various hospitals. They used even to call in colleagues from other rooms to feel it. Everyone had been amazed by it.) He lifted his legs on to the bed, drew up his knees, lay on his back without a pillow and uncovered his stomach. Костоглотов привычным движением (его опухоль за последний месяц щупали в разных больницах многие врачи и даже практиканты, и звали из соседних кабинетов щупать, и все удивлялись) поднял ноги на койку, подтянул колени, лёг без подушки на спину и обнажил живот.
He could feel at once how this toad inside him, his companion through life, had dug itself deep in and was pressing against him. Он сразу почувствовал, как эта внутренняя жаба, спутница его жизни, прилегла там где-то глубоко и подавливала.
Ludmila Afanasyevna sat next to him. With gentle, circular movements her hand moved closer to the tumour. Людмила Афанасьевна сидела рядом и мягкими круговыми приближениями подбиралась к опухоли.
'Don't tense up, don't tense up,' she kept reminding him. He knew he shouldn't but he still kept tensing himself in instinctive defence, hindering the examination. - Не напрягайтесь, не напрягайтесь, - напоминала она, хотя и сам он знал, но непроизвольно напрягался в защиту и мешал щупать.
Finally, having persuaded his belly to relax trustingly, she felt, deep down behind the stomach, the edge of the tumour. Then she went on to feel all round it, gently at first, then more firmly, and then, a third time, more firmly still. Наконец, добившись мягкого доверчивого живота, она ясно ощутила в глубине, за желудком, край его опухоли и пошла по всему контуру сперва мягко, второй раз жёстче, третий - ещё жёстче.
Gangart was looking over her shoulder, and Kostoglotov was looking at Gangart. Гангарт смотрела через её плечо. И Костоглотов смотрел на Гангарт.
She was a very likeable person. Она очень располагала.
She wanted to be strict, but she couldn't - she got accustomed to her patients so quickly. Она хотела быть строгой - и не могла: быстро привыкала к больным.
She tried to be grown-up, but that didn't work either. There was something of the little girl about her. Она хотела быть взрослой и тоже не получалось: что-то было в ней девчёночье.
'I can feel it distinctly, the same as before,' Ludmila Afanasyevna announced. - Отчётливо пальпируется по-прежнему, -установила Людмила Афанасьевна.
' It's a little flatter, there's no doubt about that. - Стала площе, это безусловно.
It's settled a little further in and released the stomach. That's why it doesn't hurt him. Отошла вглубь, освободила желудок, и вот ему не больно.
It's softer. Помягчела.
But the circumference is almost the same. Но контур - почти тот же.
Will you take a look?' Вы - посмотрите?
'No, I don't think so. I do it every day. It's better to take a break from it. Blood-count -twenty-five. White cells - five eight hundred. Sedimentation... There, you can see for yourself...' - Да нет, я каждый день, надо с перерывами. РОЭ- двадцать пять, лейкоцитов - пять восемьсот, сегментных... Ну, посмотрите сами...
Rusanov raised his head from his hands and asked the nurse in a whisper,' The injections? Русанов поднял голову из рук и шёпотом спросил у сестры: -А - уколы?
Are they very painful?' Очень болезненно?
Kostoglotov was also making inquiries. Костоглотов тоже дознавался:
'Ludmila Afanasyevna, how many more sessions will I have?' - Людмила Афанасьевна! А сколько мне ещё сеансов?
'We can't decide that quite yet.' - Этого сейчас нельзя посчитать.
'No, but roughly? - Ну, всё-таки.
When do you think I'll be discharged?' Когда примерно вы меня выпишете?
'What?' - Что???
She raised her head from the case history. - Она подняла голову от истории болезни.
'What did you say?' - О чём вы меня спросили??
'When are you going to discharge me?' Kostoglotov repeated just as confidently. - Когда вы меня выпишете? - так же уверенно повторил Костоглотов.
He gripped his shins with his hands and assumed an independent air. Он обнял колени руками и имел независимый вид.
All trace of admiration for the star pupil had vanished from Dontsova's gaze. Никакого любования отличником не осталось во взгляде Донцовой.
He was now just a difficult patient whose face expressed deep-rooted stubbornness. Был трудный пациент с закоренело-упрямым выражением лица.
'I'm just beginning to treat you!' she cut himshort. - Я вас только начинаю лечить! - осадила она его.
' Starting from tomorrow. - Начинаю с завтрашнего дня.
Up to now we've only been setting our sights.' А это всё была лёгкая пристрелка.
But Kostoglotov would not give way. Но Костоглотов не пригнулся.
'Ludmila Afanasyevna, I'd like to explain something to you. - Людмила Афанасьевна, я хотел бы немного объясниться.
I realize I'm not cured yet, but I'm not aiming at a complete cure.' Я понимаю, что я ещё не излечен, но я не претендую на полное излечение.
Well, what a bunch of patients! Each one better than the next! Ну, выдались больные! - один лучше другого.
Ludmila Afanasyevna was frowning. This time she was angry. Людмила Афанасьевна насупилась, вот когда она сердилась:
'What on earth are you talking about? - Что вообще вы говорите?
Are you in your right mind?' Вы - нормальный человек или нет?
'Ludmila Afanasyevna.' Kostoglotov raised one large hand to wave aside any further accusations. 'Discussions about the sanity or insanity of contemporary man will take us far from the point.... I am really grateful to you for bringing me into this enjoyable state of health. - Людмила Афанасьевна, - спокойно отвёл Костоглотов большой рукой, - дискуссия о нормальности и ненормальности современного человека завела бы нас очень далеко... Я сердечно вам благодарен, что вы меня привели в такое приятное состояние.
Now I want to make use of it a little and live. Теперь я хочу в нём немножечко пожить.
But what will happen if I have further treatment... I do not know.' А что будет от дальнейшего лечения - я не знаю.
While he was speaking, Ludmila Afanasyevna's lower lip jutted with impatience and indignation. - По мере того, как он это говорил, у Людмилы Афанасьевны выворачивалась в нетерпении и возмущении нижняя губа.
Gangart's eyebrows had twitched: she was looking from one to the other, eager to intervene and to pacify. У Г ангарт задёргались брови, глаза её переходили с одного на другую, ей хотелось вмешаться и смягчить.
Olympiada Vladislavovna was gazing haughtily down at the rebel. Олимпиада Владиславовна смотрела на бунтаря надменно.
'In fact, I don't want to pay too high a price now for the hope of a life some time in the future. - Одним словом, я не хотел бы платить слишком большую цену сейчас за надежду пожить когда-нибудь.
I want to depend on the natural defences of the organism...' Я хочу положиться на защитные силы организма...
'You and your natural defences of the organism came crawling into this clinic on all fours.' Dontsova came back with a sharp rebuke. She got up from the bed. - Вы со своими защитными силами организма к нам в клинику на четвереньках приползли! - резко отповедала Донцова и поднялась с его кровати.
' You don't even understand the game you're playing. - Вы даже не понимаете, чем вы играете!
I won't even talk to you!' Я с вами и разговаривать не буду!
She waved her hand like a man and turned towards Azovkin. Kostoglotov lay there, his knees pulled up under the blanket. He looked implacable, like a black dog. Она взмахнула рукой по-мужски и отвернулась к Азовкину, но Костоглотов с подтянутыми по одеялу коленями смотрел непримиримо, как чёрный пёс:
'Ludmila Afanasyevna, I still want to discuss the matter with you. - А я, Людмила Афанасьевна, прошу вас поговорить!
You may be interested in this as an experiment, in seeing how it will end. But I want to live in peace, if only for a year. Вас, может быть, интересует эксперимент, чем это кончится, а мне хочется пожить покойно. Хоть годик.
That's all.' Вот и всё.
'Very well.' Dontsova threw the words over her shoulder. - Хорошо, - бросила Донцова через плечо.
' You'll be sent for.' - Вас вызовут.
She was now looking at Azovkin. She had not yet been able to switch the annoyance from her face or voice. Раздосадованная, она смотрела на Азовкина, ещё никак не переключаясь на новый голос и новое лицо.
Azovkin did not get up. Азовкин не вставал.
He just sat there holding his stomach, merely raising his head to greet the arrival of the doctors. Он сидел, держась за живот. Он поднял только голову навстречу врачам.
His lips did not form the whole of a mouth: each lip expressed its own separate suffering. Его губы не были сведены в один рот, а каждая губа выражала своё отдельное страдание.
In his eyes there was no emotion except entreaty, a plea for help to those who could not hear. В его глазах не было никакого чувства, кроме мольбы - мольбы к глухим о помощи.
'Well, Kolya, how are things?' - Ну, что, Коля? Ну как?
Ludmila Afanasyevna encircled his shoulders with her arms. - Людмила Афанасьевна обняла его с плеча на плечо.
'Ba-ad,' he answered very softly. When he spoke only his mouth moved: he tried not to expel any air from his chest, because the slightest jolt of the lungs was passed on towards the stomach and the tumour. - Пло-хо, - ответил он тихо, одним ртом, стараясь не выталкивать грудью воздух, потому что всякий толчок лёгкими сразу же отдавался к животу на опухоль.
Six months ago he had been striding along, a spade over his shoulder, at the head of a Young Communists' Sunday working party, singing at the top of his voice. Now he could not raise his voice above a whisper, even when talking about his pain. Полгода назад он шёл с лопатой через плечо во главе комсомольского воскресника и пел во всю глотку - а сейчас даже о боли своей не мог рассказать громче шёпота.
'All right, Kolya, let's think about this together.' Dontsova was speaking just as softly as he. - Ну, давай, Коля, вместе подумаем, - так же тихо говорила Донцова.
'Perhaps you're tired of the treatment. - Может быть, ты устал от лечения?
Perhaps you're fed up with being in hospital. Может быть, тебе больничная обстановка надоела?
Is that right?' Надоела?
'Yes...' -Да...
'This is your home town. -Ты ведь здешний.
Perhaps a rest at home would do you good. Может, дома отдохнёшь?
Would you like that? Хочешь?..
We can discharge you for a month, or six weeks.' Выпишем тебя на месяц-на полтора?
'After that you'd... take me in again?' - А потом... примете?..
'Of course we'll take you in. - Ну, конечно, примем.
You're one of us now. Ты ж теперь наш.
It'll give you a rest from the injections. Отдохнёшь от уколов.
Instead you can buy medicine from the chemist and put it under your tongue three times a day.' Вместо этого купишь в аптеке лекарство и будешь класть под язык три раза в день.
'Sinestrol?' - Синэстрол?..
'Yes.' -Да.
Dontsova and Gangart did not realize that for months Azovkin had been frantically begging extra medicine from every duty nurse and night-duty doctor - sleeping pills, painkillers, every sort of extra powder or pill except those prescribed for him orally or by injection. Донцова и Гангарт не знали: все эти месяцы Азовкин фанатично вымаливал у каждой заступающей сестры, у каждого ночного дежурного врача лишнее снотворное, лишнее болеутоляющее, всякий лишний порошок и таблетку кроме тех, которыми его кормили и кололи по назначению.
This reserve supply Azovkin crammed into a little cloth bag, which he kept ready to save himself with on the day when the doctors stopped helping him. Этим запасом лекарств, набитой матерчатой сумочкой, Азовкин готовил себе спасение вот на этот день, когда врачи откажутся от него.
'You need a rest, my dear Kolya... a rest.' - Отдохнуть тебе надо, Коленька... Отдохнуть...
It was very quiet in the ward. Rusanov sighed, and raised his head from his hands. His words rang through the room. Было очень тихо в палате, и тем слышней, как Русанов вздохнул, выдвинул голову из рук и объявил:
Doctor, I give in. - Я уступаю, доктор.
Inject me!' Колите!
5. 5
The doctors' worries Тревоги врачей
What name can one give it? Frustration? Depression? When melancholy sets in, a kind of invisible but thick and heavy fog invades the heart, envelops the body, constricting its very core. Как это называется? - расстроена? угнетена? -какой-то невидимый, но плотный тяжёлый туман входит в грудь, а всё наше облегает и сдавливает к середине.
All we feel is this constriction, this haze around us. We don't even understand at first what it is that grips us. И мы чувствуем только это сжатие, эту муть, не сразу даже понимаем, что именно нас так утеснило.
This was what Vera Kornilyevna felt as she finished her rounds and went down the stairs with Dontsova. Вот это чувствовала Вера Корнильевна, кончая обход и спускаясь вместе с Донцовой по лестнице.
She was very upset. Ей было очень нехорошо.
In such circumstances it helps to take stock of oneself and consider what it's all about, to put something up as a protective barrier, too. But there wasn't time for her to take stock. В таких случаях помогает вслушаться и разобраться: отчего это всё? И выставить что-то в заслон.
This was the position; she was anxious about 'Mother'. (This was what the three radiotherapy housemen called Ludmila Afanasyevna among themselves.) She was like a mother to them partly because of her age - they were all about thirty, while she was nearly fifty - and partly because of the special zeal with which she taught them to work. She herself was keen to the point of being obsessed, and she wanted all her three 'daughters' to absorb that same keenness and obsession. She was among the last of the school of doctors with a grasp of X-ray diagnosis as well as X-ray therapy. For some time there had been a general trend towards fragmentation of knowledge, but in spite of this she tried to make her housemen keep up with both. Вот что было: была боязнь за маму - так звали между собой Людмилу Афанасьевну три её ординатора-лучевика. Мамой она приходилась им и по возрасту - им всем близ тридцати, а ей под пятьдесят; и по тому особенному рвению, с которым натаскивала их на работу: она сама была старательна до въедливости и хотела, чтоб ту же старательность и въедливость усвоили все три "дочери"; она была из последних, ещё охватывающих и рентгенодиагностику и рентгенотерапию, и вопреки направлению времени и дроблению знаний, добивалась, чтоб её ординаторы тоже удержали обе.
She had no secrets, there was nothing she kept to herself and would not share. Не было секрета, который она таила бы для себя и не поделилась.
And when Gangart occasionally showed herself sharper and quicker than her 'mother', Ludmila Afanasyevna was only too pleased. И когда Вера Гангарт то в одном, то в другом оказывалась живей и острей её, то "мама" только радовалась.
Vera had worked with her for eight years, ever since leaving medical college, and all the power she felt she now possessed - the power to pull back from creeping death those who came and implored her to save them - every atom of it came from her contact with Ludmila Afanasyevna. Вера работала у неё уже восемь лет, от самого института - и вся сила, которую она в себе теперь чувствовала, сила вытягивать умоляющих людей из запахнувшей их смерти, - вся произошла от Людмилы Афанасьевны.
This fellow Rusanov might turn out to be a tedious nuisance to 'Mother'. Этот Русанов мог причинить "маме" тягучие неприятности.
Only a magician can fix a head on a body, but any fool can lop it off. Мудрено голову приставить, а срубить немудрено.
How she wished there were only one Rusanov. Да если бы только один Русанов!
Any patient with bitterness in his heart was capable of behaving like this, and when hounds are in full cry you cannot just call them off at will. Это мог сделать любой больной с ожесточённым сердцем. Ведь всякая травля, однажды кликнутая, - она не лежит, она бежит.
These threats left not a footprint on water, but a furrow in the mind. Это - не след по воде, это борозда по памяти.
A furrow can always be levelled and filled with sand, but if any drunken huntsman shouts 'Down with doctor' or 'Down with engineers', there is always a hunting-crop to hand. Можно её потом заглаживать, песочком засыпать, - но крикни опять кто-нибудь хоть спьяну: "бей врачей!" или "бей инженеров!" - и палки уже при руках.
The black clouds of suspicion, gathered once over the white coats, had left shreds behind hovering here and there. Клочки подозрений остались там и сям, проносятся.
Quite recently an M. G. B. chauffeur had been admitted to the clinic with a stomach tumour. [Footnote: The Ministry of State Security, the organization now known as the! K. G. B., the Committee for State Security. (Translators' note)]. Совсем недавно лежал в их клинике по поводу опухоли желудка шофёр МГБ.
He was a surgical case. Vera Kornilyevna had had nothing to do with him, except that once when she was on night duty, making her evening rounds, he had complained to her of sleeping badly. Он был хирургический, Вера Корнильевна не имела к нему никакого отношения, но как-то дежурила ночью и делала вечерний обход. Он жаловался на плохой сон.
She had prescribed bromural; however, the sister told her only small doses were available [Footnote: A further allusion to the 'Doctors' Plot'. (Translators' note)]. so she had said, 'Give him two powders in one dose'. The patient took them from her and Vera Kornilyevna never noticed the peculiar way he looked at her. Она назначила ему бромурал, но узнав от сестры, что мелка расфасовка, сказала: "Дайте ему два порошка сразу!" Больной взял, Вера Корнильевна даже не заметила особенного его взгляда.
And no one would have known, if one of the girl laboratory assistants hadn't been living in the same flat as the chauffeur and come to visit him in the ward. И так бы не узналось, но лаборантка их клиники была этому шофёру соседка по квартире, и навещала его в палате.
She came running to Vera Kornilyevna in great excitement. The chauffeur had not taken the powders.! Why were there two together? He'd lain awake all night, and now he was questioning the assistant, 'Why is her surname Gangart? Она прибежала к Вере Корнильевне взволнованная: шофёр не выпил порошков (почему два сразу?), он не спал ночь, а теперь выспрашивал лаборантку: "Почему её фамилия Гангарт?
Tell me more about her. Расскажи о ней поподробней.
She tried to poison me. Она отравить меня хотела.
We'd better check up on her. Надо ею заняться".
Vera spent several weeks waiting to be checked up on, several weeks of having to make her diagnoses confidently, impeccably, with inspiration even, of measuring doses accurately, of encouraging her patients with glances and smiles to make up for their finding themselves inside this notorious' cancer circle, and all the time expecting one of them to look at her as if to say, 'Are you a poisoner?' И несколько недель Вера Корнильевна ждала, что ею займутся. И все эти недели она должна была неуклонно, неошибочно и даже со вдохновением ставить диагнозы, безупречно отмерять дозы лечения и взглядом и улыбкой подбодрять больных, попавших в этот пресловутый раковый круг, и от каждого ожидать взгляда: "А ты не отравительница?"
Another reason why today's rounds had been particularly difficult was that Kostoglotov, a patient who had made especially good progress and whom Vera Kornilyevna had for some reason treated with particular kindness, had made a point of questioning 'Mother' in that very manner, suspecting that some wicked experiment was being practised on him. Вот ещё что сегодня было особенно тяжело на обходе: что Костоглотов, один из самых успешливых больных и к которому Вера Корнильевна была особенно почему-то добра, -Костоглотов именно так и спросил "маму", подозревая какой-то злой эксперимент над собой.
Ludmila Afanasyevna- was also thoroughly depressed as she finished her rounds. She remembered the unpleasant business there had been over Polina Zavodchikova, that prize troublemaker. Шла удручённая с обхода и Людмила Афанасьевна и тоже вспоминала неприятный случай - с Полиной Заводчиковой, скандальнейшей бабой.
It wasn't she who had been ill, but her son. She had come into the clinic just to be with him. Не сама она была больна, но сын её, а она лежала с ним в клинике.
They operated and removed an internal tumour, and she fell upon the surgeon in the corridor demanding a piece of her son's tumour. Ему вырезали внутреннюю опухоль - и она напала в коридоре на хирурга, требуя выдать ей кусочек опухоли сына.
If it had not been for Lev Leonidovich she might well have got it. И не будь это Лев Леонидович, пожалуй бы и получила.
Her plan was to take the piece to another clinic to have the diagnosis confirmed, and if it hadn't agreed with Dontsova's diagnosis she'd have demanded money or taken them to court. А дальше у неё была идея - отнести этот кусочек в другую клинику, там проверить диагноз и если не сойдётся с первоначальным диагнозом Донцовой, то вымогать деньги или в суд подавать.
Every member of the hospital staff could remember some similar incident. Не один такой случай был на памяти у каждой из них.
Now that the rounds were over, they were on their way to discuss among themselves what they couldn't talk about in front of the patients, and to take decisions. Теперь, после обхода, они шли договорить друг с другом то, чего нельзя было при больных, и принять решения.
Rooms were scarce in the cancer wing, and there was not even a small one to be found for the radiotherapists. С помещениями было скудно в Тринадцатом корпусе, и не находилось комнатки для врачей лучевого отделения.
There was no accommodation for them either in the 'gamma-gun' unit or in the unit with the long-focus 120,000- and 200,000volt X-ray installations. Они не помещались ни в операторской "гамма-пушки", ни в операторской длиннофокусных рентгеновских установок на сто двадцать и двести тысяч вольт.
There was a room in the X-ray diagnosis unit, but it was always dark in there, so they had to make do with a table in the near-focus X-ray unit. It was here they dealt with their daily problems and wrote out their case histories. As if it wasn't enough to have to spend years working in the nauseating X-ray-filled air, with its peculiar smell and heat, they had to do their writing in it too. Было место в рентгенодиагностическом, но там постоянно темно. И поэтому свой стол, где они разбирались с текущими делами, писали истории болезни и другие бумаги, они держали в лечебном кабинете короткофокусных рентгеновских установок - как будто мало им было за годы и годы их работы тошнотного рентгеновского воздуха с его особенным запахом и разогревом.
They came in and sat down beside each other at the large, rough-surfaced table that had no drawers. Они пришли и сели рядом за большой этот стол без ящиков, грубо остроганный.
Vera Kornilyevna flipped through the in-patients' cards, the women's and the men's, dividing them into cases she would deal with herself and cases they would have to decide about together. Вера Корнильевна перекладывала карточки стационара - женские и мужские, разделяя, какие она сама обработает, а о каких надо решить вместе.
Ludmila Afanasyevna looked gloomily down at the table, tapping it with her pencil. Her lower lip stuck out slightly. Людмила Афанасьевна угрюмо смотрела перед собой в стол, чуть выкатив нижнюю губу и постукивая карандашиком.
Vera Kornilyevna looked at her sympathetically, but could not make up her mind to speak either about Rusanov and Kostoglotov or about the lot of doctors in general, because there was no sense in repeating what they all knew. She would have to be subtle and choose her words carefully, otherwise she might hurt her instead of consoling her. Вера Корнильевна с участием взглядывала на неё, но не решалась сказать ни о Русанове, ни о Костоглотове, ни об общей врачебной судьбе -потому что понятное повторять ни к чему, а высказаться можно недостаточно тонко, недостаточно осторожно и только задеть, не утешить.
Ludmila Afanasyevna spoke. А Людмила Афанасьевна сказала:
'It's infuriating, isn't it, how powerless we are?' (This could be said of many of the patients examined that day.) She started tapping her pencil again. - Как же это бесит, что мы бессильны, а?! - (Это могло быть о многих, осмотренных сегодня.) Ещё постучала карандашиком.
'Of course, there's been no mistake on our side.' (This could apply to either Azovkin or Mursalimov.) - Но ведь нигде ошибки не было. - (Это могло быть об Азовкине, о Мурсалимове).
'We were a bit out in one of our diagnoses, but we gave the right treatment. - Мы когда-то шатнулись в диагнозе, но лечили верно.
We couldn't have given a smaller dose. И меньшей дозы мы дать не могли тоже.
It was that barrel that did for us.' Нас погубила бочка.
Ah yes, she was thinking about Sibgatov. Вот как! - она думала о Сибгатове!
There are some thankless cases on which you spend three times your usual ingenuity and still can't save the patient. Бывают же такие неблагодарные болезни, что тратишь на них утроенную изобретательность, а спасти больного нет сил.
When Sibgatov was first carried in on a stretcher the X-rays showed destruction of almost the entire sacrum. Когда Сибгатова впервые принесли на носилках, рентгенограмма показала полное разрушение почти всего крестца.
The error had been in establishing a bone sarcoma, even though they had consulted a professor. Only later did it gradually emerge that the trouble was caused by a large-celled tumour, which makes fluid appear in the bone and transforms it into a jelly-like tissue. Шатание было в том, что даже с консультацией профессора признали саркому кости, и лишь потом постепенно выявили, что это была гигантоклеточная опухоль, когда в кости появляется жижа, и вся кость заменяется желеподобной тканью.
Still, the treatment in both cases was the same. Однако, лечение совпадало.
The sacrum cannot be removed or sawn out. It is the cornerstone of the body. Крестец нельзя отнять, нельзя выпилить - это камень, положенный во главу угла.
The only thing left was X-ray therapy, which had to be immediate and in large doses. Small ones would not be any good. Оставалось - рентгенооблучение и обязательно сразу большими дозами - меньшие не могли помочь.
And Sibgatov got better! The sacrum strengthened. И Сибгатов выздоровел! - крестец укрепился.
He recovered, but the doses he'd been given were large enough for a horse, and the surrounding tissue became excessively sensitive, developing a tendency to form new malignant tumours. Он выздоровел, но от бычьих доз рентгена все окружающие ткани стали непомерно чувствительны и расположены к образованию новых, злокачественных опухолей. И так от ушиба у него вспыхнула трофическая язва.
Now his blood and tissue were refusing to respond to radiotherapy, a new tumour was raging and nothing could be done to defeat it. It could only be contained. И сейчас, когда уже кровь его и ткани его отказывались принять рентген, - сейчас бушевала новая опухоль, и нечем было её сбить, её только держали.
For the doctor this meant a sense of helplessness, a feeling that the methods used were not yet effective. And heartfelt pity, simple, ordinary pity. There was Sibgatov, a gentle, well-mannered, mournful Tartar, so ready with his gratitude, and all that could be done for him was to prolong his suffering. Для врача это было сознание бессилия, несовершенства методов, а для сердца - жалость, самая обыкновенная жалость: вот есть такой кроткий, вежливый, печальный татарин Сибгатов, так способный к благодарности, но всё, что можно для него сделать, это - продлить его страдания.
This morning Nizamutdin Bahramovich had summoned Dontsova for a special reason: to increase the turnover of beds. In all doubtful cases, where there was no assurance of improvement, the patient was to be discharged. Сегодня утром Низамутдин Бахрамович вызывал Донцову по специальному этому поводу: ускорить оборачиваемость коек, а для того во всех неопределённых случаях, когда не обещается решительное улучшение, больных выписывать.
Dontsova agreed with this. There was a constant queue of applicants for admission sitting in the waiting-room, sometimes for days on end, and requests were always coming in from provincial cancer clinics asking permission to send patients. И Донцова была согласна с этим: ведь в приёмном вестибюле у них постоянно сидели ожидающие, даже по несколько суток, а из районных онкопунктов шли просьбы разрешить прислать больного.
She agreed in principle; and there was no one who came so obviously within this category as Sibgatov. But she was incapable of discharging him. Она была согласна в принципе, и никто, как Сибгатов, так ясно не подпадал под этот принцип, - а вот выписать его она не могла.
The struggle for this single sacrum had been too long and too exhausting. At this point she could not yield to a simple, reasonable suggestion or give up going through the motions, however faint the hope was that death, not the doctor, would be the one to make an error. Слишком долгая изнурительная борьба велась за этот один человеческий крестец, чтоб уступить теперь простому разумному рассуждению, чтоб отказаться даже от простого повторения ходов с ничтожной надеждой, что ошибётся всё-таки смерть, а не врач.
Sibgatov had even caused a change in Dontsova's scientific interest. She had become absorbed in the pathology of bones for one reason only - to save him. Из-за Сибгатова у Донцовой даже изменилось направление научных интересов: она углубилась в патологию костей из одного порыва - спасти Сибгатова.
There might well be patients waiting with equally pressing claims, but even so she couldn't let go of Sibgatov. She was ready to use all her cunning with the senior doctor to protect him. Может быть, в приёмной сидели больные с неменьшей нуждой - а вот она не могла отпустить Сибгатова и будет хитрить перед главврачом, сколько сможет.
Nizamutdin Bahramovich insisted too on discharging those who were doomed. И ещё настаивал Низамутдин Бахрамович не задерживать обречённых.
As far as possible their deaths should occur outside the clinic. This would increase the turnover of beds, it would also be less depressing for those who remained and it would help the statistics, because the patients discharged would be listed not as' deaths' but as' deteriorations'. Смерть их должна происходить по возможности вне клиники - это тоже увеличит оборачиваемость коек, и меньше угнетения будет оставшимся, и улучшится статистика, потому что они будут выписаны не по причине смерти, а лишь "с ухудшением".
Azovkin fell into this category and was to be discharged today. По этому разряду и выписывался сегодня Азовкин.
Over the months his case history had become a thick book made of sheets of coarse brown paper all stuck together. In the paper were tiny, whitish flecks of wood that made the pen stick as lines and figures were entered in violet and blue ink. Его история болезни, за месяцы превратившаяся уже в толстую тетрадочку из коричневатых склеенных листиков с грубой выделкой, со встрявшими белесоватыми кусочками древесины, задирающими перо, содержала много фиолетовых и синих цифр и строчек.
Behind this sheaf of papers both doctors saw a townbred boy, sweating with pain, sitting doubled up on his bed. However quietly and softly the figures were read out, they were more inexorable than the thunderings of a court-martial, and against them there was no appeal. И оба врача видели сквозь эту подклеенную тетрадочку вспотевшего от страданий городского мальчика, как он сиживал на койке, сложенный в погибель, но читаемые тихим мягким голосом цифры были неумолимее раскатов трибунала, и обжаловать их не мог никто.
There were 26,000 'rads' in him, of which 12,000 were from his last series; he'd had fifty injections of Sinestrol, seven blood transfusions, in spite of which there were still only 3,400 white corpuscles, and as for the red... The secondaries were tearing his defences to pieces like tanks, they were hardening the thoracic wall and appearing in the lungs, inflaming the nodes over the collarbones. The organism was providing no reinforcements, nothing to stop their advance. Тут было двадцать шесть тысяч "эр" облучения, из них двенадцать тысяч в последнюю серию, пятьдесят инъекций синэстрола, семь трансфузий крови, и всё равно лейкоцитов только три тысячи четыреста, эритроцитов... Метастазы рвали оборону как танки, они уже твердели в средостении, появились в лёгких, уже воспаляли узлы над ключицами, но организм не давал помощи, чем их остановить.
The doctors were still flipping through the cards, finishing those they had earlier laid aside. An X-ray laboratory nurse continued treating the out-patients. Врачи переглядывали и дописывали отложенные карточки, а сестра-рентгенолаборант тут же продолжала процедуры для амбулаторных.
Just now she had a fouryear-old girl in a little blue dress in there with her mother. Вот она ввела четырёхлетнюю девочку в синем платьице, с матерью.
The girl's face was covered in red vascular swellings; they were still small and non-malignant, but it was normal to treat these with radiotherapy to stop them degenerating into malignancy. У девочки на лице были красные сосудистые опухолёчки, они ещё были малы, они ещё не были злокачественны, но принято было облучать их, чтоб они не росли и не переродились.
The little girl herself couldn't care less. She had no idea that on her tiny lip she might already be bearing the heavy mask of death. Сама же девочка мало заботилась, не знала о том, что, может быть, на крохотной губке своей несла уже тяжёлую гирю смерти.
It was not the first time she'd been there, and she'd lost her fear. She chattered like a bird, stretching out her hands to the nickel-plated parts of the apparatus and enjoying the shiny world around her. Она не первый раз была здесь, уже не боялась, щебетала, тянулась к никелированным деталям аппаратов и радовалась блестящему миру.
Her whole session took only three minutes, but she had no desire at all to spend them sitting motionless under the narrow tube precisely pointed at the sore places. Весь сеанс ей был три минуты, но эти три минуты она никак не хотела посидеть неподвижно под точно направленной на больное место узкой трубкой.
She kept extricating herself and turning away. The Xray technician got nervous, switched off the current and reaimed the tube at her again and again. Она тут же изворачивалась, отклонялась, и рентгенотехник, нервничая, выключала и снова и снова наводила на неё трубку.
Her mother held out a toy to attract her attention and promised her more presents if she would only sit still. Мать держала игрушку, привлекая внимание девочки, и обещала ей ещё другие подарки, если будет сидеть спокойно.
Then a gloomy old woman came in and spent ages unwinding her scarf and taking off her jacket. Потом вошла мрачная старуха и долго разматывала платок и снимала кофту.
She was followed by a woman in-patient wearing a grey dressing-gown, with a little spherical pigmented tumour on the sole of her foot. All that had happened was that a nail in her shoe had pricked her. She was talking merrily away to the nurse, little realizing that this tiny ball no more than a centimetre wide was the very queen of malignant tumours, a melanoblastoma. Потом пришла из стационара женщина в сером халате с шариком цветной опухоли на ступне -просто наколола гвоздём в туфле - и весело разговаривала с сестрой, никак не предполагая, что этот сантиметровый пустячный шарик, который ей не хотят почему-то отрезать, есть королева злокачественных опухолей -меланобластома.
Whether they liked it or not, the doctors had to spend time on these patients as well. They examined them and advised the nurse. And so by now it was long past the time when Vera Kornilyevna was supposed to give Rusanov his embiquine injection. She took out the last card and laid it in front of Ludmila Afanasyevna. It was one she'd been purposely holding back - Kostoglotov's. Врачи невольно отвлекались и на этих больных, осматривая их и давая советы сестре, так уже перешло время, когда надо было Вере Корнильевне идти делать эмбихинный укол Русанову, - и тут она положила перед Людмилой Афанасьевной последнюю нарочно ею так задержанную карточку Костоглотова.
'It's an appallingly neglected case,' she said, 'but our treatment has got off to a brilliant start. - При таком запущенном исходном состоянии -такое блистательное начало, - сказала она.
Only he's a very obstinate man. - Только очень уж упрямый.
I'm afraid he really may refuse to go on with it.' Как бы он правда не отказался.
'Just let him try,' Ludmila Afanasyevna brought her hand down on the table. - Да попробует он только! - пристукнула Людмила Афанасьевна.
'Kostoglotov's disease is the same as Az Ovkin's. The only difference is that his treatment seems to be working. How dare he refuse it?' Болезнь Костоглотова была та самая, что у Азовкина, но так обнадёжливо поворачивалось лечение и ещё б он смел отказаться!
'He won't dare with you,' Gangart at once agreed, 'but I'm not sure I can outdo him in obstinacy. - У вас - да, - согласилась сразу Г ангарт. - А я не уверена, что его переупрямлю.
Can I send him to see you?' Может, прислать его к вам?
She was scratching off some bits of fluff that had stuck to her finger-nail. - Она счищала с ногтя какую-то прилепившуюся соринку.
'Our relations are a bit difficult at the moment... I can't seem to manage to speak to him with any authority - I don't know why.' - У меня с ним сложились довольно трудные отношения... Не удаётся категорично с ним говорить. Не знаю, почему.
Their relations had been difficult ever since the first time they met. Их трудные отношения начались ещё с первого знакомства.
It was an overcast January day and the rain was pouring down. Был ненастный январский день, лил дождь.
Gangart had just begun her night as doctor on duty in the clinic. Гангарт заступила на ночь дежурным врачом по клинике.
At about nine o'clock the fat, healthy-looking groundfloor orderly came to see her with a complaint. Часов около девяти вечера к ней вошла толстая здоровая санитарка первого этажа и пожаловалась:
'Doctor, one of the patients is making a scene. - Доктор, там больной один безобразит.
I can't cope with him on my own. Я сама не отобьюсь.
If something isn't done they'll all be round our necks.' Что ж это, если меры не приймать, так нам на голову сядут.
Vera Kornilyevna went outside and saw there was a man lying on the floor right by the locked door of the matron's dark little office by the main staircase. He was a lanky fellow dressed in a pair of high boots, a soldier's faded greatcoat and a civilian fur hat with ear-flaps. It was too small for him, but he'd managed to pull it on. Вера Корнильевна вышла и увидела, что прямо на полу около запертой каморки старшей сестры, близ большой лестницы, вытянулся долговязый мужчина в сапогах, изрыжевшей солдатской шинели, а в ушанке - гражданской, тесной ему, однако тоже натянутой на голову.
There was a kit-bag under his head, and he was evidently about to go to sleep. Под голову он подмостил вещмешок и по всему видно, что приготовился спать.
Gangart walked right up to him, her well-shaped legs tapering down to a pair of high-heeled shoes (she never dressed carelessly), and looked at him severely, trying to shame him with her stare and make him get up. But although he saw her, he looked back at her quite unconcernedly. He didn't move an inch, in fact it looked as if he'd even closed his eyes. Гангарт подошла к нему близко - тонконогая, на высоких каблучках (она никогда не одевалась небрежно), посмотрела строго, желая пристыдить взглядом и заставить подняться, но он, хотя видел её, смотрел вполне равнодушно, не шевельнулся и даже, кажется, прикрыл глаза.
'Who are you?' she asked him. - Кто вы такой? - спросила она.
'A human being,' he answered quietly, unperturbed. - Че-ло-век, - негромко, с безразличием ответил он.
'Do you have an admission card?' - Вы имеете к нам направление?
'Yes.' -Да.
'When did you get it?' - Когда вы его получили?
'Today.' - Сегодня.
The marks on the floor beside him showed that his coat must be wet through. So must his boots and his kit-bag. По отпечаткам на полу под его боками видно было, что шинель его вся мокра, как, впрочем, и сапоги, и вещмешок.
'Well, you can't lie here. - Но здесь нельзя.
It's... it's not allowed. Мы... не разрешаем тут.
Besides, it's not seemly...' Это и просто неудобно...
'It's seemly enough,' he answered faintly. - У-добно, - вяло отозвался он.
' This is my country. Why should I be ashamed?' - Я - у себя на родине, кого мне стесняться?
Vera Kornilyevna was confused. Вера Корнильевна смешалась.
She felt she couldn't possibly shout at him and order him to get up. And anyway, it wouldn't have any effect. Она почувствовала, что не может прикрикнуть на него, велеть ему встать, да он и не послушается.
She cast a look in the direction of the waiting-room. During the day it was crowded with visitors and people waiting. There were usually three garden benches for relatives to use as they talked to patients. But at night, when the clinic was locked up, people who had come a long way and had nowhere to go were put up in there. Она оглянулась в сторону вестибюля, где днём всегда было полно посетителей и ожидающих, где на трёх садовых скамьях родственники виделись с больными, а по ночам, когда клиника запиралась, тут оставляли и тяжёлых приезжих, которым некуда было податься.
There were only two benches in there at the moment. An old woman was lying on one of them, and a young Uzbek woman in a colourful scarf had laid her child on the other and was sitting beside it. Сейчас в вестибюле стояло только две скамьи, на одной из них уже лежала старуха, на второй молодая узбечка в цветастом платке положила ребёнка и сидела рядом.
She could permit him to lie on the waiting-room floor, but it was covered in mud from all the shoes that had trodden on it, and on this side of the glass door everything had been sterilized and anyone who came here had to wear hospital dress or white coats. В вестибюле-то можно было разрешить лечь на полу, но пол там нечистый, захоженный. А сюда входили только в больничной одежде или в белых халатах.
Once again Vera Kornilyevna glanced at this wild-looking patient. His sharp, emaciated face already registered the indifference of death. Вера Корнильевна опять посмотрела на этого дикого больного с уже отходящим безразличием остро-исхудалого лица.
'There's no one in town you can go to?' -И у вас никого нет в городе?
'No.' - Нет.
'Have you tried the hotels?' - А вы не пробовали - в гостиницы?
'Yes, I've tried.' He was tired by now of answering her. - Пробовал, - уже устал отвечать он.
'There are five hotels here.' - Здесь - пять гостиниц.
'They wouldn't even listen to me.' He closed his eyes, as if to indicate that the audience was over. - И слушать не хотят, - он закрыл глаза, кончая аудиенцию.
If only he'd come earlier, thought Gangart. - Если бы раньше! - соображала Гангарт.
'Some of our nurses let patients stay the night at their homes. - Некоторые наши нянечки пускают к себе больных ночевать.
They don't charge much.' Они недорого берут.
He lay there with his eyes closed. Он лежал с закрытыми глазами.
'He says, "I don't mind if I have to lie here a week",' the duty orderly went into the attack. -Говорит: хоть неделю буду так лежать! - напала дежурная санитарка.
'Right in everybody's way! - На дороге!
"Until they give me a bed," he says! Пока, мол, койку мне не предоставят!
It's disgraceful! Ишь ты, озорник!
Get up, stop playing the fool! Вставай, не балуй!
This floor's been sterilized.' The orderly advanced upon him. Стерильно тут! - подступала санитарка.
'Why are there only two benches? - А почему только две скамейки? - удивлялась Гангарт.
Wasn't there a third?' said Gangart with surprise in her voice. - Вроде ведь третья была.
'There - they moved the third one over there.' The orderly pointed through the glass door. - Ту, третью, вон перенесли, - показала санитарка через застеклённую дверь.
It was true. One bench had been taken into the corridor leading to the apparatus room. It was now used for the outpatients to sit on when they came for their sessions during the day. Верно, верно, за эту дверь, в коридор к аппаратным, перенесли одну скамейку для тех ожидающих больных, которые днём приходили принимать сеансы амбулаторно.
Vera Kornilyevna told the orderly to unlock the door to the corridor. She said to the sick man, Вера Корнильевна велела санитарке отпереть тот коридор, а больному сказала:
'I'll move you somewhere more comfortable. Please get up.' - Я переложу вас удобнее, поднимитесь.
He looked at her, suspiciously at first. Он посмотрел на неё - не сразу доверчиво.
Then, tormented and twitching with pain, he started to rise to his feet. Потом с мученьями и подёргиваньями боли стал подниматься.
It was obvious that every movement, every turn of his body, was an effort. Видно, каждое движение и поворот туловища давались ему трудно.
He got up, but left his kit-bag lying on the floor; it would be too painful for him to bend down and pick it up now. Поднимаясь, он не прихватил в руки вещмешка, а теперь ему было больно за ним наклониться.
Vera Kornilyevna bent down easily. With her white fingers she picked up the dirty, soaking-wet kit-bag and gave it to him. Вера Корнильевна легко наклонилась, белыми пальцами взяла его промокший нечистый вещмешок и подала ему.
'Thank you.' He gave her a crooked smile. - Спасибо, - криво улыбнулся он.
' Things have come to a pretty pass...' - До чего я дожил...
There was a damp, oblong stain on the floor where he had been lying. Влажное продолговатое пятно осталось на полу там, где он лежал.
'You've been in the rain?' She gazed at him sympathetically. - Вы были под дождём? - вглядывалась она в него со всё большим участием.
'Take off your coat. It's warm in there in the corridor. - Там, в коридоре, тепло, снимите шинель.
You aren't feverish? А вас не знобит?
You don't have a temperature?' Температуры нет?
His forehead was completely covered by the wretched tight black hat, its fur flaps hanging, so she laid her fingers on his cheek instead. - Лоб его весь был прикрыт этой нахлобученной чёрной дрянной шапчёнкой со свисающими меховыми ушами, и она приложила пальцы не ко лбу, а к щеке.
One touch was enough to tell her that he did have a temperature. И прикосновением можно было понять, что температура есть.
'Are you taking anything?' - Вы что-нибудь принимаете?
The look he gave her was rather different this time. It did not express such utter alienation. Он смотрел на неё уже как-то иначе, без этого крайнего отчуждения.
'Analgin.' - Анальгин.
'Have you got any?' - Есть у вас?
'Um-m.' - У-гм.
'Shall I bring you some sleeping pills?' - А снотворное принести?
'If you can.' - Если можно.
'Oh yes.' She remembered suddenly. -Да!- спохватилась она.
' Can I see your admission card?' - Направление-то ваше покажите!
Perhaps he smiled, or perhaps his lips moved in obedience to some spasm of pain. Он не то усмехнулся, не то губы его двигались просто велениями боли.
'If I haven't got the paper, it's back out into the rain, is that it?' - А без бумажки - под дождь?
He undid the top hooks on his greatcoat and pulled the card from the pocket of the army shirt that showed underneath. It actually had been issued that morning in the out-patients' department. Расстегнул верхние крючки шинели и из кармана открывшейся гимнастёрки вытащил ей направление, действительно выписанное в этот день утром в амбулатории.
She looked at it: he was one of her patients, a radiotherapy patient. Она прочла и увидела, что это - её больной, лучевой.
She took the card and went off to get the sleeping pills. С направлением в руке она повернула за снотворным:
'I'll go and get them now. - Я сейчас принесу.
Come and lie down.' Идите ложитесь.
'Wait a minute, wait a minute.' - Подождите, подождите! - оживился он.
He suddenly came to life. - Бумажечку верните!
' Give me back that paper. I know these tricks.' Знаем мы эти приёмчики!
'What are you afraid of?' She turned round, offended. - Но чего вы можете бояться? - она обернулась обиженная.
' Don't you trust me?' - Неужели вы мне не верите?
He looked at her doubtfully and grunted, Он посмотрел в колебании.
'Why should I trust you? Буркнул:
You and I haven't drunk from the same bowl of soup.' - А почему я должен вам верить? Мы с вами из одной миски щей не хлебали...
He went and lay down. И пошёл ложиться.
Suddenly she was annoyed. She didn't come back to see him, instead she sent an orderly with the sleeping pills and the admission card. She wrote 'urgent' at the top of the card, underlined it and put an exclamation mark. Она рассердилась и сама уже к нему не вернулась, а через санитарку послала снотворное и направление, на котором сверху написала "cito", подчеркнула и поставила восклицательный знак.
It was night when next she came past him. Лишь ночью она прошла мимо него.
He was asleep. Он спал.
The bench was quite good for sleeping on, he couldn't fall off it. The curved back formed a half-trough with the curve of the seat. Скамья была удобна для этого, не свалишься: изгибистая спинка переходила в изгибистое же сидение полужёлобом.
He had taken off his wet coat, but he'd spread it out on top of him, one side over his legs and the other over his shoulders. Мокрую шинель он снял, но все равно ею же и накрылся: одну полу тянул на ноги, другую на плечи.
The soles of his boots hung over the edge of the bench. Ступни сапог свешивались с краю скамьи.
There wasn't a single sound inch on them. They were patched all over with bits of black and red leather. На подмётках сапог места живого не было -косячками чёрной и красной кожи латали их.
There were metal caps on the toes and small horseshoes on the heels. На носках были металлические набойки, на каблуках подковки.
In the morning Vera Kornilyevna mentioned him to the matron, who then put him on the upper landing. Утром Вера Корнильевна ещё сказала старшей сестре, и та положила его на верхней лестничной площадке.
After that first day Kostoglotov had never been rude to Gangart again. Правда, с того первого дня Костоглотов ей больше не дерзил.
When he spoke to her it was politely and in his normal urbane manner. He was the first to say good morning, and would even greet her with a friendly smile. Он вежливо разговаривал с ней обычным городским языком, первый здоровался и даже доброжелательно улыбался.
But she always had the feeling that he might do something a bit strange. Но всегда было ощущение, что он может выкинуть что-нибудь странное.
And sure enough, the day before yesterday she'd summoned him for a test to determine his blood-group. She prepared an empty syringe to take blood from his vein, and immediately he rolled down his sleeve again and announced firmly, И действительно, позавчера, когда она вызвала его определить группу крови, и приготовила пустой шприц взять у него из вены, он спустил откаченный уже рукав и твёрдо сказал:
'I'm very sorry, Vera Kornilyevna, but you'll have to get along without the sample.' - Вера Корнильевна, я очень сожалею, но найдите способ обойтись без этой пробы.
'For goodness' sake, why?' - Да почему ж, Костоглотов?
'They've drunk enough of my blood already. I don't want to give any more. - Из меня уже попили кровушки, не хочу.
Someone else can give it, someone who's got plenty of blood.' Пусть даёт, в ком крови много.
'You ought to be ashamed of yourself! - Но как вам не стыдно?
You're a man, aren't you?' She looked at him with that well-known feminine mockery that men cannot endure. 'I'll only take three cubic centimetres.' "Three! Cc. s? Мужчина! - взглянула она с той природной женской насмешкой, которой мужчине перенести невозможно.
What do you need it for?' - А потом что?
'We'll determine your blood-group with a compatibility reaction, and if we have the right kind of blood we'll give you 250cc.s.' - Будет случай - перельём вам крови.
'Me? - Мне?
Blood transfusion? Переливать?
God forbid! Избавьте!
What do I need someone else's blood for? Зачем мне чужая кровь?
I don't want anyone else's and I'm not giving a drop of my own. Чужой не хочу, своей ни капли не дам.
Make a note of my bloodgroup. I remember it from the war, when I was at the front.' Группу крови запишите, я по фронту знаю.
And nothing she said would change his mind. He refused to give way, finding new and unexpected arguments. Как она его ни уговаривала - он не уступал, находя новые неожиданные соображения.
He was convinced it was all a waste of time. Он уверен был, что это всё лишнее.
At long last she took offence. Наконец, она просто обиделась:
'You're putting me in a stupid, ludicrous position. - Вы ставите меня в какое-то глупое смешное положение.
For the last time, please.' Я последний раз - прошу вас.
Of course it was a mistake on her part to humiliate herself like that. Why should she do the pleading? Конечно, это была ошибка и унижение с её стороны - о чём, собственно, просить?
But he instantly bared his arm and held it out. Но он сразу оголил руку и протянул:
'All right, but only for you. You may take three cc. s.' - Лично для вас - возьмите хоть три кубика, пожалуйста.
In fact, she felt ill at ease with him, and one day something funny happened. Из-за того, что она терялась с ним, однажды произошла нескладность.
Kostoglotov said, Костоглотов сказал:
' You don't look like a German. - А вы непохожи на немку.
You must have taken your husband's surname.' У вас, наверно, фамилия по мужу?
'Yes.' The word fell involuntarily from herlips. - Да, - вырвалось у неё.
Why had she said that? Почему она так ответила?
Because at the moment it would have hurt to say anything else. В то мгновение показалось обидным сказать иначе.
He didn't ask her anything more. Он больше ничего не спросил.
In fact Gangart had been her father's and her grandfather's surname. А Гангарт - её фамилия по отцу, по деду.
They were russianized Germans. Они обрусевшие немцы.
But what should she have said.' I'm not married'? 'I've never been married'? А как надо было сказать? - я не замужем? я замужем никогда не была?
Out of the question. Невозможно.
6. 6
The story of an analysis История анализа
First, Ludmila Afanasyevna took Kostoglotov into the treatment room. A female patient had just emerged after her session. Прежде всего Людмила Афанасьевна повела Костоглотова в аппаратную, откуда только что вышла больная после сеанса.
The huge 180,000-volt X-ray tube, hanging by wires from the ceiling, had been in operation almost non-stop since eight a.m. There was no ventilation and the air was full of that sweetish, slightly repellent X-ray warmth. С восьми утра почти непрерывно работала здесь большая ставосьмидесятитысячевольтная рентгеновская трубка, свисающая со штатива на подвесах, а форточка была закрыта, и весь воздух был наполнен чуть сладковатым, чуть противным рентгеновским теплом.
