КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно  

Караван специального назначения (fb2)


Настройки текста:



Караван специального назначения

…Из реки по имени — «факт»

В жизни боевого летчика бывают случаи настолько невероятные, что в них нелегко поверить. Однако они не вымысел, а реальность самой чистой воды. Однажды — это было в годы гражданской войны — летчик Красной Армии Иван Чучин совершил вынужденную посадку в районе расположения частей белогвардейцев. Чучин не бросил боевую машину. Находясь в смертельной опасности, он, ни на секунду не теряя самообладания, занимался устранением неисправностей. Под самым носом у белых Чучин поднял свой аэроплан в воздух и пересек линию фронта.

Те, кто хорошо знал Ивана Григорьевича, понимают, что такой человек по-другому поступить не мог. Они напомнят вам о том, как он трижды обмораживал ноги и трижды возвращался в строй, или о том, как под Царицыном, больной тифом, в полуобморочном состоянии, спас самолет от деникинцев.

Сила и мужество всегда вызывают уважение, но мне всякий раз хочется узнать, что помогает человеку выдержать, что заставляет его, стиснув зубы, идти вперед, преодолевая, казалось бы, непреодолимые преграды.

В юные годы Чучин решил стать летчиком. С этого момента вся его жизнь была подчинена осуществлению заветной мечты. Он попал в число курсантов, отправленных для совершенствования мастерства в Англию. Требования, предъявлявшиеся к учащимся, оказались под силу не всем. Чучин был в числе тех, увы, лишь пятерых из ста русских курсантов, которым удалось успешно закончить школу высшего пилотажа.

Чучин всегда был там, куда направляла его партия: в начале тридцатых годов руководил строительством таких гигантов индустрии, как Челябинский и Харьковский тракторные заводы, знаменитый Горьковский автомобильный. В годы Великой Отечественной войны Чучин командовал подмосковным аэродромом, с которого советские летчики еще в 1942 году бомбили Берлин. Энергичный, не боящийся ответственности, Чучин заражал всех молодым задором. Его уверенность в себе не имела ничего общего с излишним; самомнением. За каждым его решением стоял огромный жизненный опыт. Каждый поступок был продуман и тщательно взвешен.

В основу повести «Караван специального назначения» легли подлинные события, происходившие в 1921 году вскоре после подписания Русско-афганского договора. В соответствии с этим договором в Кабул специальным караваном были отправлены два самолета; организация летной школы, подготовка афганских летчиков была поручена прекрасному летчику и отважному человеку. Ивану Чучину.

Почему мы симпатизируем герою этой повести? Почему с волнением следим за всеми его поступками? Да потому, что он ничего не делает для себя. Все его помыслы, все желания сосредоточены на одном: покончить с несправедливостью и истребить зло, мешающее людям жить. Именно таким я немало лет знал Ивана Григорьевича Чучина — человека героической судьбы, который всего несколько месяцев не дожил до выхода этой книги.


Алексей ПРОХОРОВ,

дважды Герой Советского Союза,

генерал-майор авиации

Часть первая ТУРКЕСТАН

Глава первая

Ранним июньским утром 1921 года Иван Чучин спешил в штаб Туркестанского фронта. Яростное ташкентское солнце слепило глаза, горячий сухой ветер хлестал по щекам. То и дело стирая рукавом пот со лба, Чучин быстро шагал по пыльным улицам.

Перед зданием штаба он столкнулся со знакомыми механиками. Один из них, тоже Иван, хотел ему что-то сказать, но Чучин отмахнулся.

— Не сейчас, потом поговорим, — буркнул на ходу. Времени было в обрез, Федор Жаров — комиссар воздушных сил Туркестанского фронта — во всем любил точность. Раз вызвал к 9.00, хоть кровь из носу, но в 9.00 будь как штык.

Когда Иван рванул на себя дверь кабинета, большие часы, висевшие в простенке между окнами как раз напротив двери, били девятый раз. Стоявший около окна Жаров обернулся. Всегда приветливый и веселый, сегодня он был озабочен.

— Садись! — кивнул хмуро на потертый, покрытый паутинкой мелких трещин кожаный диван, над которым помещалась, занимая полстены, карта Азии. Сам уселся в кресло и, словно забыв об Иване, надолго задумался.

Иван огляделся. В кабинете давно пора было делать ремонт. Обои выцвели, побелка осыпалась, потолок пожелтел. И только массивная мебель кабинета хранила на себе отпечаток прошлой, богатой и чужой жизни. В малахитовой пепельнице лежала груда окурков. Видно, комиссар уже давно на месте.

— Ну как, не надоело отдыхать? — словно спохватившись, спросил комиссар.

Чучин усмехнулся:

— Помнишь песенку? «Понапрасну, Ваня, ходишь, понапрасну ножки бьешь»? Так это про меня. Две недели как из госпиталя выписался, а машину не могу выбить, — ответил он и, глубоко вздохнув, добавил с горечью: — Сам знаешь, я без самолета не могу. Мне летать надо.

— Летать пока не придется, а дело тебе поручим действительно серьезное, — поднял указательный палец комиссар, словно пригрозив кому-то. — Отправишься в Афганистан. Будем открывать в Кабуле летную школу.

Слова комиссара были настолько неожиданны, что Иван не сразу осознал их смысл.

— Значит, как боевой летчик я уже не гожусь, списать меня решили! — вырвалось у него. — Но ведь я же совершенно здоров и лет-то мне всего двадцать пять!

Жаров резко поднялся, с коротким прищуром глянул на Чучина.

— Ничего-то ты не понял, Иван, — протянул с укором. — То, что ты в бой рвешься, это хорошо.. Но сейчас новые времена наступают. Ты знаешь, какие у нас отношения с Афганистаном? — вопросительно вздернул он правую бровь.

— Кто ж не знает? — Чучин пожал плечами. — Басмачи там недобитые прячутся. Оттуда налеты совершают на нашу территорию.

— Так было, — уточнил Жаров, — но сейчас все меняется. Мы должны иметь мирную границу. Еще два года назад в Афганистане англичане хозяйничали. Они ведь всегда считали, что голодными и неграмотными управлять легче. Представляешь, какая там бедность, как люди живут? Афганистану помощь требуется. А откуда ее получить? Правительство Амануллы обратилось к Советской России — больше не к кому. Разве мы можем отказать? В феврале подписан договор. Мы им технику дадим. Афганистану своя авиация нужна. Советское правительство решило подарить афганцам самолеты и открыть в Кабуле летную школу. Надо направить туда опытного инструктора, ты профессионал, в Англии школу высшего пилотажа окончил. Кому же ехать, как не тебе?

Федор Жаров говорил спокойно, в голосе его Чучин не мог уловить ни единой командной нотки. И тем не менее лицо комиссара, его цепкие глаза показывали, что он от своего решения не отступится.

— Нам же самим не хватает самолетов, — пытался отбиться Чучин. — Во всем Туркестане, наверное, двух десятков не наберется, и Термез теперь без своего единственного летчика останется.

— Решение об отправке самолетов принято самим Лениным, — давая понять, что спорить тут не о чем и всякие доводы бесполезны, отчеканил Жаров.

— Ты понимаешь, насколько это важно? — спросил комиссар, в упор глядя на Чучина и, не дожидаясь ответа, добавил, чуть понизив голос: — Запомни: мы тебя не на прогулку посылаем.

Жаров подошел к окну, надавил на створки. С улицы пахнуло свежестью, донесся протяжный автомобильный гудок, топот марширующей колонны. Чучин сразу узнал песню, которую пел проходивший мимо красноармейский отряд. Песня была новая. Совсем недавно попала она в Туркестан, кажется, откуда-то с Дальнего Востока.

«По долинам и по взгорьям шли дивизии вперед», — уверенным хором пели бойцы, впечатывая в брусчатку шаг.

— Ладно, когда ехать? — спросил Чучин, поднимаясь с дивана.

Жаров быстро обернулся. Глаза его ожили, в них блеснули веселые искорки.

— Вот это другой разговор, — добродушно пробасил комиссар и направился к висевшей над диваном карте. — Смотри, — провел ногтем по красной извилистой линии, соединившей Термез с Кабулом. — Это маршрут каравана. Дорога долгая — около трех месяцев займет. Афганцы обещали надежную охрану. Сопровождать вас будет королевская гвардия. Но и сами должны держать ухо востро!

Он положил руку на плечо Ивана и, помолчав, продолжил:

— Времени у тебя на сборы мало. Утром садишься на поезд и прямым ходом в Новый Чарджуй. Два самолета, запасные части, горючее уже там, в порту. Проследи, чтобы все аккуратнейшим образом погрузили на баржи. По Амударье доставите самолеты в Термез. И еще, — Жаров сделал короткую паузу. — В Чарджуе первым делом свяжись с местными чекистами. Они уже предупреждены, и охрана порта усилена. Вот, пожалуй, и все… — Комиссар задумчиво взглянул на Ивана, по-дружески обнял его за плечи: — Удачи тебе!


Ташкентский вокзал напоминал муравейник. Пестрая толпа галдела так, что заглушала рев проходивших неподалеку верблюдов. Вокруг торговали, ели, обсуждали дела. Мальчишки с кипами газет в руках выкрикивали последние новости.

— Не проходите мимо. Чайники большие и маленькие. Самые лучшие для заварки, — во всю глотку орал широкоплечий детина с раскосыми глазами, призывая прохожих взглянуть на выставленные перед ним пузатые фаянсовые чайники. И хотя голос детины был полон зазывающих интонаций, лоснящееся от пота отечное лицо имело совершенно безучастное выражение.

Около билетной кассы отчаянно голосил замурзанный карапуз в остроконечной шапочке с огромным малиновым помпоном. Невысокая пышногрудая женщина напрасно пыталась унять его.

Неподалеку от Чучина молоденькая цыганка задорно плясала перед небольшой группкой зевак, подбадривавших ее хлопками и криками. Бренча бубном и монистами, она трепетала всем телом, выгибалась, кружилась и приседала. Ее движения — то медленно-плавные, то резкие и стремительные — приводили зрителей в восторг. На мгновение лицо цыганки повернулось к летчику, и Иван увидел раздутые ноздри, красиво очерченный рот, ослепительную улыбку.

Вдруг цыганка остановилась, посмотрела на своих зрителей с полнейшим безразличием и пошла мимо них к Ивану. Запрокинув голову, бесцеремонно уставилась на летчика. Потом обошла вокруг, спросила:

— Молодой, красивый, что такой печальный стоишь?

Иван не шелохнулся, как будто вопрос относился не к нему. Девушка подошла ближе.

— Дай руку, погадаю. Узнаешь, что тебе в жизни предстоит.

— Что предстоит, то предстоит, — усмехнулся Иван, — тебе это все равно неизвестно.

— Ай-ай, говоришь, не веришь мне, а я по глазам вижу: хочешь судьбу узнать. Вдруг правду скажу? Потом жалеть будешь. Ведь в дальний путь собираешься.

Иван невольно поморщился. Разговор не нравился ему.

— Он не хочет знать, что с ним будет, так ты нам расскажи, — расхохотался рябой толстяк, сидевший на войлочной подстилке в нескольких шагах от них прямо на солнцепеке.

— Уж больно ты любопытен, — поправляя волосы, полуобернулась к толстяку цыганка. — Зачем тебе чужая судьба? Твоя тоже интересная. Хочешь, расскажу, что с тобой будет?

— Не стоит. Свою судьбу я и сам знаю, — смеялся рябой, однако от Ивана не ускользнуло его мгновенное смущение.

Неожиданно Чучин заметил, как стоявшие рядом с ним и без умолку болтавшие узбеки внезапно смолкли и смотрят в одну сторону. Иван повернулся и увидел высокого худощавого старика в зеленой чалме. На вид ему было лет семьдесят. Одет аккуратно и просто. Старик выделялся из всеобщей суеты удивительным спокойствием и горделивой наружностью.

«Наверное, чиновник бывший», — мелькнуло у Чучина.

Старик внимательно осмотрел площадь и степенно прошел под навес, где раньше велась торговля лучшими текинскими коврами. Над навесом было обозначено имя владельца лавки, однако прочесть его было невозможно из-за огромного красочного плаката, призывавшего всех безотлагательно посетить кинотеатр «Континенталь» и посмотреть там бесподобный боевик «Необычные приключения брюнетки», затмивший все, что до сих пор демонстрировалось на экранах Европы и Азии. Иван взглянул на часы. Поезд должен был отправиться десять минут назад, а между тем состав до сих пор не подан и неизвестно, сколько еще придется ждать.

Старик в зеленой чалме, расположившийся было под навесом, внезапно поднялся и зашагал к платформе.

НАЗНАЧЕНИЕ

Если бы Генри Доббса разбудили среди ночи и попросили объяснить, как пройти от восточных ворот Кабула Дарваза-и-Лахури до расположенного на западной окраине города крупнейшего афганского завода «Машин-хане», английский дипломат без малейших раздумий самым подробнейшим образом описал бы весь путь, не забыв при этом перечислить наиболее примечательные караван-сараи и базары, встречающиеся по дороге. И дело тут не в особой любви Доббса к прогулкам по афганской столице: он считал своим профессиональным долгом досконально знать каждый город, в котором приходилось работать. В Кабул он приезжал еще при покойном властителе страны Хабибулле-хане, когда нынешний эмир Аманулла был тринадцатилетним мальчишкой — живым и любопытным, но порой чересчур настороженным и даже неприязненным по отношению к иностранцам, наполнявшим королевский дворец.

Теперь Генри Доббс получил новое назначение. Ему предстояло оставить пост секретаря по иностранным делам британского правительства Индии и перебраться в Афганистан. Подобная перспектива не радовала. И не только потому, что жизнь в неухоженном мусульманском Кабуле представлялась английскому дипломату слишком мрачной и унылой. В конце концов, он мог бы и потерпеть пару лет, мирясь с неудобствами. Но ради чего?

Что мог он сделать в афганской столице? Заставить афганцев поверить в хорошее к ним отношение англичан? Безнадежно. Запугать? Не удастся. Что же еще? Помешать зарождающимся контактам с Советской Россией? И в это Доббс не верил, однако понимал, что вся его дальнейшая карьера зависит от успеха миссии в Кабуле тем более что правительство придавало ей большое значение. Сам лорд Керзон пожелал еще раз принять Доббса и дать ему последние наставления.

Доббс вошел в кабинет не торопясь, стараясь угадать по выражению лица министра его настроение.

— Итак, — начал Керзон, — вам придется на некоторое время забыть о спокойной жизни и изучении индийской керамики. Займетесь не менее важным делом. — Министр позволил себе улыбнуться. — Вы должны четко определить свои задачи. Старые отношения между Британией и Афганистаном разрушены, новые пока еще не сформировались. Какими они будут — во многом зависит от того, как вы поведете переговоры.

Керзон замолчал, и Доббс понял: министр ожидает его ответа.

— Аманулла-хан, — начал Доббс бесстрастно, — чувствует себя слишком уверенно. Он не считается даже с духовенством, и муллы ему этого не простят. Им надо помочь, это одна из первоочередных задач.

— Британия богатая страна, — перебил Керзон, — но раздавать деньги и оружие кому попало было бы непростительным расточительством. Учтите, и то и другое должно попасть только к тем, кто может ими правильно распорядиться.

Десять лет назад Доббс едва ли не с восторгом смотрел на этого человека. Он знал, что со студенческих лет, проведенных в Оксфорде, Керзон страдал от искривления позвоночника, но ежедневными упражнениями сумел победить физический недуг. Работоспособность министра была фантастической. Но теперь его энергия и настойчивость в достижении цели оставляли Доббса совершенно равнодушным. Юношескую восторженность Доббс утратил давным-давно. Министру он не завидовал, хорошо сознавая разницу в их общественном положении, но с годами его все больше раздражали удачливость Керзона, искусство, с которым этот человек обращал в свою пользу самый неблагоприятный ход событий и, наконец, женитьба на дочери миллионера.

— Мне кажется, — сказал Доббс, — Аманулла-хан должен почувствовать решимость Лондона не отказываться от своих интересов в Центральной Азии.

— Аманулла-хан это почувствовал и даже слишком остро, — холодно ответил Керзон. — Эмир начал искать себе союзников в Советской России. Вы должны, — продолжал министр менторским тоном, — сделать все, чтобы помешать контактам Афганистана с Советами. Аманулла-хан хочет ввести в стране образование, он посылает детей учиться в Европу. Ему нужно развивать промышленность, транспорт, строить дороги. Он мечтает о новом Афганистане. Пусть мечтает. Ваше дело внушить ему, что без помощи Британии не будет и сильного Афганистана.

— Вы же знаете, что афганцы недолюбливают англичан.

— Мы не на дипломатическом приеме, Генри, — поморщился министр. — Говорите прямо то, что думаете, — они ненавидят нас! Что поделаешь, такова жизнь. Всем не угодишь. Главное — служить своей державе. Ах, дорогой Доббс, наша с вами задача заключается вовсе не в том, чтобы искать людей, которым нравится британская политика. Нам нужны люди, которые могут быть полезны. И тут вас учить не надо. Вы прошли хорошую школу в Индии и научились там, судя по результатам вашей работы, заставлять людей выполнять наши желания.

«Неужели этот человек и в самом деле может своей железной волей если не повернуть ход истории, то, во всяком случае, слегка подправить его?» — подумал Доббс, а вслух произнес:

— В Индии все проще. Но афганцы… они очень упрямый народ.

— Так воспользуйтесь этим, — неожиданно оживился Керзон. — Найдите человека, который мог бы их возглавить, которому они поверили бы, за которым пошли.

— К сожалению, — мягко возразил Доббс, — такой человек уже нашелся.

Керзон понял иронию, но отнесся к ней благосклонно.

— Оцениваю ваш сарказм, Генри, — кивнул он. — Да, признаю: Аманулла пользуется влиянием. Значит, нужен человек, который мог бы, стать для него серьезным соперником.

— Не бухарский же эмир Сейид Алим-хан? — пожал плечами Доббс.

— Разумеется, нет, — согласился Керзон. — Я имею в виду Энвера-пашу.

Доббс не сумел скрыть своего секундного замешательства.

— Конечно, — сказал он, кашлянув и покраснев, — генерал Энвер тщеславен, честолюбив. Ему хочется быть лидером. Но…

— Вас что-то смущает? — осведомился министр.

— Но ведь во время войны Энвер-паша сражался против англичан на стороне Германии. А вспомните резню армян, которую он устроил в четырнадцатом году! Об этом же знает вся Европа. Неужели человек с подобной репутацией…

Керзон с любопытством взглянул на Доббса, словно удивленный такими словами.

— Мы политики. Так не будем об этом забывать. Энвер, Алим-хан, Аманулла… кто они для нас? Инструменты, которыми мы можем пользоваться. Если плотник берет топор, разве он выясняет, что делали этим топором раньше? Возможно, он побывал в руках убийцы, но это не повод, чтобы выбросить его на свалку. Что нам за дело до того, какой человек Энвер-паша? Мы обязаны заставить его делать то, что нужно Британии. Вот и все.

Какой-то молодой человек без стука вошел в кабинет и, положив перед Керзоном конверт, направился к выходу.

— Мой зять Освальд Мосли, — пояснил Керзон, когда дверь за молодым человеком закрылась. — Новое поколение. Уверяю, они намного решительнее нас с вами и не обременены излишними сомнениями. Однако вернемся к генералу Энверу. Да, он был союзником Германии. Это всем известно. И прекрасно. Все его кровавые дела будут отнесены на счет Германии. Об этом позаботятся газетчики. Нам надо, чтобы он возглавил борьбу с большевиками в Туркестане. Мы установим связь с генералом, и афишировать ее мы не будем.

— Но если он действительно получит власть в Туркестане, то станет опасен. Такие люди, как Энвер-паша, способны…

— Такие люди, — резко парировал Керзон, — долго не живут. Они чересчур нетерпеливы и идут к цели напролом. К тому же у генерала слишком много врагов. Имейте в виду, контакты с ними нам тоже крайне полезны. Не забывайте и об Алим-хане.

— Алим-ханом, — сказал Доббс, — управлять несложно. Он сделает все, что потребуется.

Лорд Керзон поднялся, подошел к окну и несколько минут стоял молча, как будто что-то вспоминая, потом произнес:

— Двадцать лет назад, когда я был вице-королем Индии, мы могли запугать население колоний. Теперь у нас есть пулеметы, танки, самолеты. И что же? Наше положение в Азии нисколько не укрепилось. Я уверен, еще через несколько десятилетий люди придумают такое оружие, о котором мы не можем и мечтать, а управлять колониями станет еще сложнее. Для нас значительно нужнее, чем оружие, новые методы в политике. И создать их должны мы с вами. Это, если хотите, наш вклад в день завтрашний…

Через два дня после этой беседы Генри Доббс выехал в Кабул.

Глава вторая

Состав подкатил почти бесшумно. Оглушительный свист покрыл площадь, приглашая пассажиров занимать свои места. Ошалелая толпа устремилась к путям. Люди будто боялись, что им не хватит места, хотя в конце концов поезд отошел от станции наполовину пустым.

Иван занял место в середине вагона у окна. И тут, к немалому удивлению, обнаружил, что странный старик, четверть часа назад привлекший к себе внимание, оказался соседом по купе. Старик опустился на скамейку рядом с ним, а напротив расположились двое парнишек в простых ситцевых халатах, достали шахматы и, не обращая внимания на невообразимый гвалт, стоящий вокруг, начали игру.

Поезд тронулся так же неожиданно, как появился у платформы, и, оставив позади сады и виноградники, вскоре вырвался в пустыню.

Некоторое время старик сосредоточенно молчал и не проявлял ни малейшего желания вступать в какие-либо разговоры. Лишь изредка он бросал беглые взгляды на шахматистов. Но вот, заметив, что Чучин с любопытством смотрит в окно, старик неожиданно подал голос:

— Недавно в Туркестане? — спросил он с едва уловимым акцентом.

— Почти два года, — не поворачивая головы, рассеянно ответил Иван.

— И вам еще не надоели наши сухие земли? Вы… военный? — кивнул старик на петлицы попутчика.

— Да, летчик, — коротко бросил Иван, соображая про себя, как бы повежливее отделаться от лишних объяснений.

Однако ничего объяснять не потребовалось. За весь путь до Бухары сосед больше не задал ни одного вопроса, зато сам охотно рассказывал о себе и своих странствиях по Востоку.

Звали странного старика Тахиром. Родился он, судя по его словам, в Бухаре.

— С детства, — рассказывал старик, — я тянулся к учению, но был беден. Мой отец всю жизнь от зари до зари работал, но так и не смог скопить денег к закату дней своих. Поэтому я использовал любую возможность овладеть знаниями. К сыну богатого человека, у которого я был слугой, приходил учитель. Я ловил каждое его слово — выучился грамоте, математике. Мне достаточно было лишь раз услышать какой-либо стих или изречение, чтобы запомнить его наизусть…

Тахир пожевал губами, глядя в окно, где проплывали безжизненные желтые дюны, затем продолжил:

— Сын богатея позавидовал моим способностям. Он обвинил меня в краже серебряной безделушки. Если бы меня схватили, могли казнить или же, помиловав, отрубить руку. Но аллах снисходителен — мне удалось бежать… — Тахир замолчал. Взгляд его сделался печальным. Чучин подумал, что старика и сейчас донимает боль от нанесенной ему в детстве обиды.

Один из сидевших напротив шахматистов, напряженно дожидавшийся хода соперника, вскочил и от радости захлопал в ладоши:

— Мат! — воскликнул он и победоносно взглянул на Чучина.

Иван улыбнулся.

— Я бродяжничал, изучал ремесла, торговал, — продолжал свой рассказ Тахир. — Много пришлось перетерпеть. Оставаться на одном месте я не любил. Из Афганистана перебрался в Персию, оттуда в Турцию. Жил и в Сирии, и в Египте. В вашем возрасте старался ничего в жизни не пропустить. С годами это проходит. — Он поднял руку к голове, спросил: — Вы, конечно, знаете, что означает зеленая чалма?

Вопрос был задан таким тоном, что Иван был вынужден неуверенно кивнуть. Но старик, видимо, почувствовал смущение собеседника, деликатно исправил свою ошибку.

— Такую чалму носят те, кто совершил паломничество в Мекку. Когда я устал от суеты, поселился на родине пророка. Много читал. У нас ведь не каждый мулла хорошо Коран знает, а я выучил его наизусть. Когда в Бухару вернулся, встретили меня как святого.