This warmth (although there was more to it than just warmth) made itself felt in the lungs and became repellent to the patients after half a dozen or so sessions. But Ludmila Afanasyevna had got used to it and never even noticed whether it was pleasant or not. Этот разогрев, как ощущали его лёгкие (а был он не просто разогрев), становился противен больным после полудюжины, после десятка сеансов, Людмила же Афанасьевна привыкла к нему.
She had started work there twenty years ago when the machine had no shield of any sort. She had also been caught under a high-tension wire and very nearly been killed. Every day she breathed in the air of the X-ray rooms, and she sat in on screening sessions for far longer than was allowed. За двадцать лет работы здесь, когда трубки и совсем никакой защиты не имели (она попадала и под провод высокого напряжения, едва убита не была), Донцова каждый день дышала воздухом рентгеновских кабинетов, и больше часов, чем допустимо, сидела на диагностике.
In spite of all the modern shields and gloves, she had certainly taken in many more 'rads' than even the most acquiescent and seriously ill patients, except that nobody bothered to count the' rads' or to add them up. И несмотря на все экраны и перчатки, она получила на себя, наверно, больше "эр", чем самые терпеливые и тяжёлые больные, только никто этих "эр" не подсчитывал, не складывал.
She was in a hurry, not only because she wanted to get out quickly, but also because the X-ray programme could not be delayed even for a few minutes. Она спешила - но не только, чтоб выйти скорей, а нельзя было лишних минут задерживать рентгеновскую установку.
She motioned Kostoglotov to lie on the hard couch under the X-ray tube and to uncover his stomach. Показала Костоглотову лечь на твёрдый топчан под трубку и открыть живот.
Then she went over his skin with some sort of cool tickly brush. She outlined something and seemed to be painting figures on it. Какой-то щекочущей прохладной кисточкой водила ему по коже, что-то очерчивая и как будто выписывая цифры.
After this she told the nurse about the 'quadrant scheme' and how she was to apply the tube to each quadrant. И тут же сестре-рентгенотехнику объяснила схему квадрантов и как подводить трубку на каждый квадрант.
She then ordered the patient to turn over on to his stomach and she brushed some more lines on his back. Потом велела ему перевернуться на живот и мазала ещё на спине. Объявила:
' Come and see me after the session,' she said. - После сеанса - зайдёте ко мне.
When she had left the room, the nurse told Kostoglotov to turn over on to his back again and laid sheets around the first quadrant. Then she brought up heavy mats of rubber impregnated with lead, which she used to cover all the surrounding areas which were not for the moment to receive the direct force of the X-rays. И ушла. А сестра опять велела ему животом вверх и обложила первый квадрант простынями, потом стала носить тяжёлые коврики из просвинцованной резины и закрывать ими все смежные места, которые не должны были сейчас получить прямого удара рентгена.
The pressure of the pliable mats, moulded to his body, was pleasantly heavy. Гибкие коврики приятно-тяжело облегали тело.
Then the nurse too went out and shut the door. Now she could see him only through a little window in the thick wall. Ушла и сестра, затворила дверь, и видела его теперь только через окошечко в толстой стене.
A quiet humming began, the auxiliary lamps lit up, the main tube started to glow. Раздалось тихое гудение, засветились вспомогательные лампы, раскалилась главная трубка.
Through the square of skin that had been left clear on his stomach, through the layers of flesh and organs whose names their owner himself did not know, through the mass of the toad-like tumour, through the stomach and entrails, through the blood that flowed along his arteries and veins, through lymph and cells, through the spine and lesser bones and again through more layers of flesh, vessels and skin on his back, then through the hard wooden board of the couch, through the four-centimetre-thick floor-boards, through the props, through the filling beneath the boards, down, down, until they disappeared into the very stone foundations of the building or into the earth, poured the harsh X-rays, the trembling vectors of electric and magnetic fields, unimaginable to the human mind, or else the more comprehensible quanta that like shells out of guns pounded and riddled everything in their path. И через оставленную клетку кожи живота, а потом через прослойки и органы, которым названия не знал сам обладатель, через туловище жабы-опухоли, через желудок или кишки, через кровь, идущую по артериям и венам, через лимфу, через клетки, через позвоночник и малые кости, и ещё через прослойки, сосуды и кожу там, на спине, потом через настил топчана, четырехсантиметровые доски пола, через лаги, через засыпку и дальше, дальше, уходя в самый каменный фундамент или в землю, - полились жёсткие рентгеновские лучи, не представимые человеческому уму вздрагивающие векторы электрического и магнитного полей, или более понятные снаряды-кванты, разрывающие и решетящие всё, что попадалось им на пути.
And this barbarous bombardment of heavy quanta, soundless and unnoticed by the assaulted tissues, had after twelve sessions given Kostoglotov back his desire and taste for life, his appetite, even his good spirits. И этот варварский расстрел крупными квантами, происходивший беззвучно и неощутимо для расстреливаемых тканей, за двенадцать сеансов вернул Костоглотову намерение жить, и вкус жизни, и аппетит, и даже весёлое настроение.
After the second and third bombardments he was free of the pain that had made his existence intolerable, and eager to understand how these penetrating little shells could bomb a tumour without touching the rest of the body. Со второго и третьего прострела освободясь от болей, делавших ему невыносимым существование, он потянулся узнать и понять, как же эти пронизывающие снарядики могут бомбить опухоль и не трогать остального тела.
Kostoglotov could not give himself unreservedly to the treatment until he had grasped for himself the theory behind it and so was able to believe in it. Костоглотов не мог вполне поддаться лечению, пока для себя не понял его идеи и не поверил в неё.
He had tried to discover the theory of X-ray therapy from Vera Kornilyevna, that sweet woman who had utterly disarmed his prejudice and caution after their first meeting by the staircase when he had been determined that though the fire brigade and the militia might drag him away, he would never leave the place of his own free will. И он постарался выведать идею рентгенотерапии от Веры Корнильевны, этой милой женщины, обезоружившей его предвзятость и настороженность с первой встречи под лестницей, когда он решил, что пусть хоть пожарниками и милицией его вытаскивают, а доброй волей он не уйдёт.
'Don't be afraid, just explain,' he used to reassure her. - Вы не бойтесь, объясните, - успокаивал её.
'I'm like an intelligent soldier who has to understand his mission before he'll fight. - Я как тот сознательный боец, который должен понимать боевую задачу, иначе он не воюет.
How is it that X-rays can destroy a tumour without touching the other tissues?' Как это может быть, чтобы рентген разрушал опухоль, а остальных тканей не трогал?
Vera Kornilyevna's feelings always showed first on her lips, not in her eyes. She had such responsive, delicate lips - like 'little wings. Все чувства Веры Корнильевны ещё прежде глаз выражались в её отзывчивых лёгких губах.
It was on them that her hesitation was now expressed: they fluttered with doubt. И колебание выразилось в них же.
(What could she tell him about the blind artillery which cuts down its own men with the same pleasure as it does the enemy's?) (Что она могла ему рассказать об этой слепой артиллерии, с тем же удовольствием лупцующей по своим, как и по чужим?)
'Well, I'm not supposed to... oh, all right. - Ох, не полагается... Ну, хорошо.
Of course the X-ray smashes everything it meets. Рентген, конечно, разрушает все подряд.
Only normal tissues recover quickly, tumour tissues don't.' Только нормальные ткани быстро восстанавливаются, а опухолевые нет.
Maybe what she had said was the truth, maybe it wasn't; anyway Kostoglotov was glad to hear it. Правду ли, неправду ли сказала, но Костоглотову это понравилось.
' Oh well, in that case I'll join in the game. - О! На таких условиях я играю.
Thank you. Спасибо.
Now I know I'll get better!' Теперь буду выздоравливать!
And in fact he was getting better. И, действительно, выздоравливал.
He lay down eagerly under the X-ray and during each session tried to will the tumour cells to believe they were breaking up, that they were kaput. Охотно ложился под рентген и во время сеанса ещё особо внушал клеткам опухоли, что они -разрушаются, что им - хана.
At other times he would lie under the tube thinking about whatever entered his head, or he might even doze off. А то и вовсе думал под рентгеном о чём попало, даже дремал.
Just at that moment, his eyes having taken in the mass of hanging pipes and wires, he wanted to know why there were so many of them. And if there was a cooling system there, was it water- or oil-based? Сейчас вот он обошёл глазами многие висящие шланги и провода и хотел для себя объяснить, зачем их столько, и если есть тут охлаждение, то водяное или масляное.
But his thoughts did not stay long on this subject; he could not provide himself with any explanation. Но мысль его на этом не задержалась и ничего он себе не объяснил.
As it happened, he began thinking about Vera Gangart. Он думал, оказывается, о Вере Гангарт.
Such a sweet woman would never have been seen in Ush Xerek. Он думал, что вот такая милая женщина никогда не появится у них в Уш-Тереке.
And women like that were always married. И все такие женщины обязательно замужем.
However, putting the husband as it were in parentheses, he was thinking of her without him. Впрочем, помня этого мужа в скобках, он думал о ней вне этого мужа.
He was thinking how nice it would be to talk to her not just for a moment but for a long, long time, to walk with her in the hospital courtyard, for instance. Он думал, как приятно было бы поболтать с ней не мельком, а долго-долго, хоть бы вот походить по двору клиники.
Sometimes he would shock her by the harshness of his judgements - she looked so funny when she was confused. Иногда напугать её резкостью суждения - она забавно теряется.
Every time she smiled her goodness shone like a little sun, even when you met her by chance in the corridor or as she came into the ward. Милость её всякий раз светит в улыбке как солнышко, когда она только попадётся в коридоре навстречу или войдёт в палату.
She wasn't professionally kind, she was just naturally kind. Her smile was kind, not so much her smile as the lips themselves. They were vital, separate lips, which seemed about to flutter from her face like a lark into the sky. They were made, as all lips are, for kissing, yet they had other more important work to do: to sing of brightness and beauty. Она не по профессии добра, она просто добра. И -губы...
The tube hummed faintly and musically. Трубка зудела с лёгким призвоном.
He was thinking about Vera Gangart but he was also thinking about Zoya. Он думал о Вере Гангарт, но думал и о Зое.
The strongest memory he had of last night (it had kept on cropping up all morning) was of her neatly supported breasts which formed, as it were, a little shelf, almost horizontal. Оказалось, что самое сильное впечатление от вчерашнего вечера, выплывшее и с утра, было от её дружно подобранных грудей, составлявших как бы полочку, почти горизонтальную.
While they gossiped yesterday a large, heavy ruler for drawing lines in registers lay on the table beside them. The ruler was made not of plywood but out of a planed block. Во время вчерашней болтовни лежала на столе около них большая и довольно тяжёлая линейка для расчерчивания ведомостей - не фанерная линейка, а из струганой досочки.
All evening Kostoglotov had had a temptation - to pick it up and lay it on the shelf of her breasts, to test whether it would slide off or not. И весь вечер у Костоглотова был соблазн - взять эту линейку и положить на полочку её грудей -проверить: соскользнёт или не соскользнёт.
He rather thought it wouldn't. Ему казалось, что - не соскользнёт.
He also remembered, with gratitude, the particularly heavy lead-impregnated mat which they had laid on his body just below his stomach. Ещё он с благодарностью думал о том тяжёлом просвинцованном коврике, который кладут ему ниже живота.
That mat had pressed against him and reassured him cheerfully,' I'll protect you, don't be afraid!' Этот коврик давил на него и радостно подтверждал: "Защищу, не бойся!"
But maybe it wouldn't? А может быть, нет?
Maybe it wasn't thick enough? А может, он недостаточно толст?
Or perhaps they hadn't positioned it accurately? А может, его не совсем аккуратно кладут?
During these last twelve days Kostoglotov had returned not simply to life - to food, movement and a cheerful disposition - but also to the loveliest feeling in life which in his agony of the last few months he had completely lost. Впрочем, за эти двенадцать дней Костоглотов не просто вернулся к жизни - к еде, движению и весёлому настроению. За эти двенадцать дней он вернулся и к ощущению, самому красному в жизни, но которое за последние месяцы в болях совсем потерял.
It proved that the lead mat was holding the defences! И, значит, свинец держал оборону!
Nonetheless he had to get out of the clinic while he was still all right. А всё-таки надо было выскакивать из клиники, пока цел.
He didn't even notice that the humming had stopped and the pink wires had begun to grow cold. Он и не заметил, как прекратилось жужжание, и стали остывать розовые нити.
The nurse came in and began to take off the shields and the sheets. Вошла сестра, стала снимать с него щитки и простыни.
He swung his feet off the couch and then got a good view of the violet squares and figures drawn on his stomach. Он спустил ноги с топчана и тут хорошо увидел на своём животе фиолетовые клетки и цифры.
'How can I wash with all this?' he asked thenurse. - А как же мыться?
'Only with the doctors' permission.' - Только с разрешения врачей.
'A fine state of affairs. - Удобненькое устройство.
What's the idea? Is it meant to last for a month?' Так это что мне - на месяц заготовили?
He went to see Dontsova. Он пошёл к Донцовой.
She was sitting in the short-focus apparatus room. Through her square glasses, rounded at the four corners, she was examining some large X-ray films against the light. Та сидела в комнате короткофокусных аппаратов и смотрела на просвет большие рентгеновские плёнки.
Both machines were switched off, both windows were open and there was no one else in the room. Оба аппарата были выключены, обе форточки открыты, и больше не было никого.
'Sit down,' said Dontsova drily. - Садитесь, - сказала Донцова сухо.
He sat down. Он сел.
She went on comparing the X-rays. Она ещё продолжала сравнивать две рентгенограммы.
Although Kostoglotov argued with her, he did it only as a defence against the excesses of medicine, as laid out in a mass of instructions. Хотя Костоглотов с ней и спорил, но всё это была его оборона против излишеств медицины, разработанных в инструкции.
As for Ludmila Afanasyevna herself, she inspired only confidence, not just by her masculine decisiveness, by the precise orders she gave as she watched the screen in the darkness, by her age and her indisputable dedication to work and work alone, but also, above all, by the confident way in which, right from the very first day, she had felt for the outline of his tumour and traced its circumference so precisely. А сама Людмила Афанасьевна вызывала у него доверие - не только мужской решительностью, чёткими командами в темноте у экрана, и возрастом, и безусловной преданностью работе одной, но больше всего тем, как она с первого дня уверенно щупала контур опухоли и шла точно-точно по нему.
The tumour itself proclaimed the accuracy of her touch, for it had felt something too. О правильности прощупа ему говорила сама опухоль, которая тоже что-то чувствовала.
Only a patient can judge whether the doctor understands a tumour correctly with his fingers. Только больной может оценить, верно ли врач понимает опухоль пальцами.
Dontsova had felt out his tumour so well that she didn't really need an X-ray photograph. Донцова так щупала его опухоль, что ей и рентген был не нужен.
She laid aside the X-ray photographs, took off her glasses and said, Отложив рентгенограммы и сняв очки, она сказала:
'Kostoglotov, there is too big a gap in your case history. - Костоглотов. В вашей истории болезни существенный пробел.
We must be absolutely certain of the nature of your primary tumour.' Нам нужна точная уверенность в природе вашей первичной опухоли.
When Dontsova started talking like a doctor, she always spoke much more quickly. In one breath she would leap through long sentences and difficult terms. - Когда Донцова переходила на медицинскую речь, её манера говорить очень убыстрялась: длинные фразы и термины проскакивали одним дыханием.
'What you tell us of your operation the year before last and the position of the present secondaries is in agreement with our diagnosis. - То, что вы рассказываете об операции в позапрошлом году, и положение нынешнего метастаза сходятся к нашему диагнозу.
However, there are other possibilities which can't be excluded, and this complicates your treatment for us. Но всё-таки не исключаются и другие возможности. А это нам затрудняет лечение.
You'll understand it's impossible now to take a sample of your secondary.' Взять пробу сейчас из вашего метастаза, как вы понимаете, невозможно.
'Thank God! - Слава Богу.
I wouldn't have let you take one.' Я бы и не дал.
'I still don't understand why we can't get hold of the slides with the sections of your primary. - Я всё-таки не понимаю - почему мы не можем получить стёкол с первичным препаратом.
Are you absolutely sure there was a histological analysis?' Вы-то сами вполне уверены, что гистологический анализ был?
'Yes, I'm sure.' - Да, уверен.
'In that case why were you not told the result?' She rattled on in the rapid style of a busyperson. - Но почему в таком случае вам не объявили результата? - строчила она скороговоркой делового человека.
Some of her words slipped by and had to be guessed at. О некоторых словах надо было догадываться.
Kostoglotov however had got out of the habit of hurrying. А вот Костоглотов торопиться отвык:
' The result? - Результата?
There were such stormy goings-on where we were, Ludmila Afanasyevna, such an extraordinary situation that I give you my word of honour... I'd have been ashamed to ask about a little thing like my biopsy. Такие у нас были бурные события, Людмила Афанасьевна, такая обстановочка, что, честное слово... Просто стыдно было о моей биопсии спрашивать.
Heads were rolling. Тут головы летели.
And I didn't even understand what a biopsy was for.' Да я и не понимал, зачем биопсия.
Kostoglotov liked to use medical terms when he was talking to doctors. - Костоглотов любил, разговаривая с врачами, употреблять их термины.
'Of course you didn't understand. - Вы не понимали, конечно.
But those doctors must have understood. These things can't be played about with.' Но врачи-то должны были понять, что этим не играют.
'Doctors?' - Вра-чи?
He glanced at her, at her grey hair which she did not conceal or dye, and took in the concentrated, businesslike expression of her face with its somewhat prominent cheekbones. Он посмотрел на сединку, которую она не прятала и не закрашивала, охватил собранное деловое выражение её несколько скуластого лица.
Wasn't that typical of life? Here, sitting in front of him, was his compatriot, his contemporary and well-wisher. They were talking in their own language, common to them both, and still he couldn't explain the simplest thing to her. Как идёт жизнь, что вот сидит перед ним его соотечественница, современница и доброжелатель - и на общем их родном русском языке он не может объяснить ей самых простых вещей.
It seemed one had to start too far back, or else end the explanation too soon. Слишком издалека начинать надо, что ли. Или слишком рано оборвать.
'Ludmila Afanasyevna, those doctors couldn't do a thing. - И врачи, Людмила Афанасьевна, ничего поделать не могли.
The first surgeon was a Ukrainian. He decided I was to have an operation and got me ready for it, and then he was taken on a prisoners' transport the night before the operation.' Первый хирург, украинец, который назначил мне операцию и подготовил меня к ней, был взят на этап в самую ночь под операцию.
'So?' - И что же?
'So nothing. - Как что?
They took him away.' Увезли.
'I'm sorry but... he must have had warning. He could have...' - Но позвольте, когда его предупредили, он мог...
Kostoglotov burst out laughing. He thought it very amusing. Костоглотов рассмеялся откровеннее.
'Nobody ever warns you about a transport, Ludmila Afanasyevna. - Об этапе никто не предупреждает, Людмила Афанасьевна.
That's the whole point. They like to pull you out unexpectedly.' В том-то и смысл, чтобы выдернуть человека внезапно.
Dontsova's broad forehead creased into afrown. Донцова нахмурилась крупным лбом.
Kostoglotov must be talking nonsense. Костоглотов говорил какую-то несообразицу.
'But if he had a patient due for operation...?' - Но если у него был операционный больной?..
'Huh! -Ха!
Listen to me: they brought in a Lithuanian who'd done an even better job of it than me. He'd swallowed an aluminium spoon, a tablespoon.' Там принесли ещё почище меня. Один литовец проглотил алюминиевую ложку, столовую.
'How on earth could he have managed that?' - Как это может быть?!
'He did it on purpose. - Нарочно.
He wanted to get out of solitary. Чтоб уйти из одиночки.
How was he to know they were taking the surgeon away?' Он же не знал, что хирурга увозят.
'So what happened next? - Ну, а... потом?
Wasn't your tumour growing very fast?' Ведь ваша опухоль быстро росла?
'That's right, from morning to evening - it was really getting down to it. Then about five days later they brought another surgeon from another compound. He was a German, Karl Fyodorovich. -Да, прямо-таки от утра до вечера, серьёзно... Потом дней через пять привезли с другого лагпункта другого хирурга, немца, Карла Фёдоровича.
So, he got settled into his new job and after a day or so he operated on me. Во-от... Ну, он осмотрелся на новом месте и ещё через денёк сделал мне операцию.
But words like "malignant tumour" and "secondaries" - no one told me anything about them. Но никаких этих слов: "злокачественная опухоль", "метастазы" - никто мне не говорил.
I'd never even heard of them.' Я их и не знал.
'But he sent away a biopsy?' - Но биопсию он послал?
'I didn't know then. I didn't know about biopsies or anything. - Я тогда ничего не знал, никакой биопсии.
I just lay there after the operation. There were little sacks of sand on top of me. Я лежал после операции, на мне - мешочки с песком.
By the end of the week I'd begun learning to move my feet from the bed to the floor, to stand up. Suddenly they went round the camp to collect another transport, about seven hundred men -"troublemakers", they said - and Karl Fyodorovich, the gentlest man alive, happened to be in the transport. К концу недели стал учиться спускать ногу с кровати, стоять - вдруг собирают из лагеря ещё этап, человек семьсот, называется "бунтарей". И в этот этап попадает мой смирнейший Карл Фёдорович.
They took him straight from the hut. They wouldn't even let him do a last round of his patients.' Его взяли из жилого барака, не дали обойти больных последний раз.
'Absurd!' - Дикость какая!
'Wait till you hear some real absurdity.' - Да это ещё не дикость.
Kostoglotov was becoming more than usually animated. - Костоглотов оживился больше обычного.
'A friend of mine came running in and whispered that I was on the list for the transport too. The woman in charge of the infirmary, Madame pubinskaya, had given her agreement, knowing I couldn't walk and that they hadn't even taken out my stitches - what a bitch! - Прибежал мой дружок, шепнул, что я тоже в списке на тот этап, начальница санчасти мадам Дубинская дала согласие. Дала согласие, зная, что я ходить не могу, что у меня швы не сняты, вот сволочь!..
I'm sorry... Well, I made a firm decision. To travel in a cattle-truck with unremoved stitches would mean infection and certain death, so I thought, When they come for me I'll tell them, "Shoot me here on the bed, I'm not going anywhere." Простите... Ну, я твёрдо решил: ехать в телячьих вагонах с неснятыми швами - загноится, это смерть. Сейчас за мной придут, скажу: стреляйте тут, на койке, никуда не поеду.
I'll tell them straight out! Твёрдо!
But they didn't come for me, and it wasn't because of any kindness on the part of Madame Dubinskaya; she was quite surprised I hadn't been sent. Но за мной не пришли. Не потому, что смиловалась мадам Дубинская, она ещё удивлялась, что меня не отправили.
Ho, they'd checked up in the registration section and found I had less than a year left to serve. А разобрались в учётно-распределительной части: сроку мне оставалось меньше года.
But I've got off the point. Anyway I went over to the window and looked out. Но я отвлёкся... Так вот я подошёл к окну и смотрю.
Behind the hospital woodpile there was a parade ground, twenty metres away, where they were herding everyone with their things ready for the transport. За штакетником больницы - линейка, метров двадцать от меня, и на неё уже готовых с вещами сгоняют на этап.
Karl Fyodorovich saw me in the window and shouted, "Kostoglotov, open the window!" The guards yelled at him. "Shut up, you bastard." But he shouted, Оттуда Карл Фёдорыч меня в окне увидал и кричит: "Костоглотов! Откройте форточку!" Ему надзор: "Замолчи, падло!" А он: "Костоглотов!
"Kostoglotov, remember this, it's very important, I sent the section of your tumour to Omsk for histological analysis, to the department of pathological anatomy, remember!" Well, they herded them away. Запомните! Это очень важно! Срез вашей опухоли я направил на гистологический анализ в Омск, на кафедру патанатомии, запомните!" Ну и... угнали их.
Those were my doctors, your predecessors. Вот мои врачи, ваши предшественники.
Are they to blame?' В чём они виноваты?
Kostoglotov threw himself back in his chair. Костоглотов откинулся в стуле.
He had got himself very worked up, caught up by the atmosphere of that other hospital. Он разволновался. Его охватило воздухом той больницы, не этой.
Separating the essential from the superfluous (in patients' stories there is always plenty of the superfluous), Dontsova came back to the point that interested her: Отбирая нужное от лишнего (в рассказах больных всегда много лишнего), Донцова вела своё:
'Well, what was the answer from Omsk? - Ну, и что ж ответ из Омска?
Was there one? Был?
Did they tell you anything?' Вам объявили?
Kostoglotov shrugged his angular shoulders. Костоглотов пожал остроуглыми плечами.
'Nobody told me a thing. - Никто ничего не объявлял.
And I didn't understand why Karl Fyodorovich shouted what he did. Я и не понимал, зачем мне это Карл Фёдорович крикнул.
But then last autumn, in exile, when the disease had really got hold of me, an old gynaecologist chap, a friend of mine, began to insist that I make inquiries. Только вот прошлой осенью, в ссылке, когда меня уж очень забрало, один старичок-гинеколог, мой друг, стал настаивать, чтоб я запросил.
So I wrote to my camp. Я написал в свой лагерь.
No answer. Ответа не было.
Then I wrote a complaint to the camp administration. Тогда написал жалобу в лагерное управление.
About two months later I got an answer: "After careful investigation of your personal file, there appears to be no possibility of tracing your analysis." Месяца через два ответ пришёл такой: "При тщательной проверке вашего архивного дела установить анализа не представляется возможности".
I was already so ill with this tumour that I was ready to abandon the whole correspondence, but since the komendatura [Footnote: A police office supervising the life of exiles. (Translators' note)] weren't letting me out for treatment in any case, I thought I'd take a chance and write to Omsk. I wrote to the department of pathological anatomy, and I got an answer in a few days. It was already January, that was before they let me come here.' Мне так тошно уже становилось от опухоли, что переписку эту я бы бросил, но поскольку все равно и лечиться меня комендатура не выпускала, - я написал наугад и в Омск, на кафедру патанатомии. И оттуда быстро, за несколько дней, пришёл ответ - вот уже в январе, перед тем, как меня выпустили сюда.
'Well, come on then! - Ну вот, вот!
Where is it? Этот ответ!
Where's the answer?' Где он?!
'Ludmila Afanasyevna, when I came here I couldn't have cared less about anything. - Людмила Афанасьевна, я сюда уезжал - у меня... Безразлично все.
It was a slip of paper without a letterhead, without a stamp, simply a letter from a laboratory worker in the department. Да и бумажка без печати, без штампа, это просто письмо от лаборанта кафедры.
She was kind enough to write that on the exact date I mentioned and from the very settlement where I was, a specimen had come in and analysis had been carried out and had confirmed - that's right, the type of tumour you've suspected all along - and that an answer had then been sent to the hospital which had made the inquiry, that is to our camp hospital. Она любезно пишет, что именно от той даты, которую я называю, именно из того посёлка поступил препарат, и анализ был сделан и подтвердил вот... подозреваемый вами вид опухоли. И что тогда же ответ был послан запрашивающей больнице, то есть нашей лагерной.
What happened next was just typical. I genuinely believe that the answer came, but nobody wanted to know about it, and Madame Dubinskaya...' И вот это очень похоже на тамошние порядки, я вполне верю: ответ пришёл, никому не был нужен, и мадам Дубинская...
No, Dontsova just could not understand this sort of logic! Нет, Донцова решительно не понимала такой логики!
Her arms were crossed and she was impatiently slapping her cupped hands against the upper part of each arm, above the elbow. Руки её были скрещены, и она нетерпеливо прихлопнула горстями повыше локтей.
'But that answer must have meant you needed X-ray therapy immediately!' - Да ведь из такого ответа следовало, что вам немедленно нужна рентгенотерапия!
'What?' - Ко-го?
Kostoglotov narrowed his eyes jokingly and looked at her. - Костоглотов шутливо прижмурился и посмотрел на Людмилу Афанасьевну.
' X-ray therapy?' - Рентгенотерапия?
There you are! A quarter of an hour he'd been talking to her, and what had he got across? Ну вот, он четверть часа рассказывал ей - и что же рассказал?
She still didn't understand a thing. Она снова ничего не понимала.
'Ludmila Afanasyevna,' he pleaded with her, 'you see, to understand what things are like over there... well, very few people have any idea. - Людмила Афанасьевна! - воззвал он. - Нет, чтоб тамошний мир вообразить... Ну, о нём совсем не распространено представление!
What X-ray therapy? Какая рентгенотерапия!
I was still feeling pain where they had operated, as Ahmadjan is now, for instance. I was already back on general duties, pouring concrete, and it just didn't occur to me that I had the right to be dissatisfied. Ещё боль у меня не прошла на месте операции, вот как сейчас у Ахмаджана, а я уже был на общих работах и бетон заливал. И не думал, что могу быть чем-то недоволен.
Have you any idea how heavy a deep container of liquid concrete is, when two people have to lift it?' Вы не знаете, сколько весит глубокий ящик с жидким бетоном, если его вдвоём поднимать?
She lowered her head. It was as if it was she who had sent him out to carry concrete. Yes, it might be a bit complicated to clear up the details of this case history. Она опустила голову.
'All right then. - Ну пусть.
But what about this answer from the department of pathological anatomy? Why did it have no stamp? Но вот теперь этот ответ с кафедры патанатомии -почему же он без печати?
Why was it a private letter?' Почему он - частное письмо?
'I was grateful enough to get a private letter.' Kostoglotov was still trying to convince her. - Ещё спасибо, что хоть частное письмо! -уговаривал Костоглотов.
'That laboratory assistant just happened to be a kind woman. - Попался добрый человек.
After all there are more kind women than men, at least that's my impression. Why was it a private letter? Because of our mania for secrecy! Всё-таки добрых людей среди женщин больше, чем среди мужчин, я замечаю... А частное письмо - из-за нашей треклятой секретности!
She wrote later on, "The tumour specimen was sent to us anonymously, with no indication of the patient's surname. Она и пишет дальше: однако препарат опухоли был прислан к нам безымянно, без указания фамилии больного.
Therefore we cannot give you any official certificate, and we can't let you have slides of the specimen either.'" Kostoglotov was getting annoyed. Поэтому мы не можем дать вам официальной справки и стёкла препарата тоже не можем выслать. - Костоглотов начал раздражаться.
Annoyance expressed itself in his face more quickly than any other emotion. Это выражение быстрее других завладевало его лицом.
' What a state secret! - Великая государственная тайна!
Idiots! Идиоты!
They're scared that in some department they'll find out that in some camp there's a prisoner languishing called Kostoglotov. Трясутся, что на какой-то там кафедре узнают, что в каком-то лагере томится некий узник Костоглотов.
The King of France's twin brother! Брат Людовика!
So the anonymous letter will go on lying there, and you'll have to rack your brains about how to treat me. Теперь анонимка будет там лежать, а вы будете голову ломать, как меня лечить.
But they've kept their secret!' Зато тайна!
Dontsova's look was firm and clear. Донцова смотрела твёрдо и ясно.
She stuck to her point. Она не уходила от своего.
'I still ought to put the letter in your casehistory.' - Что ж, и это письмо я должна включить в историю болезни.
'All right, when I go back to my aul I'll send itto you.' - Хорошо. Вернусь в свой аул - и сейчас же вам его вышлю.
'No, I need it sooner than that. - Нет, надо быстрей.
Can't your gynaecologist friend find it and send it?' Этот ваш гинеколог не найдёт, не вышлет?
'Yes, I suppose he can... but I want to know when I can go back there.' - Да найти-то найдёт... А сам я когда поеду?
Kostoglotov looked at her sombrely. - Костоглотов смотрел исподлобья.
'You will go home,' Dontsova weighed her words one by one with great emphasis, 'when I consider it necessary to interrupt your treatment. - Вы поедете тогда, - с большим значением отвесила Донцова, - когда я сочту нужным прервать ваше лечение.
And then you will only go temporarily.' И то на время.
Kostoglotov had been waiting for this moment in the conversation. Этого мига и ждал Костоглотов в разговоре!
He couldn't let it go by without a fight. Его-то и нельзя было пропускать без боя!
'Ludmila Afanasyevna! - Людмила Афанасьевна!
Can't we get away from this tone of voice? You sound like a grown-up talking to a child. Why not talk as an adult to an adult? Как бы нам установить не этот тон взрослого с ребёнком, а - взрослого со взрослым?
Seriously, when you were on your rounds this morning I...' Серьёзно. Я вам сегодня на обходе...
'Yes, on my rounds this morning' - Dontsova's big face looked quite threatening - 'you made a disgraceful scene. - Вы мне сегодня на обходе, - погрознело крупное лицо Донцовой, - устроили позорную сцену.
What are you trying to do? Upset the patients? Что вы хотите? - будоражить больных?
What are you putting into their heads?' Что вы им в голову вколачиваете?
'What was I trying to do?' - Что я хотел?
He spoke without heat but emphatically, as Dontsova had. He sat up, his back firm against the back of the chair. - Он говорил не горячась, тоже со значением, и стул занимал прочно, спиной о спинку.
'I simply wanted to remind you of my right to dispose of my own life. - Я хотел только напомнить вам о своём праве распоряжаться своей жизнью.
A man can dispose of his own life, can't he? Человек - может распоряжаться своей жизнью, нет?
You agree I have that right?' Вы признаёте за мной такое право?
Dontsova looked down at his colourless, winding scar and was silent. Донцова смотрела на его бесцветный извилистый шрам и молчала.
Kostoglotov developed his point: Костоглотов развивал:
'You see, you start from a completely false position. No sooner does a patient come to you than you begin to do all his thinking for him. - Вы сразу исходите из неверного положения: раз больной к вам поступил, дальше за него думаете вы.
After that, the thinking's done by your standing orders, your five-minute conferences, your programme, your plan and the honour of your medical department. Дальше за него думают ваши инструкции, ваши пятиминутки, программа, план и честь вашего лечебного учреждения.
And once again I become a grain of sand, just like I was in the camp. Once again nothing depends on me.' И опять я - песчинка, как в лагере, опять от меня ничего не зависит.
'The clinic obtains written consent from every patient before every operation,' Dontsova reminded him. - Клиника берёт с больных письменное согласие перед операцией, - напомнила Донцова.
(Why had she mentioned an operation? (К чему это она об операции?..
He'd never let himself be operated on, not for anything!) Вот уж на операцию он ни за что!)
'Thank you. - Спасибо!
Thank you for that anyway! Even though it's only for its own protection, the clinic at least does that. За это - спасибо, хотя она так делает для собственной безопасности.
Unless there's an operation you simply don't ask the patient anything. And you never explain anything! Но кроме операции - ведь вы ни о чём не спрашиваете больного, ничего ему не поясняете!
But surely X-rays have some effect too?' Ведь чего стоит один рентген!
'Where did you get all these rumours about X-rays?' Dontsova made a guess. - О рентгене - где это вы набрались слухов? -догадывалась Донцова.
'Was it from Rabinovich?' - Не от Рабиновича ли?
'I don't know any Rabinovich!' Kostoglotov shook his head firmly.' -Никакого Рабиновича я не знаю! - уверенно мотнул головой Костоглотов.
I'm talking about the principle of the thing.' (It was in fact from Rabinovich that he'd heard these gloomy stories about the after-effects of X-rays, but he'd promised not to give him away. - Я говорю о принципе. (Да, именно от Рабиновича он слышал эти мрачные рассказы о последствиях рентгена, но обещал его не выдавать.
Rabinovich was an out-patient who had already had more than two hundred sessions. He'd made very heavy weather of them and with every dozen he felt closer to death than recovery. Рабинович был амбулаторный больной, уже получивший двести с чем-то сеансов, тяжело переносивший их и с каждым десятком приближавшийся, как он ощущал, не к выздоровлению, а к смерти.
Where he lived no one understood him, not a soul in his flat or his block or his street. They were healthy people who ran about from noon till night: thinking of successes or failures - things that seemed terribly important to them. Там, где жил он - в квартире, в доме, в городе, никто его не понимал: здоровые люди, они с утра до вечера бегали и думали о каких-то удачах и неудачах, казавшихся им очень значительными.
Even his own family had got tired of him. Даже своя семья уже устала от него.
It was only here, on the steps of the cancer clinic, that the patients listened to him for hours and sympathized. Только тут, на крылечке противоракового диспансера, больные часами слушали его и сочувствовали.
They understood what it means to a man when a small triangular area grows bone-hard and the irradiation scars lie thick on the skin where the X-rays have penetrated.) Они понимали, что это значит, когда окостенел подвижный треугольник "дужки" и сгустились рентгеновские рубцы по всем местам облучения.)
Honestly, there he was talking about 'the principle of the thing'! Скажите, он говорил о принципе!..
Wasn't that just what Dontsova and her assistants needed - to spend days talking to patients about the principles on which they were being treated! Только и не хватало Донцовой и её ординаторам проводить дни в собеседованиях с больными о принципах лечения!
Where would they find the time for the treatment then? Когда б тогда и лечить!
Every now and again some stubborn, meticulous lover of knowledge, like this man or Rabinovich, would crop up out of a batch of fifty patients and run her into the ground, prising explanations out of her about the course of his disease. When this happened one couldn't avoid the hard task of offering the occasional explanation. Но такой дотошный любознательный упрямец, как этот, или как Рабинович, изводивший её выяснениями о ходе болезни, попадались на пятьдесят больных один, и не миновать было тяжкого жребия иногда с ними объясняться.
And Kostoglotov's case was a special one even from the medical point of view by virtue of the extraordinary negligence with which it had been handled. Up to the time of her arrival on the scene, when he had finally been allowed out to receive treatment, it was as if there had been a malicious conspiracy to drive him to the very borderline of death. His case was a special one too because of the exceptionally rapid revival which had begun under X-ray treatment. Случай же с Костоглотовым был особый и медицински: особый в том небрежном, как будто заговорно-злобном ведении болезни до неё, когда он был допущен, дотолкнут до самой смертной черты - и особый же в том крутом исключительно-быстром оживлении, которое под рентгеном у него началось.
'Kostoglotov! - Костоглотов!
Twelve sessions of X-rays have turned you from a corpse into a living human being. How dare you attack your treatment? За двенадцать сеансов рентген сделал вас живым человеком из мертвеца - и как же вы смеете руку заносить на рентген?
You complain that they gave you no treatment in the camp or in exile, that they neglected you, and in the same breath you grumble because people are treating you and taking trouble over you. Вы жалуетесь, что вас в лагере и ссылке не лечили, вами пренебрегали - и тут же вы жалуетесь, что вас лечат и о вас беспокоятся.
Where's the logic in that?' Где логика?
'Obviously there's no logic,' Kostoglotov shook his shaggy black mane.' - Получается, логики нет, - потряс чёрными кудлами Костоглотов.
But maybe there needn't be any, Ludmila Afanasyevna. - Но может быть, её и не должно быть, Людмила Афанасьевна?
After all, man is a complicated being, why should he be explainable by logic? Or for that matter by economics? Or physiology? Ведь человек же - очень сложное существо, почему он должен быть объяснён логикой? или там экономикой? или физиологией?
Yes, I did come to you as a corpse, and I begged you to take me in, and I lay on the floor by the staircase. And therefore you make the logical deduction that I came to you to be saved at any price! Да, я приехал к вам мертвецом, и просился к вам, и лежал на полу около лестницы - и вот вы делаете логический вывод, что я приехал к вам спасаться любой ценой.
But I don't want to be saved at any price! А я не хочу - любой ценой!!
There isn't anything in the world for which I'd agree to pay any price!' Такого и на свете нет ничего, за что б я согласился платить любую цену!
He began to speak more quickly. It was something he never liked doing, but Dontsova was making an attempt to interrupt and he still had a great deal more to say on the subject. - Он стал спешить, как не любил, но Донцова клонилась его перебить, а ещё тут много было высказать.
' I came to you to relieve my suffering. - Я приехал к вам за облегчением страданий!
I said, "I'm in terrible pain, help me!" Я говорил: мне очень больно, помогите!
And you did. И вы помогли!
And now I'm not in pain. И вот мне не больно.
Thank you! Спасибо!
Thank you! Спасибо!
I'm grateful and I'm in your debt. Я - ваш благодарный должник.
Only now let me go. Только теперь - отпустите меня!
Just let me crawl away like a dog to my kennel, so I can lick my wounds and rest till I'm better.' Дайте мне, как собаке, убраться к себе в конуру и там отлежаться и отлизаться.
'And when the disease catches up with you, you'll come crawling back to us?' - А когда вас снова подопрёт - вы опять приползёте к нам?
'Perhaps. - Может быть.
Perhaps I'll come crawling back to you.' Может быть, опять приползу.
'And we shall have to take you?' - И мы должны будем вас принять?
'Yes! -Да!!
And that's where I see your mercy. И в этом я вижу ваше милосердие!
What are you worried about? Your recovery percentages? А вас беспокоит что?- процент выздоровления? отчётность?
Your records? About how you'll be able to explain letting me go after fifteen sessions when the Academy of Medical Science recommends not less than sixty?' Как вы запишете, что отпустили меня после пятнадцати сеансов, если Академия медицинских наук рекомендует не меньше шестидесяти?
Never in her life had she heard such incoherent rubbish. Такой сбивчивой ерунды она ещё никогда не слышала.
As a matter of fact from the records' point of view it would be to her advantage to discharge him and make a note of 'marked improvement'. This would never apply after fifty sessions. Как раз с точки зрения отчётности очень выгодно было сейчас его выписать с "резким улучшением", а через пятьдесят сеансов этого не будет.
But he kept hammering away at his point. А он всё толок своё:
'As far as I'm concerned, it's enough that you've driven back the tumour and stopped it. - С меня довольно, что вы опухоль попятили. И остановили.
It's on the defensive. Она - в обороне.
I'm on the defensive too. И я в обороне.
Fine. Прекрасно.
A soldier has a much better life in defence. Солдату лучше всего живётся в обороне.
And whatever happens you'll never be able to cure me completely. There's no such thing as a complete cure in cancer. А вылечить "до конца" вы всё равно не сможете, потому что никакого конца у ракового лечения не бывает.
All processes of nature are characterized by the law of diminishing returns, they reach a point where big efforts yield small results. Да и вообще все процессы природы характеризуются асимптотическим насыщением, когда большие усилия приводят уже к малым результатам.
In the beginning my tumour was breaking up quickly. Now it'll go slowly. So let me go with what's left of my blood.' Вначале моя опухоль разрушалась быстро, теперь пойдёт медленно - так отпустите меня с остатками моей крови.
'Where did you pick up all this information, I'd like to know?' Dontsova frowned. - Где вы этих сведений набрались, интересно? -сощурилась Донцова.
'Ever since I was a child I've loved browsing through medical books.' - А я, знаете, с детства любил подчитывать медицинские книги.
'But what exactly are you afraid of in our treatment?' - Но чего именно вы боитесь в нашем лечении?
'Ludmila Afanasyevna, I don't know what to be afraid of. I'm not a doctor. - Чего мне бояться - я не знаю, Людмила Афанасьевна, я не врач.
Perhaps you know but don't want to tell me. Это, может быть, знаете вы, да не хотите мне объяснить.
For example, Vera Kornilyevna wants to put me on a course of glucose injections...' Вот например. Вера Корнильевна хочет назначить мне колоть глюкозу...
'Absolutely essential.' - Обязательно.
'But I don't want it.' -А я - не хочу.
'Why on earth not?' - Да почему же?
'In the first place, it's unnatural. - Во-первых, это неестественно.
If I need grape-sugar, give it to me through the mouth! Если мне уж очень нужен виноградный сахар - так давайте мне его в рот!
Why this twentieth-century gimmick? Why should every medicine be given by injection? Что это придумали в двадцатом веке: каждое лекарство - уколом?
You don't see anything similar in nature or among animals, do you? Где это видано в природе? у животных?
In a hundred years' time they'll laugh at us and call us savages. Пройдёт сто лет - над нами как над дикарями будут смеяться.
And then, the way they give injections! А потом - как колют?
One nurse gets it right first time, another punctures your... your ulnary flexion to bits. Одна сестра попадёт сразу, а другая истычет весь этот вот... локтевой сгиб.
I just don't want it. Не хочу!
And now I see you're getting ready to give me blood transfusions...' Потом я вижу, что вы подбираетесь к переливанию мне крови...
'You ought to be delighted! - Вы радоваться должны!
Somebody's willing to give their blood for you. Кто-то отдаёт вам свою кровь!
That means health, life!' Это - здоровье, это - жизнь!
'But I don't want it! -А я не хочу!
They gave a Chechen here a transfusion in front of me once. Afterwards he was in convulsions on his bed for three hours. They said, "Incomplete compatibility"! Одному чечену тут при мне перелили, его потом на койке подбрасывало три часа, говорят: "неполное совмещение".
Then they gave someone else blood and missed the vein. A great lump came up on his arm. А кому-то ввели кровь мимо вены, у него шишка на руке вскочила.
Now it's compresses and vapour baths for a whole month. Теперь компрессы и парят целый месяц.
I don't want it.' А я не хочу.
'But substantial X-ray treatment is impossible without transfusion!' - Но без переливания крови нельзя давать много рентгена.
'Then don't give it! -Так не давайте!!
Why do you assume you have the right to decide for someone else? Почему вообще вы берёте себе право решать за другого человека?
Don't you agree it's a terrifying right, one that rarely leads to good? Ведь это - страшное право, оно редко ведёт к добру.
You should be careful. Бойтесь его!
No one's entitled to it, not even doctors.' Оно не дано и врачу.
'But doctors are entitled to that right - doctors above all,' exclaimed Dontsova with deep conviction. By now she was really angry. - Оно именно дано врачу! В первую очередь -ему! - убеждённо вскрикнула Донцова, уже сильно рассерженная.
'Without that right there'd be no such thing as medicine!' - А без этого права не было б и медицины никакой!
'And look what it leads to. -А к чему это ведёт?
You're going to deliver a lecture on radiation sickness soon, aren't you?' Вот скоро вы будете делать доклад о лучевой болезни, так?
'How do you know that?' Ludmila Afanasyevna was quite astonished. - Откуда вы знаете? - изумилась Людмила Афанасьевна.
'Well, it wasn't very difficult. I assumed...' - Да это легко предположить...
(It was quite simple. He had seen a thick folder of typescript lying on her table. (Просто лежала на столе толстая папка с машинописными листами.
Although the title was upside down, he had managed to read it during the conversation and had understood its meaning.) Надпись на папке приходилась Костоглотову вверх ногами, но за время разговора он прочёл её и обдумал.)
'... or rather I guessed. - ...легко догадаться.
There is a new name, "radiation sickness", which means there must be lectures about it. Потому что появилось новое название и, значит, надо делать доклады.
But you see, twenty years ago you irradiated some old Kostoglotov in spite of his protests that he was afraid of the treatment, and you reassured him that everything was all right, because you didn't know then that radiation sickness existed. Но ведь и двадцать лет назад вы облучали какого-нибудь такого Костоглотова, который отбивался, что боится лечения, а вы уверяли, что всё в порядке, потому что ещё не знали лучевой болезни.
It's the same with me today. I don't know yet what I'm supposed to be afraid of. I just want you to let me g°- Так и я теперь: ещё не знаю, чего мне надо бояться, но - отпустите меня!
I want to recover under my own resources. Я хочу выздоравливать собственными силами.
Then maybe I'll just get better. Isn't that right?' Вдруг да мне станет лучше, а?
Doctors have one sacred principle: the patient must never be frightened, he must be encouraged. Есть истина у врачей: больного надо не пугать, больного надо подбодрять.
But with a patient as importunate as Kostoglotov exactly the reverse tactics were required - shock. Но такого назойного больного, как Костоглотов, надо было, напротив, ошеломить.
'Better? - Лучше?
No, you won't get better! Не станет!
Let me assure you' her four fingers slammed the table like a whisk swatting a fly - 'that you won't. Могу вас заверить, - она прихлопнула четырьмя пальцами по столу как хлопушкой муху, - не станет!
You are going -' she paused to measure the blow -'to die!' Вы, - она ещё соразмеряла удар, - умрёте!
She looked at him to see him flinch. И смотрела, как он вздрогнет.
But he merely fell silent. Но он только затих.
'You'll be exactly like Azovkin - and you've seen the condition he's in. - У вас будет судьба Азовкина. Видели, да?
Well, you've got the same disease as him in an almost identical state of neglect. Ведь у вас с ним одна болезнь и запущенность почти одинаковая.
We're saving Ahmadjan because we began to give him radiotherapy immediately after his operation. Ахмаджана мы спасаем - потому что его стали облучать сразу после операции.
But with you we've lost two years, can you imagine it? А у вас потеряно два года, вы думайте об этом!
There should have been another operation straight away on the lymph node, next to the one they operated on, but they let it go, do you see, and the secondaries just flowed on! И нужно было сразу делать вторую операцию -ближнего по ходу следования лимфоузла, а вам пропустили, учтите. И метастазы потекли!
Your tumour is one of the most dangerous kinds of cancer. Ваша опухоль - из самых опасных видов рака!
It is very rapid to develop and acutely malignant, which means secondaries appear very quickly too. Она опасна тем, что скоротечна и резко-злокачественна, то есть очень быстро даёт метастазы.
Not long ago its mortality rate was reckoned at ninety-five per cent. Does that satisfy you? Её смертность совсем недавно составляла девяносто пять процентов, вас устраивает?
Look, I'll show you...' Вот, я вам покажу...
She dragged a folder out of a pile and began to rummage through it. Она вытащила папку из груды и начала рыться в ней.
Kostoglotov was silent. Костоглотов молчал.
Then he spoke up, but quietly, without any of the self-confidence he had shown a few minutes earlier. Потом заговорил, но тихо, совсем не так уверенно, как раньше:
'To be frank, I'm not much of a clinger to life. - Откровенно говоря, я за жизнь не очень-то держусь.
It's not only that there's none ahead of me, there's none behind me either. Не только впереди у меня её нет, но и сзади не было.
If I had a chance of six months of life, I'd want to live them to the full. И если проглянуло мне пожить полгодика - надо их и прожить.
But I can't make plans for ten or twenty years ahead. А на десять-двадцать лет планировать не хочу.
Extra treatment means extra torment. Лишнее лечение - лишнее мучение.
There'll be radiation sickness, vomiting... what's the point?' Начнётся рентгеновская тошнота, рвоты - зачем?..
'Ah yes, I've found it! - Нашла! Вот!
Here are our statistics.' Это наша статистика.
And she turned towards him a double page taken from an exercise book. - И она повернула к нему двойной тетрадный листик.
Right across the top of the sheet was written the name of his type of tumour. Then on the left-hand side was a heading 'Already dead' and on the right 'Still alive'. Через весь развёрнутый лист шло название его опухоли, а потом над левой стороной: "Уже умерли", над правой: "Ещё живы".