— Приятно, наверное, когда на тебя чуть ли не молятся? — поинтересовался Иван с единственной целью — польстить самолюбию старого человека.

Но старик не принял лести.

— Это только в молодости тешат тщеславие, а сейчас мне хочется одного — покоя, — безразлично отмахнулся он и, потеребив бороду, вздохнул: — К тому же: быть у всех на виду, может быть, и почетно, но иногда опасно.

— Опасно быть уважаемым человеком? — не понял Чучин.

— А вы как думаете? Люди не прощают тех, кто не оправдывает их надежд. Я лечу травами, от многих болезней средства знаю. Лечил и бухарского эмира. Он о своем здоровье очень заботился. Если бы ему показалось, что я плохие советы даю, приказал бы живым в песок закопать. Сейид Алим-хан человек жестокий…

Заметив, что Тахир снова пристально смотрит на шахматистов, Иван спросил:

— Любите шахматы?

— В молодости увлекался, а сейчас все позабыл, зато теперь человеческие лица говорят мне больше, чем шахматные фигуры, Смотрите, как они переживают, и радуются, когда одному удается обыграть другого, — тихо продолжал старик и, улыбнувшись, добавил: — Иногда довольно любопытно следить за игрой, смысла которой не понимаешь.

Иван удивленно взглянул на своего спутника, но ничего не сказал.

Старик замолчал, повернувшись к проходу. Подозрительно щурясь, он с явным неодобрением разглядывал полного коренастого узбека с рябым одутловатым лицом, медленно пробиравшегося в другой конец вагона.

— Шатается тут всякий сброд, того и гляди что-нибудь пропадет, — проворчал старик.

— Вроде бы не похож на жулика, — сказал Чучин, еще раньше приметивший толстяка.

Тахир не ответил, лишь брезгливо скривил тонкие губы.

Рябой споткнулся о какой-то тюк, зло выругался и исчез в тамбуре.


В Бухару прибыли поздно вечером. Как только поезд сбавил ход, в вагон влетел усатый бритоголовый красноармеец и, стараясь перекрыть царивший там гомон, что есть мочи завопил:

— Все, приехали! Дальше поезд не пойдет! Всем выходить!

От этих слов гомон в вагоне стал еще громче, и бритоголовый, безуспешно отбиваясь от наседавшей на него толпы, сменил тон:

— Граждане, будьте настолько сознательны! Не заставляйте вас упрашивать!

— Что случилось? — недоуменно спросил Чучин у Тахира, но тот лишь устало развел руками и закрыл тяжелые морщинистые веки.

Чучин протиснулся к выходу, соскочил с подножки и остановил проходившего мимо железнодорожника с рупором.

— Что происходит?

Железнодорожник устало махнул рукой в сторону вокзального здания, где на стене белело какое-то объявление.

— Читать умеешь? — ответил он вопросом на вопрос.

Объявление, освещенное двумя закопченными керосиновыми лампами, извещало, что сообщение с Новым Чарджуем временно прервано.

— Когда пойдут поезда? — раздраженно, будто железнодорожник был в чем-то виноват, спросил Чучин.

— Кто знает? Басмачи опять орудуют. Завтра-то точно придется по Бухаре гулять. Небось и послезавтра тоже.

Иван растерянно огляделся, соображая, как теперь быть. И в это мгновение услышал за спиной знакомый голос с едва заметным акцентом.

— Вам, наверное, и переночевать негде? Пойдемте ко мне, — любезно улыбаясь, предложил Ивану старик попутчик. Он глубоко вдохнул влажный воздух и добавил:

— Недавно прошел дождь, это добрый знак. Дожди в наших краях бывают нечасто. Пошли?

— Нет, — твердо ответил Чучин, — я переночую в гарнизоне.

— Ну тогда, — не отступал Тахир, — может быть, навестите меня завтра? Поговорим. Отведаете настоящего бухарского плова. Не того, что подают сейчас в чайхане. Там уже давно разучились как следует готовить. Мне, старику, интересно поговорить с человеком, иным не только по национальности. В вас — будущее… Трудно все объяснить… Но всю жизнь я старался понять новых, необыкновенных людей… Истина — в них.

— Спасибо, — смутился Чучин.

Ему не хотелось обижать симпатичного старика, и, в конце концов, он пообещал навестить его, если, конечно, выкроит время.

— Представляю, как обрадуется мой внук, если вы придете, — снова заговорил Тахир. — Он никогда не видел живого летчика. Потом год вспоминать будет. Приходите. Пожалуйста. И ради аллаха — не думайте, будто кто-то будет выпытывать у вас ваши военные тайны. Уясните: мы, на Востоке, прежде всего ценим в человеке личность. Надеюсь, я в вас не ошибся.

На следующее утро Чучин, изнывая от вынужденного безделья, бесцельно бродил по Бухаре. Пыльные лабиринты узких улочек старого города были выбелены солнцем настолько, что приходилось невольно щуриться даже в тени, чтобы защитить глаза от муторного и едкого, как дым, однообразия глинобитных стен и дувалов.

Ближе к центру стало оживленнее. Навстречу Ивану ушастый сонный ишак медленно тянул арбу, лениво поскрипывающую большими колесами, на которой восседал такой же сонный хозяин в выцветшей чалме и пестром стеганом халате. Женщина в черной парандже, легко придерживая на голове тяжелую корзину со снедью, вышла из-за угла дома, но, завидев Чучина, быстро повернула в другую сторону. Двое обнаженных по пояс юношей в шароварах, судя по тону о чем-то громко споря, толкали перед собой тяжелую тележку с глиняными горшками и блюдами.

За поворотом Ивана оглушило разноголосье толпы. Здесь, на центральной площади Регистан, не осталось и следа от того сонного оцепенения, в котором пребывал город. Чучин остановился перед лавкой, вдоль которой на длинной печи дымились, распространяя вокруг аромат горячих специй, котлы с пловом и шурпой. Иван только что плотно позавтракал в гарнизоне, но дразнящий запах зры[1] заставил его невольно проглотить слюну. И тут, неожиданно для себя, он увидел вчерашнего попутчика. Старик выглядел, свежим и бодрым — гордо подняв голову и не обращая внимания на окружающих, он неспешно шествовал через толпу.

Иван уже хотел было окликнуть Тахира, но в это время тот шагнул под натянутый на ивовые жерди навес из камышовой плетенки.

Два человека в одежде дервишей — остроконечных шапках с меховой оторочкой и сшитых из цветных лоскутков халатах, видимо, ждали старика. Они пили чай и по очереди курили чилим. Тахир кивнул им и сел рядом. Лицо одного из дервишей показалось Чучину знакомым.. Он внимательно присмотрелся к нему и узнал. Рябой крепыш, ехавший с ним в одном вагоне!

Явно чем-то обеспокоенный, рябой нервно вертел в руках чашку, сделанную из скорлупы кокосового ореха. Затем швырнул ее на землю и, энергично жестикулируя, начал что-то говорить Тахиру. Чучину показалось, что толстяк сейчас ударит старика. Но Тахир бросил на дервиша властный, полный презрения взгляд и, обронив какую-то фразу, не спеша поднялся. Рябой вдруг как-то сник, а Тахир, не оборачиваясь, вышел из-под навеса и, как и прежде, не спеша направился в сторону мечети, голубой с изумрудным отливом купол которой величественно вырисовывался на фоне безоблачного неба. Рябой толстяк дервиш растерянно смотрел вслед медленно удалявшейся фигуре старика. Затем повернулся к своему спутнику.

И тут кто-то потянул Чучина за рукав.

Перед ним стоял черноволосый парнишка в холщовой курточке без рукавов.

— Дяденька, вам сапоги, нужны? Хорошие. Из мягкой кожи. Выделка отличная. Загляденье.

Иван рассеянно покачал головой.

— Но ведь ваши-то совсем стоптались. У моего дяди лавка здесь рядом, два шага пройти, — не унимался мальчишка. — Совсем дешево отдаст — почти задаром.

Назойливость мальчишки вывела Ивана из задумчивости.

— Говорят тебе — не нужны мне сапоги. Отстань, — повысил он голос.

— Мне чего, я как лучше хотел, — обиженно засопел мальчишка и исчез.

Иван поискал глазами Тахира и наконец заметил его — старик подходил к минарету Мирхараб. Отсюда муэдзины пять раз в день созывали мусульман на молитву в мечеть Калян. Сложенный из обожженного кирпича, этот минарет был самым высоким и красивым во всем Туркестане. Иван прочитал недавно, что в средние века с этого минарета сбрасывали на каменную мостовую приговоренных к смерти.


Сцена, которую Чучин наблюдал на площади Регистан, насторожила его. Почему в вагоне Тахир притворился, что не знаком с толстяком? Почему он советовал Ивану остерегаться рябого? И кто этот странный толстяк? Зачем ему понадобилась комедия с переодеванием?

Чем больше Иван размышлял, тем больше склонялся к мысли, что все это неспроста. Он попытался припомнить детали разговора со стариком в поезде, но и они не помогали найти ответ. И теперь уже даже словоохотливость старика стала вызывать у Ивана подозрения.

Посоветоваться с командиром гарнизона? Но какими фактами Иван располагает? Чего доброго, засмеют… А может, рассказать обо всем как бы невзначай? А уж там видно будет…

Иван колебался до самого вечера, все никак не мог ни на что решиться. За ужином зашел разговор о последней крупной боевой операции — разгроме банды Усман-бека, остатки которой скрылись в Афганистане.

— Если бы не ребята Плетнева, всем нам была бы крышка, — окая, рассказывал худой долговязый красноармеец, для убедительности пристукивая по столу кулаком.

Услышав знакомую фамилию, Иван прислушался. А долговязый тем временем продолжал:

— Расположились мы на ночь в кишлаке. Ну, кишлак как кишлак, тихий такой… Да и встретили нас нормально — в дома пустили на ночь, накормили. Выставили часовых, собираемся уже спать ложиться. Вдруг вижу, Плетнев со своими ребятами о чем-то шушукается, — а их всего четверо было, чекистов-то. Пошептались — и быстро по домам разбрелись. Один заходит к нам — слово за слово, хозяина к столу приглашает, какие-то байки рассказывает, а сам, вижу, во все углы заглядывает. Потом шепчет мне: «Не спускай с хозяина глаз, я мигом». И пропал.

Красноармеец выдержал паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием, зачерпнул из своей миски небольшую картофелину, целиком отправил ее в рот и, тщательно прожевав, продолжил:

— Гляжу, возвращается он с Плетневым — и сразу к хозяину: признавайся, мол, куда настоящего хозяина подевал. Тот бормочет, что, мол, не понимаю, о чем речь, а Плетнев раз — и маузер у него из-под халата вытаскивает. «Хозяин» было рванулся, да куда там, скрутили мы его — тихо, без шума, а потом и остальных «хозяев» прибрали. А Плетнев объясняет — мне, говорит, сразу в глаза бросилось, что во всем кишлаке ни одного пацана или пацанки не видать. Ведь они — ночь-полночь — а обязательно бы сбежались, любопытные чертенята.

Красноармеец помрачнел и, отложив ложку, добавил:

— Мы потом всех в колодце нашли, за кишлаком — их там человек тридцать было, настоящих-то жителей. И стар и мал — все в одном колодце… Так и похоронили всех вместе…

Он достал кисет и, скрутив козью ножку, повернулся к Чучину:

— Дай, друг, огоньку.

— Извини, не курю, — развел руками Чучин, вдруг словно устыдившись, что в кармане спичек не оказалось.

— Ну а дальше-то что? — протягивая красноармейцу тлеющую самокрутку, нетерпеливо спросил сидящий напротив Ивана белобрысый парнишка с легким пушком над верхней губой.

— Дальше все просто, — прикурив, ответил долговязый. — Подняли мы над кишлаком зеленый флаг — условный знак, что с нами, мол, все покончено (это нам удалось у наших «хозяев» выведать), и утром, когда подошли основные силы басмачей, обложили их со всех сторон…

— А что, Плетнев сейчас в Бухаре? — поинтересовался Чучин, дослушав рассказ долговязого.

— Кто его знает, — пожал тот плечами. — Он мне не докладывает.

С комиссаром Бухарской ЧК Василием Плетневым Чучину приходилось встречаться не раз. Сын ссыльного народовольца, он в свое время не захотел возвращаться в Петербург, вступил в партию и посвятил себя подпольной борьбе в Туркестане. Опыт у Плетнева был огромный, все крупные среднеазиатские города знал как свой пять пальцев, а в Бухаре, вероятно, каждый дом.

Иван решил, что если кто-то и может дать ему совет в нынешней ситуации, то лучше Плетнева это никто не сделает.

БЫВШИЙ ЛЕТЧИК

— Вот, прочтите. Нашему человеку удалось получить это во дворце, — британский посланник в Афганистане Генри Доббс протянул подполковнику Вуллиту небольшой сложенный вдвое листок.

«Исходя из нашего желания по мере возможности способствовать развитию и процветанию дружественного Афганского государства, мы готовы оказывать ему на этом мирном поприще все содействие, какое в наших силах, — читал Вуллит. — Вы должны изучить нужды и потребности Афганистана и выяснить желания его правительства с тем, чтобы в развитие и в исполнение Русско-афганского договора мы могли оказывать ему посильное содействие в целях способствования его развитию и благосостоянию».

— Это инструкция министра Чичерина советскому послу в Кабуле, — пояснил Доббс — Для нас наступают не лучшие времена. И заметьте: чем ближе будут связи между Советами и Афганистаном, тем хуже придется нам с вами. В Лондоне успехов Москвы нам не простят. Они ведь не понимают всей сложности нашего положения, — добавил он и, откинувшись на подушки, устало закрыл глаза.

Они сидели в маленькой темной комнатушке захудалого караван-сарая на окраине афганской столицы. Стены помещения покрывали ветхие плетенки, на полу валялись циновки и пара грубошерстных, далеко не чистых ковриков.

— А вам, — неожиданно спросил Доббс, — не снятся по ночам самолеты? Или вы уже привыкли к жизни в этой дыре и не жалеете, что согласились на такую работу? Вам ведь и в авиации тоже неплохо платили.

— О нет, — усмехнулся Вуллит, — в этой, как вы выражаетесь, дыре, на самом краю земли, я узнал другую сторону жизни. Я даже не представляю теперь, что могу вернуться в Англию и снова преподавать в летной школе. — Подполковник аккуратно поправил чалму, взглянул на засаленные рукава своего халата и продолжал: — Я пошел в авиацию не из-за денег. Мне всегда нравилось рисковать. Мне надо знать, что моя судьба в моих руках, что все зависит от моего искусства и немного от удачи.

— Ну что ж, — улыбнулся Доббс, — очень скоро понадобится и ваше искусство, и ваша удачливость. Скажите, что удалось выяснить насчет самолетов.

Вуллит с довольным видом посмотрел на посланника.

— Мои люди поработали отлично. Ситуация следующая: Советы решили подарить Аманулле-хану три самолета.

— Как их доставят в Афганистан? — осведомился посланник.

— Сначала, — пояснил Вуллит, — отправят на баржах по Амударье из Чарджуя в Термез, а затем специальный караван под охраной королевской гвардии повезет их в Кабул.

— Зачем понадобились баржи и караван? Разве самолеты не могут совершить перелет в Кабул?

— Разумеется, могут, — подтвердил разведчик. — Однако перелет через Гиндукуш тяжелый, а ремонтировать самолеты в Кабуле было бы сложно. К тому же русские должны захватить с собой много всякого оборудования, запасные части, бензин. Так что все равно без каравана не обойтись.

— Здесь невыносимый запах, — вдруг поморщился Доббс. — Как вам удалось отыскать такое паршивое местечко?

— Я ищу не удобств, а безопасности, — рассмеялся Вуллит. — До сих пор я, кажется, не ошибался, но работать, замечу, становится все труднее.

— Боюсь, — кивнул Доббс, — когда самолеты прибудут в Кабул, станет еще хуже.

— Вы правы, — подтвердил разведчик. — Сейчас многие из тех, кто ненавидит англичан, все-таки уверены, что их помощь необходима Афганистану. Но если помощь начнет поступать от русских, это подорвет наши позиции. Так что дело принимает дурной оборот.

— А мне, — возразил посланник, — кажется, что с этими самолетами нам на редкость повезло.

Вуллит удивленно поднял на него глаза.

— Еще бы, — подтвердил Доббс. — Мы здесь из кожи вон лезем, чтобы доказать, что дружба с русскими Афганистан до добра не доведет, а тут нам и карты в руки. Афганцы ведь люди осторожные. Русские обещали им самолеты, а самолетов не будет…

— Вы хотите сказать…

— Самое лучшее, если самолеты не попадут в Термез. Например, авария на Амударье, пожар в порту или еще что-нибудь — вам виднее. У Советов положение тяжелое. Вряд ли они смогут выделить для афганцев еще пару аэропланов.

— Трудная задача, — произнес Вуллит. — Самолеты находятся под тщательным наблюдением.

— Вы узнали, кто из русских возглавит караван? — спросил Доббс, не обращая внимания на слова разведчика.

— Начальником каравана назначен некто Гоппе. О нем мало что известно, а вот другой летчик — Иван Чучин. Этого я хорошо знаю. Он из тех русских курсантов, которых я обучал летать в Англии.

— Старый знакомый? Хороший летчик?

— Классный пилот, — кивнул Вуллит.

— Может быть, — сказал посланник, — вам удастся договориться с русским летчиком?

— Исключено, — покачал головой Вуллит. — Чучин не тот человек.

— Что значит «тот», «не тот»?..

— Мне приходилось с ним сталкиваться, что называется, вплотную. Он патриот в абсолютной, что называется, величине этого слова. У нас с ним были разного рода беседы — в том числе по поводу возвращения в Россию… И знаете, что он сказал? Я здесь, дескать, лишь для того, чтобы с большей пользой затем служить Отечеству. Этакий подвижник времен Петра Первого… — он хохотнул, потом посерьезнел. — Нет, — произнес раздумчиво. — С Чучиным ничего не получится. В людях я ошибаюсь редко, а это, извините за каламбур, тоже весьма редкий тип…

— Тем хуже для него, — сказал Доббс. — Нет так нет. А вы уже знаете, кто мог бы вам помочь провести операцию?

— Есть один человек в Бухаре. Он уже глубокий старик, но полон сил и энергии. Очень умен и опытен…

— Я догадываюсь, о ком идет речь, — заметил посланник. — Я познакомился с ним в Кабуле еще пятнадцать лет назад. Но помните: он натура сложная и иногда становится совершенно неуправляемым. Вздорный, капризный старик. Будьте с ним поосторожнее.

— Я подумал, — сказал Вуллит, — что стоит подключить и нашего друга Ахмеда Али. Но как только намекнул, что от него-потребуется, он сразу запросил английский паспорт и такую сумму, на которую можно нанять целый отряд…

— Это было, вашей большой ошибкой, — Доббс смерил Вуллита долгим колючим взглядом и, помолчав, уточнил: — Ахмед Али тут же донесет обо всем Алим-хану.

— Я думаю, ему русские самолеты в Афганистане нужны не больше, чем нам. Алим-хан нам не помеха.

— Как знать… — протянул посланник. — Алим-хан подчас оказывается намного хитрее, чем можно было предположить заранее… Ну да ладно. То, что не удастся старику, сделают люди Энвера-паши.

Глава третья

— Вот те раз, — Плетнев быстро поднялся навстречу летчику. — На ловца, как говорится, и зверь бежит. Я как раз собирался за тобой послать. Да ты садись. Рассказывай, как добрался до Бухары? Надеюсь, без приключений?

Плетнев — плотно сбитый человек среднего роста с широкими скулами, массивным подбородком и большими навыкате глазами, нравился Ивану своей неиссякаемой энергией и решительностью. Вчера, собираясь к Плетневу, он размышлял, как лучше начать разговор, но комиссар, казалось, сам угадал его мысли.

— Добрался нормально, — ответил Чучин, осторожно присаживаясь на колченогий стул. — Вот только попутчики подобрались, мягко говоря, странные.

— Что так? — прищурился комиссар, занимая свое место за дубовым двухтумбовым столом с порезанным сукном на крышке.

Иван начал излагать все по порядку, стараясь не упустить ни одной детали. Он рассказал о том, как еще на ташкентском вокзале впервые увидел рябого толстяка. Вспомнил и о разговоре с цыганкой, и о том, как в поезде Тахир обратил внимание на рябого. Плетнев вроде и не слушал, перебирал исписанные листки на столе. Чучин сбился, понимая, что комиссар занят более важными делами.

«Явился неизвестно с чем, только мешаю занятому человеку», — подосадовал на себя Иван.

В дверь постучали. Высокий человек вошел в комнату, осторожно положил перед комиссаром какие-то бумаги. Тот молча их подписал. Человек бесшумно вышел.

— Сдается мне, — закончил Чучин, — толстяк неспроста по вагону шастал.

— Займемся мы твоим толстяком, будь уверен. — Плетнев наконец убрал в папку лежавшие перед ним листки и исподлобья взглянул на Ивана. — Значит, к старику решил не ходить?

— А вы как посоветуете?

Комиссар нахмурился, после небольшой паузы сказал:

— Не придется тебе уже увидеть Тахира.

— Что с ним? — встрепенулся Иван.

— Старика убили вчера вечером. Зарезали в собственном доме.

— Кто?

— Кто? — усмехнулся комиссар. — Так ведь убийца свой адрес обычно не оставляет.

— Значит, никаких следов?

— Внук у него остался, — сказал Плетнев. — Мальчонка двенадцати лет. Рассказывает, старик вернулся домой сам не свой. Угрюмый был, все молчал, а потом говорит внуку: «Пойдешь в город в гарнизон. Разыщешь летчика и передашь ему письмо». Сел писать, мальчонка пошел во двор лошадь кормить. Минут через двадцать вернулся — старик на ковре лежит. Мертвый.

— А письмо?

— Письма не было.

— Дервиши? — спросил Чучин.

— Кто знает? — пожал плечами Плетнев. — Мальчишка говорит, старик ждал в гости какого-то племянника из Нового Чарджуя, хотя никогда прежде про него не говорил…

— Значит, — рассудил Чучин, — Тахир хотел меня предупредить…

— Или завлечь в ловушку, — возразил комиссар.

— Скажите, — спросил Иван, — эти его рассказы о путешествиях, о Мекке — я так понимаю, он мне арапа заправлял?

— Ну почему же, — улыбнулся Плетнев. — Старику действительно пришлось скитаться по свету. Что правда, то правда. Но кто знает, куда его могло прибить, к какому берегу, во время тех скитаний…

— И эмира бухарского действительно лечил? — продолжал расспрашивать Чучин.

— Факт! — подтвердил комиссар. — И эмира, и его приближенных. При дворе Тахира ценили, но мне рассказывали, что однажды за какую-то провинность кто-то из приближенных эмира, приказал высечь Тахира на площади, у всех на глазах.

— Ну, коли Тахир от эмира пострадал, вряд ли он с басмачами связан, — предположил Чучин, в глубине души надеясь, что Плетнев выскажется определеннее. В словах комиссара ему слышалась недоговоренность.

Комиссар задумчиво пожевал губами и наконец произнес:

— Я опасаюсь, что все эти обстоятельства возникли неспроста и что они как-то связаны с твоим заданием. Обязан опасаться. — Он хлопнул ладонью по столу, давая понять, что разговор окончен. — Завтра пойдет поезд в Новый Чарджуй. Туда отправляется наш сотрудник. Поезжайте вместе. Мало ли что может случиться в дороге…


— Андрей Казначеев, — четко, по-военному представился молодой нескладный парень с худым облупленным лицом и крепко пожал Чучину руку. — Плетнев поручил мне сопровождать вас. Машина ждет.

На вокзал прибыли вовремя. Поезд в Новый Чарджуй был уже подан, но посадка еще не начиналась. Андрей, забрав у Чучина мандат, отправился к коменданту оформлять документы, а Иван, прислонившись плечом к вагону, лениво разглядывал галдящую вокруг разноликую толпу. Желающих ехать было явно больше, чем мог вместить поезд.

— А все-таки, что ни говори, — жаловался кто-то, — эмир бухарский, хотя и паразит, а порядка при нем было поболе, чем теперь.

— Вот и катился бы за своим эмиром, — насмешливо посоветовал хрипловатый голос их толпы.

— Где теперь эмир — в Гиссаре прячется? — спросил щеголевато одетый мужчина, только что энергично проложивший себе путь локтями к самой двери вагона.