There were three columns of names, written in at different times, some in pencil, some in ink. И в три колонки писались фамилии - в разное время, карандашами, чернилами.
On the left there were no corrections, but on the right, crossings-out, crossings-out, crossings-out.... 'This is what we do. В левой стороне помарок не было, а в правой -вычёркивания, вычёркивания, вычёркивания... -Так вот.
When a patient's discharged, we write his name in the right-hand list and then transfer him to the left-hand one. При выписке мы записываем каждого в правый список, а потом переносим в левый.
Still, there are some lucky ones who've stayed in the right-hand one. Do you see?' Но всё-таки есть счастливцы, которые остаются в правом, видите?
She gave him another moment to look at the list and to think about it. Она дала ему ещё посмотреть список и подумать.
'You think you're cured.' She returned to the attack with vigour. - Вам кажется, что вы выздоровели! - опять приступила энергично.
' You're as ill as you ever were. - Вы - больны, как и были.
You're no different from when you were admitted. Каким пришли к нам, такой и остались.
The only thing that's been made clear is that your tumour can be fought, that all is not lost yet. Единственное, что выяснилось - что с вашей опухолью можно бороться! Что не всё ещё погибло.
And this is the moment you choose to announce you're leaving! И в этот момент вы заявляете, что уйдёте?
All right, go! Ну, уходите! Уходите!
Get your discharge today! Выписывайтесь хоть сегодня!
I'll arrange it for you now. And then I'll put your name down on the list - Я сейчас дам распоряжение... А сама занесу вас вот в этот список.
"Still alive".' Ещё не умерших.
He was silent. Он молчал.
'Come on, make up your mind!' - А? Решайте!
'Ludmila Afanasyevna' - Kostoglotov was ready for a compromise - 'look, if what's needed is a reasonable number of sessions, say, five or ten...' - Людмила Афанасьевна, - примирительно выдвинул Костоглотов. - Ну, если нужно какое-то разумное количество сеансов - пять, десять...
'Not five or ten! - Не пять и не десять!
Either no sessions at all or else as many as are necessary! Ни одного! Или - столько, сколько нужно!
That means, from today, two sessions daily instead of one, and all the requisite treatment. Например, с сегодняшнего дня - по два сеанса, а не по одному. И все виды лечения, какие понадобятся!
And no smoking! И курить бросите!
And one more essential condition: you must accept your treatment not just with faith but with joy! И ещё обязательное условие: переносить лечение не только с верой, но и с радостью! С радостью!
That's the only way you'll ever recover!' Вот только тогда вы вылечитесь!
He lowered his head. Он опустил голову.
Part of today's bargaining with the doctors had been in anticipation. Отчасти-то сегодня он торговался с запросом.
He had been dreading that they were going to propose another operation, but they hadn't. Он опасался, как бы ему не предложили операцию - но вот и не предлагали.
X-ray treatment was tolerable, it wasn't too bad. А облучиться ещё можно, ничего.
Kostoglotov had something in reserve - a secret medicine, a mandrake-root from Issyk-Kul. There was a motive behind his wish to go back to his place in the woodlands - he wanted to treat himself with the root. В запасе у Костоглотова было секретное лекарство - иссык-кульский корень, и он рассчитывал уехать к себе в глушь не просто, а полечиться корнем.
Because he had the root, he'd really only come to the cancer clinic to see what it was like. Имея корень, он вообще-то приезжал в этот раковый диспансер только для пробы.
Dr Dontsova saw she had won the battle and could afford to be magnanimous. А доктор Донцова, видя, что победила, сказала великодушно:
'All right then, I won't give you glucose. - Хорошо, глюкозы давать вам не буду.
You can have another injection instead, an intra-muscular one.' Вместо неё - другой укол, внутримышечный.
Kostoglotov smiled. Костоглотов улыбнулся:
' I see I'm going to have to give way.' - Ну, это я вам уступаю.
'And please, see if you can hurry up that letter from Omsk.' - И пожалуйста: ускорьте пересылку омского письма.
As he left the room it seemed to him that he was walking between two eternities, on one side a list of the living, with its inevitable crossings-out, on the other - eternal exile. Он шёл от неё и думал, что идёт между двумя вечностями. С одной стороны - список обречённых умереть. С другой стороны вечная ссылка.
Eternal as the stars, as the galaxies. Вечная, как звёзды. Как галактики.
7. 7
The right to treat Право лечить
The strange thing is that if Kostoglotov had persevered with his questions - what sort of injection was it? what was its purpose? was it really necessary and morally justified? - if he had forced Ludmila Afanasyevna to explain the workings and the possible consequences of the new treatment, then very possibly he would have rebelled once and for all. А вот начни б он допытываться, что это за укол, какая цель его и нужен ли он действительно и оправдан ли морально; если б Людмиле Афанасьевне пришлось объяснять Костоглотову смысл и возможные последствия этого нового лечения, - очень может быть, что он бы и окончательно взбунтовался.
But precisely at this point, having exhausted all his brilliant arguments, he had capitulated. Но именно тут, исчерпав свои блестящие доводы, он сдал.
She had been deliberately cunning, she had mentioned the injection as something quite insignificant because she was tired of all this explaining. Also, she knew for sure that this was the moment, after the action of the X-rays in their pure state had been tested on the patient, to deal the tumour yet another crucial blow. It was a treatment highly recommended for this particular type of cancer by the most up-to-date authorities. А она нарочно схитрила, сказала, как о пустяке, потому что устала уже от этих объяснений, а знала твёрдо, что именно теперь, когда проверено было на больном воздействие рентгена в чистом виде, пришла пора нанести опухоли ещё новый удар, очень рекомендуемый для данного вида рака современными руководствами.
Now that she anticipated the amazing success that had attended Kostoglotov's treatment, she could not possibly weaken before his obstinacy or neglect to attack him with all the weapons she believed in. Прозревая нерядовую удачу в лечении Костоглотова, она не могла послабить его упрямству и не обрушить на него всех средств, в которые верила.
True, there were no slides available with sections of his primary, but all her intuition, her powers of observation and her memory suggested to her that the tumour was the kind she suspected - not a teratoma, not a sarcoma... Правда, не было стёкол с первичным препаратом, но вся интуиция её, наблюдательность и память подсказывали, что опухоль - та самая, именно та, не тератома и не саркома.
It was on this very type of tumour with precisely these secondaries that Dr Dontsova was writing her doctoral thesis. По этому самому типу опухолей с этим именно движением метастазов, доктор Донцова писала кандидатскую диссертацию.
In fact she was not writing it full-time, she had begun it some time in the past, dropped it and added a bit more from time to time. Her teacher, Dr Oreshchenkov, and her friends tried to convince her it would come out splendidly, but she was always being harried and oppressed by circumstances and could no longer foresee a time when she'd be in a position to present it. То есть, не то чтобы писала постоянно, а когда-то начинала, бросала, опять писала, и друзья убеждали, что все отлично получится, но, заставленная и задавленная обстоятельствами, она уже не предвидела когда-нибудь её защитить.
This wasn't through any lack of experience or material, on the contrary there was too much of both. Every day they would call her either to the X-ray screen or to the laboratory or to someone's bedside; to combine this with hours of selecting and describing X-ray photographs, with formulations and systematization, let alone with passing the preliminary exams, was beyond human strength. Не потому, что у неё не хватало опыта или материала, но слишком много было того и другого, и повседневно они звали её то к экрану, то в лабораторию, то к койке, а заниматься подбором и описанием рентгеноснимков, и формулировками, и систематизацией, да ещё сдачей кандидатского минимума - не было сил человеческих.
She could have got a six-month sabbatical for research, but there was never a day when her patients were doing quite well enough or when her training sessions with the three young housemen could be cut short, so that she could go off for half a year. Можно было получить научный отпуск на полгода, - но никогда не было в клинике таких благополучных больных и того первого дня, с которого можно было прекратить консультации трёх молодых ординаторов и уйти на полгода.
Ludmila Afanasyevna believed it was Leo Tolstoy who had said about his brother: he had all the abilities but none of the defects of a real writer. Людмила Афанасьевна слышала, будто бы Лев Толстой сказал про своего брата: он имел все способности писателя, но не имел недостатков, делающих писателем.
Perhaps she didn't have the defects of a Ph. D. either. Наверное, и она не имела тех недостатков, которые делают людей кандидатами наук.
She had no particular desire to hear people whisper as she passed, 'She's not an ordinary doctor, she's a Doctor of Philosophy, she's Dontsova', nor to see those tiny, but so weighty, initials added at the head of her articles (more than a dozen of them had already been published, all short but to the point). Ей, в общем, не было надо слышать шёпот позади: "она не просто врач, она кандидат медицинских наук". Или чтобы перед статьёй её (второй десяток их уже печатался, маленьких, но все по делу) шли эти дополнительные, мелкие, но такие весомые буквочки.
True, a little extra money never came amiss. Правда, деньги лишние - никогда не лишние.
But if the thing wasn't going to come off, it just wasn't going to. Но уж раз не получилось, так не получилось.
When it came to what is called day-to-day scientific work, she had enough to do without the thesis. Того, что называется научно-общественная работа, полно было и без диссертации.
In their hospital they had conferences on clinical anatomy, analysing mistaken diagnoses and treatment, and reporting on new methods. Attendance and active participation in these were essential. (Of course the radiotherapists and surgeons in any case consulted daily to sort out mistakes and decide on new methods - but the conferences were a thing apart.) In town too there was a scientific society of X-ray specialists which held lectures and demonstrations. В их диспансере бывали клинико-анатомические конференции с разбором ошибок в диагностике и лечении, с докладами о новых методах -обязательно было их посещать и обязательно активно участвовать (правда, лучевики и хирурги и без того каждый день советовались, и разбирались в ошибках, и применяли новые методы, - но конференции были сами собой). А ещё было городское научное общество рентгенологов - с докладами и демонстрациями.
On top of this a society of oncologists had been started recently. Dontsova was not only a member but secretary too, and as in all new ventures things were pretty hectic. А ещё недавно образовалось и научное общество онкологов, где Донцова была не только участник, но и секретарь, и где, как со всяким новым делом, суета была повышенная.
And then there was the Institute for Advanced Medical Training, and there was correspondence with the Radiologists' Journal and the Oncological Journal and the Academy of Medical Science and the information centre. And so it appeared that although 'Big Science' seemed to be confined to Moscow and Leningrad, while out here they simply got on with treating people, nonetheless there was rarely a day devoted just to treatment without bothering about science. А ещё был Институт усовершенствования врачей. А ещё была переписка с рентгенологическим Вестником, и онкологическим Вестником, и Академией меднаук, и информационным центром, - и получалось, что хотя Большая Наука была как будто вся в Москве и в Ленинграде, а они тут как будто просто лечили, но дня не проходило, чтоб досталось только лечить, а о науке не хлопотать.
Today had been typical. Так и сегодня.
She had had to ring the president of the Radiological Society about her forthcoming lecture. Ей надо было звонить председателю общества рентгенологов насчёт своего близкого доклада.
Then she'd had to glance through two short articles in a journal, reply to a letter from Moscow, and to another from a cancer clinic out in the wilds asking for clarification. И надо было срочно просмотреть две маленькие журнальные статьи. И ответить на одно письмо в Москву. И на одно письмо в глухой онкопункт, откуда спрашивали разъяснения.
In a few minutes the senior surgeon, after finishing her day's work in the theatre, was due to bring Dontsova one of her gynaecological patients for consultation. А скоро старший хирург, закончив операционный день, должна была, по уговору, показать Донцовой для консультации одну свою гинекологическую больную.
And then, towards the end of the outpatients' surgery she had to take one of her housemen to see the patient from Tashauz with a suspected tumour of the small intestine. А ещё надо было к концу амбулаторного приёма пойти посмотреть с одной из своих ординаторов этого больного из Ташауза с подозрением на опухоль тонкого кишечника.
Later on today there was a meeting she had arranged herself with the X-ray laboratory workers to discuss more efficient use of their apparatus: the idea was to get through more patients. И сама же она на сегодня назначила разобраться с рентгенолаборантами, как им уплотнить работу установок, чтобы больше пропускать больных.
And Rusanov's embiquine injection had to be kept in mind too. She'd have to go up and see him. They had only just started treating patients in his condition: up till then they had sent them on to Moscow. И эмбихинный укол Русанову не надо было упустить из памяти, подняться проведать; таких больных они лишь недавно стали лечить сами, до сих пор отсылали в Москву.
She'd lost a lot of time in that nonsensical wrangle with pig-headed Kostoglotov - an indulgence on her part from a methodical point of view. А она потеряла время на вздорное препирательство с упрямцем Костоглотовым! -методическое баловство.
The technicians in charge of refitting the gamma-apparatus had twice peered round the door while they'd been talking. Ещё во время их разговора два раза заглядывали в дверь мастера, которые вели дополнительный монтаж на гамма-установке.
They wanted to show Dontsova that certain work not foreseen in the estimates was now necessary, and to get her to sign a chit for it and to try and square the senior doctor. Они хотели доказать Донцовой необходимость каких-то работ, не предусмотренных сметой, и чтоб она подписала им на эти работы акт и убедила главврача.
Now they had finally collared her and were taking her there, but in the corridor on the way a nurse gave her a telegram. Теперь они её потащили туда, но прежде в коридоре сестра передала ей телеграмму.
It was from Novocherkassk, from Anna Zatsyrko. Телеграмма была из Новочеркасска - от Анны Зацырко.
They hadn't seen each other or written for fifteen years, but she was her dear friend of the old days when they had studied midwifery together in Saratov in 1924, before she went to medical college. Пятнадцать лет они уже не виделись и не переписывались, но это была её хорошая старая подруга, с которой они вместе были в акушерской школе в Саратове, ещё до мединститута, в 1924 году.
Anna's telegram said her eldest son Vadim would be coming to the clinic that day or the next. He had fallen ill on a geological expedition. Would Ludmila Afanasyevna give him friendly attention and write explaining frankly what was wrong with him? Анна телеграфировала, что старший сын её Вадим поступит сегодня или завтра в клинику к Люсе из геологической экспедиции, и просит она о дружеском внимании к нему, и ей честно написать, что с ним.
Upset by this, she left the technicians and went to ask the matron to reserve Azovkin's bed for Vadim Zatsyrko till the end of the day. Людмила Афанасьевна взволновалась, покинула мастеров и пошла просить старшую сестру задержать до конца дня место Азовкина для Вадима Зацырко.
Mita, the matron, was as always dashing around the clinic and it wasn't easy to find her. Старшая сестра Мита, как всегда, бегала по клинике, и не так легко её было найти.
When at last she was found and had promised Vadim a bed, she presented Ludmila Afanasyevna with a new problem: the best nurse in the radiotherapy department, Olympiada Vladislavovna, had been requested for a ten-day seminar of trade union treasurers in town. For those ten days a replacement would have to be found. Когда же она нашлась и обещала место для Вадима, она озадачила Людмилу Афанасьевну тем, что лучшую сестру их лучевого отделения Олимпиаду Владиславовну требуют на десять дней на городской семинар профказначеев - и десять дней её надо кем-то заменять.
This was so impossible and impermissible that Mita and Dontsova strode there and then through room after room to the registrar's office to telephone the Party district committee and get it cancelled. Это было настолько недопустимо и невозможно, что вместе с Митой Донцова тут же решительным шагом пошла через много комнат в регистратуру -звонить в райком союза и отбивать.
But the telephone was engaged first at their end, then at the other, and when they got through they were passed on and told to ring the union's area committee, who were absolutely astonished at the doctors' political irresponsibility - did they really suppose trade-union finances could be left to run themselves? Но был занят телефон сперва с этой стороны, потом с той, потом перешвырнули их звонить в обком союза, а оттуда удивлялись их политической беспечности и неужели они предполагают, что профсоюзная касса может быть оставлена на произвол.
Clearly neither the Party committee members nor the union committee members, nor their relatives had yet been bitten by a tumour, nor did they expect to be. Ни райкомовцев, ни обкомовцев, ни самих, ни родных - никого ещё, видно, не укусила опухоль и, как думали они, не укусит.
Ludmila Afanasyevna took the opportunity to ring the Radiological Society, then rushed off to ask the senior doctor to intercede; but he had some outsiders with him and was discussing the most economical way of repairing one wing of the building. Заодно позвонив в общество рентгенологов, Людмила Афанасьевна, рванулась просить о заступничестве главврача, но тот сидел с какими-то посторонними людьми и обсуждал намеченный ремонт одного крыла их здания.
So it was all left in the air, and she passed through the X-ray diagnosis department, where she had no work that day, on the way to her own room. Так всё осталось неопределённо, и она пошла к себе через рентгенодиагностический, где сегодня не работала.
The people in the department were having a break, writing up their results by the light of a red lamp. They reported there and then to Ludmila Afanasyevna that they'd counted the reserves of film and that at the present rate of consumption there was enough for only three more weeks. This meant an emergency, because orders for film were never fulfilled in less than a month. Тут был перерыв, записывались при красном фонаре результаты, и тут же доложили Людмиле Афанасьевне, что подсчитали запасы плёнки и при нынешнем расходе её хватит не больше, как на три недели, а это значит - уже авария, потому что меньше месяца заявки на плёнку не выполняют.
Dontsova realized that either that day or the next she'd have to arrange a meeting between the pharmacist and the senior doctor (not an easy thing to do) and get them to send off an order. Отсюда ясно стало Донцовой, что надо сегодня же или завтра свести аптекаря и главврача, а это нелегко, и заставить их послать заявку.
After that the gamma-apparatus technicians barred her way in the corridor, and she signed their chit for them. Затем ей путь перегородили мастера гамма-установки, и она подписала им акт.
She felt it was time to look in on the X-ray laboratory assistants, so she sat down and began to make a few calculations. Кстати было зайти и к рентгенолаборантам. Тут она села, и стали подсчитывать.
Fundamental technical instructions laid it down that an apparatus should work one hour and then rest thirty minutes, but this rule had long been abandoned and all the apparatuses worked nine hours at a stretch, that is for one and a half X-ray shifts. По исконным техническим условиям аппарат должен работать один час, а полчаса отдыхать, но это давно было забыто и заброшено, а работали все аппараты девять часов без перерыва, то есть полторы рентгеновские смены.
But even with this overloading, and with the well-trained assistants rushing the patients through under the apparatus, there was still no way of fitting in as many sessions as they wanted. Однако и при такой загрузке и при том, что проворные лаборанты быстро сменяли больных под аппаратами, всё равно не умещались дать столько сеансов, сколько хотели.
They had to find time for the out-patients once a day and for certain in-patients twice a day (like Kostoglotov from now on), to intensify the attack on their tumours and to speed up the turnover of hospital beds. Надо было успевать пропускать амбулаторных по разу в день, а клинических некоторых - и по два (как с сегодняшнего дня назначено было Костоглотову) - чтоб усилить удар по опухоли, да и ускорить оборачиваемость коек.
To do this they had gone on to a twenty-milliamp instead of a ten-milliamp current, concealing the fact from the technical supervisor. This moved things along twice as fast, although the X-ray tubes obviously wore out quicker too. Для этого тайком от технического надзора перешли на ток в двадцать миллиампер вместо десяти: получалось вдвое быстрее, хотя трубки, очевидно, изнашивались тоже быстрей.
But even so they couldn't fit everyone in. А всё равно не умещались!
So today Ludmila Afanasyevna had come to mark the lists - for which patients and for how many sessions the millimetre skinprotecting copper filter could be totally dispensed with (which would shorten the sessions by half), and for which a half-millimetre filter could be substituted. И сегодня Людмила Афанасьевна пришла разметить в списках, каким больным и на сколько сеансов она разрешает не ставить (это тоже укорачивало сеанс вдвое) миллиметрового медного фильтра, оберегающего кожу, а каким ставить фильтр полумиллиметровый.
After that she went up to the first floor to see how Rusanov was doing after his injection. Тут она поднялась на второй этаж посмотреть, как ведёт себя после укола Русанов.
Then she went to the short-focus apparatus room where patients were being irradiated again. She was trying to get down to her letters and articles when there was a polite knock on the door and Elizaveta Anatolyevna asked permission to speak to her. Затем пошла в кабинет короткофокусных аппаратов, где снова уже шло облучение больных и хотела приняться за свои статьи и письма, как постучала вежливо Елизавета Анатольевна и попросила разрешения обратиться.
Elizaveta Anatolyevna was just an orderly in the radiotherapy department, but there wasn't a single person there who dared address her familiarly or call her 'Liza' or 'Auntie Liza', as even young doctors are used to addressing quite elderly orderlies. Елизавета Анатольевна была просто "нянечкой" лучевого отделения, однако ни у кого язык не поворачивался звать её на "ты", Лизой или тётей Лизой, как зовут даже старых санитарок даже молодые врачи.
She was a welleducated woman who spent the hours of her night duty reading French books. For some reason she was working as an orderly in a cancer clinic and did her work very well indeed. Это была хорошо воспитанная женщина, в свободные часы ночных дежурств она сидела с книжками на французском языке, - а вот почему-то работала санитаркой в онкодиспансере, и очень исполнительно.
It was true the job was paid on a time-and-a-half basis, and for a while the clinic had paid a fifty per cent supplement as radiation danger money. Now the supplement had been reduced to fifteen per cent, but Elizaveta Anatolyevna still stuck to the job. Правда, она имела тут полторы ставки, и некоторое время здесь платили ещё пятьдесят процентов за рентгеновскую вредность, но вот надбавку нянечкам свели до пятнадцати процентов, а Елизавета Анатольевна не уходила.
'Ludmila Afanasyevna,' she said, slightly bowing her head in apology, as excessively polite people sometimes do, - Людмила Афанасьевна! - сказала она, чуть изгибаясь в извинение, как это бывает у повышенно вежливых людей.
'I'm sorry to trouble you with such a small thing, but it really is enough to drive one to despair. There are no dusters, absolutely none. - Мне очень неловко беспокоить вас по мелкому поводу, но ведь просто берет отчаяние! - ведь нет же тряпок, совсем нет!
What am I to clean with?' Чем убирать?
So here was something else to worry about! Да, вот это ещё была забота!
The ministry had the cancer clinic supplied with radium needles, a gamma gun, 'Stabilivolt' machines, the newest blood-transfusion equipment and the latest synthetic drugs, but there was no place for ordinary dusters and brushes on so elevated a list. Министерство предусматривало снабжение онкодиспансера радиевыми иголками, гамма-пушкой, аппаратами "Стабиливольт", новейшими приборами для переливания крови, последними синтетическими лекарствами, - но для простых тряпок и простых щёток в таком высоком списке не могло быть места.
Nizamutdin Bahramavich used to say, 'If the ministry failed to allow for it, what am I to do? Buy it out of my own pocket?' Низамутдин же Бахрамович отвечал: если министерство не предусмотрело - неужели я вам буду на свои деньги покупать?
At one time they used to take worn-out linen and tear it up for dusters, but the domestic equipment department caught on and forbade it, suspecting that new linen was being plundered. Одно время рвали на тряпки изветшавшее белье -но хозорганы спохватились и запретили это, заподозрив тут расхищение нового белья.
Now they required all worn-out linen to be carried up and delivered to an office where an authorized commission could check it before tearing it up. Теперь требовали изветшавшее свозить и сдавать в определённое место, где авторитетная комиссия актировала его и потом рвала.
'I have a plan,' said Elizaveta Anatolyevna. 'Perhaps all of us who work in the radiotherapy department ought to bring one duster each from home. That way we'll solve the problem, won't we?' - Я думаю, - говорила Елизавета Анатольевна, -может быть, мы все, сотрудники лучевого отделения, обяжемся принести из дому по одной тряпке и так выйдем из положения, а?
'Well, I don't know,' sighed Dontsova. 'But I suppose there's no other way. - Да что ж, - вздохнула Донцова, - наверное, ничего и не остаётся.
All right, I agree. Я согласна.
Will you please suggest it to Olympiada Vladislavovna?' Вы это, пожалуйста, предложите Олимпиаде Владиславовне...
Yes, and what about Olympiada Vladislavovna? How could she get her out of the seminar? Да! Саму-то Олимпиаду Владиславовну надо было идти выручать.
It was absolutely mad to take their best and most experienced nurse off work for ten days. Ведь просто же нелепость - лучшую опытную сестру выключить из работы на десять дней.
She went to ring up about her, and once again she got nowhere. И она пошла звонить. И ничего не добилась опять.
Then she went straight off to have a look at the patient from Tashauz. Тут сразу же пошла она смотреть больного из Ташауза.
First of all she sat in the darkness to accustom her eyes. Сперва сидела в темноте, приучая глаза.
Then she looked at the barium meal in the patient's small intestine - first with him standing, then, lowering the protective screen like a table, she turned him first on one side, then on the other for photographing. Потом смотрела бариевую взвесь в тонком кишечнике больного - то стоя, то опуская защитный экран как стол и кладя больного на один бок и на другой для фотографирования.
Finally she ran her rubber-gloved hands over his stomach, co-ordinating his cries of 'It hurts!' with the blurred tones of dim spots and shadows on the film which to her were like a code. Ludmila Afanasyevna bound all this together into a diagnosis. Проминая в резиновых перчатках живот больного и совмещая с его криками "больно" слепые расплывчатые зашифрованные оттенки пятен и теней, Людмила Афанасьевна перевела их в диагноз.
Somewhere in the midst of all this her lunch break had been forgotten; she never took any notice of it or went out into the garden with a sandwich, even in summer. Где-то за всеми этими делами миновал и её обеденный перерыв, только она никогда его не отмечала, не выходила с бутербродиком в сквер даже летом.
At that moment somebody came to call her to a consultation in the dressings-room. Сразу же пришли её звать на консультацию в перевязочную.
First of all the senior surgeon briefed her on the case history, then they called in the patient and examined her. Там старший хирург сперва предварила Людмилу Афанасьевну об истории болезни, затем вызвали больную и смотрели её.
Dontsova came to the conclusion there was only one way of saving her - removal of the womb. Донцова пришла к выводу: спасение возможно только одно - путём кастрации.
The patient, who was not more than forty years old, burst into tears. Больная, всего лишь лет сорока, заплакала.
They let her cry for a few minutes. 'But this'll be the end for me... Дали ей поплакать несколько минут. "Да ведь это конец жизни!..
My husband is sure to leave me..." Да ведь меня муж бросит..."
'Well, don't tell your husband what the operation is.' Ludmila Afanasyevna dinned it into her. - А вы мужу и не говорите, что за операция! -втолковывала ей Людмила Афанасьевна.
'How will he discover? - Как он узнает?
He'll never know. Он никогда и не узнает.
You can easily hide the whole thing.' В ваших силах это скрыть.
She was there to save life, no more and no less. In their clinic it was nearly always life that was at stake, nothing less than that. Ludmila Afanasyevna was unshakably convinced that any damage to the body was justified if it saved life. Поставленная спасать жизнь, именно жизнь - и в их клинике почти всегда шло о жизни, о меньшем не шло, - Людмила Афанасьевна непреклонно считала, что всякий ущерб оправдан, если спасается жизнь.
Today, however much she bustled about the clinic, there was something gnawing at her self-confidence, and at her sense of responsibility and authority. Но сегодня, как ни кружилась она по клинике, что-то мешало весь день её уверенности, ответственности и властности.
Was it the pain she could clearly feel in her stomach? Была ли это ясно ощущаемая боль в области желудка у неё самой?
Some days she didn't feel it at all, other days it was weaker, but today it was stronger. Некоторые дни она не чувствовала её, некоторые дни слабей, сегодня - сильней.
If she hadn't been an oncologist she'd have dismissed it or else had it investigated without fear. Если б она не была онкологом, она бы не придала значения этой боли или, напротив, бесстрашно пошла бы на исследования.
But she knew the road too well to take the first step along it: to tell her relatives, to tell her colleagues. Но слишком хорошо она знала эту ниточку, чтобы отмотать первый виток: сказать родным, сказать товарищам по работе.
When it came to dealing with herself she kept herself going with typical Russian temporizing. Maybe it'll go away. Maybe it's only my nerves. Сама-то для себя она пробавлялась русским авосем: а может обойдётся? а может только нервное ощущение?
But it wasn't just that, it was something else that had been gnawing at her all day, like a splinter in the hand, faintly but persistently. Нет, не это, ещё другое мешало ей весь день, как будто она занозилась. Это было смутно, но настойчиво.
Now that she was back in her own little den, sitting at her own table and reaching out for the folder on 'Radiation Sickness' which the observant Kostoglotov had noticed, she realized that all day she had been more than upset, really wounded by that argument with him about the right to treat. Наконец теперь, придя в свой уголок к столу и коснувшись этой папки "Лучевая болезнь", подмеченной доглядчивым Костоглотовым, она поняла, что весь день не только взволнована, но уязвлена спором с ним о праве лечить.
She could still hear his words: 'Twenty years ago you gave radiation treatment to some old Kostoglotov who begged you not to do it. You didn't know about radiation sickness then!' Она ещё слышала его фразу: лет двадцать назад вы облучали какого-нибудь Костоглотова, который умолял вас не облучать, но вы же не знали о лучевой болезни!
And in fact she was shortly due to give a lecture to the society of X-ray specialists on 'The Late After-effects of Radiotherapy'. Она действительно должна была скоро делать сообщение в обществе рентгенологов на тему: "О поздних лучевых изменениях".
It was almost exactly what Kostoglotov had reproached her with. Почти то самое, в чём упрекал её Костоглотов.
It was only recently, a year or two ago, that she and other X-ray specialists here and in Moscow and in Baku had begun to observe certain cases that could not immediately be understood. Лишь совсем недавно, год-два, как у неё и у других рентгенологов - здесь, и в Москве, и в Баку - стали появляться эти случаи, не сразу понятые.
A suspicion arose. Возникло подозрение.
Then it became a guess. Потом догадка.
They began to write letters to each other and to speak about it, not in lectures at this stage but in the intervals between lectures. Об этом стали писать друг другу письма, говорили - пока не в докладах, а в перерывах между докладами.
Then somebody read a paper in an American journal, and somebody else read another. The Americans had something similar brewing. Тут кто-то прочёл реферат по американским журналам - назревало что-то похожее и у американцев.
The cases multiplied, more and more patients came in with complaints, until suddenly it was all given a name: 'the late after-effects of radiotherapy'. The time had come to speak of them from the rostrum and to come to a decision. А случаи нарастали, ещё и ещё приходили больные с жалобами - и вдруг это всё получило одно название: "Поздние лучевые изменения", и настало время говорить о них с кафедр и что-то решать.
The gist of it was that X-ray cures, which had been safely, successfully, even brilliantly accomplished ten or fifteen years ago through heavy doses of radiation, were now resulting in unexpected damage or mutilation of the irradiated parts. Смысл был тот, что рентгеновские лечения, благополучно, успешно или даже блистательно закончившиеся десять и пятнадцать лет тому назад дачею крупных доз облучения, - выявлялись теперь в облучённых местах неожиданными разрушениями и искажениями.
It was not so bad, or at any rate it was justifiable, in the case of former patients who had been suffering from malignant tumours. Не обидно было, или во всяком случае оправдано, если те давние облучения проводились по поводу злокачественных опухолей.
Even today there would have been no other solution. They had saved the patient from certain death in the only way possible; they had given large doses because small doses would not help. Тут не было выхода даже и с сегодняшней точки зрения: больного спасали единственным образом от неминуемой смерти и только большими дозами, потому что малые помочь не могли.
And if the patient reappeared today with some sort of mutilation, he had to understand that this was the price he must pay for the extra years he had already lived, as well as for the years that still remained ahead of him. И, приходя теперь с увечьем, он должен был понять, что это плата за уже прожитые добавленные ему годы и ещё за те, которые оставались впереди.
But then, ten, fifteen or eighteen years ago when the term 'radiation sickness' did not exist, X-ray radiation had seemed such a straightforward, reliable and foolproof method, such a magnificent achievement of modern medical technique, that it was considered retrograde, almost sabotage of public health, to refuse to use it and to look for other, parallel or roundabout methods. Но тогда, десять, и пятнадцать, и восемнадцать лет назад, когда не было и названия "лучевая болезнь", рентгеновское облучение представлялось способом таким прямым, надёжным и абсолютным, таким великолепным достижением современной медицинской техники, что считалось отсталостью мышления и чуть ли не саботажем в лечении трудящихся -отказываться от него и искать другие, параллельные или окольные, пути.
They were afraid only of acute, immediate damage to tissue and bone, but even in those days they rapidly learnt to avoid that. Боялись только острых ранних поражений тканей и костей, но их тогда же научились и избегать.
So - they irradiated! They irradiated with wild enthusiasm! И - облучали! облучали с увлечением!
Even benign tumours. Даже доброкачественные опухоли.
Even small children. Даже у маленьких детей.
And now these children had grown up. Young men and young women, sometimes even married, were coming in with irreversible mutilations of those parts of the body which had been so zealously irradiated. А теперь эти дети, ставшие взрослыми, юноши и девушки, иногда и замужние, приходили с необратимыми увечьями в тех местах, которые так ретиво облучались.
Last autumn a fifteen-year-old boy had come in, to the surgical not the cancer wing, but Ludmila Afanasyevna had heard about the case and had managed to have a look at him. The arm and leg on one side of his body had not kept pace in growth with the other, and the same applied to the bones of his skull, so that from top to bottom he looked bow-shaped, distorted like a caricature. Минувшей осенью пришёл - не сюда, не в раковый корпус, а в хирургический, но Людмила Афанасьевна узнала и тоже добилась его посмотреть - пятнадцатилетний мальчик, у которого рука и нога одной стороны отставали в росте от другой, и так же - кости черепа, отчего он снизу и доверху казался дугообразно искажённым, как карикатура.
Ludmila Afanasyevna had checked his case records and identified him as a two-and-a-half-year-old boy who had been brought into the clinic by his mother with multiple lesions of the bones and disturbed metabolism. No one knew the origin of the lesions but they were certainly not of the tumour type. The surgeons had sent him to Dontsova on the off-chance that X-rays might help. И, сравнив архивы, Людмила Афанасьевна отождествила с ним того двух с половиной-летнего мальчика, которого мать принесла в клинику медгородка со множественным поражением костей неизвестного никому происхождения, но совсем не опухолевой природы, с глубоким поражением обмена веществ, - и тогда же хирурги послали его к Донцовой - наудачу, авось да поможет рентген.
Dontsova had taken charge of the case and X-rays had indeed helped - so much so that the mother wept with joy and promised she would never forget the Woman who had saved him. И Донцова взялась, и рентген помог! - да как хорошо, мать плакала от радости, говорила, что никогда не забудет спасительницы.
And now he had come in alone-his mother was no longer alive - and no one had been able to do a thing for him. Nobody could take that early dose of irradiation out of his bones. А теперь он пришёл один - матери не было уже в живых, и никто ничем не мог ему помочь, никто не мог взять назад из его костей прежнего облучения.
Quite recently, no later than the end of January, a young mother had come in complaining that her breast gave no milk. А совсем недавно, вот уже в конце января, пришла молодая мать с жалобой, что грудь не даёт молока.
She hadn't come straight to Dontsova but had been sent from one department to another until finally she reached oncology. Она пришла не сюда, но её слали из корпуса в корпус, и она достигла онкологического.
Dontsova did not remember her, but in the clinic the cardindex of cases was kept permanently. So someone went to the records annexe, rummaged around and found her card, dated 1941. It emerged that she had come in as a child and had lain trustingly under the X-ray tube for treatment of a benign tumour no one would dream of using X-rays on today. Донцова не помнила её, но так как в их клинике карточки на больных хранятся вечно, пошли в сарайчик, рылись там и нашли её карточку девятьсот сорок первого года, откуда подтвердилось, что девочкой она приходила и доверчиво ложилась под рентгеновские трубки - с доброкачественной опухолью, от которой теперь никто б её рентгеном лечить не стал.
All Dontsova could do was make an addition to the old card. She wrote that the soft tissues had become atrophied and that as far as she could see it was a late after-effect of radiotherapy. Оставалось Донцовой лишь продолжить старую карточку, записать, что стали атрофичны мягкие ткани и что по всей видимости это есть позднее лучевое изменение.
Of course no one told the deformed youth or the cheated mother that they had been incorrectly treated as children. Such an explanation would have been useless from the personal point of view, while from the general standpoint it might have done great harm to health propaganda among the population. Ни этому перекособоченному юноше, ни этой обделённой матери никто не объяснил, конечно, что их лечили в детстве не так: объяснять это было бы в личном отношении бесполезно, а в общем отношении - вредило бы санитарной пропаганде среди населения.
But these incidents had greatly shocked Ludmila Afanasyevna They had left her with a gnawing feeling of deep-rooted and unpardonable guilt. And it was right there that Kostoglotov had struck home today. Но у самой Людмилы Афанасьевны эти случаи вызвали потрясение, ноющее чувство неискупимой и неисправимой вины - и туда-то, в эту точку, попал сегодня Костоглотов.
She crossed her arms, hugging her shoulders, and walked round the room from door to window and back again, across the free strip of floor between the two apparatuses that were now switched off. Она сложила руки накрест и прошлась по комнате от двери к окну, от окна к двери, по свободной полоске пола между двумя уже выключенными аппаратами.
Was it possible? Could the question arise of a doctor's right to treat? Но можно ли так? - ставить вопрос о праве врача лечить?
Once you began to think like that, to doubt every method scientifically accepted today simply because it might be discredited or abandoned in the future, then goodness knows where you'd end up. Если думать так, если сомневаться в каждом научно-принятом сегодня методе, не будет ли он позже опорочен или отвергнут, - тогда можно чёрт знает до чего дойти!
After all there were cases on record of death from aspirin. A man might take the first aspirin of his life and die of it! Ведь смертные случаи описаны даже от аспирина: принял человек свой первый в жизни аспирин и умер!..
By that reasoning it became impossible to treat anyone. Тогда лечить вообще нельзя!
By that reasoning all the daily advantages of medicine would have to be sacrificed. Тогда вообще нельзя приносить повседневных благ.
It was a universal law: everyone who acts breeds both good and evil. Этот закон, вероятно, имеет и всеобщий характер: всякий делающий всегда порождает и то, и другое - и благо, и зло.
With some it's more good, with others more evil. Один только - больше блага, другой - больше зла.
Reassure herself as she might - she knew that these accidents, combined with cases of mistaken diagnosis and of measures taken too late or erroneously, comprised no more than perhaps two per cent of her activity, while those she had healed, the young and the old, the men and the women, were now walking through ploughed fields, over the grass, along the asphalt, flying through the air, climbing telegraph poles, picking cotton, cleaning streets, standing behind counters, sitting in offices or tea-houses, serving in the army and the navy; there were thousands of them, not all of whom had forgotten her or would forget her - and yet she knew that she would sooner forget them all, her best cases, her hardest won victories, but until the day she died she would always remember the handful of poor devils who had fallen under the wheels. Но как бы она себя ни успокаивала, и как бы ни знала она отлично, что эти несчастные случаи вместе со случаями неверных диагнозов, поздно принятых или неверно принятых мер, может быть не составят и двух процентов всей её деятельности, - а излеченные ею, а возвращённые к жизни, а спасённые, а исцелённые ею молодые и старые, женщины и мужчины, ходят по пашне, по траве, по асфальту, летают по воздуху, лазят по столбам, убирают хлопок, метут улицы, стоят за прилавками, сидят в кабинетах или в чайханах, служат в армии и во флоте, и их тысячи, и не все они забыли её и не все забудут, - она знала также, что сама она скорее забудет их всех, свои лучшие случаи, свои труднейшие победы, а до могилы будет помнить тех нескольких, тех немногих горемык, которые попали под колёса.
It was a peculiarity of her memory. Такова была особенность её памяти.
No, she couldn't do any more preparation today for the lecture. The day was nearly over anyway. Perhaps she should take the folder home? Нет, готовиться к сообщению сегодня она уже не сможет, да и день к концу. (Разве взять папку домой?
No, she'd taken it home and brought it back to work hundreds of times, she knew it wouldn't do any good. Наверняка провозишь зря, хоть сотни раз она так брала и возила).
This was what she had to find time to do though: she had to finish Medical Radiology and return it to the library, then read a few short articles, then write and answer that inquiry from the feldsher in Tahta-Kupir. А что надо успеть сделать - вот "Медицинскую радиологию" освободить, статейки дочесть. И ответить этому фельдшеру в Тахта-Купыр на его вопрос.
The light through the gloomy windows was getting bad, so she lit her table lamp and sat down. Плохой становился свет из пасмурного окна, она зажгла настольную лампу и уселась.
One of her housemen, who had already changed out of her white coat, looked in: 'Aren't you coming, Ludmila Afanasyevna?' Then Vera Gangart dropped in: 'Aren't you coming?' Заглянула одна из ординаторок, уже без халата: "Вы не идёте, Людмила Афанасьевна?" И Вера Гангарт зашла: "Вы не идёте?"
'How's Rusanov?' - А как Русанов?
'He's asleep. - Спит.
He didn't vomit but he's running a temperature.' Рвоты не было. Температурка есть.
Vera Kornilyevna took off her close-buttoned white coat. She was left in a grey-green taffeta dress, too good for working in. - Вера Корнильевна сняла глухой халат и осталась в серо-зеленоватом тафтяном платьи, слишком хорошем для работы.
'Don't you think it's a pity to wear it every day?' Dontsova nodded at the dress. - Не жалеете таскать? - кивнула Донцова.
'Why should I keep it?... - А зачем беречь?..
What have I got to keep it for?" Gangart tried to smile but the result was pitiful. Для чего беречь?.. - хотела улыбнуться Гангарт, но получилось жалостно.
'AH right, Verochka, in that case we'll give him a full dose next time - ten milligrammes.' Ludmila Afanasyevna pushed the point home, in her usual quick-fire manner. She felt that words did nothing but take up time. She continued writing her letter to the feldsher as she spoke. - Ладно, Верочка, если так, следующий раз введём ему полную, десять миллиграмм, - в своей убыстрённой манере, когда слова только время отнимают, протолкнула Людмила Афанасьевна и писала письмо фельдшеру.
'What about Kostoglotov?' Gangart asked quietly. She was already at the door. - А Костоглотов? - тихо спросила Г ангарт уже от двери.
'There was a battle, but he was defeated and he surrendered.' Ludmila Afanasyevna chuckled, and once again from the sharp intake of breath when she laughed she felt a cutting pain near her stomach. - Был бой, но он разбит и покорился! -усмехнулась Людмила Афанасьевна и опять почувствовала от выпыха усмешки, как резнуло её около желудка.
She even felt the urge to complain about it to Vera there and then, making her the first to know. She narrowed her eyes and raised them to Vera's. But then in the twilight depths of the room she saw her in a going-out dress and high heels, as if she was going to the theatre. Она даже захотела сейчас и пожаловаться Вере, ей первой, подняла на неё прищуренные глаза, но в полутёмной глубине комнаты увидела её как собравшуюся в театр - в выходном платьи, на высоких каблуках.
And she decided - some other time. И решила - до другого раза.
Everyone had gone, but she stayed on. Все ушли, а она сидела.
It really wasn't good for her to spend even an extra half-hour in these rooms that were daily filled with radiation, but that was the way it always worked out. Совсем было ей неполезно и полчаса лишних проводить в этих помещениях, ежедневно облучаемых, но вот так все цеплялось.
By the time her annual leave came round her complexion was a pallid grey. Her white corpuscles diminished monotonously throughout the year, going as low as 2000. It would be criminal to reduce a patient to such a count. Всякий раз к отпуску она была бледно-сера, а лейкоциты её, монотонно падающие весь год, снижались до двух тысяч, как преступно было бы довести какого-нибудь больного.
Three 'stomachs' was the normal daily quota for an X-ray specialist to examine, but she did ten and during the war it had been twenty-five. Три желудка в день полагалось смотреть рентгенологу по нормам, а она ведь смотрела по десять в день, а в войну и по двадцать пять.
Before her annual leave she always had to have blood transfusions, and after her leave what had been lost in the past year was never fully restored. И перед отпуском ей самой было в пору переливать кровь. И за отпуск не восстанавливалось утерянное за год.
The compelling momentum of her work was very difficult to escape. Но повелительная инерция работы не легко отпускала её.
As each day drew to its end she would note with annoyance that once again she hadn't had time to do everything. К концу каждого дня она с досадой видела, что опять не успела.
In the middle of today's business she had recalled the cruel case of Sibgatov. She had made a note to ask Dr Oreshchenkov's advice about it when she met him at the Society. И сейчас между делами она снова задумалась о жестоком случае Сибгатова и записала, о чём посоветоваться при встрече на обществе с доктором Орещенковым.
Just as she had led her housemen through their work, so before the war Dr Oreshchenkov had once led her by the hand, carefully directing her and forming her into a professional all-rounder like himself. 'Ludochka,' he would warn her, 'never over-specialize. Как она ввела в работу своих ординаторов, так и её когда-то до войны вводил за руку, осторожно направлял и передал ей вкус кругозора доктор Орещенков. - "Никогда, Людочка, не специализируйтесь до сушёной воблы! -предупреждал он.
Let everyone else specialize to their heart's content, but you stick to what's yours, on the one hand X-ray diagnosis, on the other X-ray therapy. - Пусть весь мир течёт к специализации, а вы держитесь за своё - одной рукой за рентгенодиагностику, другой за рентгенотерапию!
Be that sort of doctor, even if you have to be the last one in the world. He was still alive, and lived here in town. Будьте хоть последней такой - но такой!" И он всё ещё был жив, и тут же в городе.
She put out the lamp, but turned back from the door to make a note of some things that needed doing next day. Уже лампу потушив, она от двери вернулась и записала дело на завтра.
She put on her blue overcoat, no longer new, but on the way out turned aside to call at the senior doctor's office - it was locked. Уже надев своё синее не новое пальто, она ещё свернула к кабинету главврача - но он был заперт.
At last she walked down the steps between the poplars and along the pathways of the Medical Centre. Her thoughts, though, remained with her work: she did not even try or want to try to rid herself of them. Наконец, она сошла со ступенек между тополями, шла по аллейкам медицинского городка, но в мыслях оставалась вся в работе и даже не пыталась и не хотела выйти из них.
The weather was nondescript, she didn't notice what it was like. Погода была никакая - она не заметила, какая.
It was just before twilight. А ещё не сумерки.
On the pathways she passed many people she didn't know, but even here she didn't feel the natural feminine interest in how others were dressed, what they wore on their heads or their feet. На аллейках встречались многие незнакомые лица, но в Людмиле Афанасьевне и здесь не пробудилось естественное женское внимание -кто из встречных во что одет, что на голове, что на ногах.
She walked on, her brows knit, glancing penetratingly at all these people as if guessing the location of tumours which gave no sign of life today but might appear tomorrow. Она шла с присобранными бровями и на всех этих людей остро поглядывала, как бы прозревая локализацию тех возможных опухолей, которые в людях этих ещё сегодня не дают себе знать, но могут выявиться завтра.
So she walked on past the Medical Centre's tea-house, past a little Uzbek boy persistently hawking newspaper cones of almonds, until she reached the main gate. Так она шла, и миновала внутреннюю чайхану медгородка и мальчика-узбеченка, постоянно торгующего здесь газетными фунтиками миндаля - и достигла главных ворот.
The unsleeping, bad-tempered, fat old female gatekeeper allowed only the free and healthy through, turning back the patients with loud yells. Once Ludmila Afanasyevna was through the gate, she ought to have made the transition from the working part of her life to the domestic, to her family. Кажется, проходя эти главные ворота, из которых неусыпная бранчивая толстуха-сторожиха выпускала только здоровых свободных людей, а больных заворачивала громкими окриками -кажется, ворота эти проходя, должна ж была она перейти из рабочей части своей жизни в домашнюю, семейную.
But no, her time and energy were not equally divided between work and home. Но нет, не равно делились время и силы её между работой и домом.
Inside the Medical Centre she spent the better and fresher half of her waking hours. Ideas about her work were still circling round her head like bees long after she had left the gates, and in the morning long before she reached them. Внутри медицинского городка она проводила свежую и лучшую половину своего бодрствования, и рабочие мысли ещё вились вокруг её головы, как пчелы, долго спустя ворота, а утром - задолго до них.
She posted the letter to Tahta-Kupir and crossed the road to the tramway turn-table. Она опустила письмо в Тахта-Купыр. Перешла улицу к трамвайному кругу.
A tram with the right number swung round with a slight clank. Позванивая, развернулся нужный номер.
There was a rush through both front and back doors. Стали густо садиться и в передние и в задние двери.
Ludmila Afanasyevna hurried to grab a seat - and this was the first tiny thought apart from the hospital that began to transform her from an oracle of human destinies into a simple passenger on a tram jostled like anyone else. Людмила Афанасьевна поспешила захватить место - и это была первая внешняя мелкая мысль, начинавшая превращать её из оракула человеческих судеб в простого трамвайного пассажира, которого толкали запросто.
Still, as the tram clattered down the old, one-way track, or waited long minutes in sidings for another to pass, Ludmila Afanasyevna was looking blankly out of the window, turning over in her mind Mursalimov's pulmonary secondaries or the possible effect of the injections on Rusanov. Но ещё и под дребезжание трамвая по старой однопутной колее и на долгих разминных остановках Людмила Афанасьевна смотрела в окно неосмысленно, все додумывая то о лёгочных метастазах у Мурсалимова, то о возможном влиянии уколов на Русанова.
His offensively didactic manner and the threats he had uttered on her rounds that morning had been overlaid during the day with other impressions. But now, at the end of the day, the oppressive sediment had been uncovered, for her to contemplate all evening and all night. Его обидная наставительность и угрозы, с которыми он выступил сегодня на обходе, затёртые с утра другими впечатлениями, сейчас, после конца дня, проступили угнетающим осадком: на вечер и на ночь.
Many of the women in the tram, like Ludmila Afanasyevna, were carrying not handbags but big bags like small suitcases that could hold a live piglet or four large loaves of bread. Многие женщины в трамвае, как и Людмила Афанасьевна, были не с малоемкими дамскими сумочками, а с сумками-баулами, куда можно затолкать живого поросёнка или четыре буханки хлеба.
At every stop and with every shop that flashed by the window, Ludmila Afanasyevna's thoughts turned more and more to her housework and her home. С каждой пройденной остановкой и с каждым магазином, промелькнувшим за окном, Людмилой Афанасьевной завладевали мысли о хозяйстве и о доме.
Home was her responsibility and hers alone, because what can you expect from men? Всё это было - на ней и только на ней, потому что какой спрос с мужчин?