— Выгнали его давно из Гиссара. Он к своим дружкам в Афганистан сбежал, — пояснил тот же хрипловатый голос.

«Ну и дела! — подумал Иван. — Мы в Афганистан самолеты везем в подарок, а они эмира бухарского у себя укрывают». Он вспомнил слова комиссара Жарова о том, что теперь у Советской России будет мирная граница с Афганистаном, и попытался сообразить, как связать их с обстановкой, складывающейся сейчас.

«Ладно, — мысленно сказал он себе. — Скоро все увижу на месте. Воочию».

Вскоре вернулся Казначеев, и, предъявив кондуктору бумаги, они с Иваном в числе первых заняли свои места. Андрей молча достал из кармана кожанки блокнот и целиком погрузился в изучение цветной диаграммы, внося в нее исправления и делая на полях понятные лишь ему одному пометки.

Душный, насквозь прокуренный махоркой вагон, равномерно покачиваясь, медленно полз по раскаленной степи. Ивана клонило ко сну. Он рассеянно глядел по сторонам. Через проход от Ивана на боковой полке были сложены пыльные холщовые мешки, которые почему-то постоянно притягивали его взгляд. Вдруг под лавкой напротив Иван заметил небольшой листок плотной желтоватой бумаги.

Чучин нагнулся и поднял его. Глаза пробежали по строчкам, написанным крупным, хотя и небрежным почерком:

«Настоящим объявляю всем гражданам-мусульманам, находящимся на службе у русских: вам нельзя оставаться в бездействии. В течение этой недели идите на защиту своего народа и переходите на нашу сторону, так как немного осталось до того времени, когда нашему мусульманскому войску придет помощь из большого государства.

Если в эту неделю не придете к нам на помощь, то не будет больше поводов для прощения вашей вины. Поэтому письменно и с доверием я обращаюсь к вам: не слушая всех обольщений, своей собственной охотой переходите на услужение своему народу — мы возвеличим вас», —

прочитал Чучин. Ниже стояла подпись Гази Мухамет-Розы — курбаши, слухи о жестокости которого распространились далеко за пределами Туркестана.

— Вот, ознакомьтесь, — прищурившись устало, протянул Чучин листовку своему молчаливому соседу.

— М-да-а-а, — только и произнес чекист, — разглаживая смятую бумажку.

Чучину этого неопределенного «м-да» было недостаточно.

— Наверняка ведь находятся те, кто клюет на эти призывы, — сказал он.

Чекист ответил не зразу. Что-то обдумывая про себя, он некоторое время теребил листовку худыми пальцами. Наконец сказал:

— Басмачи не так глупы, чтобы надеяться на то, что им поверят. Они ж этого и не добиваются. Просто запугивают население. Страх — вот что им нужно. Чтобы люди боялись вечером лишний раз на улицу высунуться и чтобы каждый только о своей собственной шкуре думал. — Андрей Казначеев вытер со лба мелкие капли пота и, снова надолго замолчав, углубился в свою разноцветную схему, а Чучин опять стал внимательно присматриваться к пассажирам, однако ничего подозрительного в их поведении обнаружить не сумел.

Мысли Ивана вернулись к убийству Тахира, и чем больше он думал об этом загадочном преступлении, тем больше укреплялся в убеждении, что дервиши просто свели счеты со стариком. Даже будь они связаны с басмачами, откуда им знать о предстоящей экспедиции в Афганистан, если и сам Чучин всего несколько дней назад не имел о ней ни малейшего понятия?


В Новом Чарджуе Чучина уже ждали. На вокзале его встретил сухонький юркий старичок в белом, тщательно отутюженном парусиновом костюме.

— Петр Петрович Степной, — отрекомендовался он, поправляя пенсне в золоченой оправе, — мне поручено руководить погрузкой барж.

Иван взглянул на морщинистое пожелтевшее лицо Степного, на впалые щеки и не удержался от вопроса:

— Вы здесь давно служите?

— Да вот как Амударьинская флотилия появилась, с самого первого дня и служу, — расправляя полы расстегнутого пиджака, ответил Степной и лукаво рассмеялся. — Вы хотите сказать, что я слишком стар для своего ремесла? Мне семьдесят, — продолжал старик, заметив смущение Чучина. — Беда в том, что специалистов не хватает, а работы невпроворот. Так что пока я нужен и пока еще силы есть, буду служить. А вам, разрешите вопрос, уже доводилось по Амударье плавать?

— Было дело. Два года назад, — подтвердил Иван. — Мы тогда с механиком самолет переправляли. Только баржа на мель села. Пришлось самолет на берегу собирать и дальше лететь. Но на этот раз…

— Что вы! Что вы! — замахал руками Степной. — У нас речники опытные. Доставят ваши самолеты в Термез в лучшем виде.

— Груз уже в порту? — поинтересовался Чучин.

Степной кивнул.

— Все готово. Можно начинать погрузку. Она займет у нас два дня. Кстати, — старик помедлил, — лучше будет, если и вы проведете это время в порту. Мы уже приготовили для вас хорошее помещение.

— А что, в городе волнения? — насторожился Чучин и переглянулся с Казначеевым.

— Нет, все тихо, — успокоил его Степной, — но нас уведомили, что вы выполняете задание особой важности. Мы подумали и решили, что так будет безопаснее.


— Тебе не в порту работать, а дома на печке лапти плести! — услышал Иван грозный окрик за спиной и обернулся. Человек, которого распекали, молчал понурив голову. Он был немаленького роста, но казался карликом по сравнению со стоявшим рядом белокурым гигантом. Белокурый производил странное впечатление — непропорционально короткие толстые ноги, нависающий над низко опущенным ремнем огромный живот, маленькая голова с по-рысьи узкими глазками-колючками — не человек, а какая-то гора мяса.

— Это наш начальник порта товарищ Погребальный, — чуть слышно прошептал Степной.

Человек со столь мрачной фамилией, не поворачиваясь в сторону Чучина, сказал:

— Я сейчас занят. Идите располагайтесь в своей комнате. Степной вам покажет.

— Сначала я хотел бы осмотреть баржи и груз, — возразил Иван.

— Можете не спешить.

— Что вы хотите сказать? — спросил Чучин.

— Я только что распорядился задержать погрузку на пару дней, — невозмутимо сообщил начальник.

Иван сначала на секунду опешил. Но в нем тут же вскипела злость:

— Как задержать на пару дней? Да вы с ума сошли!

— Только что пришел приказ немедленно отправить груз в Керки, — важно произнес Погребальный.

— А приказ из Ташкента вы не получали?!

— Получал, — неохотно признал Погребальный. — Но сразу все приказы я выполнить не смогу. Даже если разорвусь на части.

У Ивана застучало в висках, он уже едва сдерживался.

— Значит, вы отказываетесь грузить самолеты? Да ведь это саботаж!

— Выбирайте выражения. Вам за них отвечать придется, — процедил сквозь зубы начальник порта и тоном, которым привык ставить на место подчиненных, добавил: — Я вам все объяснил. Идите и ждите, пока не получите разрешения грузиться.

— Послушайте, — произнес Чучин с угрозой. — Я никуда не уйду. Вы сейчас же распорядитесь о погрузке, иначе пойдете под трибунал!

— Не пугайте… Я не из пугливых, — примирительно буркнул Погребальный. — Подождите, я уточню…

Долго ждать Чучину не пришлось. Через несколько минут начальник порта вызвал к себе Степного и разрешил приступить к работе.

Задача оказалась непростой. Ящики с двигателями самолетов, крылья, пуды запасных частей, цистерны с бензином, бочонки со смазкой предстояло разместить на двух стареньких, видавших виды баржах.

Ворчливый, но добродушный Петр Степной за свою долгую жизнь отправлял и принимал всякие грузы: и хлопок, и зерно, и оружие. Его нисколько не смущало то обстоятельство, что иметь дело с самолетами еще не приходилось. Распоряжался он уверенно, отдавал приказания пронзительно высоким голосом.

Помогали Степному команды обоих буксиров. Особенно усердствовал капитан одного из них — Мухтар. Расторопный, веселый, отлично знающий свое дело, он сновал повсюду. Его советы, всегда уместные и дельные, свидетельствовали об опыте и сообразительности. Мухтар приглянулся летчику.

Все, что касалось речной навигации, Мухтар, судя по всему, изучил досконально, на вопросы отвечал охотно, обстоятельно и сам вслушивался в каждое слово собеседника.

Беседуя у причала с Мухтаром вечером накануне отплытия, Чучин вдруг заметил, как на палубе баржи стремительно промелькнула какая-то фигура…

— Кто это? — встревоженно спросил он.

— Почудилось, наверное, — передернул плечами Мухтар, всматриваясь в тень, отбрасываемую рубкой. Но, взглянув на встревоженное лицо летчика, с готовностью предложил: — Хочешь, пойдем вместе посмотрим…

Он первым поднялся на борт баржи. Чучин молча следовал за ним.

Тихо пробрались на корму, где в три ряда тянулись сложенные в человеческий рост ящики. Между ними виднелись лишь узкие проходы. Чучин нырнул в правый, Мухтар — в левый.

Иван шел вперед осторожно, то и дело оглядываясь, жалея, что не взял у караульного фонарь — надо было бы проверить и трюм, а без фонаря там делать нечего. Внезапно нога зацепилась за какой-то выступ, и Иван с грохотом растянулся на гулкой стальной палубе. Он оперся на локоть, пытаясь встать, и в это мгновение над ним выросла высокая худая фигура с ломом в руках. Иван рванулся в сторону, пытаясь избежать удара, и лом с силой вмял сталь возле самого уха, взметнув фонтанчик белых искр. Человек замахнулся снова, но тут из прохода громыхнул выстрел, он покачнулся и, привалившись к ящикам, медленно сполз на палубу.

— Убит?! — Мухтар рывком приподнял человека за ворот, исподлобья глядя на Чучина. — Надо быть осторожнее, — добавил сквозь стиснутые зубы. — Это тебе не в облаках витать.

Он вновь склонился над убитым и, повернув его лицом вверх, брезгливо поморщился:

— Грузчик это, Шариф… А я ведь думал… он свой… Э, Иван, ты-то как? Что молчишь?

По трапу громыхали сапоги караульных. Хлопали двери бараков в порту, повсюду слышались возбужденные голоса. Вскоре на причале рядом с баржей собралась целая толпа.

— Я бы эту гниду своими руками задушил, — говорил пожилой портовик с фонарем в руках.

— Откуда только они берутся? — возмущался другой.

— Что он все-таки хотел сделать? — недоумевал третий.

— Да все ясно, — начал объяснять курчавый рыжеволосый парнишка. — Хотел двигатель испортить. Соберут самолет, полетят — и кранты. Поминай как звали.

— Надо чекистов вызвать, — решительно произнес Иван.

— Они уже здесь, — ответил знакомый голос за спиной. Чучин обернулся и узнал Казначеева. Вместе с ним и Мухтаром они тщательно проверили сохранность самолетов. Осмотр несколько успокоил Ивана. На баржах царил идеальный порядок. И ящики с запасными частями, и баки с горючим и смазочными веществами — все стояло на своих местах. Видимо, злоумышленник ничего не успел сделать.

— Надо бы усилить охрану, — задумчиво сказал Казначеев. — Еще целую ночь стоять в порту…

— Давайте патруль выставим, — предложил рабочий.

— Это дело, — согласился чекист. — Отберите троих ребят, и наш человек подежурит с ними ночью…

Когда люди начали расходиться, Иван подошел к Мухтару и крепко сжал твердую ладонь капитана.

— Не знаю, что надлежит говорить в таких случаях… Благодарить — смешно, да и глупо. Ты спас мне жизнь. В общем… — Чучин замялся, в упор глядя в лицо капитану, — я этого не забуду.

Мухтар молча улыбнулся в ответ — смущенно и, как показалось Ивану, немножко грустно. Во взгляде его карих глаз Чучин почувствовал какую-то необъяснимую тоску.

— Ты… что? — спросил Чучин.

— Да-да? — встрепенулся тот.

— Что… такой?..

— Не приходилось еще… убивать… — Собеседник махнул рукой и прошагал по палубе к трапу. Вскочил на него упругим прыжком, скрипнули перила, и он исчез во тьме.


Утром Чучина разбудил осторожный стук в дверь.

— Кого это несет в такую рань? — взглянув на часы, пробормотал он недовольно.

Открыл дверь. Перед ним стоял Андрей Казначеев.

— Еще что-нибудь стряслось? — обеспокоенно спросил Чучин — ранний визит чекиста не предвещал ничего хорошего.

— Не волнуйся, — усаживаясь на единственный стул, сказал тот, — просто я хотел поговорить с тобой до отправления. С Шарифом нам еще не все ясно. Вчера и позавчера его видели с какими-то подозрительными лицами, но кто они, мы пока не знаем. Охрана на баржах будет надежная. Все люди проверенные, но и ты будь осторожнее. Кстати… Погребальный на тебя повсюду жалуется.

— Пусть жалуется, — коротко бросил Иван.

— Говорит, ты ему трибуналом угрожал.

— Чем эти кляузы выслушивать, лучше бы разобрались, почему он хотел баржи задержать, — отрезал Чучин и повернулся к окну.

Андрей помолчал.

— Ладно, — сказал наконец сухо, — ты давай занимайся своим делом, а мы займемся своим.

— Эх ты, — запальчиво отреагировал Иван, — своим делом! Да пойми же — нет у нас теперь своих дел. Есть одно общее. Читал, что Ленин на съезде сказал? — спросил он, смягчившись.

— Я эту речь слово в слово помню. Товарищ Ленин… — начал было Андрей, но Иван остановил его:

— Товарищ Ленин сказал: «Проверять людей и проверять фактическое исполнение дела — в этом, еще раз в этом, только в этом теперь гвоздь всей работы, всей политики», — медленно произнес он, чеканя каждое слово. — Вот так-то, — не глядя на Андрея, задумчиво заключил он, — а ты говоришь: «своим делом».

— Да ведь я это оттого, — широко улыбнулся Казначеев, — что обидно стало. Не за себя — за наших ребят. Зря ты упрекаешь. Конечно, много еще гадов здесь засело, но подожди, мы их всех выловим. А на Погребального ты тоже не очень-то серчай. У него месяц назад басмачи жену и дочку зарезали.

СОЮЗНИКИ

Энвер-паша лежал на диване и курил. Мыслей не было никаких. Только опустошенность и чувство краха.

Адъютант вошел в комнату в некоторой растерянности и сказал:

— Ваше превосходительство! Он здесь и требует, чтобы его пропустили к вам.

— Кто он? — без малейшего интереса осведомился генерал.

— Человек, на которого вы обратили внимание в городе. Он повсюду рыщет. Видно, что-то хочет выведать о вас.

— А… этот востоковед… Что ему нужно?

— Говорит, ему необходимо срочно передать вам важное сообщение.

— Хорошо, — Энвер-паша тяжело поднялся с дивана. — Проводите его ко мне. И оставьте нас наедине.

Офицер застыл на месте, с тревогой глядя на Энвера-пашу, не осмеливаясь возразить генералу и в то же время не решаясь выполнить его приказание.

— Не беспокойтесь, — горько усмехнулся тот. — Это не наемный убийца.

Вуллит вошел в комнату Энвера-паши с видом человека, после долгой разлуки разыскавшего наконец своего старого доброго знакомого.

— Присаживайтесь, — с тяжелым вздохом кивнул генерал. — Не знаю, о чем пойдет разговор, но мне кажется, что все интересующие вас вопросы мы уже обсудили в Берлине.

— Тогда вы отклонили мои предложения.

— Вы думаете, что я приму их сейчас?

— Союз с немцами не удался, — Вуллит сел в кресло, предложенное генералом. — Будем смотреть правде в глаза. Вы им были нужны, пока стояли во главе Турции, а теперь… Ну да что об этом говорить… Я только что из Баку, со съезда народов Востока. Я слышал ваше заявление. Знаете, оно не вызвало энтузиазма у делегатов. Многие даже негодовали.

— Вы пришли поделиться со мной своими впечатлениями? — холодно спросил генерал.

— Ну что вы, — возразил Вуллит. — Хотя я даже записал некоторые ваши заявления. — Он достал из кармана блокнот и прочел: — «Мы были вынуждены воевать на стороне германского империализма. Я столько же ненавижу и проклинаю германский империализм и германских империалистов, сколько английский империализм и английских империалистов».

— Ну и что? — остановил его Энвер-паша.

— Вам не поверили, — Вуллит убрал блокнот в карман. — Не поверили ни они, ни мы. Вы обратились к съезду, к людям, с которыми никогда не найдете общего языка.

— Они еще пожалеют об этом! — запальчиво воскликнул генерал. — Я еще вернусь в Турцию.

— Генерал, — сказал Вуллит с мягкой укоризной, — мы знаем вас как человека решительного, но реалистичного.

— Короче, — Энвер-паша начал выходить из себя, — вы хотите сказать, что моя игра кончена? А может быть, вы предлагаете мне поступить на службу в британскую армию?

— Мы только хотим помочь вам.

— Разве у нас общие задачи?

— У нас общие враги, что важнее, — сказал Вуллит. — Вы мечтали возглавить мусульман. У вас есть такая возможность. Вы поведете за собой население Туркестана. Вы начнете борьбу с большевиками. И всегда можете рассчитывать на нашу поддержку.

— В Туркестане, — возразил Энвер-паша, — есть бухарский эмир Сейид Алим-хан. Вы ведь помогаете ему.

— Алим-хан не рожден воином. Он и саблю-то, наверное, не умеет держать, а повелевать способен исключительно в своем гареме. А вам нужен простор, вам надо действовать. В Европе вы просто зачахнете.

— Туркестан… Значит, Туркестан, — задумчиво прошептал Энвер-паша.

— Да, именно Туркестан, — живо подтвердил «востоковед» Вуллит. — Мы подготовим почву. Алим-хан отдаст в ваше распоряжение все свои отряды. А вы пообещаете ему, что, когда Туркестан освободится от Советов, он снова станет бухарским эмиром.

— Нет уж! — воскликнул Энвер-паша в гневе. — Алим-хан никогда не вернется в Бухару!

— Конечно нет, — подтвердил англичанин. — Но нельзя же так сразу лишать его последней надежды. Впрочем, Алим-хан не настолько глуп, чтобы до конца вам поверить, но создавать вам помехи он тоже побоится.

— Не очень-то я полагаюсь на отвагу джигитов Алим-хана, — Энвер-паша испытующе взглянул на собеседника. — Хватит ли у нас сил выгнать большевиков из Туркестана?

— Желание у вас есть? — коротко спросил Вуллит.

— Как же не быть желанию сражаться за веру? — ответил Энвер-паша высокомерно.

— Ну и прекрасно. Что же касается солдат Алим-хана, то они становятся похожими на настоящих воинов, если им хорошо заплатить. А заплатим им мы. Мы дадим вам и деньги и оружие.

— Значит, пришло время заключить союз, — не то спросил, не то констатировал Энвер-паша. — Что ж, никогда не поздно изменить наши отношения…

— Да, мы обязаны заключить союз, — решительно произнес англичанин. — В политике главное — ясно видеть цель и идти к ней прямо. Все остальное может меняться в зависимости от обстоятельств.

— Я подумаю, — сказал Энвер-паша.

— Извините мою назойливость, — откликнулся Вуллит, — но я прошу вас не откладывать решения. Так будет лучше и вам и нам. — Он встал, четко, по-военному повернулся и вышел из комнаты.

Глава четвертая

В день отплытия погода выдалась замечательная. Жара почти не ощущалась. Стоял один из тех редких дней, когда туман над Амударьей рассеивался и противоположный берег, низкий, почти сливающийся с поверхностью реки, будто приближался для того, чтобы его можно было хорошенько рассмотреть.

Чучин сидел рядом с Мухтаром, молча смотрел на медленно уходившие вдаль берега. Если на одном нельзя было заметить никаких признаков жизни, то другой берег закрывали буйные заросли камыша, местами разрываемые устьями арыков, орошавших прибрежные поля. Собранные в метелки розовые и лиловые соцветия яркими пятнами выступали среди сизоватых, похожих на чешую, листьев гигантского кустарника — тамариска. За кустарником поднимались покрытые блестящей красновато-бурой корой стволы джиды. На ажурных ее кронах уже появились мелкие плоды, из которых местные жители готовили отменное вино. Еще дальше от реки серебрились стройные евфратские тополя. Травянистые лианы, обвивавшие деревья и кустарники, делали прибрежные тугаи труднопроходимыми для человека, многие животные и птицы находили в них убежище от зноя. Вой шакалов и трубный голос оленей слышались довольно часто, порой можно было видеть на берегу осторожного мохнатого камышового кота и спокойно воспринимавшего плывущие по реке баржи дикого кабана.

Реки Иван любил с детства. Правда, в его родном Займище реки не было, но деревенскому мальчишке доставляло немалую радость мелкими перебежками добраться до реки, которая протекала в пятнадцати верстах от дома, окунуться в чистую прохладную воду, поваляться часок на солнце и, вдыхая полной грудью запахи летнего леса, не спеша вернуться домой.

В своем представлении Чучин наделял реки человеческими свойствами. Для него существовали реки, блиставшие задором и молодостью, и реки, напоминавшие дряхлых морщинистых старух; реки, полные жизни, буйные и стремительные, и реки вялые, лениво и нехотя несшие свои воды. Одни реки располагали к серьезному раздумью и одиночеству, другие вселяли в сердце беспокойство.

Амударья не была похожа ни на одну из виденных Чучиным рек. Капризная и своенравная, с бешеной скоростью рвалась она на север, к Аральскому морю. С силой водопада обрушивалась на какую-нибудь песчаную косу в несколько верст длиной и, размыв ее, в два-три часа прокладывала на этом месте новый фарватер. А там, где был старый, возникал из воды остров, окруженный каменными грядами. Нелегко плавать по такой реке.

Словно угадав мысли Чучина, Мухтар сказал:

— Десять лет плаваю на Амударье, и каждый раз все по-новому. Новые мели, новые опасности. У Амударьи характер ребенка. Никогда не знаешь, какие шутки она еще выкинет.

— И все-таки вам здесь нравится?

— Ко всему привыкаешь. Я ведь вырос в Чарджуе. Дальше Термеза нигде не был. Да и не хотел бы покидать эти места.

— Аварии часто бывают?

— Не сказал бы. Речники у нас опытные и фарватер определяют безошибочно, хотя вряд ли кто сумеет толком объяснить, как это делается. Амударью нужно чувствовать. Вот, например, цвет воды. Он меняется непрерывно. Смотрите, под баржами вода шоколадная, у левого берега совсем желтая, а у правого — почти черная. По цвету, по направлению водяных струй можно угадать, где прячется мель.

Мухтар замолчал. Его губы растянула мечтательная улыбка. Молчал и Иван, следя за большой стаей серых гусей, которых вспугнул шум буксира. Гуси с громким гоготом кружили над водой, а навстречу быстро неслись по течению каюки, с кормой, едва выступавшей над поверхностью воды, и гордо задранной вверх носовой частью. Суда эти, сооруженные из толстых, сильно просмоленных бревен, прочно скрепленных железными скобами, поднимали не одну сотню пудов груза.

Когда одна из лодок поравнялась, с буксиром, гребец, сидевший у левого борта, посмотрел на летчика, потом на Мухтара, и его тонкие губы искривились в неприятной усмешке. Иван повернулся к Мухтару, но тот сидел, погруженный в раздумья, и, похоже, ничего не заметил.


Беда пришла неожиданно. Буксиры едва тянули за собой баржи по крутому изгибу Амударьи, где течение было особенно сильным. И тут-то Чучин увидел, что баржа, следовавшая за первым буксиром, внезапно остановилась, а катер, не обремененный грузом, стремительно рванулся вперед. Сердце у него дрогнуло.

— Разворачивайся немедленно! — крикнул он Мухтару.

Баржа теперь плыла им навстречу, постепенно набирая скорость.

Времени для раздумий не было. Иван скинул сапоги и бросился в воду.

— Сумасшедший! — закричал ему вслед Мухтар.

Бурное течение реки подхватило Ивана. Он греб изо всех сил, видя перед собой только баржу. Она была совсем рядом. Еще немного усилий, еще несколько гребков, и он достигнет ее борта. В этот момент острая каменная гряда встала на пути. Амударья несла Ивана в нескольких метрах от баржи, но преодолеть эти метры не было никакой возможности. А когда гряда кончилась, баржа уже опередила Ивана.