Her husband and son, whenever she went to Moscow for a conference, would leave the dishes unwashed for a whole week. It wasn't that they wanted to keep them for her to do, they just saw no sense in this repetitive, endlessly self-renewing work. И муж и сын у неё были такие, что когда она уезжала на конференцию в Москву - они и посуды не мыли неделю: не потому, что хотели приберечь это для неё, а - не видели в этой повторительной, вечно возобновляемой работе смысла.
Ludmila Afanasyevna also had a daughter, already married and with a little one on her hands, but now on the point of being unmarried because divorce was in the air. Была и дочь у Людмилы Афанасьевны - уже замужняя, с маленьким на руках, и даже уже почти не замужняя, потому что шло к разводу.
This was the first time today she had remembered her daughter, and the thought did not cheer her. В первый раз за день вспомнив сейчас о дочери, Людмила Афанасьевна не повеселела.
Today was Friday. Сегодня была пятница.
On Sunday she absolutely had to get through a lot of washing that had piled up. В это воскресенье Людмила Афанасьевна непременно должна была совершить большую стирку, уж набралось.
This meant that dinner for the first half of the week had to be got ready and cooked, come what may, on Saturday evening (she prepared it twice a week). Значит, обед на первую половину недели (она готовила его дважды в неделю) надо было во что бы то ни стало варить в субботу вечером.
As for putting the washing to soak, that had to be done today, whatever time it meant getting to bed. А замочить белье - сегодня бы тоже, когда б ни лечь.
Even though it was getting on, now was the only time left to go to the main market. The stalls there were not packed up until late in the evening. И в общем сейчас и только сейчас, хоть и поздно, ехать на главный рынок - там и до вечера кого-нибудь застанешь.
She got out to change trams, but, looking through the plate-glass window of a nearby grocery store, decided to go in. Она сошла, где надо было пересаживаться на другой трамвай, но посмотрела на соседний зеркальный "Гастроном" и решила в него заглянуть.
The meat department was empty and the assistant had already gone. В мясном отделе было пусто, и продавец даже ушёл.
In the fish department there was nothing worth taking herring, salt plaice, tinned fish. В рыбном нечего было брать - селёдка, солёная камбала, консервы.
She walked past the picturesque pyramids of wine-bottles and the brown cylindrical rods of cheese that looked just like sausages, on her way to the grocery department. She wanted to get two bottles of sunflower-seed oil (before there had only been cotton-seed oil), and some barley concentrate. Пройдя живописные многоцветные пирамиды винных бутылок и коричневые - совсем под колбасу - сырные круглые стержни, она наметила в бакалейном взять две бутылки подсолнечного масла (перед тем было только хлопковое) и ячневый концентрат.
From the grocery counter she cut across the quiet shop, paid at the cash-desk and went back to collect them. Так она и сделала - пересекла мирный магазин, заплатила в кассу, вернулась в бакалейный.
She was queuing behind two men when suddenly there was a hubbub in the shop. People were pouring in from the street, forming queues at the delicatessen counter and at the cash-desk. Но пока она тут стояла за двумя человеками -какой-то оживлённый шум поднялся в магазине, повалил с улицы народ, и все выстраивались в гастрономический и в кассу.
Ludmila Afanasyevna stared, and without waiting to collect her goods in the grocery department hurried across to queue at the delicatessen counter and at the cash-desk. Людмила Афанасьевна дрогнула и, не дождавшись получить в бакалейном, ускоренным шагом пошла тоже занимать и к продавцу и в кассу.
So far there was nothing to be seen behind the curved glass cover of the counter, but the jostling women were absolutely confident. Minced-ham sausage was going to be sold, one kilo for each buyer. Ещё ничего не было за изогнутым оргстеклом прилавка, но теснившиеся женщины точно сказали, что будут давать ветчинно-рубленную по килограмму в руки.
What a stroke of luck! It was worth going to the back of the queue a bit later for a second kilo. Так удачно она попала, что был смысл чуть позже занять и вторую очередь.
8. 8
What men live by Чем люди живы
If it hadn't been for the grip of cancer on his throat, Yefrem Podduyev would have been a man in the prime of life. Если б не этот охват рака по шее, Ефрем Поддуев был бы мужчина в расцвете.
He was on the right side of fifty, firm on his feet, strong shouldered and sound of mind. Ему ещё не сравнялось полуста, и был он крепок в плечах, твёрд в ногах и здрав умом.
He was tough, not so much like a cart-horse, but more like a two-humped camel; after an eight-hour shift he could put in another just like the first. Он не то, что был двужильный, но двухребетный, и после восьми часов мог ещё восемь отработать как первую смену.
In his youth on the Kama he used to lug two-hundredweight sacks about, and since then his strength had hardly ebbed. Even now he wouldn't quit when he had to help workmen roll a concrete-mixer out on a platform. В молодости на Каме таскал он шестипудовые мешки, и из силы той не много убыло, он и сейчас не отрекался выкатить с рабочими бетономешалку на помост.
He had been all over the place and done a mountain of work - pulling down here, digging there, here delivering, and there building. He would think it cheap to take change from a tenner, he wouldn't reel on a bottle of vodka but wouldn't reach for a third. Yefrem Podduyev knew no end, no bounds, he felt, he would always be the way he was. Перебывал он во многих краях, переделал пропасть разной работы, там ломал, там копал, там снабжал, а здесь строил, не унижался считать ниже червонца, от полулитра не шатался, за вторым литром не тянулся - и так он чувствовал себя и вокруг себя, что ни предела, ни рубежа не поставлено Ефрему Поддуеву, а всегда он будет такой.
In spite of his brawn he'd never served at the front; war-time rush construction jobs had kept him back, so he'd never known the taste of wounds and military hospitals. Несмотря на силищу, на фронте он не бывал -бронировали его спецстроительства, не отведал он ни ран, ни госпиталей.
And he'd never had a day's illness in his life - nothing serious, no flu, no epidemic touched him, and he never even had toothache. И ничем никогда не болел - ни тяжёлым, ни гриппом, ни в эпидемию, ни даже зубами.
He'd fallen ill for the first time the year before last - and bang! it was this. И только в запрошлом году первый раз заболел - и сразу вот этим.
Cancer. 'Cancer.' Раком.
Now he could blurt it out just like that; but for ages he had been telling himself it was nothing, not worth a damn. While he could bear it he put off going to the doctor. Это сейчас он так с розмаху лепил: "раком", а долго-долго перед собой притворялся, что нет ничего, пустяки, и сколько терпёжу было -оттягивал, не шёл к врачам.
But once he had gone they shoved him round from pillar to post until they sent him to the cancer clinic; but the patients there were always told they didn't have cancer, and Yefrem wasn't going to figure out what he had. He couldn't trust the wits he was born with, he believed what he wanted to believe:; that he didn't have cancer, that he'd be all right in the end. И когда уже пошёл, и от диспансера к диспансеру дослали его в раковый, а здесь всем до одного больным говорили, что у них - не рак, - Ефрем не захотел смекнуть, что у него, не поверил своему природному уму, а поверил своему хотению: не рак у него и обойдётся.
It was Yefrem's tongue that had been hit - his quick, ever ready tongue, which he had never really noticed, but which had been so handy in his life. А заболел у Ефрема - язык, поворотливый, ладный, незаметный, в глаза никогда не видный и такой полезный в жизни язык.
In fifty years he'd given it a lot of exercise. За полста лет много он этим языком поупражнялся.
With it he'd talked his way into wages he'd never earned, sworn blind he'd done things when he hadn't, gone bail for things he didn't believe in, howled at the bosses and yelled insults at the workers. Этим языком он себе выговаривал плату там, где не заработал. Клялся в том, чего не делал. Распинался, чему не верил. И кричал на начальство. И обкладывал рабочих.
With it he piled filth on everything most dear and holy, revelling in his trills like a nightingale. И укрючливо матюгался, подцепляя, что там святей да дороже, и наслаждался коленами многими, как соловей.
He told fat-arse stories but never touched politics. И анекдоты выкладывал жирнозадые, только всегда без политики.
He sang Volga songs. И волжские песни пел.
He lied to hundreds of women scattered all over the place, that he wasn't married, that he had no children, that he'd be back in a week and they'd start building a house. 'God rot your tongue!' one temporary mother-in-law had cursed him, but. И многим бабам, рассеянным по всей земле, врал, что не женат, что детей нет, что вернётся через неделю и будут дом строить. "Ах, чтоб твой язык отсох!" - проклинала одна такая временная тёща.
Yefrem's tongue had never let him down ex" cept when he was blind drunk. Но язык только в шибко пьяном виде отказывал Ефрему.
And suddenly it had started to bulge. И вдруг - стал наращиваться.
To brush against his teeth. Цепляться о зубы.
His juicy, soft pharynx had got too small for it. Не помещаться в сочном мягком зеве.
But Yefrem shook it off, grinning in front of his mates: А Ефрем всё отряхивался, всё скалился перед товарищами:
'Podduyev? - Поддуев?
There's nothing can scare him!' Ничего на свете не боется!
And they would say, И те говорили:
' Ah yes, old Podduyev, he's got willpower.' - Да-а, вот у Поддуева - сила воли.
But it was not will-power, it was sheer blind, cold terror. А это была не сила воли, а - упятерённый страх.
It was not from will-power but from fear that he clung to his job as long as he could, putting off the operation. Не из силы воли - из страха он держался и держался за работу, как только мог откладывая операцию.
The whole of his life had prepared Podduyev for living, not for dying. Всей жизнью своей Поддуев был подготовлен к жизни, а не к умиранию.
The change was beyond his strength, he did not know how to go about it; he kept pushing it away by staying on his feet, going to work every day as if nothing had happened, and listening to people praising his will-power. Этот переход был ему свыше сил, он не знал путей этого перехода - и отгонял его от себя тем, что был на ногах и каждый день, как ни в чём не бывало, шёл на работу и слышал похвалы своей воле.
He refused an operation, so they started needle-treatment: they pushed needles into his tongue as if he were a sinner in Hell, and kept them there for several days. Не дался он операции, и лечение начали иголками: впускали в язык иголки, как грешнику в аду, и по нескольку суток держали.
How Yefrem wanted it to stop there, how he hoped! No. Так хотелось Ефрему этим и обойтись, так он надеялся! - нет.
His tongue kept swelling. Распухал язык.
He could no longer muster that famous will-power of his; he laid his bull-like head down on the white clinic table, and gave in. И уже не найдя в себе той силы воли, быковатую голову опустив на белый амбулаторный стол, Ефрем согласился.
The operation was done by Lev Leonidovich -and he did it wonderfully, exactly as he had promised: the tongue was shortened and narrowed, but it was quickly getting used to twisting about again and saying all the things it had before, although perhaps not quite so clearly. Операцию делал Лев Леонидович - и замечательно сделал! Как обещал: укоротился язык, сузился, но быстро привыкал обращаться снова и всё то же говорить, что и раньше, только может не так чисто.
They punctured him again with the needles, let him go, recalled him, and Lev Leonidovich said, 'Now come back in three months and we'll do one more operation - on your neck. Ещё покололи иголками, отпустили, вызвали, и Лев Леонидович сказал: "А теперь через три месяца приезжай и ещё одну операцию сделаем -на шее.
It'll be quite an easy one.' Эта - лёгкая будет."
But Yefrem had already seen quite enough 'easy' operations on the neck, and he didn't turn up on time. Но таких "лёгких" на шее Поддуев тут уже насмотрелся и не явился в срок.
They sent him summonses by post; he ignored them. Ему присылали по почте вызовы - он на них не отвечал.
He was used anyway to not living long in the same place, and could fly off to Kolyma or Khakassia at a day's notice, easy as you like. Он вообще привык на одном месте долго не жить и шутя мог сейчас заявиться хоть на Колыму, хоть в Хакассию.
Neither property, apartment nor family held him anywhere. Two things he liked: a free life and money in his pocket. Нигде его не держало ни имущество, ни квартира, ни семья - только любил он вольную жизнь да деньги в кармане.
They were writing from the clinic, 'If you don't come yourself the police will fetch you.' А из клиники писали: сами не явитесь, приведём через милицию.
That's the sort of power the cancer clinic had, even over people who hadn't got any cancer whatever. Вот какая власть была у ракового диспансера даже над теми, у кого вовсе не рак.
He went. Он поехал.
Of course, he could still have refused to agree, but Lev Leonidovich felt his neck and gave him a real piece of his mind for putting it off so long. Он мог, конечно, ещё не дать согласия, но Лев Леонидович щупал его шею и крепко ругал за задержку.
And they cut Yefrem up on the right and on the left of the neck, as hoodlums slash with their knives. He lay there tightly bandaged for a long time, and when they discharged him they were shaking their heads. И Ефрема порезали справа и слева по шее, как режутся ножами блатари, и долго он тут лежал в обмоте, а выпустили, качая головами.
He no longer had a taste for the free life: he had gone off work and having a good time, off smoking and drinking. Но уже в вольной жизни не нашёл он прежнего вкуса: разонравилась ему и работа и гулянки, и питьё и курьё.
His neck was not softening; it was filling out, and it stung and shot pain right into his head. На шее у него не мягчело, а брякло, и потягивало, и покалывало, и постреливало, даже и в голову.
The disease was creeping up his neck almost to his ears. Болезнь поднималась по шее едва не к ушам.
Then not much more than a month ago he had returned to this same old grey-brick building, walking up between the poplars to the same porch polished by so many thousands of pairs of feet. The surgeons immediately grabbed him like an old friend and put him into the same striped hospital pyjamas, in the same ward near the operating theatre with windows that gave on to the back fence. And there he waited for a second operation on his poor neck, which would make three in all. Then Yefrem Podduyev could no longer kid himself, and he didn't. И когда месячишко назад он вернулся опять всё к тому же старому зданию из серого кирпича с добротной открытой расшивкой швов, и взошёл на то же полированное тысячами ног крылечко меж тополей, и хирурги тотчас за него схватились, как за родного, и опять он был в полосатом больничном и в той же палате близ операционной с окнами, упёртыми в задний забор, и ожидал операцию, по бедной шее вторую, а общим счётом третью, - Ефрем Поддуев больше не мог себе врать и не врал.
He knew he had cancer. Он сознался, что у него - рак.
Now, trying to even things up, he began to push it home to all his neighbours in the ward that they had cancer too. И теперь, порываясь к равенству, он стал и всех соседей убеждать, что рак и у них.
That no one would ever escape, that they would all come back in the end. Что никому отсюда не вырваться. Что всем сюда вернуться.
It was not that he enjoyed crushing people and hearing them crunch - only why didn't they stop kidding themselves, why didn't they face the truth? Не то, чтоб он находил удовольствие давить и слушать, как похрущивают, а пусть не врут, пусть правду думают.
They did the third operation on him, a deeper and more painful one, but afterwards, when they were bandaging him up, the doctors didn't look any more cheerful. They babbled to each other, not in Russian, either, and bandages got thicker and higher, knitting his head tightly to his torso. Ему сделали третью операцию, больней и глубже. Но после неё на перевязках доктора что-то не веселели, а буркали друг другу не по-русски и обматывали все плотней и выше, сращивая бинтами голову с туловищем.
The shooting pains in his head got stronger and stronger, more and more frequent, almost non-stop. И в голову ему стреляло все сильней, все чаще, почти уже и подряд.
So why pretend? Итак, что ж было прикидываться?
With cancer he had to take what came after, too. He'd spent two years turning his back on it, shutting his eyes to it: it was time for Yefrem to drop dead. За раком надо было принять и дальше - то, от чего он жмурился и отворачивался два года: что пора Ефрему подыхать.
When he said it like that, maliciously, it didn't sound so bad. It wasn't dying, it was dropping dead. Так, со злорадством, оно даже легче получалось: не умирать - подыхать.
It was easy enough to say, but his mind and his heart couldn't take it in. How could it happen to him, to Yefrem? Но это можно было только выговорить, а ни умом вообразить, ни сердцем представить: как же так может с ним, с Ефремом?
What would happen and what should be done? Как же это будет? И что надо делать?
Up to now he had hidden behind work and among other people, but now it was right there, and he had to face it alone. It was strangling him with this bandage round his neck. От чего он прятался за работой и между людей, -то подошло теперь один на один и душило повязкой по шее.
There was nothing his neighbours could tell him that would help, in the wards or the corridors, on the lower floor or the upper. И ничего он не мог услышать в помощь от соседей - ни в палатах, ни в коридорах, ни на нижнем этаже, ни на верхнем.
It had all been said many times, and it was all wrong. Всё было переговорено - а всё не то.
Then he started stomping up and down between the door and the window and back again, five hours a day, sometimes six. Вот тут его и замотало от окна к двери и обратно, по пять часов в день и по шесть.
He was running for help. Это он бежал искать помощи.
All Yefrem's life, wherever he'd been (he'd been everywhere except the big cities, he'd combed all the provinces), he and everyone else had always known what was asked of a man. Сколько жил Ефрем и где ни бывал (а не бывал он только в главных городах, окраины все прочесал) - и ему и другим всегда было ясно, что от человека требуется.
He had to have a good trade or a good grip on life. От человека требуется или хорошая специальность или хорошая хватка в жизни.
Both would get you money. От того и другого идут деньги.
When people meet up, 'What d'you do?' and 'How much d'you earn?' come straight after 'What's your name?' И когда люди знакомятся, то за как зовут, сразу идёт: кем работаешь, сколько получаешь.
If the earnings aren't up to scratch - well, he's either a fool or he's unlucky, and on the whole he's not much of a man. И если человек не успел в заработках, значит -или глупой, или несчастный, а в общем так себе человечишко.
It was this sort of life, which he understood so well, that Podduyev had seen in Vorkuta, on the Yenisei, in the Far East and in Central Asia. И такую вполне понятную жизнь видел Поддуев все эти годы и на Воркуте, и на Енисее, и на Дальнем Востоке, и в Средней Азии.
People earned big money, and then spent it on Saturdays or else blued the lot on holiday. Люди зарабатывали большие деньги, а потом их тратили - хоть по субботам, хоть в отпуск разом все.
This was all right, it suited them fine, until they got cancer or something fatal like that. И было это складно, это годилось, пока не заболевали люди раком или другим смертельным.
But when they did, none of it was worth a kopeck -their trade, their grip on life, their job, their pay. Когда ж заболевали, то становилось ничто и их специальность, и хватка, и должность, и зарплата.
They all turned out so helpless, wanting to kid themselves to the end that they hadn't got cancer, that they showed up like a lot of poor saps who had missed out on life. И по оказавшейся их тут беспомощности и по желанию врать себе до последнего, что у них не рак, выходило, что все они - слабаки и что-то в жизни упустили.
But what was it they missed? Но что же?
When he was young Yefrem had heard, and knew it was right about himself and his friends, that they, the young people, were growing up smarter than the old folk, who never even made it to town, they were scared, while Yefrem rode horses and fired pistols at thirteen, and by the time he was fifty had pawed the whole country about like a woman. Смолоду слышал Ефрем да и знал про себя и про товарищей, что они, молодые, росли умней своих стариков. Старики и до города за весь век не доезжали, боялись, а Ефрем в тринадцать лет уже скакал, из нагана стрелял, а к пятидесяти всю страну как бабу перещупал.
But now, as he paced up and down the ward, he remembered how the old folk used to die back home on the Kama - Russians, Tartars, Votyaks or whatever they were. Но вот сейчас, ходя по палате, он вспоминал, как умирали те старые в их местности на Каме - хоть русские, хоть татары, хоть вотяки.
They didn't puff themselves up or fight against it or brag that they weren't going to die they took death calmly. Не пыжились они, не отбивались, не хвастали, что не умрут, - все они принимали смерть спокойно.
They didn't shirk squaring things up, they prepared themselves quietly and in good time, deciding who should have the mare, who the foal, who the coat and who the boots. Не только не оттягивали расчёт, а готовились потихоньку и загодя, назначали, кому кобыла, кому жеребёнок, кому зипун, кому сапоги.
And they departed easily, as if they were just moving into a new house. И отходили облегчённо, будто просто перебирались в другую избу.
None of them would be scared by cancer. И никого из них нельзя было бы напугать раком.
Anyway, none of them got it. Да и рака-то ни у кого не было.
But there in the clinic, sucking an oxygen balloon, eyes hardly able to roll, the tongue keeps on arguing, 'I'm not going to die! I haven't got cancer!' А здесь, в клинике, уж кислородную подушку сосёт, уж глазами еле ворочает, а языком всё доказывает: не умру! у меня не рак!
Just like chickens. Будто куры.
A knife was ready and waiting for them all, but they all carried on cackling and scratching for food. Ведь каждую ждёт нож по глотке, а они всё кудахчут, всё за кормом роются.
One was taken away to have its head chopped off, but the rest just carried on scratching. Унесут одну резать, а остальные роются.
So day after day, Podduyev marched up and down the old floor, rattling the floor-boards, without getting it any clearer in his mind how to meet death. Так день за днём вышагивал Поддуев по старому полу, качая половицами, но ничуть ему не становилось ясней, чем же надо встречать смерть.
He couldn't work it out, and there was no one to tell him. Придумать этого было - нельзя. Услышать было -не от кого.
He would never have believed he'd find the answer in a book. И уж меньше всего ожидал бы он найти это в какой-нибудь книге.
A long time ago he'd done four years in school, and he'd done a construction course, but he'd never had an urge to read. He didn't read the papers, he listened to the radio, and he couldn't see the use of books in his everyday life. Anyway, in the wild, remote parts of the country where he'd knocked about all his life because they paid a lot, bookworms were thin on the ground. Когда-то он четыре класса кончил, когда-то и строительные курсы, но собственной тяги читать у него не было: заместо газет шло радио, а книги представлялись ему совсем лишними в обиходе, да в тех диковатых дальних местах, где протаскался он жизнь за то, что там платили много, он и не густо видал книгочеев.
Podduyev read only when he had to - booklets on production experience, descriptions of hoisting mechanisms, operating instructions, administrative orders and the Short History as far as chapter four. [Footnote: Stalin's history of the Soviet Communist Party, which used to be compulsory reading for every Soviet citizen as far as chapter four, the one on Marxist philosophy. Further chapters were for more advanced students. (Translators' note)]. Поддуев читал по нужде - брошюры по обмену опытом, описания подъёмных механизмов, служебные инструкции, приказы и "Краткий Курс" до Четвёртой главы.
He thought spending money on books or dragging himself off to a library for them was simply ridiculous. Тратить деньги на книги или в библиотеку за ними переться - находил он просто смешным.
If he was going on a long journey or waiting somewhere and a book came his way, he might read twenty or thirty pages but he'd always drop it: he never found anything for a man with an intelligent turn of mind. Когда же в дальней дороге или в ожидании ему попадалась какая - прочитывал он страниц двадцать-тридцать, но всегда бросал, ничего не найдя в ней по умному направлению жизни.
Here in the hospital there were books on the bedside tables and on the window-sills: he never touched them. И здесь, в больнице, лежали на тумбочках и на окнах - он до них не дотрагивался.
And he would never have started reading this blue one with the gold signature if Kostoglotov had not palmed it off on him one empty, wretched evening. И эту синенькую с золотой росписью тоже бы не стал читать, да всучил её Костоглотов в самый пустой тошный вечер.
Yefrem had put two pillows under his back and begun to flip through it. Подложил Ефрем две подушки под спину и стал просматривать.
He wouldn't have started reading even then if it had been a novel; but it was a collection of very short stories, you could see what they were getting at in five or six pages, sometimes in just one. И тут ещё он бы не стал читать, если б это был роман. Но это были рассказики маленькие, которых суть выяснялась в пяти-шести страницах, а иногда в одной.
Their titles were piled like gravel on the contents page. В оглавлении их было насыпано, как гравия.
Yefrem began to read the titles; he had the feeling right away that the book meant business: 'Work, Illness and Death', 'The Chief Law', 'The Source', 'Neglect a Fire and It Will Overmaster Thee', 'Three Old Men', 'Go into the Light While Light There Is'. Стал читать Поддуев названия и повеяло на него сразу, что идёт как бы о деле. "Труд, смерть и болезнь". "Главный закон". "Источник". "Упустишь огонь - не потушишь". "Три старца". "Ходите в свете, пока есть свет".
Yefrem opened it at the shortest one. Ефрем раскрыл, какой поменьше.
He read it. Прочёл его.
He felt like thinking. Захотелось подумать.
He thought. Он подумал.
He felt like reading the little story again. Захотелось этот же рассказик ещё раз перечесть.
He did. Перечёл.
He felt like thinking again. Опять захотелось подумать.
He thought again. Опять подумал.
It was the same with the second story. Так же вышло и со вторым.
Just then they put out the lights. Тут погасили свет.
Yefrem shoved the book under his mattress so it wouldn't be pinched and he wouldn't have to go looking for it the next morning. Чтобы книгу не упёрли и утром не искать, Ефрем сунул её к себе под матрас.
In the darkness he told Ahmadjan the old fable about how Allah had shared out the years of life and how man was given many unnecessary years. (He didn't believe a word of it, of course; he couldn't imagine any years being unnecessary, so long as he was healthy.) Before he went to sleep he had another think about what he had read. В темноте он ещё рассказывал Ахмаджану старую басню, как делил Аллах лета жизни и что много ненужных лет досталось человеку (впрочем, сам он не верил в это, никакие лета не представились бы ему ненужными, если бы здоровье). А перед сном ещё думал о прочтённом.
Except that the shooting pains kept going through his head, getting in the way of his thoughts. Только в голову шибко стреляло и мешало думать.
Friday morning was dull and, like every other morning in hospital, heavy. Утро в пятницу было пасмурное и, как всякое больничное утро, - тяжёлое.
Each morning in the ward began with a few of Yefrem's gloomy speeches. Каждое утро в этой палате начиналось с мрачных речей Ефрема.
If anyone spoke up with a hope or a wish, Yefrem poured cold water on it straight away and crushed the man. Если кто высказывал какую надежду или желание, Ефрем тут же его охолаживал и давил.
But this morning he wouldn't even open his mouth; instead he settled down to read his calm, quiet book. Но сегодня ему была нехоть смертная открывать рот, а приудобился он читать эту тихую спокойную книгу.
There wasn't much point in washing, because even his jowls were bandaged. He could eat his breakfast in bed, and there would be no rounds for the surgical patients today. Умываться ему было почти лишнее, потому что даже защёчья его были подбинтованы; завтрак можно было съесть в постели; а обхода хирургических сегодня не было.
Yefrem slowly turned the rough thickish pages of the book, kept quiet and did his bit of reading and thinking. И медленно переворачивая шершавую толстоватую бумагу этой книги, Ефрем помалкивал, почитывал да подумывал.
The radiotherapy patients' rounds were over. That fellow in the gold-rimmed glasses had barked at the doctor, then got cold feet and had an injection. Kostoglotov pushed for his rights, kept leaving the room and coming back. Azovkin was discharged, said good-bye and left, doubled up and clutching his stomach. Other patients were called - for X-rays and blood transfusions. Прошёл обход лучевых, погавкал на врача этот золотоочкастый, потом струсил, его укололи; качал права Костоглотов, уходил, приходил; выписался Азовкин, попрощался, ушёл согнутый, держась за живот; вызывали других - на рентген, на вливания.
And still Podduyev didn't creep out to stomp up and down the gangway between the beds; he just read to himself and kept silent. А Поддуев так и не вылез топтать дорожку меж кроватей, читал себе и молчал.
The book was talking to him. It was unlike any he had ever read. It really held him. С ним разговаривала книга, не похожая ни на кого, занятно.
He had lived his whole life without such a serious book ever coming his way. Целую жизнь он прожил, а такая серьёзная книга ему не попадалась.
Still, it was unlikely he'd ever have started reading if he hadn't been in a hospital bed with this neck shooting pain through his head. Хотя вряд ли бы он стал её читать не на этой койке и не с этой шеей, стреляющей в голову.
These little stories would hardly have got through to a healthy man. Рассказиками этими едва ли можно было прошибить здорового.
Yefrem had already noticed the title yesterday: What Men Live By. The title was so put together that Yefrem felt as though he had made it up himself. Ещё вчера заметил Ефрем такое название: "Чем люди живы?" До того это название было вылеплено, будто сам же Ефрем его и составил.
Stomping about the hospital floors, thinking his nameless thoughts, he had been thinking that very question during the past few weeks: 'What do men live by?' Топча больничные полы и думая, не назвав, - об этом самом он ведь и думал последние недели: чем люди живы?
The story was not very short, but it read easily from the start, speaking softly and simply to the heart: Рассказ был немаленький, но с первых же слов читался легко, ложился на сердце мягко и просто:
'A cobbler, with his wife and children, once lodged at a peasant's. "Жил сапожник с женой и детьми у мужика на квартере.
He had neither house nor land of his own, and he supported himself and his family by his cobbling. Ни дома своего, ни земли у него не было, и кормился он с семьёю сапожной работой.
Bread was dear and work was cheap, and what he made by his work went in food. Хлеб был дорогой, а работа дешёвая, и что заработает, то и проест.
The cobbler and his wife had one fur coat between them, and that was falling into rags.' Была у сапожника одна шуба с женой, да и та износилась в лохмотья".
All this was quite clear, and what followed was clear too: Semyon was gaunt, Mikhailo the apprentice was thin and haggard, but the squire - 'was like a man from another world, with a great red snout, a neck like a bull's, his whole frame was as if of cast-iron He could not help getting hard and smooth with the life he led. Even death had no hold upon a clod like that.' Понятно это было всё и дальше очень понятно: сам Семён поджарый и подмастерье Михайла худощавый, а барин: "как с другого света человек: морда красная, налитая, шея как у быка, весь как из чугуна вылит... С житья такого как им гладким не быть, этакого заклепа и смерть не возьмёт".
Yefrem had seen a lot of people like that. Karashchuk, the boss at the coal complex - he was one, and Antonov was another, and Chechev, and Kukhtikov. Повидал таких Ефрем довольно: Каращук, начальник углетреста, такой был, и Антонов такой, и Чечев, и Кухтиков.
And hadn't Yefrem himself started pulling up on them? Да и сам Ефрем не начинал ли на такого вытягивать?
Slowly, almost syllable by syllable, Yefrem read the whole story through to the end. Медленно, как по слогам разбирая, Поддуев прочёл весь рассказ до конца.
It was then almost time for lunch. Это уж было к обеду.
Yefrem just did not feel like walking about ortalking. Не хотелось Ефрему ни ходить, ни говорить.
It was as if something had been struck into him and twisted inside. Как будто что в него вошло и повернуло там.
Where his eyes had once been, there were now no eyes, and where his mouth had been there was now no mouth. И где раньше были глаза - теперь глаз не было. И где раньше рот приходился - теперь не стало рта.
The hospital had already planed Yefrem down roughly, it was easy to smooth him off now. Первую-то, грубую, стружку с Ефрема сняла больница. А теперь - только строгай.
Sitting in the same position, supported by pillows, his knees pulled up to his body, the closed book on his knees, he stared at the blank white wall. Все так же, подмостясь подушками и подтянув колена, а при коленах держа закрытую книгу, Ефрем смотрел на пустую белую стенку.
Outside the day was cheerless. День наружный был без просвета.
In the bed opposite that whey-faced holiday-maker was sleeping off his jab. На койке против Ефрема с самого укола спал этот белорылый курортник.
They'd piled blankets on top of him because of his fever. Накрыли его потяжелей от озноба.
On the next bed Ahmadjan was playing draughts with Sibgatov. На соседней койке Ахмаджан играл с Сибгатовым в шашки.
Their languages weren't much alike, and they were talking to each other in Russian. Языки их мало сходились, и разговаривали они друг с другом по-русски.
Sibgatov sat carefully so as not to have to bend or twist his bad back. Сибгатов сидел так, чтоб не кривить и не гнуть больную спину.
He was still a young man, "but his hair was very thin on top. Он ещё был молодой, но на темени волосы прореженные-прореженные.
As for Yefrem, he hadn't lost a single tiny hair. He had a great, wild, fox-coloured thatch, so thick you couldn't pull a comb through it. А у Ефрема ни волосинки ещё не упало, буйных бурых - чаща, не продерёшься.
He had almost his full force for women still. И до сих была при нём вся сила на баб.
Not that that was any good to him now. А как бы уже - ни к чему.
No man could tell how many women Yefrem had got through. Сколько Ефрем этих баб охобачивал -представить себе нельзя.
In the beginning he had kept a count of them with a separate one for his wives, but later on he hadn't bothered. Ещё вначале вёл им счёт, жёнам - особо, потом не утруждался.
His first wife was Amina - a white-faced Tartar girl from Yelabuga. She was a very sensitive girl. The skin on her face was so fine you only had to touch it with your knuckles and you'd draw blood. Первая его жена была - Амина, белолицая татарка из Елабуги, чувствительная очень: кожа на лице такая тонкая, едва костяшками её тронь - и кровь.
She was unruly too: she left him, taking their little girl. И ещё непокорчивая - сама ж с девчёнкой и ушла.
After that Yefrem made up his mind he wasn't going to be disgraced like that again: he always left his women first. С тех пор Ефрем позора не допускал и покидал баб всегда первый.
His life was footloose and free. He'd take a job in one place, then sign a contract for somewhere else, and if he had to drag a family along too, it would only get in the way. Жизнь он вёл перелётную, свободную, то вербовка, то договор, и семью за собой таскать было б ему несручно.
In every new place he found himself a woman to keep house. Хозяйку он на всяком новом месте находил.
As for the others he met by the way, willing or unwilling, he didn't even always ask their names, just paid the agreed price. А у других, встречных-поперечных, вольных и невольных, и имена не всегда спрашивал, а только расплачивался по уговору.
By now faces, habits and the way it happened were all mixed up in his memory, and he could only remember the unusual ones. И смешались теперь в его памяти лица, повадки и обстоятельства, и запоминалось только, если как-нибудь особенно.
That was why he remembered Yevdoshka, the engineer's wife, how she had stood under his carriage window on the platform at Alma-Ata One, wiggling her bottom and asking for it. Так запомнил он Евдошку, инженерову жену, как во время войны на перроне станции Алма-Ата-1 стояла она под его окном, задом виляла и просилась.
It was during the war and the whole of his gang was going to Hi to open up a new construction site; there was a crowd from work seeing them off. Их ехал целый штат в Или, открывать новый участок, и провожали их многие из треста.
Yevdoshka's husband, a shabby little man, was standing nearby, arguing with somebody over nothing. Тут же и муж Евдошки, затруханный, невдалеке стоял, кому-то что-то доказывал.
The engine gave a warning jolt. 'Hey, you!' Yefrem shouted, and held out his arms. А паровоз первый раз дёрнул. "Ну! - крикнул Ефрем и вытянул руки.
'If you love me, jump in, let's go!' She grabbed hold of his arms and scrambled through the carriage window in full view of her husband and the whole crowd, and went and lived with him for a couple of weeks. - Если любишь - полезай сюда, поехали!" И она уцепилась, вскарабкалась к нему в окно вагона на виду у треста и у мужа - и поехала пожить с ним две недельки.
This was what stuck in his memory, how he'd dragged Yevdoshka into the carriage. Вот это он запомнил - как втаскивал Евдошку в вагон.
One thing about women Yefrem had found out in his life: they cling. И так, что увидел Ефрем в бабах за всю жизнь, это привязчивость.
It was easy enough to get a woman, but difficult to see the back of her. Добыть бабу - легко, а вот с рук скачать - трудно.
Nowadays the word 'equality' was being bandied about a lot, and Yefrem never said anything against it; still, deep down he never thought of women as fully-fledged people - except for his first wife Amina, that is. Хоть везде говорилось "равенство", и Ефрем не возражал, но нутром никогда он женщин за полных людей не считал - кроме первой своей жёнки Амины.
And he'd have been amazed if some other fellow had seriously tried to tell him he treated women badly. И удивился бы он, если б другой мужик стал ему серьёзно доказывать, что плохо он поступает с бабами.
But according to this curious book it turned out that Yefrem was the one to blame for everything. А вот по этой чудной книге так получалось, что Ефрем же во всём и виноват.
They put the lights on earlier than usual. Зажгли прежде времени свет.
The scrubbed little man with the lump under his jaw woke up, poked his small, bald head out from under the blankets and quickly fitted on the glasses that made him look like a professor. Проснулся этот чистюля с желвью под челюстью, вылез лысой головёнкой из-под одеяла и поскорей напялил очки, в которых выглядел профессором.
He told everyone the good news right away: the injection had not been too bad, he'd thought it was going to be worse. Сразу всем объявил о радости: что укол перенёс он ничего, думал хуже будет.
Then he dived into his bedside table, to get out his bits of chicken. И нырнул в тумбочку за курятиной.
Milksops like him, Yefrem had noticed, always ask for chicken. Этим хилякам, Ефрем замечал, только курятину подавай.
Even lamb they call 'strong meat'. На барашку и ту они говорят: "тяжёлое мясо".
Yefrem would rather have watched somebody else. To do that he'd have to turn his whole body round, but if he looked straight ahead, all he could see was this shitbag wolfing a chicken bone. На кого-нибудь другого хотел бы посмотреть Ефрем, но для того надо было всем корпусом поворачиваться. А прямо смотреть - он видел только этого поносника, как тот глодает курячью косточку.
Podduyev let out a grunt and gingerly turned himself to the right. Поддуев закряхтел и осторожно повернул себя направо.
'Listen, here's a story,' he announced in a loud voice. - Вот, - объявил и он громко.
' It's called - Тут рассказ есть.
"What Men Live By".' Называется: "Чем люди живы".
He grinned. - И усмехнулся.
'Who can know a thing like that? What do men live by?' - Такой вопрос, кто ответит? - чем люди живы?
Sibgatov and Ahmadjan raised their heads from their draughts. Сибгатов и Ахмаджан подняли головы от шашек.
Ahmadjan replied confidently and happily, because he was getting better, Ахмаджан ответил уверенно, весело, он выздоравливал:
'Their rations. - Довольствием.
Uniform and supplies.' Продуктовым и вещевым.
Before joining the army he had always lived in the aul and spoken only Uzbek. До армии он жил только в ауле и говорил по-узбекски.
All his Russian words and ideas, his discipline and familiarity with friends, came from his days in the army. Все русские слова и понятия, всю дисциплину и всю развязность он принёс из армии.
'Anyone else?' Yefrem croaked. - Ну, ещё кто? - хрипло спрашивал Поддуев.
The book's riddle had taken him by surprise, and now the rest were finding it difficult too. Загадка книги, неожиданная для него, была-таки и для всех нелёгкая.
' Anyone else? - Кто ещё?
What do men live by?' Чем люди живы?
Old Mursalimov did not understand Russian, otherwise perhaps he'd have given a better answer than any of them. Старый Мурсалимов по-русски не понимал, хоть, может, ответил бы тут лучше всех.
But just then the medical assistant Turgun, who was still a student, came along to give him an injection. Но пришёл делать ему укол медбрат Тургун, студент, и ответил:
'By their pay, that's what,' he replied. - Зарплатой, чем!
The swarthy Proshka, in the corner, stared as if into a shop window. Even his mouth gaped, but he didn't say anything. Прошка чернявый из угла навострился, как в магазинную витрину, даже рот приоткрыл, а ничего не высказывал.
'Well? Come on,' Yefrem demanded. - Ну, ну! - требовал Ефрем.
Dyoma put down his book and frowned over the question. Дёмка отложил свою книгу и хмурился над вопросом.
He had in fact brought Yefrem's book into the ward, but he hadn't managed to read much of it, none of what it said seemed right, it was like talking to a deaf man who gives the wrong answer to your questions. Ту, что была у Ефрема, тоже в палату Дёмка принёс, но читать её у него не получилось: она говорила совсем не о том, как глухой собеседник отвечает тебе не на вопрос.
It weakened him and confused everything when what he needed was advice on what to do. Она расслабляла и все запутывала, когда нужен был совет к действию.
And so he hadn't read What Men Live By and didn't know the answer that Yefrem was waiting for. Поэтому он не прочёл "Чем люди живы" и не знал ответа, ожидаемого Ефремом.
He was thinking up his own. Он готовил свой.
'Well, big boy?' Yefrem prodded him. - Ну, пацан! - подбодрял Ефрем.
'Yes... in my opinion,' Dyoma announced slowly, as if answering a teacher at the blackboard, trying not to make a mistake, and still thinking it out between the words, '... in the first place, air. - Так, по-моему, - медленно выговаривал Дёмка, как учителю у доски, чтоб не ошибиться, и ещё между словами додумывая. - Раньше всего -воздухом.
Then - water. Потом - водой.
Then - food.' Потом - едой.
This was the answer Yefrem would have given before, if anyone had asked him. Так бы и Ефрем ответил прежде, если б его спросили.
The only thing he might have added was booze. Ещё б только добавил - спиртом.
But this was not at all what the book was getting at. Но книга совсем не в ту сторону тянула.
He smacked his lips. Он чмокнул.
' Anyone else?' - Ну, ещё кто?
Proshka decided to speak.' Прошка решился:
Professional skill,' he said. - Квалификацией.
Again this was something Yefrem had thought all his life. Опять-таки верно, всю жизнь так думал и Ефрем.
Sibgatov sighed and said shyly, А Сибгатов вздохнул и сказал, стесняясь:
' Your homeland.' - Родиной.
'What's that?' asked Yefrem in surprise. - Как это? - удивился Ефрем.
'You know, the place you were born in... living in the place you were born.' - Ну, родными местами... Чтоб жить, где родился.
'Ah! Oh no, you don't have to have that. - А-а-а... Ну, это не обязательно.
I left the Kama when I was a young man, and now I don't give a damn whether it still exists. Я с Камы молодым уехал и нипочём мне, есть она там, нет.
One river's the same as another, eh?' Река и река, не все ль равно?
'In the place you were born,' Sibgatov insisted quietly, 'you don't even get ill. - В родных местах, - тихо упорствовал Сибгатов, -и болезнь не привяжется.
Everything's much easier in the place you were born.' В родных местах все легче.
'All right. - Ладно.
Anybody else?' Ещё кто?
'What, what's this?' asked Rusanov, cheerfulagain. - А что? А что? - отозвался приободрённый Русанов.
'What's the problem?' - Какой там вопрос?
Yefrem grunted and turned himself round tothe left. Ефрем, кряхтя, повернул себя налево.
The beds by the windows were empty, except for whey-face. У окон были койки пусты и оставался один только курортник.
He was eating a chicken leg, holding one end of the bone in each hand. Он объедал куриную ножку, двумя руками держа её за концы.
There they sat facing each other, as if the devil had put them there for his own malicious pleasure. Так и сидели они друг против друга, будто чёрт их назло посадил.
Yefrem screwed up his eyes. Прищурился Ефрем.
'It's this, Professor. What do people live by?' - Вот так, профессор: чем люди живы?
Pavel Nikolayevich did not put himself out in the least. He barely looked up from the chicken. Ничуть не затруднился Павел Николаевич, даже и от курицы почти не оторвался:
' There's no difficulty about that,' he said. -А в этом и сомнения быть не может.
'Remember: people live by their ideological principles and by the interests of their society.' Запомните. Люди живут: идейностью и общественным благом.
And he bit off the sweetest piece of gristle in the joint. И выкусил самый тот сладкий хрящик в суставе.
After that all there was left on the bone was the rough skin of the foot and the dangling tendons. После чего кроме грубой кожи у лапы и висящих жилок ничего на костях не осталось.
These he put on a piece of paper on top of his bedside table. И он положил их поверх бумажки на тумбочку.
Yefrem did not answer. Ефрем не ответил.
He was annoyed that this milksop had managed to wriggle out of it so cleverly. Ему досадно стало, что хиляк вывернулся ловко.
When it came to ideology it was better to keep your trap shut. Уж где идейность - тут заткнись.
He opened the book and stared at it again. He wanted to find the right answer for himself. И раскрыв книгу, уставился опять.
'What's the book about? Сам для себя он хотел понять - как же ответить правильно.
What does it say?' asked Sibgatov, turning from his game of draughts. - А про что книга?
'Here, listen....' Podduyev read the first few lines: '"A cobbler, with his wife and children, once lodged at a peasant's. Что пишут? - спросил Сибгатов, останавливаясь в шашках.
He had neither house nor land of his own..."' - Да вот... - Поддуев прочёл первые строки. - "Жил сапожник с женой и детьми у мужика на квартере.
But reading aloud was a long and difficult business, so he propped himself up with some pillows and began to tell Sibgatov the story in his own words, trying once again to grasp its meaning. Ни дома своего, ни земли у него не было..."
'Anyway, the shoemaker started hitting thebottle. Но читать вслух было трудно и длинно, и подмощенный подушками он стал перелагать Сибгатову своими словами, сам стараясь ещё раз охватить:
One night he was going home full of drink when he picked up a chap called Mikhailo who was freezing to death and took him home. - В общем сапожник запивал. Вот шёл он пьяненький и подобрал замерзающего, Михайлу.
His wife scolded him. "What? Another mouth to feed?" she said. Жена ругалась - куда, мол, ещё дармоеда.
But Mikhailo started working for all he was worth, and learned to sew better than the shoemaker. А Михайла стал работать без разгиба и научился шить лучше сапожника.
One winter's day the squire came to see them. He brought a piece of expensive leather and gave them an order - one pair of boots that wouldn't warp or rip. Раз, по зиме, приезжает к ним барин, дорогую кожу привозит и такой заказ: чтоб сапоги носились, не кривились, не поролись.
And if the shoemaker spoiled the leather, he'd have to replace it with his own skin. А если кожу сапожник загубит - с себя отдаст.
Mikhailo gave a strange smile because he'd seen something over there in the corner behind the squire's back. А Михайла странно как-то улыбался: там, за барином, в углу видел что-то.
The squire had just gone out of the door when Mikhailo went and cut the leather and spoiled it. It wasn't big enough now for a pair of welted stretch boots, only for something like a pair of slippers. Не успел барин уехать, Михайла эту кожу раскроил и испортил: уже не сапоги вытяжные на ранту могли получиться, а только вроде тапочек.
The shoemaker clapped his hand to his head. "You've ruined me," he said, "you've cut my throat. What have you done?" Сапожник за голову схватился: ты ж, мол, зарезал меня, что ты делаешь?
Mikhailo said, "A man lays down stores for a year, when he doesn't even know whether he'll be alive that evening." А Михайла говорит: припасает себе человек на год, а не знает, что не будет жив до вечера.
Sure enough, the squire kicked the bucket on the way home. И верно: ещё в дороге барин окачурился.
And the squire's wife sent a boy to the shoemaker to say, "No need to make the boots. But we want a pair of slippers as quickly as you can. И барыня дослала к сапожнику пацана: мол, сапог шить не надо, а поскорей давайте тапочки.
For the corpse."' На мёртвого.
'Good God, what nonsense!' Rusanov spat the words out, with a hiss. - Ч-чёрт его знает, чушь какая! - отозвался Русанов, с шипением и возмущением выговаривая "ч".
' It's time someone changed the record. - Неужели другую пластинку завести нельзя?
What a moral! It stinks a mile off, it's quite alien to us. За километр несёт, что мораль не наша.
What does it say there that men live by?' И чем же там - люди живы?
Yefrem stopped telling the story and moved his swollen eyes across to the bald pate opposite. Ефрем перестал рассказывать и перевёл набрякшие глаза на лысого.
He was furious that the bald man had almost guessed the answer. Ему то и досаждало, что лысый едва ли не угадал.
It said in the book that people live not by worrying only about their own problems but by love of others. В книге написано было, что живы люди не заботой о себе, а любовью к другим.
And the milksop had said it was by 'the interests of society'. Хиляк же сказал: общественным благом.
Somehow they both tied up. Оно как-то сходилось.
'What do they live by?' - Живы чем?
He could not say it aloud somehow. - Даже и вслух это не выговаривалось.
It seemed almost indecent. Неприлично вроде.
' It says here, by love.' - Мол, любовью...
'Love,... - Лю-бо-вью!?..
No, that's nothing to do with our sort of morality.' The gold-rimmed glasses mocked him. Не-ет, это не наша мораль! - потешались золотые очки.
'Listen, who wrote all that, anyway?' - Слушай, а кто это всё написал?
'What?' mumbled Podduyev. - Чего? - промычал Поддуев.
They were side-tracking him away from the point. Угибали его куда-то от сути в сторону.
'Who wrote it, who's the author? - Ну, написал это всё - кто? Автор?..
There, it's up there, look at the top of the first page.' Ну, там, вверху на первой странице посмотри.
What's the name got to do with it? А что было в фамилии?
What's the name got to do with the point - with their diseases, with their lives or deaths? Что она имела к сути - к их болезням? к их жизни или смерти?
Yefrem was not used to reading the name at the top of the books he read, and when he did he promptly forgot it. Ефрем не имел привычки читать на книгах эту верхнюю фамилию, а если читал, то забывал тут же.
Now he turned to the first page and read aloud, Теперь он всё же отлистнул первую страницу и прочёл вслух:
' Tol... stoy.' - Толстой.
'That's impossible!' Rusanov protested. - Н-не может быть! - запротестовал Русанов.
'Tolstoy? Remember, Tolstoy [Footnote: Rusanov thinks he means Alexei Nikolayevich Tolstoy (1883— 1945).] only wrote optimistic and patriotic works, otherwise he wouldn't have been printed: The Bread, Peter the First. - Учтите: Толстой писал только оптимистические и патриотические вещи, иначе б его не печатали. "Хлеб". "Пётр Первый".
And, let me tell you, he won the Stalin Prize three times!' Он - трижды лауреат сталинской премии, да будет вам известно!
'It's not that Tolstoy,' retorted Dyoma from thecorner. - Так это - не тот Толстой! - отозвался Дёмка из угла.
' Our book's by Leo Tolstoy.' - Это у нас - Лев Толстой.
'Oh, not tha-a-a-t Tolstoy?' Rusanov drawled, relaxing a little, but curling his lip a little, too. - Ах, не то-от? - растянул Русанов с облегчением отчасти, а отчасти кривясь.
'It's the other one, is it?... The mirror of the Russian Revolution? Rice croquettes?' - Ах, это другой... Это который - зеркало русской революции, рисовые котлетки?..
Your namby-pamby Tolstoy, there were plenty of things he didn't understand. Так сю-сюкалка ваш Толстой! Он во многом, оч-чень во многом не разбирался.
You must resist evil, young man, you must fight against it.' А злу надо противиться, паренёк, со злом надо бороться!
'I quite agree,' answered Dyoma in a hollowvoice. -И я так думаю, - глухо ответил Дёмка.
9. 9
Tumor cordis Tumor cordis
Yevgenia Ustinovna, senior surgeon, had none of the traits usually ascribed to members of her profession, none of the resolute look, determined lines across the forehead or iron clenching of the jaw, and her appearance as a whole lacked that straightforward wisdom. У Евгении Устиновны, старшего хирурга, не было почти ни одного обязательного хирургического признака - ни того волевого взгляда, ни той решительной складки лба, ни того железного зажима челюстей, которые столько описаны.