Догнать! Во что бы то ни стало догнать! Что-то тяжелое ударило Ивана по ногам. Это был конец троса. Иван успел поймать его. Баржу швыряло из стороны в сторону, и трос рвало из рук, но летчик держал его мертвой хваткой. В какой-то момент течение стало спокойнее. Иван воспользовался передышкой и начал подтягиваться к барже.

Несколькими минутами позже, когда баржа наскочила на мель, Чучин был уже на борту. Он не удержался на ногах, пролетел несколько метров и свалился среди ящиков. Амударья уже сорвала баржу с места, развернула поперек и понесла дальше.

Иван огляделся. Оба часовых лежали на палубе, судорожно вцепившись в канаты. В этой ситуации требовать от них что-либо было бессмысленно. Он вскочил и бросился к носовой части баржи. Там находились завернутые в кошмы крылья. Веревки, которыми они были привязаны, ослабли, крылья сползали с подпорок, расходясь гигантским веером, готовым при следующем толчке сорваться в воду.

Соединить крылья и заново перевязать их Чучину удалось, но подтянуть на прежнее место сил уже не оставалось. Иван отчаянно тянул за канат, но крылья продолжали неумолимо ползти к краю палубы.

Внезапно баржа накренилась на левый борт, и Чучина со всего размаху швырнуло на поручни. Он обернулся. Крылья уже свешивались за борт, но теперь их удерживали пришедшие в себя часовые. Иван кинулся на помощь. Втроем они перетащили и закрепили груз.

— Кажется, пронесло, — негромко, едва шевеля губами, проговорил Иван, но тут новый удар потряс судно. Оно забилось в лихорадочной тряске, цепляя днищем песок, и, обессилев, застыло на месте. Баржа села на мель. На этот раз окончательно.

Глава пятая

Когда Иван спустился в трюм, он смог по достоинству оценить опыт и знания Степного. Ни один из размещенных здесь ящиков не пострадал, только выбило стоявшие друг на друге бочонки со смазкой, и теперь они свободно катались по проходу. Один из них прохудился: пол был покрыт темной вязкой массой.

Иван чертыхнулся в сердцах и пошел в другой трюм, где находились бочки с горючим. На палубу он вернулся вполне удовлетворенный — трудно было ожидать, что старая баржа способна вынести такие испытания.

К тому времени, когда оба буксира встали на якорь неподалеку от баржи, было уже темно. Снимать баржу с мели в темноте означало бы идти на неоправданный риск. Решили ждать рассвета…

— Здесь нам бояться нечего, — успокоил Мухтар, — переночуем, а утро вечера мудренее, как у вас говорится.

— Нет, — сказал как отрезал Чучин. — Часовые сегодня спать не будут. И оба пулемета должны быть в боевой готовности. Мы этих мест не знаем. А в тугаях целый полк спрятаться может.

Сказано — сделано: выставили охрану и, отпустив матросов, свободных от вахты, Чучин присел на палубе рядом с Мухтаром.

Ветер окончательно стих, и даже бурная Амударья, словно ощущая свою вину перед людьми, сменила гнев на милость, смирила порывы и несла свои воды осторожно и почти бесшумно.

То ли после купания в ледяной воде, то ли от удара тросом у Чучина страшно ломило ноги, которые он отморозил во время полетов несколько лет назад. Но не это волновало его сейчас. Мысли Ивана снова и снова возвращались к сегодняшнему ЧП.

— Как это могло случиться? — повернулся он к Мухтару.

— Течение очень сильное, — ответил тот, — канат не выдержал и лопнул.

— Но ведь буксиры постоянно по Амударье ходят, и канаты выдерживают, — усомнился Иван.

— Значит, плохо проверили канат в порту, — стоял на своем Мухтар. — От аварий никто не застрахован. Всего не учтешь. Такие случаи хоть и редко, но все же бывают.

— А может… диверсия? — спросил Чучин.

Мухтар задумался, поскреб пальцем подбородок.

— Может быть и такое. Шариф в порту не из любопытства же к ящикам подбирался. Он и канат подрезать мог.

Чучин пристально посмотрел на капитана:

— Зачем это ему понадобилось? Кто такое задание мог дать?

— Басмачи, — ответил Мухтар без нотки сомнения в голосе. — Банд много. В Нурате мулла Абдулл Кагар обосновался. Его агенты повсюду шныряют. Они чуть что случись, уже где-нибудь поблизости…

«Что ж, очевидно, так оно и есть», — подумал Иван про себя, а вслух спросил:

— Ты Шарифа знал?

— Плохо, — отрывисто бросил Мухтар и, помолчав, пояснил: — Он всего несколько месяцев в порту проработал.

— Когда же он успел с басмачами связаться? — заметил Чучин, задумчиво глядя на воду.

Мухтар коротко засмеялся.

— Для этого много времени не требуется. Предложили хорошие деньги. И все. И согласился.

— «Предложили и согласился», — передразнил Чучин. — Просто у тебя все получается. А с совестью как же? Не стоит такой проблемы?

— Легко рассуждать о совести, когда ты один на белом свете, когда лишь за себя одного отвечаешь, — неожиданно вскипел капитан. — Знаешь, почему у Погребального басмачи семью вырезали? Да потому, что он им помочь отказался. Хотя не первый год в этих местах, должен бы знать: люди Усман-бека слов на ветер не бросают…

— Значит, по-твоему, следовало согласиться? — зло прищурился Чучин. — Согласиться и продаться тем, кто не щадит ни стариков, ни женщин, кто готов уничтожить твоих же детей, лишь бы отомстить за непокорность? Ну, знаешь… — Иван с досадой стукнул себя кулаком по колену. — Да Погребальный потому и отказался, что прекрасно знал, с кем имеет дело. Понимал, что, поступи он иначе, ни людям, ни своей же семье в глаза смотреть не сможет. Да и что им слово свое нарушить? Сегодня они не тронут, а завтра… Разве не так?

Чучин резко повернулся к Мухтару, но капитан погас так же внезапно, как и вспыхнул.

— Быть может, ты и прав, — спокойно ответил он. — Однако я считаю — на все судьба. От нее не уйдешь. Сегодня, когда ты в воду бросился, думал, уже не выплывешь. Но уберегла судьба, пощадила… Смелый ты человек, Иван, отчаянный. Я таких уважаю. Ладно, — махнул он рукой, — вставай, хватит об этом. Надо бы и поспать немного. Сегодня день выдался тяжелый, да и завтра будет не легче.

Поднялся и Иван. Луна тускло высвечивала силуэт часового, который сидел на корме, опершись на свою трехлинейку. Ночную тишину нарушали лишь доносившиеся из тугаев хруст, фырканье каких-то животных да крики ночных птиц.

Вдруг совсем рядом за бортом раздался звук, похожий на всплески весла. «Послышалось», — подумалось Ивану, и тут же до него донесся легкий шорох. Мухтар тоже прислушался. Они переглянулись и, осторожно ступая, двинулись к борту. Чучин заметил небольшую лодку. Она медленно приближалась, бесшумно скользя по темной воде.

— Смотри, — встревоженно шепнул Иван, вытаскивая на ходу маузер. Он быстро глянул вниз, на одетую в сумерки реку. Рядом с баржей зыбко покачивалась еще одна лодка. Те, кто в ней сидел, судя по всему, готовились перебраться на баржу.

— Ну уж нет! — выкрикнул Чучин, нажимая на спусковой крючок. Почти одновременно грохнул выстрел и с кормы. Очевидно, часовой заметил непрошеных гостей.

На другой барже тоже поднялась тревога. Оттуда доносился беспорядочный треск выстрелов. В небо взвились сразу несколько сигнальных ракет, осветивших все вокруг, и тут же с буксиров застрочили пулеметы.

У Ивана кончились патроны. Надо было пробраться в носовую часть, где хранились боеприпасы. Пригнувшись, он побежал к открытому трюму, но в это мгновение заметил, как в ту же сторону скользнула незнакомая фигура. Заметив Чучина, человек дважды выстрелил на ходу и скрылся за крышкой люка.

Пули просвистели совсем близко. Иван кубарем прокатился по палубе и, схватившись за отполированный стальной поручень трапа, спрыгнул вниз. Басмач, видимо, знал, что искать, и хорошо ориентировался в расположении груза. Он уже успел перерезать веревки и, выкатив в проход бочку с горючим, возился с пробкой.

— Стой, собака! — закричал Чучин и направил на него маузер.

Басмач метнулся в сторону, толкнув бочку вдоль прохода. Тошнотворный запах бензина заполнил трюм. Патронов у Ивана не было, но он понимал, что и для его противника стрелять здесь равносильно самоубийству. Расчет был только на привычный, бессознательный страх человека перед наведенным на него оружием.

Однако Иван недооценил незнакомца. Тот как кошка бросился на Чучина, откинул его в сторону и схватился за поручни трапа. Иван рванулся за ним. Ударом ноги басмач еще раз отбросил его.

Иван с размаху ударился головой о прошитый стальными заклепками пол трюма и какое-то мгновение лежал неподвижно, чувствуя, как разлившийся бензин впитывается в грубую ткань гимнастерки и противно холодит спину. Наверху, в высвеченном сигнальными ракетами проеме люка, вновь появилась фигура незнакомца, и вспыхнувший огонек зажигалки выхватил из полумрака его лицо — раскосые, злорадно прищуренные глаза, широкие смуглые скулы и чуть приплюснутый нос.

Чучин невольно зажмурился, сознавая с обрывающей сердце тоской, что он бессилен предотвратить то, что случится через мгновение. Даже будь патроны в зажатом в руке маузере, это ничего не смогло бы изменить — враг окажется быстрее. Нет, не страх погибнуть так глупо, в ревущих языках пламени, а какая-то родившаяся в мускулах ярость заставила летчика рвануться к трапу, навстречу неизбежной гибели.

Схватившись за поручень, Иван почувствовал, еще не успев осознать до конца: произошло нечто невероятное. Басмач, раскинув руки и выронив зажигалку, навис над люком в странной позе, будто застыв в неестественном долгом прыжке. И лишь наверху, на палубе, до Ивана дошла суть случившегося: подоспевший в последний момент часовой проткнул бандита штыком.

Иван машинально бросил взгляд за борт. Атака была отбита. Басмачи, поняв, что расчет на внезапность нападения провалился, повернули лодки и, выйдя на течение, изо всех сил гребли прочь.

Иван устало опустился на канатную бухту и закрыл глаза. По палубе громыхали сапоги красноармейцев.

— Ну как, все живы? Раненые есть? — донесся до него чей-то вопрос.

— Капитан куда-то пропал, — ответил голос из темноты.

— Нужно еще раз все проверить, — решительно сказал первый.

Лучи фонаря скользнули по палубе. Иван, превозмогая боль в затылке, присоединился к красноармейцам. Один из них рассказал, что последний раз видел Мухтара на корме — тот дрался врукопашную с двумя взобравшимися на борт басмачами.

Возможно, его ранили или убили, он свалился за борт, и течение унесло тело. А может быть… Иван тут же отогнал от себя дикую мысль, неожиданно пришедшую в голову. Там, в трюме, басмач на удивление хорошо ориентировался в размещении груза и выбирал наиболее быстрый и верный путь уничтожить баржу. Явно его кто-то детально проинструктировал, кто-то, кто был здесь, на барже, своим человеком… Капитан? Нет, невозможно. Мухтар спас Чучину жизнь в Новом Чарджуе, да и здесь бесстрашно дрался с бандитами… Значит… Значит, предатель еще на борту, и в любой момент можно ждать новой диверсии.

«Ваша миссия чрезвычайно трудна и опасна, — всплыли в памяти Чучина слова комиссара Жарова. — Правительство придает особый смысл каравану специального назначения…» Теперь уже Иван не сомневался, что много, слишком много людей знают это.


Дальнейший путь по Амударье проходил без особых осложнений.

В Термез прибыли на рассвете. Чучин почти год воевал в этих краях и был рад снова очутиться в тихом и уютном городке, где он душой отдыхал от опостылевшего среднеазиатского однообразия. В конце прошлого века эта древняя крепость была превращена в русский военный пост, и прибывшие сюда поселенцы многое перестроили на привычный для себя лад. Ему нравились купающиеся в солнечных лучах аккуратные домики, окруженные яблоневыми садами и старательно ухоженными огородами со свеклой и картошкой. И в этот день даже листва на тополях, пожелтевшая, запыленная, обгоревшая на солнце, казалась ему не такой, как в других южных городах.