Although already in her fifties, if she piled her hair on top of her head inside her doctor's cap men who saw her from behind would call out, 'Excuse me, Miss, er...' She was, as the saying is, a young Pioneer [Footnote: The Russian equivalent of a girl-guide. (Translators' note)], from behind and an old-age pensioner from in front, with her drooping lower eyelids, puffed-up eyes and perpetually weary-looking face. На шестом десятке лет, если волосы она все убирала во врачебную шапочку, видевшие её в спину часто окликали: "Девушка, скажите, а...?" Однако она оборачивала лицо усталое, с негладкой излишней кожей, с подглазными мешками.
She tried to make up for this by using lots of bright lipstick, but she had to put it on more than once a day because it always rubbed off on the cigarettes she smoked. Она выравнивала это постоянно яркими окрашенными губами, но краску приходилось накладывать в день не раз, потому что всю её она истирала о папиросы.
Every moment she was not in the operating theatre, the surgical dressing-room or the ward, she had a cigarette in her mouth. Всякую минуту, когда она была не в операционной, не в перевязочной и не в палате -она курила.
She would seize every opportunity to dash out and fling herself on a cigarette as though she wanted to eat it. Оттуда же она улучала выбежать и набрасывалась на папиросу так, будто хотела её съесть.
During her rounds she would sometimes raise her first two fingers to her lips. So one might perhaps argue that she smoked even during her rounds. Во время обхода она иногда поднимала указательный и средний пальцы к губам и потом можно было спорить, не курила ли она и на обходе.
Apart from the chief surgeon, Lev Leonidovich, a very tall man with long arms, this aged, stringy woman did all the operations in the clinic. She sawed off limbs, put tracheotomy tubes in the wall of the throat, took out stomachs, penetrated to every part of the intestines, plundered the inside of the pelvic girdle. And towards the end of the day's operations it might fall to her lot to remove one or two sets of cancerous lacteal glands - an uncomplicated job that she had mastered like a virtuoso. Вместе с главным хирургом Львом Леонидовичем, действительно рослым мужчиной с длинными руками, эта узенькая постаревшая женщина делала все операции, за какие бралась их клиника - пилила конечности, вставляла трахеотомические трубки в стенку горла, удаляла желудки, добиралась до всякого места кишечника, разбойничала в лоне тазового пояса, а к концу операционного дня ей доставалось, как работа уже несложная и виртуозно освоенная, удалить одну-две молочные железы, поражённые раком.
There was never a Tuesday or a Friday in which Yevgenia Ustinovna did not cut off women's breasts, and she would remark to the orderly who cleaned the theatre, a cigarette between her exhausted lips, that if all the breasts she had cut off were collected together and made into a pile, the result would be quite a small mountain. Не было такого вторника и не было такой пятницы, чтобы Евгения Устиновна не вырезала женских грудей, и санитарке, убиравшей операционную, она говорила как-то, куря ослабевшими губами, что если бы все эти груди, удалённые ею, собрать вместе, получился бы холм.
Yevgenia Ustinovna had been a surgeon all her life: without surgery she would be nothing. Still, she remembered and understood the words of Tolstoy's Cossack, Yeroshka, who said about West European doctors, 'All they can do is cut. Евгения Устиновна была всю жизнь только хирург, никто вне хирургии, а всё же помнила и понимала слова толстовского казака Ерошки о европейских врачах: "только резать и умеют.
Well, they're fools. Стало, дураки.
But up in the mountains you get real doctors. А вот в горах дохтура настоящие.
They know about the herbs.' Травы знают." "Только резать"? Нет, не так понимала Евгения Устиновна хирургию! Когда-то им, ещё студентикам, с кафедры объявил прославленный хирург: "Хирургия должна быть благодеянием, а не жестокостью! Не причинять боль, а освобождать от боли! Латинская пословица говорит: успокаивать боли - удел божественный!" Но даже первый шаг против боли - обезболивание, тоже есть боль. Не радикальность, не дерзость, не новизна привлекали Евгению Устиновну в операциях, а наоборот - как можно большая незаметность, даже нежность, как можно большая внутренняя разумность - и только. И счастливыми считала она те свои предоперационные ночи, когда в полусонный мозг её вдруг подавался, как на лифте, откуда-то неожиданный новый план операции, не тот, который она записала на карточке, а мягче. С проясневшей головой она вскакивала, записывала - а утром рисковала в последний час сменить. И часто это бывали лучшие её операции.
And if tomorrow some other kind of therapy were invented - radiation, chemical or herbal, or even something worked by light, colour or telepathy -which could save her patients without the knife and would mean that surgery would completely vanish from human practice, Yevgenia Ustinovna would not have defended her craft even for a day, not because of her convictions but simply because she had spent all her life cutting, cutting, all her life had been blood and flesh. И если бы завтра лучевая, химическая, травная терапия или какая-нибудь световая, цветовая, телепатическая смогли бы спасать её больных помимо ножа, и хирургии грозило бы исчезнуть из практики человечества, - Евгения Устиновна не защищала б её ни дня. Потому что самые-то, самые-то лучшие операции были те, от которых она вообще сумела отказаться! самые-то благодеянные для больного - те, которые она догадалась и сумела заменить, обойти, отсрочить. И в этом был прав Ерошка! И этот поиск в себе она больше всего хотела бы не потерять. Но теряла... За тридцать пять лет работы с ножом она привыкала к страданиям. И грубела. И уставала. Уже не вспыхивало этих ночей со сменой планов. Всё меньше виделась особенность каждой операции, всё больше - их конвейерная однообразность.
It is one of the tiresome but unavoidable facts about humanity that people cannot refresh themselves in the middle of their lives by a sudden, abrupt change of occupation. Одна из утомительных необходимостей человечества - та, что люди не могут освежить себя в середине жизни, круто сменив род занятий.
They would usually go on their rounds in groups of three or four: Lev Leonidovich, she and the housemen. На обход они приходили обычно втроём-вчетвером: Лев Леонидович, она и ординаторы.
But a few days ago Lev Leonidovich had gone to Moscow for a seminar on thorax operations. Но несколько дней назад Лев Леонидович уехал в Москву на семинар по операциям грудной клетки.
For some reason this Saturday she was quite alone when she went into the upper' men's ward - without an attendant physician, or even a nurse. Она же в субботу вошла в мужскую верхнюю палату почему-то совсем одна - без лечащего и даже без сестры.
She didn't go right in, she just stood quietly in the doorway, leaning back against the door-post with a girlish movement. Даже не вошла, а тихо стала в дверном проёме и прикачнулась к косяку. Это было движение девичье.
A very young girl can lean against a door and know it looks good, better than standing with a straight back, level shoulders and head erect. Совсем молодая девушка может так прислониться, зная, что это мило выглядит, что это лучше, чем стоять с ровной спиной, ровными плечами, прямой головой.
She stood there pensively watching Dyoma playing a game. Она стала так и задумчиво наблюдала за Дёминой игрой.
Dyoma had his bad leg stretched out along the bed and the foot of his good leg laid under it to make a little table. On this he had placed a book, and on the book he was making something out of four long pencils which he held in both hands. Дёма, вытянув по кровати больную ногу, а здоровую калачиком подвернув, - на неё, как на столик, положил книгу, а над книгой строил что-то из четырёх длинных карандашей, держа их обеими руками.
He was contemplating this figure and seemed likely to go on doing so for ages, but just then he heard someone call him. Он рассматривал эту фигуру и долго б так, но его окликнули.
He raised his head and gathered the splayed pencils together. Он поднял голову и свёл растопыренные карандаши.
'What are you building, Dyoma?' Yevgenia Ustinovna asked him sadly. - Что это ты, Дёма, строишь? - печально спросила Евгения Устиновна.
'A theorem!' he answered cheerfully, louder than necessary. - Теорему! - бодро ответил он, громче нужного.
Those were the words they used, but the looks they gave each other were keen and it was clear that they were really concerned with something quite different. Так они сказали, но внимательно смотрели друг на друга, и ясно было, что не в этих словах дело.
'Time's supping away,' added Dyoma by way of explanation, but not so cheerfully or loudly. - Ведь время уходит, - пояснил Дёма, но не так бодро и не так громко.
She nodded. Она кивнула.
She was silent for a moment, still leaning against the door-post - no, not girlishly but through sheer tiredness. Помолчала, все так же прислонённая к косяку -нет, не по-девичьи, а от усталости.
'Come on, let me have a look at you.' - А дай-ка я тебя посмотрю.
Dyoma was always quite mild, but this time his protest was livelier than usual: Всегда рассудительный, Дёма возразил оживлённей обычного:
' Ludmila Afanasyevna examined me yesterday! - Вчера Людмила Афанасьевна смотрела!
She said we'd carry on with the radiation.' Сказала - ещё будем облучать!
Yevgenia Ustinovna nodded. Евгения Устиновна кивала.
There was a sort of sad elegance about the way she looked. Какое-то печальное изящество было в ней.
'Well, that's good, but I'll still take a look atyou.' - Вот и хорошо. А я всё-таки посмотрю.
Dyoma frowned. Дёма нахмурился.
He put away his stereometry, drew himself up in the bed to make room, and bared his bad leg to the knee. Он отложил стереометрию, подтянулся по кровати, давая место, и оголил больную ногу до колена.
Yevgenia Ustinovna sat down beside him. Евгения Устиновна присела рядом.
Without effort she jerked up the sleeves of her overall and dress almost to the elbow. Она без усилий вскинула рукава халата и платья почти до локтей.
Her slender, supple hands began to move up and down Dyoma's leg like two live creatures. Тонкие гибкие руки её стали двигаться по Дёминой ноге как два живых существа.
'Does it hurt? - Больно?
Does it hurt?' she kept asking. Больно? - только спрашивала она.
'Yes... yes, it hurts,' he confirmed, frowning more and more. - Есть. Есть, - подтверждал он, всё сильнее хмурясь.
'Can you feel your leg during the night?' - Ночью чувствуешь ногу?
'Yes... but Ludmila Afanasyevna...' - Да... Но Людмила Афанасьевна...
Yevgenia Ustinovna again nodded her head understanding, and patted him on the shoulder. Евгения Устиновна ещё покивала понимающей головой и потрепала по плечу.
'All right, my friend. - Хорошо, дружок.
Go on with the radiation.' Облучайся.
And once again they looked into each other'seyes. И ещё они посмотрели в глаза друг другу.
The ward had fallen quite silent. Every word they spoke could be heard. В палате стало совсем тихо, и каждое их слово слышно.
Yevgenia Ustinovna got up and turned to theothers. А Евгения Устиновна поднялась и обернулась.
Proshka should have been in the bed over there by the stove, but yesterday evening he had moved to the bed by the window (even though there was a superstition against taking the bed of someone who had left the ward to die). Там, у печи, должен был лежать Прошка, но он вчера вечером перелёг к окну (хотя и была примета, что не надо ложиться на койку того, кто ушёл умирать).
In the bed by the stove there was now a short, quiet man with flaxen hair called Friedrich Federau. He was not an entirely new face in the ward since he had already spent three days lying out on the staircase. А кровать у печи теперь занимал невысокий тихий белобрысый Генрих Федерау, не совсем новичок для палаты, потому что уже три дня он лежал на лестнице.
He stood up, thumbs down the seams of his trousers, and gave Yevgenia Ustinovna a glance of welcome and respect. Сейчас он встал, опустил руки по швам и смотрел на Евгению Устиновну приветливо и почтительно.
He was not as tall as she was. Ростом он был ниже её.
He was in the best of health! Он был совсем здоров!
He had no pain anywhere! У него нигде ничего не болело!
The first operation had completely cured him. Первой операцией его вполне излечили.
He had reported back to the cancer clinic not on account of any complaint but because he was so exact in everything he did. It was written on his certificate: 'check-up on February 1st, 1955'. И если он явился опять в раковый корпус, то не с жалобой, а из аккуратности: написано было в справке - прибыть на проверку 1-го февраля 1955 года.
And so he had come hundreds of miles, across difficult roads and via awkward connexions, first in a sheepskin coat and felt boots in the back of a lorry, then from the station to here wearing shoes and a light overcoat, and arrived not on January the thirty-first nor on February the second, but with the exact punctuality with which the moon reports for her scheduled eclipses. И издалека, с трудными дорогами и пересадками, он явился не 31-го января и не 2-го февраля, а с той точностью, с какой луна является на назначенные ей затмения.
He didn't know why they had put him back in the hospital. Его же опять положили зачем-то в стационар.
He very much hoped they would discharge him today. Сегодня он очень надеялся, что его отпустят.
Up came Maria, tall and dried up, with dead-looking eyes. Подошла высокая сухая Мария с изгасшими глазами.
She was carrying a towel. Она несла полотенце.
Yevgenia Ustinovna wiped her hands and arms, raised them, still bare to the elbows, and in complete silence massaged Federau's neck for a long time with circular movements of her fingers. Then she told him to undo his jacket and continued the movement around the hollows of his collar-bones and under his arms. Евгения Устиновна протёрла руки, подняла их, все так же открытые до локтей, и в такой же полной тишине долго делала накатывающие движения пальцами на шее у Федерау, и, велев расстегнуться, ещё во впадинах у ключиц и ещё под мышками.
Finally she said, Наконец сказала:
' Very good, Federau. - Всё хорошо, Федерау.
As far as you're concerned, everything's excellent.' Всё у вас очень хорошо.
His face lit up as though he had been given areward. Он осветился, как награждённый.
'Everything's fine.' She drew the words out with affection and again worked her fingers under his lower jaw. - Всё хорошо, - тянула она ласково, и опять накатывала у него под нижней челюстью.
' One more tiny operation, and that'll be it.' - Ещё маленькую операцию сделаем - и всё.
'What?' Federau's face fell. - Как? - осунулся Федерау.
'But why, Yevgenia Ustinovna? If everything's fine...' - Зачем же, если всё хорошо, Евгения Устиновна?
'It'll make you even better.' She smiledfaintly. - А чтоб ещё было лучше, - бледно улыбнулась она.
'Here?' He brought his palm down with a cutting movement diagonally across his neck. - Здесь? - показал он режущим движением ладони по шее наискосок.
There was a look of entreaty on his soft face. Выражение его мягкого лица стало просительное.
His eyebrows were fair, almost white. У него были бледно-белесые реденькие волосы, белесые брови.
'Yes, there. - Здесь.
But don't worry. Yours isn't one of those neglected cases. Да не беспокойтесь, у вас ничего не запущено.
We'll get you ready for next Tuesday' - Maria made a note - 'and by the end of February you'll be home for good and you'll never have to come back here.' Давайте готовить вас на этот вторник. - (Мария записала). - А к концу февраля поедете домой и чтоб уж к нам не возвращаться.
'Will there be another check-up?' Federau tried to smile but did not succeed. - И опять будет "проверка"? - пробовал улыбнуться Федерау, но не получилось.
'Well, perhaps a check-up.' She smiled apologetically. - Ну разве что проверка, - улыбнулась в извинение она.
What else could she use to reassure him, if not her tired, weary smile? Чем она могла подкрепить его, кроме своей утомлённой улыбки?
She left him standing there. Then he sat down and began to think. She moved on across the room. И оставив его стоять, а потом сесть и думать, она пошла дальше по комнате.
As she passed Ahmadjan she gave him another of her slight smiles. She had operated on his groin three weeks ago. She stopped when she came to Yefrem. По пути ещё чуть улыбнулась Ахмаджану (она его резала в паху три недели назад) - и остановилась у Ефрема.
He had already thrown down the blue book he was reading and was waiting for her. Он уже ждал её, книжку синюю сбросив рядом.
With his broad head, his neck bandaged and fattened out of all proportion, his wide shoulders, his legs pulled up and under him, he was sitting up on the bed like some kind of improbable dwarf. С широкой головой, с непомерно утолщённой, обинтованной шеей и в плечах широкий, а с ногами поджатыми, он полусидел в кровати каким-то неправдоподобным коротышкой.
He looked at her sullenly, waiting for the blow. Он смотрел на неё исподлобья, ожидая удара.
She leant her elbows against the rail of his bed and held two fingers to her lips, as though she were smoking. Она облокотилась о спинку его кровати и два пальца держала у губ, как бы курила.
'Well, what sort of a mood are we in today, Podduyev?' - Ну, как настроение, Поддуев?
Hadn't she anything better to do than stand around jabbering about moods? Только и было болтать, что о настроении!
All she had to do was say her little piece and go. She just had to do her act. Ей поговорить и уйти, ей номер отбыть.
'I'm fed up with all this cutting,' Yefrem blurted out. - Резать - надоело, - высказал Ефрем.
She raised her eyebrows, as if surprised that cutting could make anyone fed up. Она подняла бровь, будто удивилась, что резать -может надоесть.
She did not say anything. Ничего не говорила.
And he had already said quite enough. И он уже сказал довольно.
They were both silent, like two lovers after a tiff or before a break-up. Они молчали, как в размолвке. Как перед разлукой.
'The same place again?' It wasn't even a question, it was a statement. - Ведь опять же по тому месту? - даже не спросил, а сам сказал Ефрем.
(He wanted to shout, 'What did you dobefore? (Он хотел выразить: как же вы раньше резали?
What were you thinking about?' Что ж вы думали?
He was never very delicate when it came to dealing with bosses. He always jumped down their throats. But he spared Yevgenia Ustinovna. Но никогда не щадивший никаких начальников, всем лепивший в лицо, Евгению Устиновну он поберёг.
Let her guess for herself how he felt.) Пусть сама догадается.)
'Right next door,' she made the slight distinction. - Рядышком, - отличила она.
(Poor devil, how could she tell him that cancer of the tongue is not cancer of the lower lip? (Что ж говорить тебе, горемыка, что рак языка -это не рак нижней губы?
You take away the nodes under the jaw, and suddenly it turns out that the deep lymphatic ducts are affected too. Подчелюстные узлы уберёшь, а вдруг оказывается, что затронуты глубинные лимфопути.
She could never have operated there earlier on.) Этого нельзя было резать раньше).
Yefrem grunted, like a man pulling a weight too heavy for him. Крякнул Ефрем, как потянувши не в силу.
'I don't need it. - Не надо.
I don't need it at all.' Ничего не надо.
She did not try to talk him round. Да она что-то и не уговаривала.
'I don't want any more cutting. - Не хочу резать.
I don't want anything any more.' Ничего больше не хочу.
She looked at him in silence. Она смотрела и молчала.
'Discharge me!' - Выписывайте!
She looked into his reddish eyes. They had gone through so much fear that now they were quite fearless. And she too thought, 'Why? Смотрела она в его рыжие глаза, после многого страха перешагнувшие в бесстрашие, и тоже думала: зачем?
Why torment him if even the knife can't keep up with his secondaries?' Зачем его мучить, если нож не успевал за метастазами?
'We'll unbandage you on Monday, Podduyev. We'll see, all right?' - В понедельник, Поддуев, размотаем -посмотрим. Хорошо?
(He had demanded his discharge, yet he had desperately hoped she'd say, 'You're out of your mind, Podduyev. (Он требовал выписывать, но как ещё надеялся, что она скажет: - "Ты с ума сошёл, Поддуев?
What do you mean, discharge you? Что значит выписывать?
We're going to give you treatment. Мы тебя лечить будем!
We're going to cure you.' But she had agreed. Мы вылечим тебя!.." А она - соглашалась.
Which meant he was a goner.) Значит, мертвяк.)
He made a movement of his whole body to indicate a nod. Он сделал движение всем туловищем, означавшее кивок.
He was unable to do it with his head alone. Ведь головой отдельно он не мог кивнуть.
She went on to Proshka. И она прошла к Прошке.
He got up to meet her and smiled. Тот встал ей навстречу и улыбался.
She did not examine him at all, she just asked him, Ничуть его не осматривая, она спросила:
'Well, how are you feeling?' - Ну, как вы себя чувствуете?
'First-class.' Proshka's smile broadened. -Та гарно, - ещё шире улыбнулся Прошка.
'These tablets have really helped.' - О ци таблетки мэни допомоглы.
He pointed to a bottle of multi-vitamins. Он показал флакончик с поливитаминами.
If only he knew how to soften her up. Он уж не знал, как её лучше удобрить?
If only he could persuade her. She mustn't even think of an operation. Как уговорить её, чтоб она не задумала резать!
She nodded towards the tablets, then she stretched out a hand towards the left side of his chest. Она кивнула таблеткам. Протянула руку к левой стороне его груди:
'Does it hurt here sometimes?' - А тут? Покалывает?
'Yes, just a bit.' - Та трохи е.
She nodded again. Она ещё кивнула:
' We're going to discharge you today.' - Сегодня выписываем вас.
Proshka was thrilled to bits. Вот когда обрадовался Прошка!
His black eyebrows shot up to the ceiling. Так и полезли в гору чёрные брови:
'What? - Та шо вы?!
You mean, there won't be an operation?' А операции - нэ будэ, ни?
She shook her head and gave him a faintsmile. Она качала головой, бледно улыбаясь.
They had spent a week feeling him, they had pushed him into the X-ray room four times. They had made him sit down, lie down, stand up. They had taken him to see old men in white coats until he reckoned he must be in a pretty bad way. And now suddenly they were turning him loose without even operating! Неделю его щупали, загоняли в рентген четыре раза, то сажали, то клали, то поднимали, водили к каким-то старикам в белых халатах - уж он ожидал себе лихой хворобы - и вдруг отпускали без операции!
'So I'm healthy, am I?' -Так я здоров?!
'Not completely.' - Не совсем.
'These tablets are good, aren't they?' -О ци таблетки дуже гарны, га?
His black eyes sparkled with understanding and gratitude. - Чёрные глаза его сверкали пониманием и благодарностью.
He was glad to see how happy she was, too, that his disease had ended so easily. Ему приятно было, что своим лёгким исходом он радует и её.
'You can buy these tablets yourself at the chemist's. - Такие таблетки будете сами в аптеках покупать.
But I'll prescribe something else for you to take as well.' А я вам ещё пропишу, тоже попьёте.
She turned to the nurse. 'Ascorbic acid.' - И повернула голову к сестре: - Аскорбиновую.
Maria bowed her head severely and noted it down in her book. Мария строго наклонила голову и записала в тетрадь.
' 'Only you'll have to take care of yourself!' Yevgenia Ustinovna impressed upon him. - Только точно три раза в день, точно! Это важно! - внушала Евгения Устиновна. (Внушение было важней самого лекарства). - И придётся вам поберечься!
'You mustn't walk quickly, or lift heavy weights. Вам не надо быстро ходить. Не надо поднимать тяжёлого.
And when you bend down, be careful about it.' Если наклоняться - то осторожно.
Proshka burst into laughter, happy that there were some things in the world even she didn't understand. Прошка рассмеялся, довольный, что и она не все на свете понимает.
'How can I help lifting things? - Як то - важкого нэ подымать?
I'm a tractor-driver.' Я - тракторист.
'You won't be able to work for the moment.' - А вы сейчас пока работать не будете.
'Why? - А чого ж?
Will I get sick leave?' По бюлетню?
'No, we'll give you a certificate to say you're an invalid.' - Нет. Вы сейчас по нашей справке получите инвалидность.
'Invalid?' - Инвалидность?
Proshka's look became almost wild. - Прошка диковато на неё посмотрел.
'Why the hell do I need an invalid's certificate? - Та на якэ мини лыхо инвалидность?
How can I live on that? Як я на ни жить буду?
I'm still young, I want to work.' Я ще молодый, я робыть хочу.
He held out his healthy, coarse-fingered hands. They seemed to be begging for work. Он выставил свои здоровые с грубоватыми пальцами руки, просящиеся в работу.
But Yevgenia Ustinovna was not convinced. Но это не убедило Евгению Устиновну.
'Go down to the surgical dressing-room in half an hour. - Вы в перевязочную спуститесь через полчаса.
They'll have your certificate ready and I'll explain it to you.' Будет готова справка, и я вам объясню.
She left the room. Maria, lean and unbending, went out after her. Она вышла, и негнущаяся худая Мария вышла за ней.
Immediately several of the patients began talking all at once. И сразу в палате заговорили в несколько глоток.
Proshka asked about his invalid's certificate, what was it for? He had to discuss it with the 'boys'. But the others were discussing Federau. Прошка - об этой инвалидности, на кой она, обговорить с хлопцами, но другие толковали о Федерау.
They were all thunder-struck: here was an unmarked, white, smooth neck, that didn't hurt at all - and an operation! Это разительно было для всех: вот чистая, белая, ровная шея, ничего не болит - и операция!
Podduyev turned over on the bed. He kept his legs pulled up and moved his body with his arms so that he looked like a legless man as he turned. He shouted angrily, his face turning red, Поддуев в кровати повернулся на руках корпусом с поджатыми ногами (это вышло - как поворачивается безногий) и закричал сердито, даже покраснел:
'Don't be taken in, Friedrich! - Не давайся, Генрих!
Don't be a fool! Не будь дурак!
Once they start cutting, they cut you to death, like they've done to me.' Начнут резать - зарежут, как меня.
But Ahmadjan had his opinion too. Но и Ахмаджан мог судить:
' They have to operate, Federau. - Надо резать, Федерау!
They wouldn't say so without a reason.' Они даром не скажут.
'Why do they have to operate if it doesn't hurt?' said Dyoma indignantly. - Зачем же резать, если не болит? - возмущался Дёма.
'What's the matter with you, brother?' boomed Kostoglotov. - Да ты что, браток? - басил Костоглотов.
' It's crazy, operating on a healthy neck.' - С ума сойти, здоровую шею резать.
Rusanov screwed up his face as these cries flew round the ward, but he decided not to offer any rebuke. Русанов морщился от этих криков, но не стал никому делать замечаний.
After his injection yesterday he had cheered up considerably because he'd endured it without much difficulty. Вчера после укола он очень повеселел, что легко его перенёс.
But all last night and this morning the tumour under his neck had made it just as hard to move his head as before. And today he felt quite miserable since it clearly wasn't going down at all. Однако по-прежнему опухоль под шеей всю ночь и утро и мешала ему двигать головой, и сегодня он чувствовал себя вполне несчастным, что ведь она не уменьшается.
True, Dr Gangart had come to see him. Правда, приходила доктор Гангарт.
She had questioned him in great detail on every facet of his condition yesterday, during the night, and today. She asked him how weak he felt and explained that the tumour would not necessarily go down after the first injection. Indeed it was quite normal for it not to do so. Она очень подробно расспросила Павла Николаевича о каждом оттенке его самочувствия вчера и ночью, и сегодня, и о степени слабости, и объяснила, что опухоль не обязательно должна податься после первого укола, даже это вполне нормально, что не подалась.
To some extent she had set his mind at rest. Отчасти она его успокоила.
He had taken a good look at Gangart. Her face showed she was no fool (only her surname was open to suspicion). Он присмотрелся к Гангарт - у неё неглупое лицо.
After all, the doctors in this clinic were not the absolute bottom. They must have some experience, you just had to know how to make them do things. В конце концов в этой клинике тоже не самые последние врачи, опыт у них есть, надо уметь с них потребовать.
But his mind was not at rest for long. Но успокоения его хватало не надолго.
The doctor went away, but the tumour stuck out as before under his jaw, pressing against it. The patients blabbered on. And there was also this talk of operating on a man's neck when it was perfectly healthy. Врач ушла, а опухоль торчала под челюстью и давила, а больные несли своё, а вот предлагали человеку резать совсем здоровую шею.
Rusanov's great lump had been so big, yet they weren't operating and didn't mean to. У Русанова же какая бубуля - и не режут! и не предлагают.
Could it really be as bad as that? Неужели так плохо?
The day before yesterday, when he entered the ward, Pavel Nikolayevich could never have imagined he would so quickly come to feel a sense of unity with all these people. Позавчера, войдя в палату, Павел Николаевич не мог бы себе представить, что так быстро почувствует себя в чём-то соединённым с этими людьми.
Because it was their necks that were at stake. Ведь о шее шла речь.
All three of them had their necks at stake. У троих у них - о шее.
Friedrich Federau was very upset. Генрих Якобович очень расстроился.
He listened to their advice and smiled uneasily. Слушал всё, что ему советовали, и улыбался растерянно.
They were all so confident when it came to telling him what to do. He was the only one with any doubts about where he stood (just as they had doubts in plenty when it came to their own cases). Все уверенно говорили, как ему поступить, только сам он своё дело видел смутно. (Как они смутно видели своё собственное).
An operation would be dangerous, but not to operate would be dangerous too. И резать было опасно, и не резать было опасно.
He'd already seen quite a bit and done some investigating last time he was here, when they'd used X-ray treatment on his lower lip, just as they were doing with Egenberdiev now. Он уже насмотрелся и повыспрашивал здесь, в клинике, ещё прошлый раз, когда ему лечили рентгеном нижнюю губу, как вот сейчас Егенбердиеву.
Since then the scab on his Up had swollen, dried up and fallen off, but he understood why they wanted to operate on his cervical glands: to stop the cancer spreading any further. С тех пор струп на губе и раздулся, и высох, и отвалился, но он понимал, зачем режут шейные железы: чтоб не дать продвигаться раку дальше.
But there again, they'd operated twice on Podduyev, and what good had it done? Однако вот Поддуеву два раза резали - и что помогло?..
And what if the cancer had no intention of spreading? А если рак никуда и не думает ползти?
What if it had gone? Если его уже нет?
Whatever happened he would have to consult his wife, and especially his daughter Henrietta, who was the most educated and decisive member of the family. Во всяком случае надо было посоветоваться с женой, а особенно с дочерью Генриеттой, самой образованной и решительной у них в семье.
But here he was taking up a bed, and the clinic would not hang about waiting for replies to letters. (From the nearest station to the depths of the steppe where they lived the post was still only taken twice a week, and then only when the road was good.) To get a discharge and go home for advice would be very difficult, more difficult than either the doctors or the patients who were giving him advice so lightly realized. Но он занимает здесь койку, и клиника не станет ждать оборота писем (а ещё от станции к ним, в глубь степи, почту возят два раза в неделю и то лишь по хорошей дороге). Выписываться же и ехать на совет домой - очень трудно, трудней, чем это понимают врачи и те больные, которые ему так легко советуют.
To do this he'd have to get a final stamp in his travel-pass from the town komendatura here, the pass he'd gone to such trouble getting hold of, he'd have to get himself taken off the temporary register, and then he could go. First he would have to journey to the little railway station, and he'd have to change there into his fur coat and felt boots that were being kept for him there by some kind strangers he'd met, because the weather there was not like it was here: it was still freezing winds and winter. Then he'd have to bump and jolt along the 150 kilometres of track to his M.T.S., [Footnote: A machine and tractor station that provides collective farms with agricultural machinery. (Translators' note)]. perhaps in the back of a lorry, not even in the cabin. And as soon as he was home he'd have to write to the district komendatura and wait two, three, four weeks for permission to leave the area again. When it came he'd have to ask for leave from work, and that would be just when the snow was beginning to thaw. The road would be sodden and the traffic wouldn't be able to get through. Then at the little station where two trains stopped every twenty-four hours for a minute a time he'd have to rush madly from car attendant to car attendant to try and get on the train. And when he got back here he'd have to get on the temporary register again at the local komendatura and spend several days waiting his turn for a place in the clinic. Для этого надо закрыть в здешней городской комендатуре отпускное свидетельство, только что выхлопотанное с трудом, сняться с временного учёта и ехать; сперва в лёгком пальтеце и полуботинках, как он сейчас, ехать поездом до маленькой станции, там надевать полушубок и валенки, оставленные на хранение у незнакомых добрых людей, - потому что там погода нездешняя, там ещё лютые ветры и зима, - и сто пятьдесят километров трястись-качаться до своей МТС, может быть не в кабине, а в кузове; и тотчас же, приехав домой, писать заявление в областную комендатуру и две-три-четыре недели ждать разрешения на новый выезд; и когда оно придёт -опять отпрашиваться с работы, а как раз потает снег, развезёт дорогу и машины станут; и потом на маленькой станции, где останавливаются два поезда в сутки, каждый по минуте, мотаться отчаянно от кондуктора к кондуктору, который бы посадил; и приехав сюда, в здешней комендатуре опять становиться на временный учёт и потом ещё сколько-то дней ждать очереди на место в клинике.
Meanwhile they were discussing Proshka. Тем временем обсуждали дела Прошки.
After what had just happened how could anyone believe in superstition? His was the unlucky bed! Вот и верь дурным приметам! - лёг на плохую койку!
They congratulated him and advised him to agree to take the invalid's certificate they were offering. Его поздравляли и советовали подчиниться инвалидности, пока дают.
' They're giving it, take it! Дают - бери!
They're giving it, so it must be necessary. Дают - значит, надо.
They're giving it now, but they'll take it away again later.' Дают, а потом отнимут.
But Proshka protested that he wanted to work. Но Прошка возражал, что хочет работать.
'All right, you'll have plenty of time to work, you fool. Life is long!' Да ещё, мол, наработаешься, дурак, жизнь длинная!
Proshka went to get his certificates. Пошёл Прошка за справками.
The ward began to quieten down. Стало в палате стихать.
Yefrem opened his book again, but he was reading the lines without understanding what they meant. He soon realized this. Ефрем опять открыл свою книгу, но читал строки, не понимая, и скоро заметил это.
He did not understand what he was reading because he was disturbed and worried by what was happening in the ward and outside in the corridor. Он не понимал их, потому что дёргался, волновался, смотрел, что делается в комнате и в коридоре.
In order to understand, he had to remember that he wasn't going to get anywhere any more; that he would never change things or convince anyone of anything, that he had only a few numbered days in which to sort out his life.. Чтоб их понимать, надо было ему вспомнить, что сам он уже никуда не успеет. Ничего не изменит. Никого не убедит. Что самому ему остались считанные дни разобраться в себе самом.
Only then would the book's meaning revealitself. И только тогда открывались строки этой книги.
The lines were printed in the usual small black letters on white paper. Они были напечатаны обычными чёрными буквочками по белой бумаге.
But mere literacy was not enough to read them. Но мало было простой грамоты, чтоб их прочесть.
Proshka was already coming up the stairs, gleefully clutching his certificates. He met Kostoglotov on the top landing and showed them to him. Когда Прошка уже со справками радостно поднялся по лестнице, в верхнем вестибюле он встретил Костоглотова и показал ему:
' Look, great round stamps!' he said. - И печати круглэньки, ось воно!
One certificate was for the railway station asking them to give such-and-such a person a ticket since he had just undergone an operation. (Unless an operation was mentioned, the patients had to join the general queue at the station which meant they could not get away for two or three days.) Another certificate was for the information of the health department in his place of residence. On it was written: 'tumor cordis, casus inoperabilis'. Одна справка была на вокзал с просьбой без очереди дать билет больному такому-то, перенесшему операцию. (Если не написать об операции, на вокзале больных слали в общий хвост, и они могли не уехать два дня и три.) А в другой справке - для медицинского учреждения по месту жительства, было написано: tumor cordis, casus inoperabilis.
'I don't understand.' Proshka poked at it with his finger. - Нэ зрозумию, - тыкал туда Прошка пальцем.
'What does it say?' - Що такэ написано, га?
'Just let me think.' Kostoglotov screwed up his eyes. 'Take it away, I can think better without it.' - Сейчас подумаю, - щурился Костоглотов с недовольным лицом.
Proshka took his precious certificates and went to pack his things. Прошка пошёл собираться.
Kostoglotov leaned over the banisters, a lock of hair from his forehead dangling over the stairs. А Костоглотов облегся о перила и свесил чуб над пролётом.
He had never learnt Latin properly, or any other foreign language for that matter, or any subject at all except topography, and then only military topography for sergeants. Никакой латыни он путём не знал, как и вообще никакого иностранного языка, как и вообще ни одной науки полностью, кроме топографии, да и то военной, в объёме сержантских курсов.
But although he'd never missed a chance to scoff at education in general, he'd always used his eyes and ears to pick up the smallest thing that might broaden his own. Но хотя всегда и везде он зло высмеивал образование, он ни глазом, ни ухом не пропускал нигде ни крохи, чтоб своё образование расширить.
He'd done one year in geophysics in 1938 and one incomplete year in geodesy from 1946 to 1947. Between them there had been the army and the war, circumstances hardly suitable for success in the sciences. Ему достался один курс геофизического в 1938 году да неполный один курс геодезического с 46-го на 47-й год, между ними была армия и война, мало приспособленные для успеха в науках.
But Kostoglotov always remembered his dear grandfather's motto: 'A fool loves to teach, but a clever man loves to learn.' Even during his years in the army he had always tried to take in useful knowledge and to lend an ear to intelligent conversation, whether it was an officer from another regiment talking or a soldier from his own platoon. Но всегда Костоглотов помнил пословицу своего любимого деда: дурак любит учить, а умный любит учиться - и даже в армейские годы всегда вбирал, что было полезно знать, и приклонял ухо к разумной речи, рассказывал ли что офицер из чужого полка или солдат его взвода.
True, he lent his ear in such a way that his pride was saved. He would listen as keenly as he could, but pretending all the time there was no real reason for doing so. Правда, он так ухо приклонял, чтобы гордости не ущербнуть - слушал вбирчиво, а вроде не очень ему это и нужно.
When he met someone for the first time, he never made an effort to push himself forward or to strike a pose. He first tried to find out who his new friend was, from what background and what part of the world he came, and what sort of a man he was. Но зато при знакомстве с человеком никогда не спешил Костоглотов представить себя и порисоваться, а сразу доведывался, кто его знакомец, чей, откуда и каков.
He would hear and learn a lot like this. Это много помогало ему услышать и узнать.
But the place where he found he could really get his fill was Butyrka prison, where the cells were crammed to overflowing after the war. А уж где пришлось набраться вдосыть - это в переполненных послевоенных бутырских камерах.
Every evening there were lectures given by professors, doctors of philosophy and people who were experts on some subject, whether it was atomic physics, Western architecture, genetics, poetry or bee-keeping. And at all these lectures, Kostoglotov was the most eager listener. Там каждый вечер читались у них лекции профессорами, кандидатами и просто знающими людьми - по атомной физике, западной архитектуре, по генетике, поэтике, пчеловодству -и Костоглотов был первый слушатель всех этих лекций.
Under the bunks at Krasnaya Presnya prison, on the unplaned boards of the prison transport wagons, sitting on his bottom on the ground at the stopping places, or in the marching column in camp - wherever he was he tried to follow his grandfather's motto and acquire what he had never had the chance of learning in academic lecture halls. Ещё под нарами Красной Пресни и на нетёсаных нарах теплушек, и когда в этапах сажали задницей на землю, и в лагерном строю - всюду он по той же дедушкиной пословице старался добрать, чего не удалось ему в институтских аудиториях.
In the camp too he cross-questioned the man who kept the records, a shy, ageing little man, a pen-pusher in the hospital department who was sometimes sent to fetch hot water as well. He turned out to be a teacher of classical philology and ancient literature at Leningrad University. Так и в лагере он расспросил медстатистика -пожилого робкого человечка, который в санчасти писал бумажки, а то и слали его за кипятком сбегать, и оказался тот преподавателем классической филологии и античных литератур ленинградского университета.
Kostoglotov conceived the idea of taking Latin lessons from him. Костоглотов придумал брать у него уроки латинского языка.
For this they had to go out and walk up and down the camp area in the freezing weather, with no pencil or paper to be had. The record-keeper would sometimes take off his glove and write something in the snow with his finger. (There was no selfinterest in giving these lessons. It was just that for a brief time they made him feel like a human being. Для этого пришлось ходить в мороз по зоне туда-сюда, ни карандаша, ни бумаги при том не было, а медстатистик иногда снимал рукавичку и пальцем по снегу что-нибудь писал. (Медстатистик давал те уроки совершенно бескорыстно: он просто чувствовал себя на короткий час человеком.
Kostoglotov would have had nothing to pay him with anyway. Да Костоглотову и платить было бы нечем.
But they both nearly had to pay for it. The chief camp security officer sent for them separately and interrogated them, suspecting they were preparing an escape and drawing a map of the area in the snow. Но едва они не поплатились у опера: он порознь вызывал их и допрашивал, подозревая, что готовят побег и на снегу чертят план местности.
He never believed a word about the Latin, The lessons had to stop.) В латынь он так и не поверил. Уроки прекратились.)
Kostoglotov remembered from these lessons that the word 'casus' meant case [Footnote: As it happens, these Latin words are easily understood by an English-speaker, but they would not be by a Russian. The Russian words are quite different. (Translators' note)] and that 'in-' was the negative prefix. От тех уроков и сохранилось у Костоглотова, что casus - это "случай", in - приставка отрицательная.
'Cor, cordis' he also knew from the camp, and even if he hadn't, it would not have required great imagination to guess that the word 'cardiogram' came from the same root. И cor, cordis он оттуда знал, а если б и не знал, то не было большой догадкой сообразить, что кардиограмма - от того же корня.
And the word 'tumor' he had met on every page of Pathological Anatomy, which he had borrowed from Zoya. А слово tumor встречалось ему на каждой странице "Патологической анатомии", взятой у Зои.
So it had not been very difficult to work out Proshka's diagnosis: Так без труда он понял сейчас диагноз Прошки:
'Tumour of the heart, case inoperable'. Опухоль сердца, случай, не поддающийся операции.
Not only inoperable, but untreatable too, if they were prescribing ascorbic acid. Не только операции, но и никакому лечению, если ему прописывали аскорбинку.
Kostoglotov, still leaning over the banisters, was not thinking about his translation from Latin, but about his principle, the one he had put forward to Ludmila Afanasyevna the day before - that a patient has the right to know everything. Так что, наклонясь над лестницей, Костоглотов думал не о переводе с латыни, а о принципе своём, который он вчера выставлял Людмиле Афанасьевне - что больной должен всё знать.
But this was a principle for people who had seen a bit of the world, like himself. Но то был принцип для таких видалых, как он.
What about Proshka? А - Прошке?
Proshka had hardly anything to carry. He had no property. Прошка ничего почти и в руках не нёс - не было у него имущества.
Sibgatov, Dyoma and Ahmadjan saw him off. Его провожали Сибгатов, Дёмка, Ахмаджан.
They had to go carefully, all three of them. One had to watch out for his back and one for his leg, and the third had a little crutch to help him along. Все трое шли осторожно: один берег спину, другой - ногу, третий всё-таки с костыльком.
But Proshka walked along gaily, his white teeth sparkling. А Прошка шёл весело, и белые зубы его сверкали.
It was like back at the camp, on those rare occasions when they saw off a prisoner who had been released. Вот так вот, когда приходилось изредка, провожали и на волю.
Was he to tell him he'd be arrested again as soon as he set foot outside the gates? И - сказать, что сейчас, за воротами его арестуют опять?..
'What does it say then?' asked Proshka as he walked past, quite unconcerned. - Так шо там написано?- беспечно спросил Прошка, забирая справку.
'G-god knows.' Kostoglotov twisted his mouth as he spoke, and his scar twisted with it. - Ч-чёрт его знает, - скривил рот Костоглотов, и шрам его скривился тоже.
'Doctors are so cunning these days, you can't read a word they write.' - Такие хитрые врачи стали, не прочтёшь.
'Here's to your recovery! - Ну, выздоравливайтэ!
All you boys, here's to your recovery! И вы уси выздоравливайтэ, хлопцы!
You'll all be going home! Та до хаты!
Home to your wives!' Та до жинки!
Proshka shook them all by the hand. Half-way down the stairs he turned round again and gave them a cheery wave. - Прошка всем им пожал руки и ещё с лестницы весело оборачиваясь, весело оборачиваясь, помахивал им.
He was full of confidence as he went down. И уверенно спускался.
To death. К смерти.
10. 10
The children Дети
All she did was run her fingers round Dyoma's tumour and hug his shoulders slightly. Then she moved on. Только обошла она пальцами Дёмкину опухоль, да приобняла за плечи - и пошла дальше.
But something fateful happened as she did it: Dyoma felt it. The twigs of his hope were snapped short. Но тем случилось что-то роковое, Дёмка почувствовал.
He didn't feel it at once. First there was a lot of talk in the ward and everyone was saying good-bye to Proshka, then he started scheming about how he could move into Proshka's bed by the window, now a lucky one. The light was better there for reading; it was also nearer for talking to Kostoglotov. Он не сразу это почувствовал - сперва были в палате обсуждения и проводы Прошки, потом он примерялся перебраться на его уже теперь счастливую койку к окну - там светлей читать и близко с Костоглотовым заниматься стереометрией, а тут вошёл новенький.
And then a' new boy' came in. He was a young man, well tanned with slightly wavy, tidy, pitch-black hair, probably over twenty years old. Это был тёмно-загоревший молодой человек со смоляными опрятными волосами, чуть завойчатыми. Лет ему было, наверно, уже двадцать со многим.
He was lugging three books under his left arm, and under his right three more. Он тащил под левой мышкой три книги и под правой мышкой три книги.
'Hello, everyone!' he announced from the doorway. Dyoma took a liking to him, he looked so unassuming and sincere. - Привет, друзья! - объявил он с порога, и очень понравился Дёмке, так просто держался и смотрел искренно.
'Where do I go?' he said, gazing around, for some reason not at the beds but at the walls. - Куда мне? А сам почему-то оглядел не койки, а стены.
'Will you be reading a lot?' asked Dyoma. - Вы - много читать будете? - спросил Дёмка.
'All the time!' - Всё время!
Dyoma thought for a moment. Подумал Дёмка.
'Is it for your work or just reading?' - По делу или так?
'For my work.' - По делу!
'Well, take that bed over there by the window, all right? - Ну, ложитесь вон около окна, ладно.
They'll make it up for you in a minute. Сейчас вам постелят.
What are your books about?' А книги у вас о чём?
'Geology, chum,' answered the newcomer. - Геология, браток, - ответил новенький.
Dyoma read one of the titles: Geochemical Exploration of Mineral Deposits. И Дёмка прочёл на одной: "Геохимические поиски рудных месторождений".
' Take the bed by the window, then. - Ложитесь к окну, ладно.
What's wrong with you?' А болит что?
'My leg.' - Нога.
'With me it's my leg too.' -И у меня нога.
Yes, the newcomer was moving one leg a bit cautiously. But his figure - it was neat as an ice-skater's. Да, ногу одну новичок бережно переставлял, а фигура была - хоть на льду танцевать.
They made the bed for him, and, as if this was the only reason he had come into hospital, he laid five of his books out on the window-sill and stuck his nose into the sixth. Новенькому постелили, и он, верно, как будто за тем и приехал: тут же разложил пять книг по подоконнику, а в шестую уткнулся.
He read for an hour or so without asking a question or telling anyone anything. Then he was summoned to see the doctors. Почитал часок, ничего не спрашивая, никому не рассказывая, и его вызвали к врачам.
Dyoma too tried to read. Дёмка тоже старался читать.
First it was stereometry. He tried to build some models out of pencils, but the theorems wouldn't go into his head and the diagrams with their loppedoff straight lines and planes with jagged edges kept on reminding him, hinting at the same thing. Сперва стереометрию и строить фигуры из карандашей. Но теоремы ему в голову не шли. А чертежи - отсечённые отрезки прямых, зазубристо обломанные плоскости - напоминали и намекали Дёмке всё на то же.
He changed to a book which was a bit easier, The Water of Life by someone called Kozhevnikov, which had already picked up a Stalin Prize. It was by A. Kozhevnikov but there were also an S. Kozhevnikov and a V. Kozhevnikov. Dyoma was rather frightened at the thought of how many writers there were. In the last century there had only been about ten, all of them great. In this century there were, thousands; you only had to change a letter in one of their names and you had a new writer. There was Safronov and there was Safonov, more than one Safonov, apparently. And was there only one Safronov? Тогда он взял книжку полегче, "Живая вода", получила сталинскую премию.
No one could have time to read all their books, and when you did read one, it was as if you might just as well not have done. Completely unknown writers floated to the surface, won Stalin Prizes, then sank back for ever. Nearly every book of any size got a prize the year after it appeared. Книг очень много издавалось, прочесть их все никто не мог бы успеть. А какую прочтёшь - так вроде мог бы и не читать. Но по крайней мере положил Дёмка прочитывать все книги, получившие сталинскую премию.
Forty or fifty prizes popped up every year. Таких было в год до сорока, их тоже Дёмка не успевал.
Their titles too kept getting mixed up in Dyoma's head. В Дёмкиной голове путались даже названия.
A lot had been written about two films, 'The Big Life' and 'The Big Family', one a very healthy influence, the other a very harmful one, but Dyoma simply couldn't remember which was which, especially as he hadn't seen either. It was the same with ideas; the more he read about them, the more confused they seemed. И понятия тоже путались.
He had only just grasped that to analyse objectively meant to see things as they are in life. But then he read how Panova, a woman novelist, was being attacked for 'treading the marshy ground of objectivism'. Nevertheless he had to cope with it all, understand and remember it. Только-только он усвоил, что разбирать объективно - значит видеть вещи, как они есть в жизни, и тут же читал, как ругали писательницу, что она "стала на зыбкую засасывающую почву объективизма".
When Dyoma read The Water of Life he couldn't make out whether the book was a drag, or whether it was the mood he was in. Читал Дёмка "Живую воду" и не мог разобрать, чего у него на душе такая нудь и муть.
Exhaustion and gloom pressed on him more and more heavily. В нём нарастало давление ущерба, тоска.
Did he want someone to talk it over with? Or someone to complain to? Хотелось ему то ли посоветоваться? то ли пожаловаться?
Or just someone to have a heart-to-heart with who might perhaps even show him a little pity? А то просто человечески поговорить, чтоб даже его немножко пожалели.
Of course he had read and heard that pity is a humiliating feeling: whether you pity or are pitied. Конечно, он читал и слышал, что жалость -чувство унижающее: и того унижающее, кто жалеет, и того, кого жалеют.
Even so he wanted someone to pity him. Because throughout his life no one had ever pitied Dyoma. А всё-таки хотелось, чтобы пожалели.
Here in the ward it was interesting listening and talking to people, but he couldn't talk to them in the way he now wanted. Здесь, в палате, было интересно послушать и поговорить, но не о том и не так, как хотелось сейчас.
When you're with men you have to behave like a man. С мужчинами надо держать себя как мужчина.
There were women in the clinic, a lot of them, but Dyoma could not make up his mind to cross the threshold of their large, noisy ward. Женщин в клинике было много, очень много, но Дёма не решился бы переступить порог их большой шумной палаты.
If they had all been healthy women there, it would have been fun to glance in on the way past on the chance of seeing something interesting, but confronted with that great nest of sick women he preferred to turn away from whatever he might see there. Если бы столько было собрано там здоровых женщин - занятно было бы, идя мимо, ненароком туда заглянуть и что-нибудь увидеть. Но перед таким гнездилищем больных женщин он отводил глаза, боясь увидеть что-нибудь.
Their illness was like a screen of prohibition, much stronger than mere shame. Болезнь их была завесой запрета, более сильного, чем простой стыд.
Some of the women he met on the stairs or in the hallways were so depressed, so low-spirited, that they hardly bothered to pull their dressinggowns round them, and he could not avoid seeing their nightdresses round their breasts or below their waists. Некоторые из этих женщин, встречавшиеся Дёме на лестнице и в вестибюлях, были так опущены, подавлены, что плохо запахивали халаты, и ему приходилось видеть их нижние сорочки то на груди, то ниже пояса.
When this happened, though, he felt no joy, only pain. Однако эти случаи вызывали в нём ощущение боли.
This was why he always lowered his eyes when he saw them. И так всегда он опускал глаза перед ними.
It was no easy matter to make friends here. И вовсе не просто было здесь познакомиться.
Aunt Styofa noticed him. She began to ask him questions, and they became friendly. Только тётя Стёфа сама его заметила, стала расспрашивать, и он с ней подружился.
She was a mother and a grandmother already, and had, like all grandmothers, wrinkles and an indulgent smile for human weakness. Тётя Стёфа была уже и мать, и бабушка, и с этими общими чертами бабушек - морщинками и улыбкой, снисходящей к слабостям, только голос мужской.
He and Aunt Styofa used to stand about near the top of the stairs and talk for hours. Становились они с тётей Стёфой где-нибудь около верха лестницы и говорили подолгу.
No one had ever listened to Dyoma so attentively and with such sympathy. It was as though she had no one nearer to her than he. Никто никогда не слушал Дёму с таким участием, будто ей и ближе не было никого, как он.
And, for him, it was easy to tell her things about himself and even about his mother which he would never have revealed to anyone else. И ему легко было рассказывать ей о себе и даже о матери такое, чего бы он не открыл никому.
Dyoma had been two years old when his father was killed in the war. Двух лет был Дёмка, когда убили отца на войне.
Then he had a step-father, not affectionate but just, and quite possible to live with. His mother became -he had never spoken the word in front of Styofa although he himself had long been certain of it - a whore. Потом был отчим, хоть не ласковый, однако справедливый, с ним вполне можно было бы жить, но мать - тёте Стёфе он этого слова не выговаривал, а для себя давно и твёрдо заключил - скурвилась.
His step-father left her - quite rightly. Отчим бросил её и правильно сделал.
After that his mother used to bring men to their one room. They always used to drink, and they tried to make Dyoma drink too, but he wouldn't take it. And then the men stayed with her: some till midnight, others till morning. С тех пор мать приводила мужиков в единственную с Дёмой комнату, тут они выпивали обязательно (и Дёме навязывали пить, да он не принимал), и мужики оставались у неё разно: кто до полуночи, кто до утра.
There was no partition in the room, and no darkness because light came in from the street-lamps. И разгородки в комнате не было никакой, и темноты не было, потому что засвечивали с улицы фонари.
And it sickened Dyoma so much that the very thought of it, which his friends found so thrilling, seemed to him like so much pig-swill. И так это Дёмке опостыло, что пойлом свиным казалось ему то, о чём его сверстники думали с задрогом.
And so it went on during the fifth and sixth classes. When he reached the seventh class, however, Dyoma went to live with the school watchman, an old man, and the school gave him two meals a day. Прошёл так пятый класс и шестой, а в седьмом Дёмка ушёл жить к школьному сторожу, старику. Два раза в день школа кормила Дёмку.
His mother didn't even try to get him back. She was glad to wash her hands of him. Мать и не старалась его вернуть - сдыхалась и рада была.
Dyoma spoke angrily about his mother, he couldn't speak calmly. Дёма говорил о матери зло, не мог спокойно.
Aunt Styofa listened to him, shook her head, and said strangely when she'd heard him out: Тётя Стёфа выслушивала, головой кивала, а заключала странно:
' It takes all sorts to make a world. - На белом свете все живут.
We're all in the world together!' Белый свет всем один.
Last year Dyoma had moved into a factory housing estate.. There was a night school there and they gave him a place in a hostel. С прошлого года Дёма переехал в заводской посёлок, где была вечерняя школа, ему дали общежитие.
He worked as a lathe-operator's apprentice, and later they made him a second-grade operator. Работал Дёма учеником токаря, потом получил второй разряд.
He wasn't very good at the job, but as he wanted to be different from his devil-maycare mother, he didn't drink or yell rowdy songs. Instead he studied. Не очень хорошо у него работа шла, но наперекор материному шалопутству он водки не пил, песен не орал, а занимался.
He did well in the eighth class and finished the first half of the ninth. Хорошо кончил восьмой класс и одно полугодие девятого.
Besides that there was only football. Sometimes he used to run about playing football with the boys. И только в футбол - в футбол он изредка бегал с ребятами.
And fate punished him for this, the one little pleasure he enjoyed: in a scramble for the ball someone accidentally hacked him on the shin with his boot. Dyoma didn't even think about it at the time. He limped for a bit and then the pain was gone. И за это одно маленькое удовольствие судьба его наказала: кто-то в суматохе с мячом не нарочно стукнул Дёмку бутсой по голени, Дёмка и внимания не придал, похромал, потом прошло.
But in the autumn his leg started to ache more and more. It was a long time before he went to the doctor with it. They gave him warm compresses for it but it got worse. They sent him along the usual medical obstacle course, first to the provincial centre and now here. А осенью нога разбаливалась и разбаливалась, он ещё долго не показывал врачам, потом ногу грели, стало хуже, послали по врачебной эстафете, в областной город и потом сюда.
'Why is it,' Dyoma would ask Aunt Styofa, 'that there's such rank injustice in fortune itself? И почему же, спрашивал теперь Дёмка тётю Стёфу, почему такая несправедливость и в самой судьбе?
There are people whose lives run smooth as silk from beginning to end, I know there are, while others' are a complete muck-up. Ведь есть же люди, которым так и выстилает гладенько всю жизнь, а другим - все перекромсано.
And they say a man's life depends on himself. И говорят - от человека самого зависит его судьба.
It doesn't depend on him a bit.' Ничего не от него.
'It depends on God,' said Aunt Styofa soothingly. - От Бога зависит, - знала тётя Стёфа.
' God sees everything. - Богу всё видно.
You should submit to him, Dyomusha.' Надо покориться, Дёмушка.
'Well, if it's from God it's even worse. If he can see everything, why does he load it all on one person? - Так тем более, если от Бога, если ему всё видно -зачем же тогда на одного валить?
I think he ought to try and spread it about a bit...' Ведь надо ж распределять как-то...
But there were no two ways about it - he had to submit. Но что покориться надо - против этого спорить не приходилось.
What else was there for him to do? А если не покориться - так что другое делать?
Aunt Styofa lived locally. Her daughters, sons and daughters-in-law often used to come and visit her and bring her things to eat. Тётя Стёфа была здешняя, её дочери, сыновья и невестки часто приходили проведать её и передать гостинца.
She didn't keep them for long. She shared them with her neighbours and the orderlies. She would call Dyoma out of his ward and slip an egg or a pasty into his hand. Гостинцы эти у тёти Стёфы не задерживались, она угощала соседок и санитарок, а вызвав Дёму из палаты, и ему совала яичко или пирожок.
Dyoma's appetite was never satisfied. All his life he had never had enough to eat. Дёма был всегда не сыт, он недоедал всю жизнь.
His constant, anxious thoughts of food had made his hunger seem greater than it really was. Из-за постоянных настороженных мыслей о еде голод казался ему больше, чем был на самом деле.
Still, he felt embarrassed at taking so much from Aunt Styofa. If he accepted the egg, he would try to refuse the pasty. Но всё же обирать тётю Стёфу он стеснялся, и если яичко брал, то пирожок пытался отвергнуть.
'Take it, take it!' she would say, waving it athim. - Бери, бери! - махала она.
' It's got meat in it. - Пирожок-то с мясом.
You can eat it now, while it's still Meat Week.' Пота и есть его, пока мясоед.
'Why, can't I eat it afterwards?' - А что, потом не будет?
'Course you can't. Don't you know that?' - Конечно, неужли не знаешь?
'So what comes after Meat Week?' - И что ж после мясоеда?
'Shrovetide, of course.' - Масленица, что!
'That's even better, Aunt Styofa. -Так ещё лучше, тётя Стёфа!
Shrovetide's even better.' Масленица-то ещё лучше?!
'Better in some ways, worse in others. But nomeat!' - Каждое своим хорошо. Лучше, хуже - а мяса нельзя.
'Well, Shrovetide doesn't end then, does it?' - Ну, а масленица-то хоть не кончится?
'What do you mean, "doesn't end"? - Как не кончится!
It's gone in a week.' В неделю пролетит.
'So what do we do next?' asked Dyoma cheerfully, as he gobbled up the fragrant home-made pasty, the like of which had never been baked in his home. - И что ж потом будем делать? - весело спрашивал Дёма, уже уминая домашний пахучий пирожок, каких в его доме никогда не пекли.
'Good heavens, doesn't anybody grow up Christian these days? No one knows anything. - Вот нехристи растут, ничего не знают.
After that comes the Great Fast.' А потом - великий пост.
'But what's that for - the Great Fast? - А зачем он сдался, великий пост?
Why a fast - and why a great fast?' Пост, да ещё великий!
'Because, Dyomusha, if you stuff your belly full it will pull you right down to the ground. - А потому, Дёмуша, что брюхо натолочишь -сильно к земле клонит.
You can't go on stuffing like that, you have to have a break sometimes.' Не всегда так, просветы тоже нужны.
'What's a break for?' Dyoma couldn't understand. - На кой они, просветы?
He'd never known anything else but breaks. - Дёма одни только просветы и знал.
'Breaks are to clear your head. - На то и просветы, чтобы просветляться.
You feel fresher on an empty stomach, haven't you noticed?' Натощак-то свежей, не замечал разве?
'No, Aunt Styofa, I haven't.' - Нет, тётя Стёфа, никогда не замечал.
Ever since he had been in the first class, before he could read or write, Dyoma had been taught, knew for certain and fully understood that religion is a drug, a three-times reactionary dogma, of benefit only to swindlers. С самого первого класса, ещё и читать-писать не умел, а уже научен был Дёма, и знал твёрдо и понимал ясно, что религия есть дурман, трижды реакционное учение, выгодное только мошенникам.
Because of it the working people in some places had been unable to free themselves from exploitation. Из-за религии кое-где трудящиеся и не могут ещё освободиться от эксплуатации.
But as soon as they got rid of religion they would take up arms and free themselves. А как с религией рассчитаются - так и оружие в руки, так и свобода.
And Aunt Styofa with her funny calendar, with the word 'God' always on her lips, with her carefree smile even in that gloomy clinic, and her pasty, was obviously a thoroughly reactionary figure. И сама тётя Стёфа с её смешным календарём, с её Богом на каждом слове, с её незаботной улыбкой даже в этой мрачной клинике и вот с этим пирожком была фигурой как бы не реакционной.
Nevertheless on Saturday after lunch, when the doctors had gone and each patient was left alone with his thoughts, when the cloudy day still lent a little touch of light to the wards, while on the landings and in the corridors the lamps were already on, Dyoma would walk about, limping and searching everywhere for none other than the reactionary Aunt Styofa, who could give him no sensible advice except to submit. И тем не менее сейчас, в субботу после обеда, когда разошлись врачи, оставив каждому больному свою думку, когда хмурый денёк ещё давал кой-какой свет в палаты, а в вестибюлях и коридорах уже горели лампы, Дёма ходил, прихрамывая, и всюду искал именно тётю Стёфу, которая и посоветовать-то ему ничего дельно не могла, кроме как смириться.
He was afraid they'd take it away, amputate it. А как бы не отняли. Как бы не отрезали.
He'd have to give it up. Как бы не пришлось отдать.
To give it up, not to give it up. Отдать? - не отдать?
To give it up, not to give it up... Отдать? - не отдать?..
With the gnawing pain he felt, perhaps to give it up would be easier. Хотя от этой грызучей боли, пожалуй, и отдать легче.
But Aunt Styofa was in none of her usualplaces. Но тёти Стёфы нигде на обычных местах не было.
So he went down to the lower corridor, where it broadened out into the little hallway that was regarded as the clinic's 'red corner' [Footnote: Most Soviet institutions possess a 'red corner' - a room with magazines and communist literature. (Translators' note)], (the ground-floor duty nurse's table stood there with her medicine cupboard), and then he saw a girl, almost a child, wearing the same kind of faded grey dressing-gown. But she was like a film star: yellow hair, the sort you never saw anywhere, with something light and rustling built up from it. Зато в нижнем коридоре, где он расширялся, образуя маленький вестибюльчик, который считался в клинике красным уголком, хотя там же стоял и стол нижней дежурной медсестры и её шкаф с медикаментами, Дёма увидел девушку, даже девчёнку - в таком же застиранном сером халате, а сама - как из кинофильма: с жёлтыми волосами, каких не бывает, и ещё из этих волос было что-то состроено лёгкое шевелящееся.
Dyoma had glimpsed her for the first time the day before and her hair, yellow like a bed of flowers, had made him blink. Дёма ещё вчера её видел мельком первый раз, и от этой жёлтой клумбы волос даже моргнул.
She seemed so beautiful that he had not dared to let his eyes rest on her. He had turned them away and walked past. Девушка показалась ему такой красивой, что задержаться на ней взглядом он не посмел - отвёл и прошёл.
Although there was no one closer to him in age in the whole clinic (except for Surhan, the boy whose leg had been amputated) he knew that girls like that were beyond his reach. Хотя по возрасту изо всей клиники она была ему ближе всех (ещё - Сурхан с отрезанной ногой), -но такие девушки вообще были ему недостижимы.
This morning he caught sight of her again, from behind. А сегодня утром он её ещё разок видел в спину.
Even in her hospital dressing-gown she had a waist like a wasp, you could recognize her at once. Даже в больничном халате она была как осочка, сразу узнаешь.
And her little sheaf of yellow hair quivered. И подрагивал снопик жёлтых волос.
Dyoma had certainly not been looking for her. He knew he'd never be able to make up his mind to approach her. He knew that his mouth would stick like paste and he'd bellow something unintelligible and stupid. Наверняка Дёма её сейчас не искал, потому что не мог бы решиться с ней знакомиться: он знал, что рот ему свяжет как тестом, будет мычать что-нибудь неразборчивое и глупое.
But he saw her and his heart missed a beat. Но он увидел её - и в груди ёкнуло.
Trying not to limp, trying to walk as evenly as possible, he made his way to the 'red corner', where he began to flip through the pile of the local Pravda already thinned out by patients for packing and other uses. И стараясь не хромать, стараясь ровней пройти, он свернул в красный уголок и стал перелистывать подшивку республиканской "Правды", прореженную больными на обёртку и другие нужды.
Half the table, which was covered by a red cloth, was taken up by a bronze bust of Stalin with larger than life-size head and shoulders. Половину того стола, застеленного кумачом, занимал бронзированный бюст Сталина - крупней головой и плечами, чем обычный человек.
Opposite, at the corner of the table, stood an orderly, also heavily built and with a large mouth. She seemed to make a pair with Stalin. А рядом со Сталиным стояла нянечка, тоже дородная, широкогубая.
It was Saturday and she did not expect any rush, so she had spread out a newspaper on the table in front of her and poured some sunflower seeds on to it. She was shelling them with relish, spitting out the husks on to the newspaper without any help from her hands. По-субботнему не ожидая себе никакой гонки, она перед собой на столе расстелила газету, высыпала туда семячек и сочно лускала их на ту же газету, сплёвывая без помощи рук.
She'd probably only come in for a minute but been unable to tear herself away from the sunflower seeds. Она, может, и подошла-то на минутку, но никак не могла отстать от семячек.
A loudspeaker on the wall was hoarsely blaring dance music. Репродуктор со стены хрипленько давал танцевальную музыку.
At a small table two patients were sitting playing draughts. Ещё за столиком двое больных играли в шашки.
The girl Dyoma was watching out of the corner of his eye was sitting on a chair by the wall, doing nothing, just sitting straight-backed holding together the neck of her dressinggown. They never had any hooks unless the women sewed them on themselves. А девушка, как Дёма видел уголком глаза, сидела на стуле у стенки просто так, ничего не делая, но сидела пряменькая, и одной рукой стягивала халат у шеи, где никогда не бывало застёжек, если женщины сами не пришивали.
She sat there, a delicate yellow-haired angel, untouchable, who looked as though she might melt and vanish. Сидел желтоволосый тающий ангел, руками нельзя прикоснуться.
But how good it would be to talk to her about something... even about his bad leg. А как славно было бы потолковать о чем-нибудь!.. Да и о ноге.
Dyoma was angry with himself. He kept turning the pages of the newspaper. Сам на себя сердясь, Дёмка просматривал газеты.
He suddenly realized that when he had had his hair cut he had not asked them to leave the fringe on his forehead. Not wanting to waste time, he'd let them clip his head all over with the clippers. Ещё спохватился он сейчас, что бережа время, никакого не делал зачёса на лбу, просто стригся под машинку сплошь.
Now she must think he looked like an idiot. И теперь выглядел перед ней как болван.
Then suddenly the angel spoke. И вдруг ангел сам сказал:
'Why are you so shy? - Что ты робкий такой?
This is the second day you've been around. You haven't come up to me.' Второй день ходишь - не подойдёшь.
Dyoma jumped. Дёма вздрогнул, окинулся.
He looked round. Well, who else could she be talking to? Да! - кому ж ещё?
Yes, she must be, she was talking to him. Это ему говорили!
The tuft or plume on her head trembled like the spikes of a flower. Хохолок или султанчик, как на цветке, качался на голове.
'What's the matter? Are you the scared type? -Ты что - пуганый, да?
Go on, get a chair, pull it up, let's get to know each other.' Бери стул, волоки сюда, познакомимся.
'I'm... not scared.' -Я - не пуганый.
But something broke in his voice and stopped it ringing out in the normal way. - Но в голосе подвернулось что-то и помешало ему сказать звонко.
'Then get a chair. Park it next to me.' - Ну так тащи, мостись.
Dyoma took the chair. Making an extra effort not to limp, he carried it with one hand and put it next to her by the wall. Он взял стул и, вдвое стараясь не хромать, понёс его к ней в одной руке, поставил у стенки рядом.
He gave her his hand. И руку протянул:
'Dyoma.' - Дёма.
'Asya.' She put her soft palm into his and then drew it away. - Ася, - вложила та свою мягонькую и вынула.
He sat down, and it struck him as funny: there they were sitting next to each other like bride and groom. Он сел, и оказалось совсем смешно - ровно рядышком сидят, как жених и невеста.
He couldn't even see her properly. Да и смотреть на неё плохо.
He got up and moved the chair into an easier position. Приподнялся, переставил стул вольней.
'Why do you sit here not doing anything?' Dyoma asked. - Ты что ж сидишь, ничего не делаешь? - спросил Дёма.
'Why should I do anything? - А зачем делать?
Anyway I am doing something.' Я делаю.
'What are you doing?' - А что ты делаешь?
'I'm listening to music. - Музыку слушаю.
I'm dancing in the mind. Танцую мысленно.
Can't you?' А ты, небось, не умеешь?
'In the mind?' - Мысленно?
'All right then, on the feet?' - Да хоть ногами!
Dyoma sucked his teeth, which meant 'no'. Дёмка чмокнул отрицательно.
'I saw you were rather green. - Я сразу вижу, не протёртый.
We could have a turn round the floor now.' Asya looked around. 'Only there's nowhere to do it, and what kind of a dance is this anyway? Мы б с тобой тут покрутились, - огляделась Ася, -да негде. Да и что это за танцы?
So I just listen; silence always gets me down.' Просто так слушаю, потому что молчание меня всегда угнетает.
'Which is a good dance?' Dyoma was enjoying this conversation. - А какие танцы хорошие? - с удовольствием разговаривал Дёмка.
' The tango?' - Танго?
Asya sighed. Ася вздохнула:
'The tango! That's what our grandmothers used to dance. - Какое танго, это бабушки танцевали!
The thing today is rock 'n' roll. Настоящий танец сейчас рок-н-ролл.
We don't dance it here yet, but in Moscow they do. Only professionals, of course.' У нас его ещё не танцуют. В Москве, и то мастера.
Dyoma did not really take in all she was saying. It was nice just to talk to her and to be allowed to look straight at her. Дёма не все слова её улавливал, а просто приятно было разговаривать и прямо на неё иметь право смотреть.
She had strange eyes with a touch of green. Глаза у неё были странные - с призеленью.
But you can't paint eyes, they stay the way they are. Но ведь глаза не покрасишь, какие есть.
Even so they were pretty. А всё равно приятные.
'That really is a dance!' Asya clicked herfingers. -Тот ещё танец! - прищёлкнула Ася.
'Only I can't give you a demonstration. I've never seen it. - Только точно не могу показать, сама не видела.
How do you spend your time, then? А как же ты время проводишь?
Do you sing songs?' Песни поёшь?
'No, I can't sing.' - Да не. Песен не пою.
'Why not? We always sing when silence gets us down. - Отчего, мы - поём. Когда молчание угнетает.
So what do you do? Что ж ты делаешь?
Do you play the accordion?' На аккордеоне?
'No-o,' said Dyoma, covered with shame. - Не... - застыживался Дёмка.
He wasn't much compared to her, was he? Никуда он против неё не годился.
He couldn't just blurt out to her that his passion was for social problems. Не мог же он ей так прямо ляпнуть, что его разжигает общественная жизнь!..
Asya was quite at a loss. What a funny type, she thought. Ася просто-таки недоумевала: вот интересный попался тип!
'Are you an athlete, then? - Ты, может, в атлетике работаешь?
I'm not bad at the pentathlon myself, by the way. Я, между прочим, в пятиборьи неплохо работаю.
I can do a hundred and forty centimetres and I can do thirteen point two seconds...' Я сто сорок сантиметров делаю и тринадцать две десятых делаю.
'No-o, I'm not.' Dyoma realized bitterly how worthless he must seem to her. - Я - не... - Горько было Дёмке сознавать, какой он перед ней ничтожный.
Some people could fix up their lives so easily. Вот умеют же люди создавать себе развязную жизнь!
Dyoma would never be able to. He played a little football... А Дёмка никогда не сумеет... - В футбол немножко...
And where had it got him? И то доигрался.
'You do at least smoke? - Ну, хоть куришь?
And drink?' Asya asked, still hoping. Пьёшь? - ещё с надеждой спрашивала Ася.
' Or is it only beer?' - Или пиво одно?
'Beer...' sighed Dyoma. (He had never tasted beer in his life, but he couldn't let himself be completely disgraced.) - Пиво, - вздохнул Дёмка. (Он и пива в рот не брал, но нельзя ж было до конца позориться.)
'Oh,' groaned Asya, as though someone had knocked all the breath out of her. - О-о-ох! - простонала Ася, будто ей в подвздошье ударили.
'What a lot of mummy's darlings you all are! - Какие вы все ещё, ядрёна палка, маменькины сынки!
No sporting spirit. Никакой спортивной чести!
The people at school are like you. Вот и в школе у нас такие.
Last September they moved us to a boys' school, [Footnote: In September 1954 coeducation was reintroduced in Russia. (Translators' note)] but the headmaster kept on just a few teachers' pets and bookworms and miserable types. Нас в сентябре в мужскую перевели - так директор себе одних прибитых оставил да отличников.
All the decent boys he stuck in the girls' school.' А всех лучших ребят в женскую спихнул.
She did not mean to humiliate him, in fact she was sorry for him, but all the same he was hurt that she should think him a 'miserable type'. Она не унизить его хотела, а жалела, но все ж он за прибитых обиделся.
'Which class are you in?' he asked. -А ты в каком классе? - спросил он.
'The tenth.' - В десятом.
'So who lets you do your hair like that?' - И кто ж вам такие причёски разрешает?
'Who lets us? -Где разрешают!
They fight us! and we fight them!' Бо-о-орются!.. Ну, и мы боремся!
It was open-hearted, the way she spoke. Нет, она простодушно говорила.
But let her tease him, let her even pummel him, the only thing that mattered was that they were talking. Да хоть бы зубоскалила, хоть бы она Дёмку кулаками колоти, а хорошо, что разговорились.
The dance music stopped and the announcer began to speak of the people's struggle against the shameful Paris Treaties, which were dangerous for France because they put her at the mercy of Germany, and intolerable for Germany because they put her at the mercy of France. Танцевальная музыка кончилась, и стал диктор выступать о борьбе народов против позорных парижских соглашений, опасных для Франции тем, что отдавали её во власть Г ермании, но и для Германии невыносимых тем, что отдавали её во власть Франции.
'So what do you do?' Asya was still trying to find out. - А что ты вообще делаешь? - допытывалась Ася своё.
'I'm a turner,' Dyoma said casually but withdignity. - Вообще - токарем работаю, - небрежно-достойно сказал Дёмка.
Even the turner did not impress Asya. Но и токарь не поразил Асю.
'How much do you earn?' - А сколько получаешь?
Dyoma was very proud of his pay, for it was his own and the first he had ever earned. Дёмка очень уважал свою зарплату, потому что она была кровная и первая.
But now he felt he couldn't let on how much. Но сейчас почувствовал, что - не выговорит, сколько.
'Oh, it's nothing. Nothing at all,' he forced himself to say. - Да чепуху, конечно, - выдавил он.
'It's a complete waste of time,' declared Asya quite categorically. - Это всё ерунда! - заявила Ася с твёрдым знанием.
' You'd do much better to become a sportsman. - Ты бы спортсменом лучше стал!
You've got what it takes.' Данные у тебя есть.
'But you have to know how...' - Это уметь надо...
'What do you have to know? - Чего уметь?!
Anyone can be a sportsman. Да каждый может стать спортсменом!
You've only got to train a lot. Только тренироваться много!
And it pays! You travel for nothing. You get thirty roubles a day for food, and free hotels, and bonuses on top! А спорт как высоко оплачивается! - везут бесплатно, кормят на тридцать рублей в день, гостиницы! А ещё премии!
And think of the places you see!' А сколько городов повидаешь!
'Where have you been?' - Ну, ты где была?
'I've been to Leningrad, Voronezh...' - В Ленинграде была, в Воронеже...
'Did you like Leningrad?' - Ленинград понравился?
'You bet! - Ой, что ты!
The shops in the Passage and the Gostiny Dvor! Пассаж! Гостиный двор!
They've got separate shops for everything: shops for stockings, shops for handbags...' А специализированные - по чулкам отдельно! по сумочкам отдельно!..
Dyoma could not imagine such things and he envied her. Ничего этого Дёмка не представлял, и стало ему завидно.
Perhaps it was true, perhaps the things this little girl was talking about so freely were the good things of life, and everything he depended on was musty and provincial. Потому что, правда, может быть все именно и было хорошо, о чём так смело судила эта девчёнка, а захолустно было - во что так упирался он.
The orderly was still standing by the table like a statue, spitting out husks without so much as bending her head. Нянечка, как монумент, всё так же стояла над столом, рядом со Сталиным, и сплёвывала семячки на газету не наклоняясь.
'You're a sportswoman, but you're here?' - Как же ты - спортсменка, а сюда попала?
He would not have dared ask what part of her body actually hurt. Он не решился бы спросить, где именно у неё болит.
The question might have been embarrassing. Это могло быть стыдно.
'I'm only here for three days' examination.' Asya waved her hand. - Да я - на три дня, только на исследование, -отмахнулась Ася.
The collar of her dressing-gown kept falling open, and she had to keep holding it together or adjusting it with one hand. Одной рукой ей приходилось постоянно придерживать или поправлять расходившийся ворот.
'This stupid dressing-gown they make you wear here. I'm ashamed to put it on. - Халат напялили черт-те какой, стыдно надеть!
A week here's enough to make you go crazy. And what have they picked you up for?' Тут если неделю лежать - так с ума сойдёшь... Ну, а ты за что попал?
'Me?' -Я?..
Dyoma sucked his teeth. - Дёмка чмокнул.
He wanted to tell her about his leg, but he wanted to do it sensibly. Her lightning attack threw him oft balance. О ноге-то он и хотел поговорить, да рассудительно, а наскок его смущал.
' It's my leg.' - У меня - на ноге...
Up to then the words 'It's my leg' had been full of deep and bitter meaning for him, but, faced with Asya's lightness of heart he was beginning to doubt whether it was really so grave. До сих пор "у меня - на ноге" были для него слова с большим и горьким значением. Но при Асиной лёгкости он уж начал сомневаться, так ли уж все это весит.
He spoke of his leg almost as he had of his pay, with embarrassment. Уже и о ноге он сказал почти как о зарплате, стесняясь.
'What do they say about it?' - И что говорят?
'Well, they don't really say anything, but they want to... to cut it off.' - Да вот видишь... Говорить - не говорят... А хотят- отрезать...
His face darkened as he said these words and he looked at Asya's bright face. Сказал - и с отемнённым лицом смотрел на светлое Асино.
'Nonsense!' - Да ты что!!
Asya slapped him on the back like an old friend. - Ася хлопнула его по плечу, как старого товарища.
' Cut off your leg? - Как это - ногу отрезать?
They must be mad. Да они с ума сошли?
It's just that they don't want to treat it. Лечить не хотят!
Don't let them do it. Ни за что не давайся!
It's better to die than live without a leg. Лучше умереть, чем без ноги жить, что ты?
What sort of life is it for a cripple, do you think? Какая жизнь у калеки, что ты!
Life is for happiness.' Жизнь дана для счастья!
Yes, of course. She was right again. Да, конечно, она опять была права!
What kind of life was it on crutches? Какая жизнь с костылём?
He would be sitting next to her now, but where would he put the crutches? Вот сейчас бы он сидел рядом с ней - а где б костыль держал?
Where would he put the stump? А как бы - культю?..
He wouldn't even be able to bring up a chair by himself, she'd have to bring one for him. Да он и стула бы сам не поднёс, это б она ему подносила.
No, without legs it wouldn't be any sort of a life. Нет, без ноги - не жизнь.
Life was for happiness. Жизнь дана для счастья.
'Have you been here long?' - И давно ты здесь?
'How long?' - Да уж сколько?
Dyoma thought to himself. - Дёма соображал.
' Three weeks.' - Недели три.
'How awful!' - Ужас какой!
Asya shook her shoulders. - Ася перевела плечами.
' How boring! - Вот скучища!
No radio, no accordion! Ни радио, ни аккордеона!
And I can imagine the sort of talk there is in the ward!' И что там за разговорчики в палате, воображаю!
Again Dyoma did not want to admit he'd spent whole days reading books and studying. И опять не захотелось Дёмке признаться, что он целыми днями занимается, учится.
All his values were tottering under the breeze of Asya's words; they seemed exaggerated, cardboard even. Все его ценности не выстаивали против быстрого воздуха из Асиных губ, казались сейчас преувеличенными и даже картонными.
He grinned, although inside he was not grinning at all, and went on, Усмехнувшись (а про себя он над этим ничуть не усмехался), Дёмка сказал:
'Well, for instance, we were discussing what men live by.' - Вот обсуждали, например - чем люди живы?
'What do you mean?' - Как это?
'Well, why they live, that sort of thing.' - Ну, - зачем живут, что ли?
'Pah!' -Хо!
Asya had an answer for everything. - У Аси на всё был ответ.
'We had an essay about that at school: "What does man live for?" They gave us study material full of cotton-growers, milkmaids, Civil War heroes. "What is your attitude to the brave deed of Pavel Korchagin?" "What is your attitude to the heroism of Matrosov?"' [Footnote: Korchagin is a character from Nikolai Ostrovski's How the Steel was Tempered. Matrosov was a hero of World War II who threw himself on a German machine-gun, covering it with his body. (Translators' note)] - Нам тоже такое сочинение давали: "для чего живёт человек?" И план даёт: о хлопкоробах, о доярках, о героях гражданской войны, подвиг Павла Корчагина и как ты к нему относишься, подвиг Матросова и как ты к нему относишься...
'What is your attitude?' - А как относишься?
'Well what? - Ну - как?
Should we do what they did? Значит: повторил бы сам или нет.
The teachers said we should. Обязательно требует.
So we all wrote that we would. Why spoil things just before the exams? Мы пишем все - повторил бы, зачем портить отношения перед экзаменами?
But Sashka Gromov said, "Do I have to write all that? Can't I write what I really think?" А Сашка Громов спрашивает: а можно я напишу всё не так, а как я думаю?
Our teacher said, "I'll give you what you really think. Я тебе дам, говорит, "как я думаю"!
You'll get the worst mark you've ever known." Я тебе такой кол закачу!..
And one girl wrote - you should have been there, "I don't know yet whether I love my country or not." Одна девчёнка написала, вот потеха: "Я ещё не знаю, люблю ли я свою родину, или нет".
Our teacher quacked like a duck: "What a frightful idea! Та как заквакает: "Это - страшная мысль!
How dare you not love your country?" "Perhaps I do love it, but I don't know. Как ты можешь не любить?" "Да наверно и люблю, но не знаю.
I must find out for myself." "What is there to find out? Проверить надо". - "Нечего и проверять!
You ought to drink in love for your country with your mother's milk. Ты с молоком матери должна была всосать и любовь к Родине!
Write it all out again by the next lesson!" We call her "Toad". К следующему уроку всё заново перепиши!" Вообще, мы её Жабой зовём.
She comes to class and never smiles. Входит в класс - никогда не улыбнётся.
Everyone knows why. She's an old maid. She hasn't made much of her private life, so she takes it out on us. Ну, да понятно: старая дева, личная жизнь не удалась, на нас вымещает.
Most of all she hates the pretty girls.' Особенно не любит хорошеньких.
Asya was throwing the words out casually. She reckoned she knew all right what a pretty face was worth. Ася обронила это, уверенно зная, какая мордочка чего стоит.
It was obvious she hadn't been through the disease at all; the pain, the suffering, the loss of appetite and sleep. She hadn't yet lost her freshness or the colour in her cheeks. She'd just popped in from one of her gymnasiums or dance-floors for a threeday examination. Она, видно, не прошла никакой стадии болезни, болей, вымучивания, потери аппетита и сна, она ещё не потеряла свежести, румянца, она просто прибежала из своих спортивных залов, со своих танцевальных площадок на три дня на исследование.
'But there are some good teachers, aren't there?' Dyoma asked, only because he did not want her to fall silent, because he wanted her to keep talking while he sat and looked at her. - А хорошие преподаватели - есть? - спросил Дёмка, чтоб только она не замолкала, говорила что-нибудь, а ему на неё посматривать.
'No, not one. - Не, нету!
They're a lot of puffed-up turkeys. Индюки надутые!
Anyway, school... who wants to talk about school?' Да вообще - школа!.. говорить не хочется!
Her cheerful healthiness broke over Dyoma. Её весёлое здоровье перехлёстывалось и к Дёмке.
He sat there grateful to her for her chattering, no longer inhibited, relaxed. Он сидел, благодарный ей за болтовню, уже совсем не стеснённый, разнятый.
He did not want to argue with her, he wanted to agree with everything she said in spite of his own beliefs. He'd have felt easier and more at peace with his leg too if it had stopped gnawing at him and reminding him he had done it an injury and that it was about to get its own back on him. Would it be half-way up the shin? Or up to the knee? Or half the thigh? Ему ни в чём не хотелось с ней спорить, во всём хотелось соглашаться, вопреки своим убеждениям: и что жизнь - для счастья, и что ноги - не отдавать. Если б нога не грызла и не напоминала, что он увязил её и ещё сколько вытащит - полголени? по колено? или полбедра?
Because of his leg the question 'What do men live by?' remained one of the most important things in his life. А из-за ноги и вопрос "чем люди живы?" оставался для него из главных.
So he asked her, И он спросил:
'No, but seriously, what do you think? - Ну, а правда, как ты думаешь?
What... what do people live for?' Для чего... человек живёт?
Oh yes, this little girl understood a thing ortwo. Нет, этой девчёнке всё было ясно!
She turned her greenish eyes towards Dyoma, as if not quite sure whether he was playing a joke on her or being serious. Она посмотрела на Дёмку зеленоватыми глазами, как бы не веря, что это он не разыгрывает, это он серьёзно спрашивает.
'" What for? - Как для чего?
"What do you mean? For love, of course.' Для любви, конечно!
For love! Tolstoy had said 'For love' too, but in what sense? Для любви!.. "Для любви" и Толстой говорил, да в каком смысле?
And the girl's teacher had made them write 'For love' too, but in what sense? И учительница вон от них требовала "для любви" - да в каком смысле?
After all Dyoma was used to getting things precise in his mind, to working them out for himself. Дёмка всё-таки привык до точности доходить и своей головой обрабатывать.
'But...' he began hoarsely. (It was simple enough, perhaps, but rather embarrassing to say.) 'After all, love is... love isn't the whole of your life. -Но ведь... - с захрипом сказал он (просто-то стало просто, а выговорить всё же неудобно), -любовь - это ж... Это ж не вся жизнь.
It only happens... sometimes. Это ж... иногда.
From a certain age, and up to a certain age..." С какого-то возраста. И до какого-то...
' What age? -А с какого?
From what age?' Asya interrogated him angrily as though he had offended her. А с какого? - сердито допрашивала Ася, будто он её оскорбил.
' It's best at our age. When else? - В нашем возрасте вся и сладость, а когда ж ещё?
What is there in life except love?' А что в жизни ещё есть, кроме любви?
Sitting there with her little raised eyebrows, she seemed so certain, it wasn't possible to object. Dyoma didn't object. В поднятых бровках так была она уверена, что ничего возразить нельзя - Дёмка ничего и не возражал.
He just wanted to listen to her, not to argue. Да ему послушать-то надо было, а не возражать.
She turned towards him and leant forward, and, without stretching out either of her arms, it was as if she was stretching them across the ruins of all the walls in the world. Она довернулась к нему, наклонилась и, ни одной руки не протянув, будто обе протягивала через развалины всех стен на земле:
'It is ours for ever. And it is today. - Это - наше всегда! и это - сегодня!
Don't listen to them wagging their tongues about whether this'll happen or that'll happen. А кто что языками мелет - этого не наслушаешься, то ли будет, то ли нет.
It's love! That's all!' Любовь!! - и всё!!
She was so frank with him, it was as if they'd spent a hundred evenings talking, talking and talking. And if it hadn't been for the orderly with her sunflower seeds, the nurse, the two draughts-players, the patients shuffling along the corridors, she really might have been ready, there and then, in that little corner, at the finest age of their lives, to help him understand what men live by. Она с ним до того была проста, будто они уже сто вечеров толковали, толковали, толковали... И кажется, если б не было тут этой санитарки с семячками, медсестры, двух шашистов да шаркающих по коридору больных, - то хоть сейчас, тут, в этом закоулке, в их самом лучшем возрасте она готова была помочь ему понять, чем люди живы.
His leg had gnawed at him constantly, even in his sleep, even a second ago, but he had forgotten it now, it was as if it didn't exist. И постоянно, даже во сне грызущая, только что грызшая Дёмкина нога забылась, и не было у него больной ноги.
He looked at the open collar of Asya's dressinggown and his lips parted a little. Дёмка смотрел в распахнувшийся Асин ворот, и рот его приоткрылся.
What had repelled him so much when his mother did it, now for the first time struck him as innocent before the whole world, unstained, capable of outweighing all the evil on earth. То, что вызывало такое отвращение, когда делала мать, - в первый раз представилось ему ни перед кем на свете не виноватым, ничем не испачканным - достойным перевесом всего дурного на земле.
'What about you?' Asya half-whispered sympathetically, but ready to burst into laughter. -А ты - что?..- полушёпотом спросила Ася, готовая рассмеяться, но с сочувствием.
' Haven't you ever...? - А ты до сих пор не..?
You silly, haven't you ever...?' Лопушок, ты ещё не..?
A red-hot wave struck Dyoma, in the ears, the face and the forehead. It was as if he had been caught stealing. Ударило Дёмку горячим в уши, в лицо, в лоб, будто его захватили на краже.
In twenty minutes this little girl had knocked him clean off all he had held fast to for years. His throat was dry as he asked her, like a man begging for mercy, За двадцать минут этой девчёнкой сбитый со всего, в чём он укреплялся годами, с пересохшим горлом он, как пощаду выпрашивая, спросил:
' What about you...?' - А ты?..
Just as behind her dressing-gown there was nothing but her nightdress, her breasts and her soul, so behind her words there was nothing hidden from him. She saw no reason to hide. Как под халатом была у неё только сорочка, да грудь, да душа, так и под словами она ничего от него не скрывала, она не видела, зачем прятать:
'Oh, me... since the ninth There was one in our eighth class who got pregnant! - Фу, да у нас - половина девчёнок!.. А одна ещё в восьмом забеременела!
And one got caught in a flat; she was... for money, can you imagine? А одну на квартире поймали, где... за деньги, понимаешь?
She had her own savings book. У неё уже своя сберкнижка была!
How did it come out? She left it in her prep book and a teacher found it. А как открылось? - в дневнике забыла, а учительница нашла.
The earlier you start, the more exciting it is.... Да чем раньше, тем интересней!..
Why wait? It's the atomic age!' И чего откладывать? - атомный век!..
11. 11
Cancer of the birch tree Рак берёзы
In spite of everything Saturday evening came as a sort of invisible relief to everyone in the cancer wing, no one quite knew why. Obviously the patients were not released for the weekend from their illness, let alone from thinking about it; but they were freed from talking to the doctors and from most of their treatment, and it was probably this which gladdened some eternally childish part of the human make-up. Всё-таки субботний вечер с его незримым облегчением как-то чувствовался и в палатах ракового корпуса, хотя неизвестно почему: ведь от болезней своих больные не освобождались на воскресенье, ни тем более от размышлений о них. Освобождались они от разговоров с врачами и от главной части лечения - и вот этому-то, очевидно, и рада была какая-то вечно-детская струнка в человеке.
After his conversation with Asya, Dyoma managed to climb the stairs, although the nagging pain in his leg was growing stronger, forcing him to tread more carefully. He entered the ward to find it more than usually lively. Когда после разговора с Асей Дёмка, осторожно ступая на ногу, занывающую все сильней, одолел лестницу и вошёл в свою палату, тут было оживлённо, как никогда.
All those who belonged to the ward were there, Sibgatov too, and there were also some guests from the first floor - new arrivals as well as a few he knew like the old Korean, Ni, who had just been allowed out of the ward. (So long as the radium needles were in his tongue they had kept him under lock and key, like a valuable in a bank vault.) One of the new people was a Russian, quite a presentable man with fair, swept-back hair who had something wrong with his throat. He could only speak in a whisper. As it happened, he was sitting on Dyoma's bed, taking up half of it. Не только свои все и Сибгатов были в сборе, но ещё и гости с первого этажа, среди них знакомые, как старый кореец Ни, отпущенный из радиологической палаты (пока в языке у него стояли радиевые иголки, его держали под замком, как банковую ценность), и совсем новенькие. Один новичок - русский, очень представительный мужчина с высоким серым зачёсом, с поражённым горлом - только шёпотом он говорил, сидел как раз на Дёмкиной койке.
Everyone was listening, even Mursalimov and Egenberdiev, who didn't understand Russian. И все слушали - даже Мурсалимов и Егенбердиев, кто и по-русски не понимал.
Kostoglotov was making a speech. А речь держал Костоглотов.
He was sitting not on his bed but higher up, on his window-sill, emphasizing thereby the importance of the moment. (If any of the strict nurses had been on duty he wouldn't have been allowed to sit there, but Turgun was in charge, a male-nurse whom the patients treated as one of themselves. He rightly judged that such behaviour would hardly turn medical science upside down.) Resting one stockinged foot on the bed, Kostoglotov put the other leg, bent at the knee, across the knee of the first leg like a guitar. Swaying slightly he was discoursing loudly and excitedly for the whole ward to hear: Он сидел не на койке, а выше, на своём подоконнике, и этим тоже выражал значительность момента. (При строгих сёстрах ему б так не дали рассиживаться, но дежурил медбрат Тургун, свойский парень, который правильно понимал, что от этого медицина не перевернётся.) Одну ногу в носке Костоглотов поставил на свою койку, а вторую, согнув в колене, положил на колено первой, как гитару, и, чуть покачиваясь, возбуждённый, громко на всю палату рассуждал:
' There was this philosopher Descartes. - Вот был такой философ Декарт.
He said, "Suspect everything".' Он говорил: все подвергай сомнению!
'But that's nothing to do with our way of life,' Rusanov reminded him, raising a finger in admonition. - Но это не относится к нашей действительности! - напомнил Русанов, поднимая палец.
'No, of course it isn't,' said Kostoglotov, utterly amazed by the objection. 'AH I mean is that we shouldn't behave like rabbits and put our complete trust in doctors. - Нет, конечно, нет, - даже удивился возражению Костоглотов. - Я только хочу сказать, что мы не должны как кролики доверяться врачам.
For instance, I'm reading this book.' He picked up a large, open book from the window-sill. 'Abrikosov and Stryukov, Pathological Anatomy, medical school text-book. Вот пожалуйста, я читаю книгу, - он приподнял с подоконника раскрытую книгу большого формата, - Абрикосов и Струков, Патологическая анатомия, учебник для вузов.
It says here that the link between the development of tumours and the central nervous system has so far been very little studied. И тут говорится, что связь хода опухоли с центральной нервной деятельностью ещё очень слабо изучена.
And this link is an amazing thing! А связь удивительная!
It's written here in so many words.' He found the place. '"It happens rarely, but there are cases of selfinduced healing." Даже прямо написано, - он нашёл строчку, -редко, но бывают случаи самопроизвольного исцеления!
You see how it's worded? Вы чувствуете, как написано?
Not recovery through treatment, but actual healing. Не излечения, а исцеления!
See?' А?
There was a stir throughout the ward. Движение прошло по палате.
It was as though 'self-induced healing' had fluttered out of the great open book like a rainbow-coloured butterfly for everyone to see, and they all held up their forehead and cheeks for its healing touch as it flew past. Как будто из распахнутой большой книги выпорхнуло осязаемой радужной бабочкой самопроизвольное исцеление, и каждый подставлял лоб и щёки, чтоб оно благодетельно коснулось его налёту.
'Self-induced,' said Kostoglotov, laying aside his book. He waved his hands, fingers splayed, keeping his leg in the same guitar-like pose. - Самопроизвольное! - отложив книгу, тряс Костоглотов растопыренными руками, а ногу по-прежнему держал как гитару.
'That means that suddenly for some unexplained reason the tumour starts off in the opposite direction! - Это значит вот вдруг по необъяснимой причине опухоль трогается в обратном направлении!
It gets smaller, resolves and finally disappears! Она уменьшается, рассасывается и наконец её нет!
See?' А?
They were all silent, gaping at the fairy-tale. Все молчали, рты приоткрывши сказке.
That a tumour, one's own tumour, the destructive tumour which had mangled one's whole life, should suddenly drain away, dry up and die by itself? Чтобы опухоль, его опухоль, вот эта губительная, всю его жизнь перековеркавшая опухоль - и вдруг бы сама изошла, истекла, иссякла, кончилась?..
They were all silent, still holding their faces up to the butterfly. It was only the gloomy Podduyev who made his bed creak and, with a hopeless and obstinate expression on his face, croaked out, Все молчали, подставляя бабочке лицо, только угрюмый Поддуев заскрипел кроватью и, безнадёжно набычившись, прохрипел:
'I suppose for that you need to have... a clear conscience.' - Для этого надо, наверно... чистую совесть.
It was not clear to everyone whether his words were linked to their conversation or were some thought of his own. Не все даже поняли: это он - сюда, к разговору, или своё что-то.
But Pavel Nikolayevich, who on this occasion was listening to his neighbour 'Bone-chewer' with attention, even with a measure of sympathy, turned with a nervous jerk to Podduyev and read him a lecture. Павел Николаевич, который на этот раз не только со вниманием, а даже отчасти с симпатией слушал соседа-Оглоеда, отмахнулся:
'What idealistic nonsense! What's conscience got to do with it? - При чём тут совесть?
You ought to be ashamed of yourself, Comrade Podduyev!' Стыдитесь, товарищ Поддуев!
But Kostoglotov followed it up straight away. Но Костоглотов принял на ходу:
'You've hit the nail on the head, Yefrem. - Это ты здорово рубанул, Ефрем!
Well done! Здорово!
Anything can happen, we don't know a damn thing. Всё может быть, ни хрена мы не знаем.
For example, after the war I read something very interesting in a magazine, I think it was Zvezda. [Footnote: Zvezda (Star) is a well-known literary monthly which attracted official criticism after the war because of its 'liberalism'. (Translators' note)].It seems that man has some kind of blood-and-brain barrier at the base of his skull. So long as the substance or microbes that kill a man can't get through that barrier into the brain, he goes on living. Вот например, после войны читал я журнал, так там интереснейшую вещь... Оказывается у человека на переходе к голове есть какой-то кровемозговой барьер, и те вещества или там микробы, которые убивают человека, пока они не пройдут через этот барьер в мозг - человек жив.
So what does that depend on?' Так отчего ж это зависит?..
The young geologist had not put down his books since he had come into the ward. He was sitting with one on his bed, by the other window, near Kostoglotov, occasionally raising his head to listen to the argument. Молодой геолог, который придя в палату, не покидал книг и сейчас сидел с книгой на койке, у другого окна, близ Костоглотова, иногда поднимал голову на спор.
He did so now. Поднял и сейчас.
All the guests from the other wards were listening too, as well as those who belonged there. Слушали гости, слушали и свои.
Near the stove Federau, his neck still unmarked and white but already doomed, lay curled up on his side, listening from his pillow. А Федерау у печки с ещё чистой белой, но уже обречённой шеей, комочком лежал на боку и слушал с подушки.
'... Well, it depends, apparently, on the relationship between the potassium and sodium salts in the barrier. -... А зависит, оказывается, в этом барьере от соотношения солей калия и натрия.
If there's a surplus of one of these salts, I don't remember which one, let's say sodium, then nothing harmful can get through the barrier and the man won't die. Какие-то из этих солей, не помню, допустим натрия, если перевешивают, то ничто человека не берёт, через барьер не проходит и он не умирает.
But if, on the other hand, there's a surplus of potassium salts, then the barrier won't do its work and he dies. А перевешивают, наоборот, соли калия - барьер уже не защищает, и человек умирает.
What does the proportion of potassium to sodium depend on? А от чего зависят натрий и калий?
That's the most interesting point. Вот это - самое интересное!
Their relationship depends on a man's attitude of mind! Их соотношение зависит - от настроения человека!!
Understand? Понимаете?
It means that if a man's cheerful, if he is staunch, then there's a surplus of sodium in the barrier and no illness whatever can make him die! Значит, если человек бодр, если он духовно стоек - в барьере перевешивает натрий, и никакая болезнь не доведёт его до смерти!
But the moment he loses heart, there's too much potassium, and you might as well order the coffin.' Но достаточно ему упасть духом - и сразу перевесит калий, и можно заказывать гроб.
The geologist had listened to him with a calm expression, weighing him up. He was like a bright, experienced student who can guess more or less what the teacher is going to write next on the blackboard. Геолог слушал со спокойным оценивающим выражением, как сильный студент, который примерно догадывается, что будет на доске в следующей строчке.
'The physiology of optimism,' he said approvingly. Он одобрил: - Физиология оптимизма.
' A good idea. Very good.' По идее хорошо.
Then, as if anxious not to lose time, he dived back into his book. И будто упуская время, окунулся опять в книгу.
Pavel Nikolayevich didn't raise any objectionnow. Тут и Павел Николаевич ничего не возразил.
'Bone-chewer' was arguing quite scientifically. Оглоед рассуждал вполне научно.
'So I wouldn't be surprised,' Kostoglotov continued, 'if in a hundred years' time they discover that our organism excretes some kind of caesium salt when our conscience is clear, but not when it's burdened, and that it depends on this caesium salt whether the cells grow into a tumour or whether the tumour resolves.' - Так я не удивлюсь, - развивал Костоглотов, - что лет через сто откроют, что ещё какая-нибудь цезиевая соль выделяется по нашему организму при спокойной совести и не выделяется при отягощённой. И от этой цезиевой соли зависит, будут ли клетки расти в опухоль или опухоль рассосётся.
Yefrem sighed hoarsely. Ефрем хрипло вздохнул:
'I've mucked so many women about, left them with children hanging round their necks. They cried... mine'll never resolve.' -Я - баб много разорил. С детьми бросал... Плакали... У меня не рассосётся.
'What's that got to do with it?' Pavel Nikolayevich suddenly lost his temper. - Да при чём тут?! - вышел из себя Павел Николаевич.
' The whole idea's sheer religious rubbish. - Да это же махровая поповщина, так думать!
You've read too much slush, Comrade Podduyev, you've disarmed yourself ideologically. Начитались вы всякой слякоти, товарищ Поддуев, и разоружились идеологически!
You keep harping on about that stupid moral perfection!' И будете нам тут про всякое моральное усовершенствование талдыкать...
'What's so terrible about moral perfection?' said Kostoglotov aggressively. - А что вы так прицепились к нравственному усовершенствованию? - огрызнулся Костоглотов.
'Why should moral perfection give you such a pain in the belly? - Почему нравственное усовершенствование вызывает у вас такую изжогу?
It can't harm anyone - except someone who's a moral monstrosity!' Кого оно может обижать? Только нравственных уродов!
'You... watch what you're saying!'Pavel Nikolayevich flashed his spectacles with their glinting frames; he held his head straight and rigid, as if the tumour wasn't pushing it under the right of the jaw. -Вы... не забывайтесь!- блеснул очками и оправою Павел Николаевич и в этот момент так строго, так ровно держал голову, будто никакая опухоль не подпирала её справа под челюсть.
'There are questions on which a definite opinion has been established, and they are no longer open to discussion.' - Есть вопросы, по которым установилось определённое мнение! И вы уже не можете рассуждать!
'Why can't I discuss them?' Kostoglotov glared at Rusanov with his large dark eyes. - А почему это не могу? - тёмными глазищами упёрся Костоглотов в Русанова.
'Come on, that's enough,' shouted the other patients, trying to make peace. - Да ладно! - зашумели больные, примиряя их.
'All right, comrade,' whispered the man without a voice from Dyoma's bed. 'You were telling us about birch fungus...' - Слушайте, товарищ, - шептал безголосый с Дёмкиной кровати, - вы начали насчёт берёзового гриба...
But neither Rusanov nor Kostoglotov was ready to give way. Но ни Русанов, ни Костоглотов не хотели уступить.
They knew nothing about one another, but they looked at each other with bitterness. Ничего они друг о друге не знали, а смотрели взаимно с ожесточением.
'If you wish to state your opinion, at least employ a little elementary knowledge.' Pavel Nikolayevich pulled his opponent up, articulating each word syllable by syllable. - А если хотите высказаться, так будьте же хоть грамотны! - вылепливая каждое слово по звукам, осадил своего оппонента Павел Николаевич.
'The moral perfection of Leo Tolstoy and company was described once and for all by Lenin, and by Comrade Stalin, and by Gorky.' - О нравственном усовершенствовании Льва Толстого и компании раз и навсегда написал Ленин! И товарищ Сталин! И Горький!
'Excuse me,' answered Kostoglotov, restraining himself with difficulty. He stretched one arm out towards Rusanov. - Простите! - напряжённо сдерживаясь и вытягивая руку навстречу, ответил Костоглотов.
'No one on this earth ever says anything "once and for all". - Раз и навсегда никто на земле ничего сказать не может.
If they did life would come to a stop and succeeding generations would have nothing to say.' Потому что тогда остановилась бы жизнь. И всем последующим поколениям нечего было бы говорить.
Pavel Nikolayevich was taken aback. Павел Николаевич опешил.
The tops of his delicate white ears turned quite red, and round red patches appeared on his cheeks. У него покраснели верхние кончики его чутких белых ушей и на щеках кое-где выступили красные круглые пятна.
(He shouldn't be expostulating, entering into a Saturday afternoon argument with this man. He ought to be checking up on who he was, where he came from, what his background was, and whether his blatantly false views weren't a danger in the post he occupied.) (Тут не возражать, не спорить надо было по субботнему, а надо было проверить, что это за человек, откуда он, из чьих, - и его вопиюще-неверные взгляды не вредят ли занимаемой им должности.)
'I am not claiming,' Kostoglotov hastened to unburden himself, 'that I know a lot about social science. I haven't had much occasion to study it. - Я не говорю, - спешил высказать Костоглотов, -что я грамотен в социальных науках, мне мало пришлось их изучать.
But with my limited intelligence I understand that Lenin only attacked Leo Tolstoy for seeking moral perfection when it led society away from the struggle with arbitrary rule and from the approaching revolution. Но своим умишком я понимаю так, что Ленин упрекал Льва Толстого за нравственное усовершенствование тогда, когда оно отводило общество от борьбы с произволом, от зреющей революции.
Fine! Так.
But why try and stop a man's mouth' - he pointed with both his large hands to Podduyev - 'just when he has started to think about the meaning of life, when he himself is on the borderline between life and death? Но зачем же вы затыкаете рот человеку, - он обеими крупными кистями указал на Поддуева, -который задумался о смысле жизни, находясь на грани её со смертью?
Why should it irritate you so much if he helps himself by reading Tolstoy? Почему вас так раздражает, что он при этом читает Толстого?
What harm does it do? Кому от этого худо?
Or perhaps you think Tolstoy should have been burnt at the stake? Или, может быть, Толстого надо сжечь на костре?
Perhaps the Government Synod didn't finish its work?' [Footnote: Tolstoy was excommunicated by the Holy Synod, the ruling body of the Russian Orthodox Church under the Tsars. (Translators' note)]. Может быть, правительствующий Синод не довёл дело до конца?
(Kostoglotov, not having studied social science, had mixed up 'holy' and 'government'.) - Не изучав социальных наук, спутал святейший с правительствующим.
Both Pavel Nikolayevich's ears had now ripened to a full, rich, juicy red. Теперь оба уха Павла Николаевича налились в полный красный налив.
This was a direct attack on a government institution (true, he had not quite heard which institution). The fact that it was made in front of a random audience not handpicked made the situation more serious still. What he had to do now was stop the argument tactfully and check up on Kostoglotov at the first opportunity. Этот уже прямой выпад против правительственного учреждения (он не расслышал, правда, - какого именно) да ещё при случайной аудитории, усугублял ситуацию настолько, что надо было тактично прекратить спор, а Костоглотова при первом же случае проверить.
So he did not make an issue of it. Instead he said in Podduyev's direction, И поэтому, не поднимая пока дела на принципиальную высоту, Павел Николаевич сказал в сторону Поддуева:
'Let him read Ostrovsky.' [Footnote: Nikolai Ostrovsky, a Soviet writer whose most important character attempted to be of use to the Party even from his death-bed. (Translators' note)]. - Пусть Островского читает.
That'll do him more good.' Больше будет пользы.
But Kostoglotov did not appreciate Pavel Nikolayevich's tact. Without listening or taking in anything the other said, he continued recklessly putting forward his own ideas to an unqualified audience. Но Костоглотов не оценил тактичности Павла Николаевича, а нёс своё перед неподготовленной аудиторией:
'Why stop a man from thinking? - Почему мешать человеку задуматься?
After all, what does our philosophy of life boil down to? "Oh, life is so good!... В конце концов, к чему сводится наша философия жизни? - "Ах, как хороша жизнь!..
Life, I love you. Люблю тебя, жизнь!
Life is for happiness!" What profound sentiments. Жизнь дана для счастья!" Что за глубина!
Any animal can say as much without our help, any hen, cat, or dog.' Но это может и без нас сказать любое животное -курица, кошка, собака.
'Please, I beg you!' - Я прошу вас!
Pavel Nikolayevich was warning him now, not out of civic duty, not as one of the great actors on the stage of history, but as its meanest extra. Я прошу вас! - уже не по гражданской обязанности, а по-человечески предостерёг Павел Николаевич.
'We mustn't talk about death! - Не будем говорить о смерти!
We mustn't even remind anyone of it!' Не будем о ней даже вспоминать!
'It's no use "begging"!' Kostoglotov waved him aside with a spade-like hand. - И просить меня нечего! - отмахивался Костоглотов рукой-лопатой.
'If we can't talk about death here, where on earth can we? Oh, I suppose we live for ever?' - Если здесь о смерти не поговорить, где ж о ней поговорить? "Ах, мы будем жить вечно!"
'So what? -Так что?
What of it?' pleaded Pavel Nikolayevich. Что? - взывал Павел Николаевич.
'What are you suggesting? - Что вы предлагаете?
You want us to talk and think about death the whole time? Говорить и думать всё время о смерти!
So that the potassium salts get the upper hand?' Чтоб эта калиевая соль брала верх?
'Not all the time,' Kostoglotov said rather more quietly, seeing he was beginning to contradict himself. - Не всё время, - немного стих Костоглотов, поняв, что попадает в противоречие.
'Not all the time, only sometimes. - Не всё время, но хотя бы иногда.
It's useful. Это полезно.
Because what do we keep telling a man all his life? "You're a member of the collective J You're a member of the collective!" That's right. А то ведь, что мы всю жизнь твердим человеку? -ты член коллектива! ты член коллектива!
But only while he's alive. Но это - пока он жив.
When the time comes for him to die, we release him from the collective. А когда придёт час умирать - мы отпустим его из коллектива.
He may be a member, but he has to die alone. Член-то он член, а умирать ему одному.
It's only he who is saddled with the tumour, not the whole collective. А опухоль сядет на него одного, не на весь коллектив.
Now you, yes, you!' - he poked his finger rudely at Rusanov - 'come on, tell us, what are you most afraid of in the world now? Вот вы! - грубо совал он палец в сторону Русанова. - Ну-ка скажите, чего вы сейчас больше всего боитесь на свете?
Of dying! Умереть!!
What are you most afraid of talking about? А о чём больше всего боитесь говорить?
Of death! О смерти!
And what do we call that? Hypocrisy!''Within limits that's true.' The nice geologist spoke quietly, but everyone heard him. 'We're so afraid of death, we drive away all thought of those who have died. We don't even look after their graves.''Well, that's right,' Rusanov agreed. 'Monuments to heroes should be properly maintained, they even say so in the newspapers.' 'Not only heroes, everyone,' said the geologist, gently in a voice which, it seemed, he was incapable of raising. It wasn't only his voice that was thin, he was too. His shoulders gave no hint of physical strength. 'Many of our cemeteries are shamefully neglected. I saw some in the Altai Mountains and over towards Novosibirsk. There are no fences, the cattle wander into them, and pigs dig them up. Is that part of our national character? No, we always used to respect graves..."'To revere graves,' added Kostoglotov. Как это называется?
Pavel Nikolayevich had stopped listening. He had lost interest in the argument. Павел Николаевич перестал слушать, потерял интерес спорить с ним.
Forgetting himself, he had made an incautious movement and his tumour had given him such a jab of reverberating pain in the neck and head that he was no longer concerned with enlightening these boobies and exploding their nonsense. Он забылся, сделал неосторожное движение, и так больно отдалось ему от опухоли в шею и в голову, что померк весь интерес просвещать этих балбесов и рассеивать их бредни.
After all, it was only by chance he had landed in this clinic. He shouldn't have had to live through such a crucial period of his illness in the company of people like this. В конце концов он попал в эту клинику случайно и такие важные минуты болезни не с ними он должен был переживать.
But the main, the most terrible thing was that the tumour had not subsided or softened in the least after his injection the day before. А главное и страшное было то, что опухоль ничуть не опала и ничуть не размягчилась от вчерашнего укола.
The very thought gave him a cold feeling in the belly. И при мысли об этом холодело в животе.
It was all very well for 'Bone-chewer' to talk about death. He was getting better. Оглоеду хорошо рассуждать о смерти, когда он выздоравливает.
Dyoma's guest, the portly man without a voice, sat there holding his larynx to ease the pain. Several times he tried to intervene with something of his own or to interrupt the unpleasant argument, but nobody could hear his whisper and he was unable to talk any louder. All he could do was lay two fingers on his larynx to lessen the pain and help the sound. Дёмкин гость, безголосый дородный мужчина, придерживая гортань от боли, несколько раз пытался вступить, сказать что-то своё, то прервать неприятный спор, напоминал им, что они сейчас все - не субъекты истории, а её объекты, но шёпота его не слышали, а сказать громче он был бессилен и только накладывал два пальца на гортань, чтобы ослабить боль и помочь звуку.
Diseases of the tongue and throat, which make it impossible to talk, are somehow particularly oppressive. A man's whole face becomes no more than an imprint of this oppression. Болезни языка и горла, неспособность к речи, как-то особенно угнетают нас, все лицо становится лишь отпечатком этой угнетённости.
Dyoma's guest now tried to stop the argument, making wide sweeps of his arms. Even his tiny voice was now more easily heard. He moved forward along the passage-way between the beds. Он пробовал остановить спорящих широкими взмахами рук, а теперь и по проходу выдвинулся.
'Comrades! - Товарищи!
Comrades!' he wheezed huskily. Even though the pain in his throat was not your own, you could still feel it. Товарищи! - сипел он, и вчуже становилось больно за его горло.
' Don't let's be gloomy! - Не надо этой мрачности!
We're depressed enough by our illnesses as it is. Мы и так убиты нашими болезнями!
Now you, comrade' - he walked between the beds and almost beseechingly stretched out one hand as if to a deity (the other was still at his throat) towards the dishevelled Kostoglotov sitting on high - 'you were telling us such interesting things about birch fungus. Вот вы, товарищ! - он шёл по проходу и почти умоляюще протягивал одну руку (вторая была на горле) к возвышенно сидевшему растрёпанному Костоглотову, как к божеству. - Вы так интересно начали о берёзовом грибе.
Please go on!' Продолжайте, пожалуйста!
'Come on, Oleg, tell us about the birch fungus. - Давай, Олег, о берёзовом!
What was it you said?' Sibgatov was asking. Что ты начал? - просил Сибгатов.
The bronze-skinned Ni could only move his tongue with difficulty because part of it had dropped off during his previous course of treatment and the rest had now swollen, but indistinctly he too was asking Kostoglotov to continue. И бронзовый Ни, с тяжестью ворочая языком, от которого часть отвалилась в прежнем лечении, а остальное теперь распухло, неразборчиво просил о том же.
The others were asking him to as well. И другие просили.
A disturbing feeling of lightness ran through Kostoglotov's body. Костоглотов ощущал недобрую лёгкость.
For years he had been used to keeping his mouth shut, his head bowed and his hands behind his back in front of men who were free. It had become almost a part of his nature, like a stoop you are born with. He hadn't got rid of it even after a year in exile. Столько лет он привык перед вольными помалкивать, руки держать назад, а голову опущенной, что это вошло в него как природный признак, как сутулость от рождения, от чего он не вовсе отстал и за год жизни в ссылке.
Even now it seemed the natural, simple thing to clasp his hands behind his back when he walked along the paths of the hospital grounds. А руки его на прогулке по аллеям медгородка и сейчас легче и проще всего складывались позади.
But now these free men, who for so many years had been forbidden to talk to him as an equal, to discuss anything serious with him as one man to another or -even more bitter - to shake hands with him or take a letter from him - these free men were sitting in front of him, suspecting nothing, while he lounged casually on a window-sill playing the school-master. They were waiting for him to bolster up their hopes. Но вот вольные, которым столько лет запрещалось разговаривать с ним как с равным, вообще всерьёз обсуждать с ним что-нибудь, как с человеческим существом, а горше того - пожать ему руку или принять от него письмо, - эти вольные теперь, ничего не подозревая, сидели перед ним, развязно умостившимся на подоконнике, - и ждали опоры своим надеждам.
He also realized that he no longer set himself apart from free men, as he used to, but was joining them in the common misfortune. И за собой замечал теперь Олег, что тоже не противопоставлял себя им, как привык, а в общей беде соединял себя с ними.
In particular he had got out of the habit of speaking to a lot of people, of addressing any kind of conference, session or meeting. Особенно он отвык от выступления сразу перед многими, как вообще от всяких собраний, заседаний, митингов.
And yet here he was, becoming an orator. И вдруг стал оратором.
It all seemed wildly improbable to Kostoglotov, like an amusing dream. Это было Костоглотову дико, в забавном сне.
He was like a man charging full-tilt across ice, who has to rush forward, come what may. And so carried by the cheerful momentum of his recovery, unexpected but, it seemed, real, he went on and on. Но как по льду с разгону уже нельзя остановиться, а летишь - что будет, так и он с весёлого разгона своего выздоровления, нечаянного, но кажется выздоровления, продолжал нестись.
'Friends!' he said, with uncharacteristic volubility. рузья!
' This is an amazing tale. Это удивительная история.
I heard it from a patient who came in for a check-up while I was still waiting to be admitted. Мне рассказал её один больной, приходивший на проверку, когда я ещё ждал приёма сюда.
I had nothing to lose, so straight away I sent off a post-card with this hospital's address on it for the reply. И я тогда же, ничем не рискуя, написал открытку с обратным адресом диспансера.
And an answer has come today, already! И вот сегодня уже пришёл ответ!
Only twelve days, and an answer! Двенадцать дней прошло - и ответ.
Dr Maslennikov even apologizes for the delay because, it seems, he has to answer on average ten letters a day. И доктор Масленников ещё извиняется передо мной за задержку, потому что, оказывается, отвечает в среднем на десять писем в день.
And you can't write a reasonable letter in less than half an hour, can you? А меньше, чем за полчаса, толкового письма ведь не напишешь.
So he spends five hours a day just writing letters - and he doesn't get a thing for it!' Так он пять часов в день одни письма пишет! И ничего за это не получает!
'No, and what's more, he has to spend four roubles a day on stamps,' Dyoma interjected. - Наоборот, на марки четыре рубля в день тратит, - вставил Дёма.
'That's right, four roubles a day. - Да. Это в день - четыре рубля.
Which means a hundred and twenty a month. А в месяц, значит, сто двадцать!
And he doesn't have to do it, it's not his job, he just does it as a good deed. И это не его обязанность, не служба его, это просто его доброе дело.
Or how should I put it?' Или как надо сказать?
Kostoglotov turned maliciously towards Rusanov. - Костоглотов обернулся к Русанову.
' A humane act, is that right?' - Гуманное, да?
But Pavel Nikolayevich was finishing reading a newspaper report of the budget. He pretended not to hear. Но Павел Николаевич дочитывал бюджетный доклад в газете и притворился, что не слышит.
'And he hasn't got any staff, no assistants or secretaries. - И штатов у него никаких, помощников, секретарей.
He does it all in his own time. Это всё - во внеслужебное время.
And he doesn't get any honour and glory either! И славы - тоже ему за это никакой!
You see, when we're ill a doctor is like a ferryman: we need him for an hour and after that we forget he exists. Ведь нам, больным, врач - как паромщик: нужен на час, а там не знай нас.
As soon as he cures you, you throw his letters away. И кого он вылечит - тот письмо выбросит.
At the end of his letter he complains that his patients, especially the ones he's helped, stop writing to him. В конце письма он жалуется, что больные, особенно кому помогло, перестают ему писать.
They don't tell him about the doses they take or the results. Не пишут о принятых дозах, о результатах.
And then he goes on to ask me to write to him regularly - he's the one who asks me, when we should be bowing down before him.' In his heart Kostoglotov was convincing himself that he had been warmly touched by Maslennikov's selfless industry, that he wanted to talk about him and praise him, because it would mean he wasn't entirely spoilt himself. But he was already spoiled to the extent that he would not have been able to put himself out like Maslennikov day after day for other people. И ещё он же меня просит - просит, чтоб я ему ответил аккуратно! Когда мы должны ему в ноги поклониться!
'Tell us everything in the proper order, Oleg!' said Sibgatov, with a faint smile of hope. - Но ты по порядку, Олег! - просил Сибгатов со слабой улыбкой надежды.
How he wanted to be cured! In spite of the numbing, obviously hopeless treatment, month after month and year after year - suddenly and finally to be cured! Как ему хотелось вылечиться! - вопреки удручающему, многомесячному, многолетнему и уже явно безнадёжному лечению - вдруг вылечиться внезапно и окончательно!
To have his back healed again, to straighten himself up, walk with a firm tread, be a fine figure of a man! Заживить спину, выпрямиться, пойти твёрдым шагом, чувствуя себя мужчиной-молодцом!
'Hallo, Ludmila Afanasyevna! Здравствуйте, Людмила Афанасьевна!
I'm all right now!' А я - здоров!
They all longed to find some miracle-doctor, or some medicine the doctors here didn't know about. Как всем им хотелось узнать о таком враче-чудодее, о таком лекарстве, не известном здешним врачам!
Whether they admitted as much or denied it, they all without exception in the depths of their hearts believed there was a doctor, or a herbalist, or some old witch of a woman somewhere, whom you only had to find and get that medicine from to be saved. Они могли признаваться, что верят, или отрицать, но все они до одного в глубине души верили, что такой врач, или такой травник, или такая старуха-бабка где-то живёт, и только надо узнать -где, получить это лекарство - и они спасены.
No, it wasn't possible, it just wasn't possible that their lives were already doomed. Да не могла же, не могла же их жизнь быть уже обречённой!
However much we laugh at miracles when we are strong, healthy and prosperous, if life becomes so hedged and cramped that only a miracle can save us, then we clutch at this unique, exceptional miracle and - believe in it! Как ни смеялись бы мы над чудесами, пока сильны, здоровы и благоденствуем, но если жизнь так заклинится, так сплющится, что только чудо может нас спасти, мы в это единственное, исключительное чудо - верим!
And so Kostoglotov identified himself with the eagerness with which his friends were hanging on his lips and began to talk fervently, believing his own words even more than he'd believed the letter when he'd first read it to himself. И Костоглотов, сливаясь с жадной насторожённостью, с которой товарищи слушали его, стал говорить распаленно, даже более веря своим словам сейчас, чем верил письму, когда читал его про себя.
'Well, to start from the beginning, Sharaf, hereit is. - Если с самого начала, Шараф, то вот.
One of our old patients told me about Dr Maslennikov. He said that he was an old pre-revolutionary country doctor from the Alexandrov district near Moscow. Про доктора Масленникова тот прежний больной рассказал мне, что это старый земский врач Александровского уезда, под Москвой.
He'd worked dozens of years in the same hospital, just like they used to do in those days, and he noticed that, although more and more was being written about cancer in medical literature, there was no cancer among the peasants who came to him. Что он десятки лет - так раньше это было принято, лечил в одной и той же больнице. И вот заметил, что хотя в медицинской литературе всё больше пишут о раке, у него среди больных крестьян рака не бывает.
Now why was that?' Отчего б это?..
(Yes, why was that? (Да, отчего б это?!
Which of us from childhood has not shuddered at the Mysterious? At contact with that impenetrable yet yielding wall behind which there seems to be nothing, yet from time to time we catch a glimpse of something which might be someone's shoulder, or else someone's hip? Кто из нас с детства не вздрагивал от Таинственного? - от прикосновения к этой непроницаемой, но податливой стене, через которую всё же нет-нет да проступит то как будто чьё-то плечо, то как будто чьё-то бедро.
In our everyday, open, reasonable life, where there is no place for mystery, it suddenly flashes at us, 'Don't forget me! I'm here!') И в нашей каждодневной, открытой, рассудочной жизни, где нет ничему таинственному места, оно вдруг да блеснёт нам: я здесь! не забывай!)
'So he began to investigate, he began to investigate,' repeated Kostoglotov. He never repeated anything, but now found pleasure in doing so. 'And he discovered a strange thing: that the peasants in his district saved money on their tea, and instead of tea brewed up a thing called chaga, or in other words, birch fungus...' -... Стал он исследовать, стал он исследовать, -повторял Костоглотов с удовольствием, - и обнаружил такую вещь: что, экономя деньги на чай, мужики во всей этой местности заваривали не чай, а чагу, иначе называется берёзовый гриб...
'You mean "brown cap"?' Podduyev interrupted him. -Так подберёзовик? - перебил Поддуев.
In spite of the despair he'd resigned himself to and shut himself up in for the last few days, the idea of such a simple, easily accessible remedy burst upon him like a ray of light. Даже сквозь то отчаяние, с которым он себя согласил и в котором замкнулся последние дни, просветило ему такое простое доступное средство.
The people around him were all southerners, and had never in their lives seen a birch tree, let alone the brown-cap mushroom that grows under it, so they couldn't possibly know what Kostoglotov was talking about. Тут все кругом были люди южные и не то, что подберёзовика, но и берёзы самой иные в жизни не видали, тем более вообразить не могли, о чём толковал Костоглотов.
'No, Yefrem, not a brown cap. - Нет, Ефрем, не подберёзовик.
Anyway, it's not really a birch fungus, it's a birch cancer. Вообще это даже не берёзовый гриб, а берёзовый рак.
You remember, on old birch trees there are these... peculiar growths, like spines, black on top and dark brown inside.' Если ты помнишь, бывают на старых берёзах такие... уродливые такие наросты - хребтовидные, сверху чёрные, а внутри - тёмно-коричневые.
'Tree-fungus, then?' Yefrem persisted. -Так трутовица? - добивался Ефрем.
'They used to use it for kindling fires.' - На неё огонь высекали раньше?
'Well, perhaps. - Ну, может быть.
Anyway, Sergei Nikitich Maslennikov had an idea. Mightn't it be that same chaga that had cured the Russian peasants of cancer for centuries without their even knowing it?' Так вот Сергею Никитичу Масленникову и пришло в голову: не этой ли самой чагой русские мужики уже несколько веков лечатся от рака, сами того не зная?
'You mean they used it as a prophylactic?' The young geologist nodded his head. - То есть, совершают профилактику? - кивнул молодой геолог.
He hadn't been able to read a line all evening, but the conversation had been worth it. Не давали ему весь вечер читать, однако разговор того стоил.
'But it wasn't enough just to make a guess, yousee? - Но догадаться было мало, вы понимаете?
Everything had to be checked. Надо было всё проверить.
He had to spend many, many years watching the people who were drinking the home-made tea and the ones who weren't. Надо было многие-многие годы ещё наблюдать за теми, кто этот самодельный чай пьёт и кто не пьёт.
Then he had to give it to people who developed tumours and take the responsibility for not treating them with other medicines. И ещё - поить тех, у кого появляются опухоли, а ведь это - взять на себя не лечить их другими средствами.
And he had to guess what temperature the tea ought to be, and what sort of dose, and whether it should be boiled or not, how many glasses they ought to drink, whether there'd be any harmful after-effects, and which tumours it helped most and which least. И угадать, при какой температуре заваривать и в какой дозе, кипятить или не кипятить, и по скольку стаканов пить, и не будет ли вредных последствий, и какой опухоли помогает больше, а какой меньше.
And all this took...' На всё это ушли...
'Yes, but what about now? - Ну, а теперь?
What happens now?' said Sibgatov excitedly. Теперь? - волновался Сибгатов.
And Dyoma thought, could it really help hisleg? А Дёма думал: неужели и от ноги может помочь?
Could it possibly save it? Ногу - неужели спасёт?
'What happens now? Well, here's his answer to my letter. - А теперь? - вот он на письма отвечает.
He tells me how to treat myself.' Вот пишет мне, как лечиться.
'Have you got his address?' asked the voiceless man eagerly, keeping one hand over his wheezing throat. He was already taking a notebook and a fountain pen from his jacket pocket. - И у вас есть адрес? - жадно спросил безголосый, всё придерживая рукой сипящее горло, и уже вытягивал из кармана курточки блокнот с авторучкой.
'Does he say how to take it? - И написан способ употребления?
Does he say it's any good for throat tumours?' А от опухоли гортани помогает, он не пишет?
Pavel Nikolayevich would have liked to maintain his strength of will and punish his neighbour by a show of utter contempt, but he found he couldn't let such a story and such an opportunity slip. Как ни хотел Павел Николаевич выдержать характер и наказать соседа полным презрением, но упустить такой рассказ было нельзя.
He could no longer go on working out the meaning of the figures on the 1955 draft State budget which had been presented to a session of the Supreme Soviet. By now he had frankly lowered his newspaper and was slowly turning his face towards 'Bone-chewer', making no attempt to conceal his hope that he, a son of the Russian people, might also be cured by this simple Russian folk remedy. Уже не мог он вникать дальше в смысл и цифры проекта государственного бюджета на 1955 год, представленный сессии Верховного Совета, уже явно опустил газету, и постепенно повернулся к Оглоеду лицом, не скрывая и своей надежды, что это простое народное средство вылечит и его.
He spoke with no trace of hostility - he didn't want to irritate 'Bone-chewer' - yet there was a reminder in his voice. Безо всякой уже враждебности, чтобы не раздражать Оглоеда, но и напоминая всё же, Павел Николаевич спросил:
'But is this method officially recognized?' he asked. -А - официально этот способ признан?
'Has it been approved by a government department?' Он - апробирован в какой-нибудь инстанции?
High up on his window-sill, Kostoglotovgrinned. Костоглотов сверху, со своего подоконника, усмехнулся.
' I don't know about government departments. - Вот насчёт инстанции не знаю.
This letter' - he waved in the air a small, yellowish piece of paper with green-ink writing on it - 'is a business letter: how to make the powder, how to dissolve it. Письмо, - он потрепал в воздухе маленьким желтоватым листиком, исписанным зелёными чернилами, - письмо деловое: как толочь, как разводить.
But I suppose if it had been passed by the government, the nurses would already be bringing it to us to drink. Но думаю, что если б это прошло инстанции, так нам бы уже сестры разносили такой напиток.
There'd be a barrel of the stuff on the landing. На лестнице бы бочка стояла.
And we wouldn't have to write to Alexandrov.' Не надо было бы и писать в Александров.
'Alexandrov.' The voiceless man had already written it down. - Александров, - уже записал безголосый.
'What postal district? - А какое почтовое отделение?
What street?' Улица?
He was quick to catch on. - Он быстро управлялся.
Ahmadjan was also listening with interest and managing to translate the most important bits quietly to Mursalimov and Egenberdiev. Ахмаджан тоже слушал с интересом, ещё успевая тихо переводить самое главное Мурсалимову и Егенбердиеву.
Ahmadjan did not need the birch fungus himself because he was getting better, but there was one thing he didn't understand. Самому-то Ахмаджану этот берёзовый гриб не был нужен, потому что он выздоравливал. Но вот чего он не понимал:
'If the mushroom's that good, why don't the doctors indent for it? - Если такой гриб хороший - почему врачи на вооружение не берут?
Why don't they put it in their standing orders?' Почему не вносят в свой устав?
'It's a long business, Ahmadjan. - Это долгий путь, Ахмаджан.
Some people don't believe in it, some don't like learning new things and so are obstructive, some try and stop it to promote their own remedies, but we don't have any choice.' Одни люди не верят, другие не хотят переучиваться и поэтому мешают, третьи мешают, чтоб своё средство продвинуть. А нам -выбирать не приходится.
Kostoglotov answered Rusanov and answered Ahmadjan, but he didn't answer the voiceless man and give him the address. Костоглотов ответил Русанову, ответил Ахмаджану, а безголосому не ответил - не дал ему адреса.
So that no one would notice this, he pretended he hadn't quite heard him or didn't have time to answer, but in fact he didn't want to give him the address. Он это сделал незаметно, будто недослышал, не успел, а на самом деле не хотел.
He didn't want to because there was something insinuating about the voiceless man's attitude, respectable though he looked. He had the figure and face of a bank manager, or even of the prime minister of a small South American country. Привязчивое было что-то в этом безголосом, хотя и очень почтенном - с фигурой и головой директора банка, а для маленькой южноамериканской страны даже и премьер-министра.
Oleg felt sorry for honest old Maslennikov, who was ready to give up his sleep to write to people he didn't know. The voiceless man would shower him with questions. И было жаль Олегу честного старого Масленникова, не досыпающего над письмами незнакомых людей, - закидает его безголосый вопросами.
On the other hand it was impossible not to feel sorry for this wheezing throat which had lost the ring of a human voice, unvalued when we have it. А с другой стороны нельзя было не сжалиться над этим сипящим горлом, потерявшим человеческую звонкость, которою совсем мы не дорожим, имея.
But there again, Kostoglotov had learned how to be ill, he was a specialist in being ill, he was devoted to his illness. He had already read bits of Pathological Anatomy and managed to get explanations out of Gangart and Dontsova, and he'd got an answer from Maslennikov. А ещё с третьей стороны, сумел же Костоглотов болеть как специалист, быть больным как преданный своей болезни, и вот уже патологическую анатомию почитал, и на всякий вопрос добился разъяснений от Г ангарт и Донцовой, и вот уже от Масленникова получил ответ.
Why should he, the one who for years had been deprived of all rights, be expected to teach these free men how to wriggle out from underneath the boulder that was crushing them? Почему же он, столько лет лишённый всяких прав, должен был учить этих свободных людей изворачиваться под навалившейся глыбой?
His character had been formed in a place where the law dictated: 'Found it? Keep your trap shut. Grabbed it? Keep it under the mattress.' Там, где складывался его характер, закон был: нашёл - не сказывай, облупишь - не показывай.
If everyone started writing to Maslenniko V, Kostoglotov would never get another reply to his own letters. Если все кинутся Масленникову писать, то уж Костоглотову второй раз ответа не дождаться.
It was not a deeply thought-out decision. It was all done through a movement of his scarred chin from Rusanov to Ahmadjan, past the man without a voice. А всё это было - не размышление, лишь один поворот подбородка со шрамом от Русанова к Ахмаджану мимо безголосого.
'But does he say how to use it?' asked the geologist. - А способ употребления он пишет? - спросил геолог.
He had pencil and paper in front of him. He always had when he was reading a book. Карандаш и бумага без того были перед ним, так читал он книгу.
'How to use it? All right, get your pencils and I'll dictate,' said Kostoglotov. - Способ употребления - пожалуйста, запасайтесь карандашами, диктую, - объявил Костоглотов.
Everyone rushed about asking each other for pencil and paper. Засуетились, спрашивали друг у друга карандаш и листик бумажки.
Pavel Nikolayevich didn't have anything (he'd left his fountain pen at home, the one with the enclosed nib, the new kind). Dyoma gave him a pencil. У Павла Николаевича не оказалось ничего (да дома-то у него была авторучка со скрытым пером, нового фасона), и ему дал карандаш Дёмка.
Sibgatov, Federau, Yefrem and they all wanted to write. И Сибгатов, и Федерау, и Ефрем, и Ни захотели писать.
When they were ready Kostoglotov began to dictate slowly from the letter, explaining how chaga should be dried, but not dried out, how to grate it, what sort of water to boil it in, how to steep it, strain it, and what quantity to drink. И когда собрались, Костоглотов медленно стал диктовать из письма, ещё разъясняя: как чагу высушивать не до конца, как тереть, какой водой заваривать, как настаивать, отцеживать и по скольку пить.
Some of them wrote quickly, some clumsily. They asked him to repeat it, and warmth and friendliness spread through the ward. Выводили строчки кто быстрые, кто неумелые, просили повторить - и стало особенно тепло и дружно в палате.
Sometimes they used to answer each other with such antipathy - but what did they have to quarrel over? С такой нелюбовью они иногда отвечали друг другу - а что было им делать?
They all had the same enemy, death. What can divide human beings on earth once they are all faced with death? Один у них был враг - смерть, и что может разделить на земле человеческие существа, если против всех них единожды уставлена смерть?
Dyoma finished writing. In his usual rough, slow voice, § older than his years, he said, Окончив записывать, Дёма сказал грубоватым голосом и медленно, как, не по возрасту, он говорил:
'Yes, but where can we get birch from? There isn't any.' - Да... Но откуда ж берёзу брать, когда её нет?..
They sighed. Вздохнули.
All of them, those who had left Central Russia long ago, some even voluntarily, as well as the ones who had never even been there, all now had a vision of that country, unassuming, temperate, unscorched by the sun, seen through a haze of thin sunlit rain, or in the spring floods with the muddy field and forest roads, a quiet land where the simple forest tree is so useful and necessary to man. Перед ними, давно уехавшими из России (кто - и добровольно) или даже никогда не бывавшими там, прошло видение этой непритязательной, умеренной, не прожаренной солнцем страны, то в завеси лёгкого грибного дождика, то в весенних половодьях и увязистых полевых и лесных дорогах, тихой стороны, где простое лесное дерево так служит и так нужно человеку.
The people who live in those parts do not always appreciate their home; they yearn for bright blue seas and banana groves. But no, this is what man really needs: the hideous black growth on the bright birch tree, its sickness, its tumour. Люди, живущие в той стороне, не всегда понимают свою родину, им хочется ярко-синего моря и бананов, а вон оно, что нужно человеку: чёрный уродливый нарост на беленькой берёзе, её болезнь, её опухоль.
Only Mursalimov and Egenberdiev thought to themselves that here too, in the plains and on the hills, there was bound to be just what they needed; because man is provided with all he needs in every corner of the earth, he only has to know where to look. Только Мурсалимов с Егенбердиевым понимали про себя так, что и здесь - в степи и в горах, обязательно есть то, что нужно им, потому что в каждом месте земли всё предусмотрено для человека, лишь надо знать и уметь.
'We'll have to ask someone to collect it and send it,' the geologist said to Dyoma. - Кого-то надо просить - собрать, прислать, -ответил Дёмке геолог.
He seemed attracted by the idea of the chaga. Кажется, ему приглянулась эта чага.
Kostoglotov himself, the discoverer and expounder of it all, had no one in Russia he could ask to look for the fungus. Самому Костоглотову, который им всё это нашёл и расписал, - однако, некого было просить в России искать гриб.
The people he knew were either already dead or scattered about the country, or he'd have felt awkward about approaching them, others were complete townees who'd never be able to find the right birch-tree, let alone the chaga on it. Одни уже умерли, другие рассеяны, к третьим неловко обратиться, четвёртые - горожане куцые, ни той берёзы не найдут, ни тем более чаги на ней.
He could not imagine any greater joy than to go away into the woods for months on end, to break off this chaga, crumble it, boil it up on a camp fire, drink it and get well like an animal. Он сам не знал бы сейчас радости большей: как собака уходит спасаться, искать неведомую траву, так пойти на целые месяцы в леса, ломать эту чагу, крошить, у костров заваривать, пить и выздороветь подобно животному.
To walk through the forest for months, to know no other care than to get better! Just as a dog goes to search for some mysterious grass that will save him. Целые месяцы ходить по лесу и не знать другой заботы, как выздоравливать.
But the way to Russia was forbidden to him. Но запрещён ему был путь в Россию.
The other people there, to whom it was open, had not learnt the wisdom of making sacrifices, the skill of shaking off inessentials. А другие тут, кому он был доступен, не научены были мудрости жизненных жертв - уменью всё стряхнуть с себя, кроме главного.
They saw obstacles where there were none. How could they get sick leave or a holiday, to go off on a search? How could they suddenly disrupt their lives and leave their families? Where were they to get the money from? What clothes should they wear for such a journey, and what should they take with them? What station should they get off at, and where should they go then to find out more about it? Им виделись препятствия, где их не было: как получить бюллетень или отпуск для таких поисков? как нарушить уклад жизни и расстаться с семьёй? где денег достать? как одеться для такого путешествия и что взять с собой? на какой станции сойти и где потом дальше узнать всё?
Kostoglotov tapped his letter and went on, Прихлопывая письмом, Костоглотов ещё сказал:
'He says here there are people who call themselves "suppliers", ordinary enterprising people who gather the chaga, dry it and send it to you cash on delivery. - Он упоминает здесь, что есть так называемые заготовители, просто предприимчивые люди, которые собирают чагу, подсушивают и высылают наложенным платежом.
But they charge a lot, fifteen roubles a kilogramme, and you need six kilogrammes a month.' Но только дорого берут - пятнадцать рублей за килограмм, а в месяц надо шесть килограмм.
'What right do they have to do that?' said Pavel Nikolayevich indignantly. His face became sternly authoritative, enough to scare any 'supplier' who came before him or even make him mess his pants. - Да какое ж они имеют право?! - возмутился Павел Николаевич, и лицо его стало таким начальственно-строгим, что любой заготовитель струхнул бы.
'What sort of a conscience do they have, fleecing people for something that nature provides free?' - Какую ж они имеют совесть драть такие деньги за то, что от природы достаётся даром?
'Don't shout!' Yefrem hissed at him. (His way of distorting words was particularly unpleasant. It was impossible to tell whether he did it on purpose or because his tongue could not cope with them.) 'D'you think you can just go into the woods and get it? - Не кирчи! - шикнул на него Ефрем. (Он особенно противно коверкал слова - не то нарочно, не то язык так выговаривал.) - Думаешь -подошёл да взял?
You have to walk about in the forest with a sack and an axe. Это по лесу с мешком да с топором надо ходить.
And in the winter you need skis.' Зимой - на лыжах.
'But not fifteen roubles a kilogramme, black-marketeers, damn them!' Rusanov simply could not compromise on such] a matter. Again the red patches began to appear on his face. - Но не пятнадцать же рублей килограмм, спекулянты проклятые! - никак не мог уступить Русанов, и снова проявились на его лице красные пятна.
It was wholly a question of principle. Вопрос был слишком принципиальный.
Over the years Rusanov had become more and more unshakeably convinced that all our mistakes, shortcomings, imperfections and inadequacies! were the result of speculation. С годами у Русанова всё определённей и неколебимей складывалось, что все наши недочёты, недоработки, недоделки, недоборы -все они проистекают от спекуляции.
Spring onions, radishes and flowers were sold on the street by dubious types, milk and eggs were sold by peasant women in the market, and yoghurt, woollen socks, even fried fish at the railway stations. От мелкой спекуляции, как продажа какими-то непроверенными личностями на улицах зелёного лука и цветов, какими-то бабами на базаре молока и яиц, на станциях - ряженки, шерстяных носков и даже жареной рыбы.
There was large-scale speculation too. Lorries were being driven off 'on the side' from State warehouses. И от крупной спекуляции, когда с государственных складов гнали куда-то "по левой" целые грузовики.
If these two kinds of speculation could be torn up by the roots, everything in our country could be put right quickly and our successes would be even more striking. И если обе эти спекуляции вырвать с корнем, - всё быстро у нас выправится, и успехи будут ещё более поразительными.
There was nothing wrong in a man strengthening his material position with the help of a good salary from the State and a good pension (Pavel Nikolayevich's dream was to be awarded a special, personal pension).! Such a man had earned his car, his cottage in the country, and a small house in town to himself. Не было ничего дурного, если человек укреплял своё материальное положение при помощи высокой государственной зарплаты и высокой пенсии. (Павел Николаевич и сам-то мечтал о персональной.) В этом случае и автомобиль, и дача были трудовыми.
But a car of the same make! from the same factory, or a country-cottage of the same standard type, acquired a completely different, criminal character if they had been bought through speculation. Но той же самой заводской марки автомобиль и того же стандартного проекта дача приобретали совсем другое, преступное, содержание, если были куплены за счёт спекуляции.
Pavel Nikolayevich dreamed, literally dreamed, of introducing public executions for speculators. И Павел Николаевич мечтал, именно мечтал о введении публичных казней для спекулянтов.
Public executions would speedily bring complete health to our society. Публичные казни могли бы быстро и уже до конца оздоровить наше общество.
'AH right, then.' Yefrem was angry too. - Ну, хорошо, - рассердился и Ефрем.
'Stop shouting and go and organize the supply yourself. - Не кирчи, а сам поезжай и организуй там заготовку.
A State supply if you like. Хочешь, государственную.
Or through a co-op. Хочешь, кооперативную.
If fifteen roubles is too much for you, don't buy it.' А дорого пятнадцать рублей - не заказывай.
Rusanov realized this was his weak spot. Это-то слабое место Русанов понимал.
He hated speculators, but his tumour would not wait for the new medicine to be approved by the Academy of Medical Science or for the Central Russian co-operatives to organize a constant supply of it. Он ненавидел спекулянтов, но сейчас, пока это новое лекарство будет апробировано Академией Медицинских Наук и пока кооперация среднерусских областей организует бесперебойную заготовку - опухоль Павла Николаевича не ждала.
The voiceless newcomer, who with his notebook looked like a reporter from an influential newspaper, almost climbed on to Kostoglotov's bed. He spoke insistently and hoarsely, Безголосый новичок с блокнотом, как корреспондент влиятельной газеты, почти лез на койку Костоглотова и сиплым шёпотом добивался:
'The address of the suppliers? Is the address of the suppliers in the letter?' -А адресов заготовителей?.. адресов заготовителей в письме нет?
Pavel Nikolayevich too got ready to write down the address. И Павел Николаевич тоже приготовился записать адреса.
But for some reason Kostoglotov didn't reply. Но Костоглотов почему-то не отвечал.
Whether there was an address in the letter or not, he just didn't answer. Instead he got down from the window-sill and began to rummage under the bed for his boots. Был в письме хоть один адрес или не было, -только он не отвечал, а слез с подоконника и стал шарить под кроватью за сапогами.
In defiance of all hospital rules he kept them hidden there for taking walks. Вопреки всем больничным запретам он утаил их и держал для прогулок.
Dyoma hid the prescription in his bedside table. Without trying to learn more, he began to lay his leg very carefully on the bed. А Дёма спрятал в тумбочку рецепт и, ничего больше не добиваясь, укладывал свою ногу на койку поосторожнее.
He didn't and couldn't have that sort of money. Таких больших денег у него не было и быть не могло.
Yes, the birch-tree helped, but it didn't help everyone. Помогала берёза, да не всем.
Rusanov was really quite embarrassed. He had just had a skirmish with 'Bone-chewer', not for the first time in the three days, either, and was now patently interested in his story and dependent on him for the address. Русанову было просто неудобно, что после стычки с Оглоедом - уже не первой стычки за три дня, он теперь так явно заинтересован рассказом и вот зависел от адреса.
Thinking he ought to butter 'Bone-chewer' up a bit, he started, unintentionally and involuntarily, as it were, on something that united them, and said with a good deal of sincerity, И чтоб как-то умаслить Оглоеда, что ли, не умышленно, а невольно выдвигая то, что объединяло их, Павел Николаевич сказал вполне искренне:
'Yes, what on earth can one imagine worse than this..." (this cancer? He hadn't got cancer!)'... than this... oncological... in fact, cancer?' - Да! Что может быть на свете хуже... - (рака? но у него был не рак)... этих... онкологических... и вообще рака!
But Kostoglotov wasn't in the least touched by this mark of trust coming from someone so much older, senior in rank and more experienced than he was. Но Костоглотова ничуть не тронула эта доверительность старшего и по возрасту, и по положению, и по опыту человека.
Wrapping round his leg a rust-coloured puttee that he'd just been drying, and pulling on a disgusting, dilapidated rubber-cloth knee-boot with coarse patches on the creases, he barked, Обматывая ногу рыжей портянкой, сохнувшей у него в обвой голенища, и натягивая отвратительный истрёпанный кирзовый сапог с грубыми латками на сгибах, он ляпнул:
' What's worse than cancer? - Что хуже рака?
Leprosy.' Проказа!
The loud, heavy, threatening word resounded through the room like a salvo. Тяжёлое грозное слово своими сильными звуками прозвучало в комнате как залп.
Pavel Nikolayevich grimaced, peaceablyenough. Павел Николаевич миролюбиво поморщился:
'Well, it depends. - Ну, как сказать?
Is it really worse? А почему, собственно, хуже?
Leprosy is a much slower process.' Процесс идёт медленней.
Kostoglotov stared with a dark and unfriendly expression into Pavel Nikolayevich's bright glasses and the bright eyes beyond them. Костоглотов уставился тёмным недоброжелательным взглядом в светлые очки и светлые глаза Павла Николаевича.
'It's worse because they banish you from the world while you are still alive. - Хуже тем, что вас ещё живого исключают из мира.
They tear you from your family and put you behind barbed wire. Отрывают от родных, сажают за проволоку.
You think that's any easier to take than a tumour?' Вы думаете, это легче, чем опухоль?
Pavel Nikolayevich felt quite uneasy: the dark, burning glance of this rough, indecent man was so close to him, and he was quite defenceless. Павлу Николаевичу не по себе стало в такой незащищённой близости от тёмно-горящего взгляда этого неотёсанного неприличного человека.
'Well, what I mean is, all these damn diseases...' - Ну, я хочу сказать - вообще эти проклятые болезни...
Any educated man would have seen at this point that it was time to make a conciliatory gesture, but Любой культурный человек тут понял бы, что надо же сделать шаг навстречу.
'Bone-chewer' couldn't understand this. Но Оглоед ничего этого понять не мог.
He couldn't appreciate Pavel Nikolayevich's tact. Он не оценил тактичности Павла Николаевича.
He rose to his full, lanky height and put on a roomy, dirty-grey fustian woman's dressing-gown that came down almost to his boots (it served him as an overcoat when he went for walks). Then he announced in his self-satisfied way, thinking how learned he sounded, Уже вставши во всю свою долговязость и надев грязно-серый бумазеевый просторный бабий халат, который почти спускался до сапог и был ему пальто для прогулок, он с самодовольством объявил, думая, что у него получается учёно:
'A certain philosopher once said, if a man never became ill he would never get to know his own limitations.' - Один философ сказал: если бы человек не болел, он не знал бы себе границ.
Taking a rolled-up army belt, four fingers wide with a fivepointed star on the buckle, from the pocket of the woman's dressing-gown he'd wrapped himself in, he put it round himself, only taking care not to tie it too tight in the place where his tumour was. Из кармана халата он вынул свёрнутый армейский пояс в четыре пальца толщиной с пятиконечной звездой-пряжкой, опоясал им запахнутый халат, остерегаясь только перетянуть место опухоли.
Chewing a wretched, cheap little cigarette-end, the sort that goes out before it's all smoked, he walked to the door. И, разминая жалкую дешёвую папироску-гвоздик из тех, что гаснут, не догорев, пошёл к выходу.
The interviewer with the wheezing throat retreated before Kostoglotov along the passage-way between the beds. Still looking like some sort of banker or minister, he nevertheless kept begging Kostoglotov to answer him, deferring to him as if he were some bright star of oncological science who was about to leave the building for ever. Безголосый отступал перед Костоглотовым по проходу между койками и несмотря на всю свою банковско-министерскую наружность так умоляюще спрашивал, будто Костоглотов был прославленное светило онкологии, но навсегда уходил из этого здания:
'Tell me, roughly in what percentage of cases does a tumour of the throat turn out to be cancer?' It is disgraceful to make fun of illness or grief, but even illness and grief must be borne without lapsing into the ridiculous. Kostoglotov looked at the lost, terrified face of the man who had been flitting round the ward so absurdly. He had probably been rather domineering before he got his tumour. Even the understandable habit of holding the throat with the fingers while speaking seemed somehow funny when he did it. - А скажите, примерно в скольких случаях из ста опухоль горла оказывается раком?
'Thirty-four,' said Kostoglotov. He smiled at him and stood aside. Hadn't he done too

much cackling himself today? Hadn't he perhaps said too much, said something he shouldn't have?

четырёх, - улыбнулся ему

- В тридцати Костоглотов.

But the restless interviewer would not leave him. He hurried down the stairs after him, bending his portly frame forward, still talking and wheezing over Kostoglotov's shoulder: 'What do you think,

comrade? If any tumour doesn't hurt, is it a good or a bad sign? What does it show?' Tiresome,

defenceless people. 'What do you do?'

Kostoglotov stopped and asked him. 'I'm a

lecturer.' A big-eared man with grey, sleek hair, he looked at Kostoglotov hopefully, as at a doctor.

'Lecturer in what? What subject?' 'Philosophy,' replied the bank manager, remembering his former self and regaining some of his bearing. Although he had shown a wry face all day, he had forgiven Kostoglotov his misplaced and clumsy quotations from the philosophers of the past. He wouldn't reproach him, he needed the suppliers' addresses. 'A lecturer, and it's your throat!'

Kostoglotov shook his head from side to side. He had no regrets about not giving the suppliers' addresses out loud in the ward. By the standards of the community that for seven years had dragged him along like a slab of metal through a wire-drawing machine, only a stupid sucker would do a thing like that. Everyone would rush off and write to these suppliers, the prices would be inflated, and he wouldn't get his chaga. It was his duty, though, to tell a few decent people one by one. He'd already made up his mind to tell the geologist, even though they'd exchanged no more than ten words, because he liked the look of him and the way he'd spoken up in defence of cemeteries. And he'd tell Dyoma, except that Dyoma didn't have any money. (In fact Oleg didn't have any either, there was nothing for him to buy the chaga with.) And he would give it to Federau, or Sibgatov, his friends in distress. [Footnote: They all belonged to deported nationalities and were exiles like Kostoglotov. (Translators' note).]. They

would all have to ask him one by one, though, and anyone who didn't ask would be left out. But this philosophy lecturer struck Oleg as a foolish fellow. What did he churn out in his lectures anyway? Perhaps he was just clouding people's brains? And what was the point of all his philosophy if he was so completely helpless in the face of his illness?... But what a coincidence - in the throat of all places!

'Write down the suppliers' address,' Kostoglotov commanded. 'But it's only for you!' The philosopher, in grateful haste, bent down to write.

After he had dictated it Oleg managed to tear himself away. He hurried to get in his walk before they locked the outer door.

There was no one outside on the porch. На крыльце за дверью не было никого.
Oleg breathed in the cold, damp, still air happily, then, before it had time to cleanse him, he lit up a cigarette. Whatever happened, his happiness could never be complete without a cigarette (though Dontsova was not the only one now to have warned him to stop smoking; Maslennikov too had found room to mention it in his letter). Олег счастливо вздохнул сырым холодным неподвижным воздухом и, не успевая им прочиститься, тут же зажёг и папироску, без которой всё равно не хватало до полного счастья (хотя теперь уже не только Донцова, но и Масленников нашёл в письме место упомянуть, что курить надо бросить).
There was no wind or frost. Было совсем безветренно и неморозно.
Reflected in a window-pane he could see a nearby puddle. There was no ice on its black water. В одном оконном отсвете видна была близкая лужа, вода в ней чернела безо льда.
It was only the fifth of February and already it was spring. He wasn't used to it. Было только пятое февраля - а уже весна, непривычно.
The fog wasn't fog: more a light prickly mist that hung in the air, so light that it did not cloud but merely softened and blurred the distant lights of street-lamps and windows. Туман - не туман, лёгкая мглица висела в воздухе - настолько лёгкая, что не застилала, а лишь смягчала, делала не такими резкими дальние светы фонарей и окон.
On Oleg's left four pyramidal poplars towered high above the roof like four brothers. Слева от Олега тесно уходили в высоту, выше крыши, четыре пирамидальных тополя, как четыре брата.
On the other side a poplar stood on its own, but bushy and the same height as the other four. С другой стороны стоял тополь одинокий, но раскидистый и в рост этим четырём.
Behind it there was a thick group of trees in a wedge of parkland. За ним сразу густели другие деревья, шёл клин парка.
From the unfenced stone porch of Wing Thirteen a few steps led down to a sloping asphalt pathway lined on both sides with an impenetrable hedge. Неограждённое каменное крыльцо Тринадцатого Корпуса спускалось несколькими ступеньками к покатой асфальтовой аллее, отграниченной с боков кустами живой изгороди невпродёр.
It was leafless for the moment, but its thickness announced that it was alive. Всё это было без листьев сейчас, но густотой заявляющее о жизни.
Oleg had come out for a stroll along the pathways in the park, his leg, with each step and stretch, rejoicing at being able to walk firmly, at being the living leg of a man who had not died. Олег вышел гулять - ходить по аллеям парка, ощущая с каждым наступом и размином ноги её радость твёрдо идти, её радость быть живой ногой неумершего человека.
But the view from the porch held him back, and he finished his cigarette there. Но вид с крыльца остановил его, и он докуривал тут.
There was a soft light from the occasional lamps and windows of the wings opposite. Мягко светились нечастые фонари и окна противоположных корпусов.
By now there was hardly anyone walking along the paths. Уже никто почти не ходил по аллеям.
And when there was no rumble from the railway close by at the back, you could just hear the faint, even sound of the river, a fast foaming mountain stream which rushed down behind the nearby wings, under the side of the hill. И когда не было грохота сзади от близкой тут железной дороги, сюда достигал ровный шумок реки, быстрой горной реки, которая билась и пенилась внизу, за следующими корпусами, под обрывом.
Further on, beyond the hill and across the river, there was another park, the municipal one, and perhaps it was from there (except that it was cold) or from the open windows of a club that he could hear dance music being played by a brass band. А ещё дальше, через обрыв, через реку, был другой парк, городской, и из того ли парка (хотя ведь холодно) или из открытых окон клуба доносилась танцевальная музыка духового оркестра.
It was Saturday and there they were dancing. Couples were dancing together... Была суббота - и вот танцевали... Кто-то с кем-то танцевал...
Oleg was excited by all his talking and the way they'd listened to him. Олег был возбуждён - тем, что так много говорил, и его слушали.
He was seized and enveloped by a feeling that life had suddenly returned, the life with which just two weeks ago he had closed all accounts. Его перехватило и обвило ощущение внезапно вернувшейся жизни - жизни, с которой ещё две недели назад он считал себя разочтённым навсегда.
Though this life promised him nothing that the people of this great town called good and struggled to acquire: neither apartment, property, social success nor money, there were other joys, sufficient in themselves, which he had not forgotten how to value: the right to move about without waiting for an order; the right to be alone; the right to gaze at stars that were not blinded by prison-camp searchlights, the right to put the light out at night and sleep in the dark; the right to put letters in a letterbox; the right to rest on Sunday; the right to bathe in the river. Правда, жизнь эта не обещала ему ничего того, что называли хорошим и о чём колотились люди этого большого города: ни квартиры, ни имущества, ни общественного успеха, ни денег, но - другие самосущие радости, которых он не разучился ценить: право переступать по земле, не ожидая команды; право побыть одному; право смотреть на звёзды, не заслепленные фонарями зоны; право тушить на ночь свет и спать в темноте; право бросать письма в почтовый ящик; право отдыхать в воскресенье; право купаться в реке.
Yes, there were many, many more rights like these. Да много, много ещё было таких прав.
And among them was the right to talk towomen. Право разговаривать с женщинами.
His recovery was giving him back all these countless, wonderful rights. Все эти чудесные неисчислимые права возвращало ему выздоровление!
The music from the park just reached him. И он стоял, курил и наслаждался.
Oleg heard it not the actual tune they were playing, but as if it were Tchaikovsky's Fourth Symphony, its restless strained beginning ringing inside him, one incomparable melody. Доносилась эта музыка из парка, Олег слышал её -но и не её, а как будто Четвёртую симфонию Чайковского, звучавшую в нём самом, -неспокойное трудное начало этой симфонии, одну удивительную мелодию из этого начала.
It was the melody (Oleg interpreted it in his own way, although perhaps it ought to be understood differently) in which the hero is returning to life or perhaps regaining his vision after being blind. He gropes with his fingers, as it were, slides his hand over things or over a face that is dear to him, touching them, still afraid to believe his good fortune: that these things really exist, that his eyes are beginning to see. Ту мелодию (Олег истолковывал её так), где герой, то ли вернувшись к жизни, то ли быв слепым и вот прозревающий, - как будто нащупывает, скользит рукою по предметам или по дорогому лицу - ощупывает и боится верить своему счастью: что предметы эти вправду есть, что глаза его начинают видеть.
12. 12
Passions return... Все страсти возвращаются
As she dressed hurriedly for work on Sunday morning, Zoya remembered that Kostoglotov had asked her to be sure and wear her grey-and-gold dress next time she was on duty. He'd seen the collar peeping out from underneath her white coat that evening, and he wanted to see it in the daylight. Утром в воскресенье, торопливо одеваясь на работу, Зоя вспомнила, что Костоглотов просил непременно на следующее дежурство надеть то же самое серо-золотенькое платье, ворот которого за халатом он видел вечером, а хотел "взглянуть при дневном свете".
It is always pleasant to fulfil unselfish requests. Бескорыстные просьбы бывает приятно исполнить.
The dress suited her very well today. It was almost a party dress. In the afternoon she hoped she wouldn't have much to do, and expected Kostoglotov to come and entertain her. Это платье подходило ей сегодня, потому что было полупраздничное, а она днём надеялась побездельничать, да и ждала, что Костоглотов придёт её развлекать.
She did a quick change and put on the dress he had asked for. She rubbed it a few times with the palms of her hands to perfume it and combed out her fringe. Time was pressing. She pulled on her overcoat in the doorway, and her grandmother only just had time to slip some lunch into her pocket before she left. И на спеху переменив, она надела заказанное платье, несколькими ударами ладони надушила его, начесала чёлку, но время уже было последнее, она натягивала пальто в дверях, и бабушка еле успела сунуть ей завтрак в карман.
It was a dampish, chilly morning, but notwintry. Было прохладное, но совсем уже не зимнее, сыроватое утро.
People would be wearing raincoats on a day like that back in Central Russia, but here in the south people have different ideas of hot and cold. They wear woollen suits in the heat and like to put on their overcoats at the first possible moment and take them off at the last. Those with fur coats spend the winter pining for the few days of frost. В России в такую погоду выходят в плащах. Здесь же, на юге, другие представления о том, что холодно и жарко: в жару ещё ходят в шерстяных костюмах, пальто стараются раньше надеть и позже снять, а у кого есть шуба - ждут не дождутся хоть нескольких морозных дней.
Zoya spotted her tram as soon as she was out of the gate. She chased it the whole length of the block and was the last to jump in. Flushed and panting, she stood on the rear platform to get some fresh air. Из ворот Зоя сразу увидела свой трамвай, квартал бежала за ним, вскочила последняя и, с задышкою, красная, осталась на задней площадке, где обвевало.
The municipal trams were all slow and noisy. They screeched hysterically against the rails at every bend. None of them had automatic doors. Трамваи в городе все были медленные, громкие, на поворотах надрывно визжали о рельсы.
The breathlessness, tightness even, that she felt in her chest were pleasant sensations for a young body, because they disappeared almost immediately, thus increasing her feeling of well-being and her holiday mood. И задышка и даже колотьё в груди были приятны в молодом теле, потому что они проходили сразу -и ещё полней чувствовалось здоровье и праздничное настроение.
While her medical school was closed for the holidays she found working at the clinic - only three and a half duty sessions a week - very easy, like a rest. Пока в институте каникулы, одна клиника - три с половиной дежурства в неделю - совсем ей казалось легко, отдых.
Naturally it would have been even easier without the duty sessions, but Zoya had already grown used to the double burden. This was the second year she'd spent working and studying at the same time. Конечно, ещё легче было бы без дежурств, но Зоя уже привыкла к двойной тяжести: второй год она и училась и работала.
Her work in the clinic gave her very little medical experience, but it was the money she was working for, not the experience; her grandmother's pension wasn't enough to buy bread with, her own grant was spent as soon as it came, her father never sent her anything at all, and Zoya never asked him to. Практика в клинике была небогатая, работала Зоя не из-за практики, а из-за денег: бабушкиной пенсии и на один хлеб не хватало, Зоина стипендия пролетала враз, отец не присылал никогда ничего, и Зоя не просила.
She had no wish to be under an obligation to a father like that. У такого отца она не хотела одолжаться.
The first two days of the holidays, following her last nightduty, Zoya had not spent lolling in bed. She hadn't done that sort of thing since her childhood. Эти первые два дня каникул, после прошлого ночного дежурства, Зоя не лежебочила, она с детства не привыкла.
First of all she'd sat down to make herself a spring blouse out of some crepe she had bought in December after she had been paid. (Her grandmother always said to her, 'Get the sleigh ready in summer and the cart ready in winter', and the proverb was quite right. The best summer things were only in the shops during winter.) She was making it on her grandmother's old Singer (they'd lugged it with them all the way from Smolensk). It was her grandmother, too, who had first taught her to sew, but her methods were old-fashioned, and Zoya's alert eye was quick to pick things up from neighbours, friends and girls who'd done courses in dress-making. Zoya had no spare time for them. Прежде всего она села шить себе к весне блузку из крепжоржета, купленного ещё в декабрьскую получку (бабушка всегда говорила: готовь сани летом, а телегу зимой, - и по той же пословице в магазинах лучшие летние товары можно было купить только зимой). Шила она на старом бабушкином "Зингере" (дотащили из Смоленска), а приёмы шитья шли первые тоже от бабушки, но они были старомодны, и Зоя, что могла, быстрым глазом перехватывала у соседок, у знакомых, у тех, кто учился на курсах кройки и шитья, на которые у самой Зои времени не было никак.
Two days had not been enough for her to finish the blouse, but she had managed to go round several dry-cleaning shops and had found one that would do her old summer coat. Блузку она в эти два дня не дошила, но зато обошла несколько мастерских химчистки и пристроила своё старое летнее пальто.
She'd also gone to the market to get potatoes and vegetables, and bargained there like a fishwife, finally bringing back two heavy bags, one in each hand. (Her grandmother could cope with the queues in shops, but she couldn't carry anything heavy.) Then she'd gone to the public bath. Ещё она ездила на рынок за картофелем и овощами, торговалась там, как жмот, и привезла в двух руках две тяжёлые сумки (очереди в магазинах выстаивала бабушка, но тяжёлого носить она не могла). И ещё сходила в баню.
In fact there hadn't been a moment to lie down and read a book. И только просто полежать-почитать у неё времени не осталось.
Yesterday evening she'd gone with Rita, who was in her year at medical school, to a dance at the House of Culture. А вчера вечером с однокурсницей Ритой они ходили в дом культуры на танцы.
Zoya would have preferred something a bit fresher and more wholesome than these clubs, but there were no houses or parties where you could meet young men, only the clubs. Зое хотелось бы чего-нибудь поздоровей и посвежей, чем эти клубы. Но не было таких обычаев, домов, вечеров, где можно было б ещё знакомиться с молодыми людьми, кроме клубов.
In their year and in their faculty there were plenty of Russian girls, but hardly any boys. На их курсе и на факультете девчёнок было много русских, а мальчики почти одни узбеки.
This was why she didn't like going to the medical school parties. И потому на институтские вечера не тянуло.
The House of Culture, where she and Rita had gone, was spacious, clean and well-heated. It had marble columns, a marble staircase and very tall mirrors with bronze frames. You could see yourself in them from a long way off on the dance-floor. There were some very expensive, comfortable armchairs too, only they were kept under covers and you weren't allowed to sit in them. Этот дом культуры, куда они пошли с Ритой, был просторный, чистый, хорошо натопленный, мраморные колонны и лестница, высоченные зеркала с бронзовыми обкладками - видишь себя издали-издали, когда идёшь или танцуешь, и очень дорогие удобные кресла (только их держали под чехлами и запрещали в них садиться).
Zoya had not been there since New Year's Eve, when she'd suffered a very humiliating experience. Однако, с новогоднего вечера Зоя там не была, её обидели там очень.
It had been a fancy-dress ball with prizes for the best costumes, and Zoya had made herself a monkey costume with a gorgeous tail. Был бал-маскарад с премиями за лучшие костюмы, и Зоя сама себе сшила костюм обезьяны с великолепным хвостом.
Every detail had been carefully thought out - her hair-do, her light make-up, her colour combinations. The result was both attractive and amusing, and the first prize was almost in the bag, even though there was a lot of competition. Всё у неё было продумано - и причёска, и лёгкий грим, и соотношение цветов, всё это было и смешно, и красиво, и почти верная была первая премия, хотя много конкуренток.
But just before the prizes were awarded, some toughs cut off her tail with a knife, passed it from hand to hand and hid it. Но перед самой раздачей призов какие-то грубые парни ножом отсекли её хвост и из рук в руки передали и спрятали.
Zoya burst into tears, not because of the boys' stupidity but because everyone round her laughed and said what a clever prank it was. И Зоя заплакала - не от тупости этих парней, а от того, что все вокруг стали смеяться, найдя выходку остроумной.
The costume wasn't nearly so effective without the tail. Zoya's face became blotchy with tears, and she didn't win a prize at all. Без хвоста костюм много потерял, да Зоя ещё и раскисла - и никакой премии не получила.
Yesterday evening she'd gone in there still feeling angry with the club. Her pride had been hurt. И вчера, ещё сердясь на клуб, она вошла в него с оскорблённым чувством.
But nothing and no one reminded her of the episode of the monkey. Но никто и ничто не напомнили ей случая с обезьяной.
There were all sorts of people, students from different colleges and boys from the factories. Народ был сборный - и студенты разных институтов, и заводские.
Zoya and Rita did not have time to dance a single dance together. They were separated from the start, and for three glorious hours they whirled, swung and stamped non-stop to the music of the brass band. Зое и Рите не дали ни танца протанцевать друг с другом, разбили сейчас же, и три часа подряд они славно вертелись, качались и топтались под духовой оркестр.
Her body revelled in the relaxing twists and turns of the dance, and in the uncensured, public squeezing and cuddling that was its main pleasure. Тело просило этой разрядки, этих поворотов и движений, телу было хорошо.
Her partners didn't speak much, and when they did crack jokes Zoya found them a bit silly. А говорили все кавалеры очень мало; если шутили, то, на Зоин вкус, глуповато.
Finally Kolya, a technical designer, took her home. Потом Коля, конструктор-техник, пошёл её провожать.
On the way they talked about Indian films and swimming: they'd have thought it ridiculous to talk about anything serious. По дороге разговаривали об индийских кинофильмах, о плаваньи; о чём-нибудь серьёзном показалось бы смешно.
When they reached the front door of her home, where it was quite dark, they started kissing. It was Zoya's breasts that suffered most. They had never failed to excite young men. Добрались до парадного, где потемней, и там целовались, а больше всего досталось Зоиным грудям, никому никогда не дающим покоя.
And how he mauled them! He tried to find other ways to get at her too. Zoya enjoyed it, but at the same time a detached feeling grew on her that it was a bit of a waste of time. She had to get up early on Sunday too. So she packed him off and scampered up the old stairs. Уж как он их обминал! и пробовал другие пути подобраться, Зое было томно, но вместе с тем возникло холодноватое ощущение, что она немножко теряет время, что в воскресенье рано вставать - и она отправила его, и быстренько по старой лестнице взбежала наверх.
Most of Zoya's girl friends, especially the medical students, believed that everything possible should be grabbed from life immediately and with both hands. Среди Зоиных подруг, а медичек особенно, была распространена та точка зрения, что от жизни надо спешить брать, и как можно раньше, и как можно полней.
In the face of this prevailing philosophy it was absolutely impossible to survive the first, second and third years as a sort of old maid with an excellent knowledge of theory and nothing more. При таком общем потоке убеждённости оставаться на первом, на втором, наконец на третьем курсе чем-то вроде старой девы, с отличным знанием одной лишь теории, было совершенно невозможно.
Zoya had been through it all. Several times with different young men she had passed through the various stages of intimacy, gradually permitting more and more, then capture and finally domination. She had experienced the overwhelming moments, when a bomb might have dropped on the house without making any difference, as well as the calm and sluggish moments when pieces of clothing are picked up from the floor or the chair where they've been thrown - garments which otherwise should never be seen together. Yet they both looked at them, and by now there was nothing at all surprising in it, or in putting hers on in front of him. И Зоя - прошла, прошла несколько раз с разными ребятами все эти степени приближения, когда разрешаешь больше и больше, и захват, и власть, и те пронозливые минуты, когда хоть дом бомби, нельзя было бы изменить положения; и те успокоенные вялые, когда подбираются с пола и со стульев разбросанные вещи одежды, которые никак нельзя было бы видеть им обоим вместе, а сейчас ничуть не удивительно, и ты деловито одеваешься при нём.
Indeed all this was a strong sensation, and by her third year Zoya was well out of the 'old maid' category. К третьему курсу Зоя миновала разряд старых дев, - а всё-таки оказалось это не тем.
Still, it was never the real thing. It all lacked that stable, deliberate continuity which gives stability to life, indeed gives life itself. Не хватало во всём этом какого-то существенного продолжения, дающего устояние в жизни и саму жизнь.
Zoya was only twenty-three, but she had seen and could remember quite a lot: the long, frenzied evacuation of Smolensk, first in a freight-car, then in a barge, then in another freight-car. For some reason she remembered particularly the man next to her in the car taking a little piece of string to measure everyone's strip on the plank bed and proving that Zoya's family was taking up two centimetres more than it should. She remembered the hungry, tense life of the war years, when people spoke of nothing but ration cards and prices on the black market, when Uncle Fedya would steal her bread ration from her bedside table. And now there was this malignant suffering from cancer, these lost lives, these wearisome stories from the patients, and their tears. Зое было только двадцать три года, однако она уже порядочно видела и запомнила: долгую умоисступлённую эвакуацию из Смоленска сперва теплушками, потом баржей, потом опять теплушками; и почему-то особенно соседа по теплушке, который верёвочкой отмерял полоску каждому на нарах и доказывал, что Зоина семья заняла два лишних сантиметра; голодную напряжённую жизнь здесь в годы войны, когда только и было разговоров, что о карточках и о ценах на чёрном рынке; когда дядя Федя тайком воровал из тумбочки её, зоину, дольку хлеба; а теперь, в клинике, - эти злонавязчивые раковые страдания, гиблые жизни, унылые рассказы больных и слёзы.
Compared to all this, the squeezing, hugging and the rest were no more than drops of fresh water in the salt sea of life. И перед всем этим прижимания, обнимания и дальше - были только сладкими капельками в солёном море жизни.
But there were never enough to quench the thirst. До конца напиться ими было нельзя.
Did this mean that marriage was the only alternative, that that was where happiness lay? Значило ли это, что надо непременно выходить замуж? что счастье - в замужестве?
The young men she met all danced and went for walks with the same aim in mind: to warm themselves up a bit, have their fun and then clear out. Молодые люди, с которыми она знакомилась, танцевала и гуляла, все как один выявляли намерение погреться и унести ноги.
They used to say among themselves, 'I could get married, but it never takes me more than an evening or two to find a new "friend", so why should I bother?' Indeed, why marry when women were so easy to get? Между собой они так говорили: - "Я бы женился, да за один-за два вечера всегда могу найти. Зачем жениться?"
If a great load of tomatoes suddenly arrived in the market, you couldn't just triple the price of yours, they'd go rotten. How could you be inaccessible when everyone around you was ready to surrender? Как при большом привозе на базар невозможно просить втрое - невозможно становилось быть неприступной, когда все вокруг уступали.
A registry office wedding didn't help either. Zoya had learnt this from the experience of Maria, a Ukrainian nurse she did alternate shifts with. Maria had relied on the registry office, but a week after the marriage her husband left her, went away and completely disappeared. Не помогала тут и регистрация, этому учил опыт зоиной сменщицы медсестры украинки Марии: Мария доверилась регистрации, но через неделю муж всё равно её бросил, уехал и канул.
For seven years she'd brought up her child on her own, and on top of it all, she was trapped by her marriage. И она семь лет воспитывала ребёнка одна, да ещё считалась замужней.
When Zoya went to parties and drank wine, and if her unsafe days were coming up, she was as alert as a sapper walking through a minefield. Потому на вечеринках с вином, если дни у неё подходили опасные, Зоя держалась с оглядкой, как сапёр между зарытых мин.
Zoya had another example, even closer to her than Maria's. She had seen the rotten lives of her own father and mother. She'd watched them quarrelling and making it up, separating to live in different towns and then coming together again, tormenting each other all their lives. И ближе был у Зои пример, чем Мария: Зоя видела дурную жизнь собственных отца и матери, как они то ссорились, то мирились, то разъезжались в разные города, то опять съезжались - и так всю жизнь мучили друг друга.
Zoya would sooner have drunk a glass of sulphuric acid than repeat her mother's mistake. Повторить ошибку матери было для Зои всё равно, что выпить серной кислоты.
Theirs was yet another example of a registry office marriage turning out worse than useless. Это тоже был тот случай, когда не помогала никакая регистрация.
Zoya felt a certain balance and harmony in her body, in the relation of each part of it to the rest, and in her temperament and her outlook on life. В своём теле, в соотношении его частей, и в своём характере тоже, и в своём понимании всей жизни целиком, Зоя ощущала равновесие и гармонию.
Any extension or broadening of her life could only take place within that harmony. И только в духе этой гармонии могло состояться всякое расширение её жизни.
Any man, who, in the intervals between sliding his hands over her body, said silly, vulgar things or repeated bits from a film script, as Kolya had done last night, immediately destroyed the harmony, and there was no chance whatever of Zoya really falling for him. И тот, кто в паузах между проползанием рук по её телу говорил ей неумные, пошлые вещи или почти повторял из кинофильмов, как вчерашний Коля, уже сразу разрушал гармонию и не мог ей по-настоящему нравиться.
Jolted to and fro by the movement of the tram, Zoya stood on the rear platform while the conductress railed at a young man who hadn't bought a ticket (he just stood there listening to her, he still wouldn't buy one). She stayed there till the tram reached the terminus. Так, потряхиваемая трамваем, на задней площадке, где кондукторша громко обличала какого-то молодого человека, не купившего билет (а он слушал и не покупал), Зоя достояла до конца.
Then it began to turn round. On the other side of the turntable a waiting crowd had already gathered. Трамвай начал делать круг, по другую сторону круга уже толпились, его ожидая.
The young man the conductress had scolded jumped down while the tram was still moving, followed by a young boy, and Zoya, too, jumped smartly from the moving car. It made it less far to walk. Соскочил на ходу стыдимый молодой человек. Соскочил пацанёнок. И Зоя тоже ловко соскочила на ходу, потому что отсюда было короче.
It was one minute past eight. Zoya broke into a run along the winding asphalt path of the medical centre. И была уже одна минута девятого, и Зоя припустила бежать по извилистой асфальтовой дорожке медгородка.
As a nurse she was not supposed to run, but in a student it was forgivable. Как сестре, бежать ей было нельзя, но как студентке - вполне простительно.
By the time she'd reached the cancer wing, taken off her overcoat, put on her white overall and run upstairs it was already ten past eight, and things might have been awkward for her if Olympiada Vladislavovna or Maria had been on duty. Maria would have scolded her for being ten minutes late as severely as if she'd missed half the shift. Пока она добежала до ракового корпуса, пальто сняла, халат надела и поднялась наверх - было уже десять минут девятого, и не сдобровать бы ей, если б дежурство сдавала Олимпиада Владиславовна; Мария б тоже ей с недобрым выражением выговорила за десять минут как за полсмены.
But luckily it was the student Turgun who was on. Turgun was a Karakalpak, [Footnote: A Turkic people who live in Central Asia. (Translators' note)] and always indulgent, especially towards her. Но к счастью дежурил перед ней студент же Тургун, кара-калпак, который и вообще был снисходителен, а к ней особенно.
He tried to punish her by smacking her bottom, but she wouldn't let him, and they both laughed as she pushed him away towards the staircase. Он хотел в наказание хлопнуть её пониже спины, но она не далась, оба смеялись, и она же ещё сама подтолкнула его по лестнице.
He was still a student, but because he was a Karakalpak he had already been appointed senior doctor of a village hospital in that area. In fact, these were his last few months of irresponsible freedom. Студент-студент, но как национальный кадр, он уже получил назначение главврачом сельской больницы, и так несолидно мог вести себя только последние вольные месяцы.
Turgun gave Zoya the treatment book. They also had a special task assigned to them by Mita, the matron. Осталась Зое от Тургуна тетрадь назначений да ещё особое задание от старшей сестры Миты.
On Sundays there were no rounds, treatments were cut short, and there were no post-transfusion patients. Instead there was the added worry of having to see that relatives did not slip into the wards without the duty doctor's permission, but in spite of this Mita usually re-allocated to whoever was on day-duty on Sunday some of the endless statistical work that she could not manage to complete herself. В воскресенье не было обходов, сокращались процедуры, не было больных после трансфузии, добавлялась, правда, забота, чтобы родственники не лезли в палаты без разрешения дежурного врача, - и вот Мита перекладывала на дежурящих днём в воскресенье часть своей бесконечной статистической работы, которую она не могла успеть сделать.
Today the task was to go through a thick stack of patients' cards from December of the previous year, 1954. Сегодня это была обработка толстой пачки больничных карт за декабрь минувшего 1954 года.
Pouting her lips almost into a whistle, and snapping the corners of the cards, Zoya flicked through the pile. She was working out how many there were and whether there'd be any time left over to do a bit of embroidery, when she sensed a tall shadow beside her. Вытянув кругло губы, как бы для свиста, Зоя со щёлком пропускала пальцем по углам этих карточек, соображая, сколько ж их тут штук и останется ли время ей повышивать, - как почувствовала рядом высокую тень.
Not in the least surprised, she turned her head (heads can be turned in all sorts of different ways) and saw Kostoglotov. Зоя неудивленно повернула голову и увидела Костоглотова.
Clean-shaven, his hair almost tidy, only the scar on his chin reminded her as always that he had been a cut-throat. Он был чисто выбрит, почти причёсан, и только шрам на подбородке, как всегда, напоминал о разбойном происхождении.
'Good morning, Zoyenka,' he said, the perfect gentleman. - Доброе утро, Зоенька, - сказал он совсем по-джентльменски.
'Good morning.' She shook her head, as if dissatisfied or doubtful about something, but in fact for no reason at all. - Доброе утро, - качнула она головой, будто чем-то недовольная или в чём-то сомневаясь, а на самом деле - просто так.
His great dark brown eyes looked at her. Он смотрел на неё тёмно-карими глазищами.
'I can't see, did you do what I asked you?' - Но я не вижу - выполнили вы мою просьбу или нет?
'What was that?' Zoya frowned in surprise. (It was an old trick and it always worked.) - Какую просьбу? - с удивлением нахмурилась Зоя (это у неё всегда хорошо получалось).
'Don't you remember? -Вы не помните?
I made a bet with myself about it.' А я на эту просьбу - загадал.
'You borrowed my Pathological Anatomy. I remember that all right.' - Вы брали у меня патанатомию - вот это я хорошо помню.
'Oh yes, I'll give it back to you in a minute. -И я вам её сейчас верну.
Thank you.' Спасибо.
'How did you get on with it?' - Разобрались?
'I think I found out what I wanted to know.' - Мне кажется, что нужно - всё понял.
'Have I done you any harm?' Zoya asked, quite seriously this time.' - Я принесла вам вред? - без игры спросила Зоя.
I wished afterwards I'd never given it to you.' - Я раскаивалась.
'No, Zoyenka.' He touched her arm lightly to emphasize his point. - Нет-нет, Зоенька! - в виде возражения он чуть коснулся её руки.
' On the contrary, the book cheered me up. - Наоборот, эта книга меня подбодрила.
It was golden good of you to give it to me. Вы просто золотце, что дали.
But' - he looked at her neck - 'could you undo the top button of your coat?' Но... - он смотрел на её шею, - верхнюю пуговичку халата - расстегните пожалуйста.
'Whatever for?' said Zoya in astonishment (that clever trick again). - За-чем?? - сильно удивилась Зоя (это у неё тоже очень хорошо получалось).
' I'm not hot.' - Мне не жарко!
'You are. You've gone quite red.' - Наоборот, вы - вся красная.
'So I have.' She laughed good-naturedly. In fact she did feel like taking her coat off because she still hadn't got her breath back after running so fast and her tussle with Turgun. - Да, в самом деле, - рассмеялась она добродушно, ей и действительно хотелось отложить халат, она ещё не отпыхалась от бега и возни с Тургуном.
So she opened the neck. И она отложила.
The little gold threads shone through the grey. Засветились золотинки в сером.
Kostoglotov widened his eyes, looked at her and said almost in a whisper, Костоглотов посмотрел увеличенными глазами и сказал почти без голоса:
' That's fine. - Вот хорошо.
Thank you. Спасибо.
You'll show me more of it later on, won't you?' Потом покажете больше?
'Depends on what your bet is.' - Смотря что вы загадали.
'I'll let you know, but later, all right? - Я скажу, только позже, ладно?
We'll have some time together today, won't we?' Мы же сегодня побудем вместе?
Zoya rolled her eyes like a doll. Зоя обвела глазами кругообразно, как кукла.
' Only if you come and give me a hand. - Только если вы придёте мне помогать.
I look red because I've got so much work today.' Я потому и запарилась, что у меня сегодня много работы.
'Not me, not if it means sticking needles into living bodies.' - Если колоть живых людей иглами - я не помощник.
'What if it's medical statistics? - А если заниматься медстатистикой?
They won't break your back, will they?' Наводить тень на плетень?
'I have great respect for statistics, so long as they're not secret.' - Статистику я уважаю. Когда она не засекречена.
'Well, come along after breakfast.' Zoya threw him a smile. She thought she ought to give him something in advance for his help. - Так приходите после завтрака, - улыбнулась ему Зоя авансом за помощь.
They were already taking breakfast round thewards. Уже разносили по палатам завтрак.
Last Friday morning when the day nurse came on, Zoya had been interested enough in the night's conversation to go along to the admissions register and look up Kostoglotov's record card. Ещё в пятницу утром, сменяясь с дежурства, заинтересованная ночным разговором, Зоя пошла и посмотрела карточку Костоглотова в регистратуре.
It turned out his name was Oleg Filimonovich (this rather heavy patronymic was a good match for such an unpleasant-sounding surname, although his first name did something to tone the others down). Оказалось, что звали его Олег Филимонович (тяжеловесное отчество было под стать неприятной фамилии, а имя смягчало).
He was born in 1920, and in spite of his thirty-four years was in fact unmarried, which had seemed rather improbable. And he had lived in a place called Ush Terek. Он был рождения 1920 года и при своих полных тридцати четырёх годах действительно не женат, что довольно-таки невероятно, и действительно жил в каком-то Уш-Тереке.
He had no relatives whatever (in the cancer clinic there was a rule that every patient's close relatives must be listed). Родственников у него не было никаких (в онкодиспансере обязательно записывали адреса родственников).
He was a topographer by profession but had worked as a landsurveyor. По специальности он был топограф, а работал землеустроителем.
None of this shed any light on the man, it only made things more mysterious. От всего этого не яснее стало, а только темней.
Then today she'd read in the treatment book that from Friday he was to receive daily intramuscular injections of Sinestrol, two ccs. Сегодня же в тетради назначений она прочла, что с пятницы ему стали делать ежедневно инъекции синэстрола по два кубика внутримышечно.
It was the night nurse's job to give it, which meant it wouldn't be hers today. Это должен был делать вечерний дежурный, значит сегодня - не она.
Still, the idea made Zoya twitch her pouting lips like a hedgehog. Но Зоя покрутила вытянутыми круглыми губами, как рыльцем.
After breakfast Kostoglotov arrived with the text-book on pathological anatomy, all ready to help. But just at that moment Zoya was running in and out of the wards doling out medicines that had to be drunk or swallowed three or four times a day. После завтрака Костоглотов принёс учебник патанатомии и пришёл помогать, но теперь Зоя бегала по палатам и разносила лекарства, которые надо было пить и глотать три и четыре раза в день.
At last they sat down at her little table. Наконец, они сели за её столик.
Zoya produced a large sheet of paper for the rough of the graph. All the information had to be transferred to it by making pen-strokes in different columns. She began to explain how it should be done (she'd already forgotten some of it herself) and to draw lines on the paper with a big heavy ruler. Зоя достала большой лист для черновой разграфки, куда надо было палочками переносить все сведения, стала объяснять (она и сама уже подзабыла, как тут надо) и графить, прикладывая большую тяжеловатую линейку.
Zoya knew just how useful these 'helpers' usually were, these youngsters and unmarried men (married ones, too, sometimes). Their 'help' invariably degenerated into giggles, jokes, flirting and mistakes in the register. Вообще-то Зоя знала цену таким "помощникам" -молодым людям и холостым мужчинам (да и женатым тоже): всякая такая помощь превращалась в зубоскальство, шуточки, ухаживание и ошибки в ведомости.
Zoya was prepared to put up with the mistakes, because even the most unoriginal flirting was infinitely more interesting than the most impressive register. Но Зоя шла на эти ошибки, потому что самое неизобретательное ухаживание всё-таки интереснее самой глубокомысленной ведомости.
Zoya had no objection to continuing today a game that brightened her duty hours. Зоя не против была продолжить сегодня игру, украшающую часы дежурства.
Consequently she was quite amazed when Kostoglotov immediately stopped ogling her, dropped his special tone of voice and quickly cottoned on to what was to be done. He even explained some of it back to her. He plunged into the cards, reading out the data on each one while she made pen-marks in the columns of the big register. 'Neuroblastoma...' he dictated, '... hypernephroma... sarcoma of the nasal cavity... tumour of the spinal medulla...' He made a point of asking about everything he did not understand. Тем более её изумило, что Костоглотов сразу оставил всякие особые поглядывания, и особый тон, быстро понял, что и как надо, и даже ей возвратно объяснил, - и углубился в карточки, стал вычитывать нужное, а она ставила палочки в графы большой ведомости. "Невробластома... -диктовал он, - гипернефрома... саркома полости носа... опухоль спинного мозга..." И что ему было непонятно - спрашивал.
They were supposed to count the number of tumours of each type occurring during the time covered by the register, with separate categories for men and women and for each decade of their life, and to list the various types of treatment used and their volume. Надо было подсчитать, сколько за это время прошло каждого типа опухоли - отдельно у мужчин, отдельно у женщин, отдельно по возрастным десятилетиям. Так же надо было обработать типы применённых лечений и объёмы их.
Then for each category they had to record the five possible results: complete cure, improvement, no change, deterioration or death. И опять-таки по всем разделам надо было провести пять возможных исходов: выздоровление, улучшение, без изменения, ухудшение и смерть.
Zoya's helper took special note of these five possibilities. За этими пятью исходами зоин помощник стал следить особенно внимательно.
He immediately noticed that there were hardly any complete cures; there weren't very many deaths either, though. Сразу замечалось, что почти нет полных выздоровлений, но и смертей тоже немного.
'I see they don't allow them to die here. They manage to discharge them in time,' said Kostoglotov. - Я вижу, здесь умирать не дают, выписывают вовремя, - сказал Костоглотов.
'What else can they do, Oleg? Judge for yourself.' (She called him Oleg as a reward for his help. - Ну, а как же быть, Олег, посудите сами. -("Олегом" она звала его в награду за работу.
He noticed it and glanced at her.) 'If it's obvious a patient is beyond help, and there's nothing left for him but to live out a few last weeks or months, why should he take up a bed? Он заметил, сразу взглянул.) - Если видно, что помочь ему нельзя, и ему осталось только дожить последние недели или месяцы, - зачем держать за ним койку?
There's a waiting-list for beds. People who could be cured are being kept waiting. На койки очередь, ждут те, кого можно вылечить.
And the irremediable cases...' И потом инкурабельные больные...
'The irre... what?' - Ин-какие?
'The ones we can't cure. The way they look and the way they talk have a very bad effect on those we can cure.' -Неизлечимые... Очень плохо действуют своим видом и разговорами на тех, кого можно вылечить.
By sitting down at the nurses' table Oleg seemed to have taken a step forward in his social position and his general grasp of things. Вот Олег сел за столик сестры - и как бы шагнул в общественном положении и в осознании мира.
His other self, the one past help, for whom it hadn't been worth keeping a bed, one of the 'irremediables' -Kostoglotov had left it all behind. Уже тот "он", которому нельзя помочь, тот "он", за которым не следует держать койку, те инкурабельные больные - всё это был не он, Костоглотов. А с ним, Костоглотовым, уже так разговаривали, будто он не мог умереть, будто он был вполне курабельный.
It was a jump from one status to another, quite undeserved, through some whim of unexpected circumstance. It all reminded him dimly of something else, but it was a line of thought he decided for the moment not to pursue. Этот прыжок из состояния в состояние, совершаемый так незаслуженно, по капризу внезапных обстоятельств, смутно напомнил ему что-то, но он сейчас не додумывал.
'Yes, I suppose it's logical. - Да, это всё логично.
Well, they've written off Azovkin, and yesterday I was there when they discharged Proshka without a word of explanation, just like that. I even got the feeling I was part of the deception.' Но вот списали Азовкина. А вчера при мне выписали tumor cordis, ничего ему не объяснив, ничего не сказав, - и было ощущение, что я тоже участвую в обмане.
As he sat now, the side of his face with the scar was turned away from Zoya, and his face had lost that cruel look. Он сидел к Зое сейчас не той стороной, где шрам, и лицо его выглядело совсем не жестоким.
They worked on amicably and harmoniously, and by lunchtime everything was finished. Слаженно, в тех же дружеских отношениях, они работали дальше и прежде обеда кончили всё.
But there was another job Mita had left to be done. The laboratory analyses had to be copied on to the patients' temperature charts. This would mean there would be fewer sheets of paper in the case-history books and it would be easier to stick them in. Ещё, правда, оставила Мита и вторую работу: переписывать лабораторные анализы на температурные листы больных, чтоб меньше было листов и легче подклеивать к истории болезни.
But it was a bit much if she wanted them done in a single Sunday. Но жирно было бы ей это всё в одно воскресенье.
'Thank you,' said Zoya, 'thank you very much, Oleg Filimonovich.' И Зоя сказала: - Ну, большое вам, большое спасибо, Олег Филимонович.
'Oh no! Please! - Нет уж!
Call me what you did before. Call me Oleg!' Как начали, пожалуйста: Олег!
'Now you must have a rest after lunch...' - Теперь после обеда вы отдохнёте...
'I never have rests.' - Я никогда не отдыхаю.
'You are ill, you know.' - Но ведь вы же больной.
'It's a funny thing, Zoya. As soon as you climb those stairs and come on duty, I'm back in the best of health.' - Вот странно, Зоенька, вы только по лестнице поднимаетесь на дежурство, и я уже совершенно здоров!
'All right then.' Zoya gave in easily (she would rather be with him really). - Ну, хорошо, - уступила Зоя без труда.
' This time I'll receive you in the drawing-room.' - На этот раз приму вас в гостиной.
She nodded her head towards the doctors' conference-room. И кивнула на комнату врачебных заседаний.
After lunch she had to take round the medicines again, and then there were some urgent matters to be seen to in the large women's ward. Однако после обеда она опять разносила лекарства, и были срочные дела в большой женской.
Zoya was aware of how clean and healthy she was, down to the last pore of skin and the tiniest toe-nail in contrast to the decline and disease that surrounded her. По противоположности с ущербностью и болезнями, окружавшими здесь её, Зоя вслушивалась в себя, как сама она была чиста и здорова до последнего ноготочка и кожной клеточки.
She sensed with joy her twin, tightly-supported breasts, their weight as she lent across the patients' beds and their tremor when she walked quickly. С особенной радостью она ощущала свои дружные тугоподхваченные груди и как они наливались тяжестью, когда она наклонялась над койками больных, и как они подрагивали, когда она быстро шла.
At last the pressure of work eased. Наконец, дела проредились.
Zoya asked an orderly to sit at the table, to admit no visitors to the wards, and to call her if anything happened. Зоя велела санитарке сидеть тут у стола, не пускать посещающих в палаты и позвать её, если что.
She took her embroidery, and Oleg followed her into the doctors' room. Она прихватила вышивание, и Олег пошёл за ней в комнату врачей.
It was a bright corner room with three windows. Это была светлая угловая комната с тремя окнами.
No one could call the furnishings particularly lavish. The hand of the accountant of the senior doctor could be seen everywhere. There were two upright sofas, not in the collapsible style but strictly in accordance with official taste. They were straightbacked enough to give you a crick in the neck, and the built-in mirrors in the backs were so high that only a giraffe could have seen its face in them. Не то чтоб она была обставлена со свободным вкусом - и рука бухгалтера и рука главного врача ясно чувствовались: два стоявших тут дивана были не какие-нибудь откидные, а совершенно официальные - с высокими отвесными спинками, ломавшими шею, и зеркалами в спинках, куда можно было посмотреться разве только жирафе.
The tables were arranged in the usual depressing institutional way: the huge chairman's writing table, covered with thick plate-glass, then, at an angle to it, the long narrow table where people sat during meetings, the two together forming the inevitable letter 'T'. И столы стояли по удручающему учрежденческому уставу: председательский массивный письменный стол, покрытый толстым органическим стеклом, и поперёк ему, обязательной буквой Т - длинный стол для заседающих.
The second table was covered a la Samarkand with a cloth of sky-blue plush which brightened the room with a splash of colour. Но этот последний был застелен, как бы на самаркандский вкус, небесно-голубой плюшевой скатертью - и небесный цвет этой скатерти сразу овеселял комнату.
There were also some small, comfortable armchairs standing apart from the table in a little random group. These too added a pleasant touch. И ещё удобные креслица, не попавшие к столу, стояли прихотливой группкой, и это тоже делало комнату приятной.
There was nothing to remind one that this was a hospital except for a newsletter, The Oncologist, pinned to the wall. It was dated November the seventh. [Footnote: The anniversary of the 1917 Revolution. (Translators' note)]. Ничто не напоминало тут больницу, кроме стенной газеты "Онколог", выпущенной к седьмому ноября.
Zoya and Oleg sat down in the soft comfortable armchairs in the brightest part of the room. Some flower-pots with agaves in them were standing on pedestals, while beyond the great glass pane of the main window an oak tree spread its branches and strained upwards to the next floor. Зоя и Олег сели в удобные мягкие кресла в самой светлой части комнаты, где на подставках стояли вазоны с агавами, а за цельным большим стеклом главного окна ветвился и тянулся ещё выше дуб.
Oleg did not merely sit. He savoured the comfort of the chair with his whole body, its curves fitting his back, his head and neck reclining at ease. Олег не просто сел - он всем телом испытывал удобство этого кресла, как хорошо выгибается в нём спина и как плавно шея и голова ещё могут быть откинуты дальше.
'What luxury!' he said. - Что за роскошь! - сказал он.
'I haven't put my weight on anything like this for, oh, fifteen years.' - Я не попирал такой роскоши... наверное, лет пятнадцать.
(If he likes the chair so much, why doesn't he go out and buy himself one?) (Если уж ему так нравится кресло, почему он себе такого не купил?)
'Now then, what was your bet?' Zoya asked, with the tilt of the head and expression in the eyes that goes with such questions. - Итак - что вы загадали? - спросила Зоя с тем поворотом головы и тем выражением глаз, которые для этого подходили.
They were now alone in the room, sitting in the chairs with one sole aim in view - to talk together. What turn the conversation took would depend on a word, a tone, a look. Was it going to be just chit-chat, or the kind of conversation that delves right to the heart of things? Сейчас, когда они уединились в этой комнате и сели в эти кресла с единственной целью разговаривать, - от одного слова, от тона, от взгляда зависело, пойдёт ли разговор порхающий или тот, который взрезывает суть.
Zoya was quite prepared for the former, but she had come with the feeling it would be the latter. Зоя вполне была готова к первому, но пришла она сюда, предчувствуя второй.
Oleg did not let her down. И Олег не обманул.
He spoke solemnly, without lifting his head from the back of the chair, directing his voice over her head towards the window. Со спинки кресла, не отрывая головы, он сказал торжественно - в окно, выше неё:
'I have made a bet about whether or not a certain girl with a golden fringe is going to join us in the virgin lands.' -Я загадал... Поедет ли одна девушка с золотой чёлкой... к нам на целину.
Then he looked straight at her - for the firsttime. И лишь теперь посмотрел на неё.
Zoya bore his gaze. Зоя выдержала взгляд:
'What will happen to the girl out there?' - Но что там ждёт эту девушку?
Oleg sighed. Олег вздохнул:
'I've told you. -Да я вам уже рассказывал.
Nothing particularly cheerful. Весёлого мало.
There's no running water. Водопровода нет.
We heat the iron on charcoal, run the lamps off paraffin. Утюг на древесном огне. Лампа керосиновая.
When it's wet, there's nothing but mud. When it's dry there's nothing but dust. Пока мокро - грязь, как подсохнет - пыль.
There's never any chance to wear nice clothes.'<