Прямо с причала Иван поспешил в штаб гарнизона.

«Хотя бы здесь, в Термезе, обойтись без происшествий», — думал он, невольно ускоряя шаг.

Начальник гарнизона приветствовал его как долгожданного гостя. Усадил в кресло, предложил чай. И тут же четко, по-военному, в нескольких словах объяснил положение.

Отряд, который должен сопровождать самолеты в Афганистан, уже полностью сформирован. Вошли в него три летчика: Чучин, Гоппе и Шульц, шесть техников, двенадцать красноармейцев, переводчики Аркадий и Аванес Баратовы, повар и фельдшер. Командовать отрядом поручено Гоппе.

— Пилоты сейчас на летном поле, — продолжил начальник гарнизона. — Шульц свой самолет проверяет. Вчера обнаружились какие-то неполадки в двигателе. Кстати, с ним твой приятель из Ташкента.

— Какой еще приятель? — насторожился Иван.

— Ну, этот узбек-красноармеец. Ахтам. Толковый парень. Он нам всем понравился.

— Не знаю я никакого Ахтама, — наморщил брови Чучин. — А как он выглядит?

— Невысокий такой, здоровяк. Глаза большие, черные, лицо немного рябое.

Ивана словно подбросило пружиной.

— Это же басмач!


Начальник гарнизона оценил ситуацию мгновенно. Через минуту они были уже в машине и мчались по термезским улицам, выжимая предельную скорость из бог весть каким путем попавшего сюда, еще не старого, но уже изрядно потрепанного ездой по азиатскому бездорожью «паккарда». Чучин подумал, что сейчас машина не выдержит и развалится прямо на ходу, но она, громыхая и фыркая, несла их дальше — на окраину города.

Они опоздали буквально на несколько мгновений. Аэроплан конструкции «вуазен» на их глазах оторвался от земли и начал набирать высоту.

— Где рябой? — гаркнул Чучин, на ходу выскакивая из автомобиля.

— Все время здесь был, — рассеянно ответил кто-то из механиков. — Только что отошел.

— Немедленно разыскать, — распорядился начальник гарнизона. — Прочесать окрестности!

Чучин взглянул в синевшее над ним небо. Шульц уверенно выполнял одну фигуру за другой. У Ивана затеплилась надежда — может быть, обойдется? Оглянулся. Рядом стоял Гоппе.

— Отлично машину чувствует, — сказал Иван.

— Еще бы, — хмыкнул ничего не подозревавший Гоппе, — пилот опытный, всю гражданскую прошел… — Тут он осекся и всем телом подался вперед, не отрывая глаз от аэроплана.

В небе происходило что-то непонятное. Самолет бросало из стороны в сторону. Как будто попав в воздушную яму, машина Щульца резко пошла вниз, но затем выровнялась и снова начала набирать высоту.

Чучин едва переводил дыхание, неотрывно следя за маневрами пилота. Гоппе вытирал пот со лба. Кажется, Шульцу все-таки удалось снова подчинить машину своей воле. Самолет сделал над летным полем круг, затем еще один и пошел на посадку. Но вдруг… Этого «вдруг» не могли предугадать ни Гоппе, ни Чучин. Аэроплан вошел в пике и рухнул прямо в воды Амударьи.


На душе у Ивана, было муторно. Погиб летчик, прекрасный летчик, каких поискать. Разбился самолет. Облава, организованная начальником гарнизона, ничего не дала. Рябой по-прежнему разгуливает на свободе и не боится выдавать себя за красноармейца. Нет, конечно, это не простой басмач. Но кто? Чье задание он выполняет? Что готовится еще, какая пакость?

«Ясно одно, — невесело думал Чучин, — охотился он не за мной или Щульцем. Его цель — самолеты, которые мы должны доставить в Кабул. Но если так, он не оставит нас в покое и в Афганистане. А там мы будем среди чужих. Рассчитывать придется только: на себя».

Начальник гарнизона знакомил Чучина с бойцами отряда.

— А это кто? — спросил Иван, показывая на стройную девушку в кавалерийских сапогах и гимнастерке, перепоясанной кожаным ремнем с черной кобурой.

— Ваш фельдшер, Фатьма, — ответил начальник гарнизона и с улыбкой взглянул на почему-то смутившегося летчика.

— Только женщин нам в отряде не хватало, — пожал плечами Чучин. — Путь предстоит непростой, не понимаете разве?

— Вот потому-то и берете с собой фельдшера. Сорокаградусную жару перенести нелегко. Без медицинского обеспечения отправляться нельзя. — А это, — продолжал он, — ваш повар, Валера. Будете довольны, — зашептал он Ивану с заговорщическим видом, — другого такого мастака во всем Туркестане не сыщете. Что хочешь приготовит: и плов узбекский, и борщ украинский — пальчики оближешь. К тому же язык знает. Переводчики у вас, кстати, отличные — братья Баратовы — Аркадий и Аванес.

— Сергей Кузнецов — опытный механик. Он был к Шульцу прикреплен.

— Давно в авиации? — спросил Иван.

— Больше трех лет, — ответил Кузнецов. — Я в 14-й армии на Южном фронте воевал…

Вечером, когда Иван остался наедине с начальником гарнизона, он спросил:

— Вы этого Сергея Кузнецова хорошо знаете?

— Да, отличный парень. А почему ты спрашиваешь?

— Я в 14-й армии очень многих механиков знал. Почти всех. Только никакого Сергея Кузнецова не припомню.

— Может быть, не обратил внимания? Он тогда еще только начинал. Помощником механика.

— Все может быть, — вздохнул Чучин, — но…

— Ну вот что, — остановил его начальник. — Никаких «но», Кузнецов человек проверенный. Можешь в нем не сомневаться. Если хочешь — я за него поручусь. Достаточно тебе этого?

На следующий день Чучин и Гоппе сидели за чаем в кабинете начальника гарнизона. Все подробности предстоящего путешествия были уже обговорены, и теперь каждый молча потягивал чай, обдумывая про себя детали.

Иван встал и подошел к окну. Голубое небо было безмятежно спокойным. Только широко раскинувшиеся ветки саксаула и багровые, кричаще-яркие цветы тамариска нарушали эту безмятежность. Еще год назад такой вид был непривычен Ивану, а теперь он сроднился с южной природой и не чувствовал себя чужим среди узбеков, таджиков, туркменов.

Мимо окон длинной вереницей тянулся караван верблюдов. Лениво озираясь по сторонам и позвякивая медью бубенчиков, животные покорной цепочкой следовали за важно вышагивавшим впереди вожаком.

Начальник гарнизона пояснил:

— Караван из Афганистана. Хлеб везут для голодающих Поволжья. Вот так-то, товарищи, — задумчиво продолжил он, закурив и вновь повернувшись к окну. — Когда-то по этому термезскому тракту вторгались в Среднюю Азию полчища Александра Македонского и Тамерлана. Проходили здесь и орды Чингисхана. Воины грабили, убивали, насиловали ради того, чтобы потешить честолюбие полководцев-завоевателей. Теперь везут через Термез хлеб, который спасет жизнь многим тысячам голодающих. А Советская Россия дает афганцам технику, чтобы помочь им лучше устроить свою жизнь. — Он положил руки на плечи летчика и сказал: — Вот и вы, товарищи, теперь становитесь полпредами нашего народа перед всеми этими людьми.

Начальник гарнизона замолчал, и в комнату через распахнутые окна ворвались гортанные выкрики загорелых погонщиков, сопровождавших караван. Афганцы были шумливы и веселы. Захотелось поговорить с ними, разузнать хоть что-то о стране, в которой придется провести полгода.

— Два года живу в Туркестане, — вдруг заговорил молчавший до сих пор Гоппе, — а восточного человека мне все так же трудно понять. Иногда не разберешь, кто перед тобой — друг или самая отъявленная контра. Как будто маски надели, кажется, ничего их не волнует.

— Брюзжать тоже не стоит, — резко оборвал его начальник гарнизона. — Так, пожалуй, ты каждого подозревать начнешь. Люди здесь неплохие, и не так уж они и замкнуты, просто осторожны. Их тоже понять надо: всякого они от эмирских слуг натерпелись.

— Надо бы хоть почитать что-нибудь об Афганистане, — сменил тему разговора Иван. — Страна чужая, народ незнакомый…

— А ты посмотри, есть у нас одна любопытная книжонка, вон там, в шкафу, рядом с подшивкой «Туркестанских ведомостей» стоит.

Иван взял потрепанную, с сальными пятнами книжку и отправился в свою комнату читать. Оказалось, что написал книжку англичанин Гамильтон, а на русский язык ее перевели еще до революции в Петербурге. Афганцы изображались в ней кровожадными дикарями. Из текста следовало, будто англичан привели в эту страну заботы о несчастном и забитом населении, которому они несли блага просвещения и цивилизации.

«Лучше бы позаботились о том, чтобы накормить всех досыта, — усмехнулся Чучин. — Дикарей кровожадных. Хлебушком». Пустячная книжка его уже не занимала.

Утром Иван направился к Гоппе.

— Я вот о чем подумал, — начал он и запнулся.

Гоппе внимательно смотрел на него.

— Ну говори…

— Понимаешь, сейчас вся страна голодающим помогает. Ленин к мировому пролетариату с призывом о помощи обратился. Я тоже не хочу быть в стороне. Пусть семьдесят пять процентов моей зарплаты идет в фонд голодающих Поволжья.

— Ты молодец, верно мыслишь, — похвалил его Гоппе, — Только почему ты один? Знаешь, я сейчас соберу отряд и расскажу ребятам о твоем решении. Мне кажется, его все поддержат.


…Накануне переправы через Амударью Чучина вызвал к себе начальник гарнизона.

— Послушай, Иван, вот этот пакет ты должен передать в наше посольство в Кабуле. Храни его как зеницу ока.

Иван молча взял пакет — небольшой темно-зеленый сверток.

— И еще, — продолжал начальник гарнизона, — из Бухары для тебя есть сообщение. Плетнев просил передать — человек, которого убили в Новом Чарджуе, оказался племянником старика Тахира. Тебе это говорит о чем-либо?

Чучин кивнул.

— Значит, ясно, о чем идет речь?

— Если бы, — вздохнул летчик.

Часть вторая ПО ТУ СТОРОНУ АМУДАРЬИ

Глава первая

Белые хлопья утреннего тумана густым покровом нависли над Амударьей, и лишь иногда вырывавшийся из горных ущелий ветер разрывал плотную завесу, обнажая свинцовую поверхность реки. Но когда солнце поднялось над горизонтом, туман из белого стал багровым, заклубился и мало-помалу совершенно исчез, будто растаял от солнечного тепла. И тогда дремавшие на волнах каюки стремительно рванулись вперед. Началась переправа.

Чучин не торопился. Переправляться он решил последним. Амударья — река с причудами, мало ли что может приключиться. А потому самое лучшее держать всю флотилию в поле зрения. Но вот головная лодка приблизилась к середине реки.

— Пошли! — резко взмахнув рукой, скомандовал гребцам Чучин. Упершись босыми пятками в днище лодки, гребцы заработали веслами.

Скрипели уключины. За бортом плескалась и пенилась вода. Чучин сначала смотрел на косо бегущие волны, отороченные зеленовато-желтыми гребешками, потом перевел глаза на пустынное небо. Сколько раз летал он над этими местами туда, в фиолетово-синюю даль, к снеговым вершинам Гиссарского хребта. Как прекрасны они, когда смотришь из кабины аэроплана!

«Ничего, еще полетаем!» — утешил себя Иван и повернулся в сторону шедшего первым каюка. На нем плыли Гоппе и переводчик Аванес Баратов.

Гребцы дружно работали веслами, и лодка быстро приближалась к середине реки. Там уже ждали лодки с афганцами. Афганцы кричали, размахивали руками, бросали в воду охапки цветов.

Когда Чучин соскочил наконец на песчаную отмель, Гоппе и Баратов уже совершенно освоились и беседовали с тремя афганцами, державшимися весьма высокомерно.

Иван подошел к ним, и его тут же представили — сначала одетому во все белое тучному рыжебородому мужчине с орлиным носом — министру двора. Рядом с министром стоял начальник королевской гвардии — стройный, в застегнутом на все пуговицы кителе красавец с лицом холодным и совершенно бесстрастным. Третьим был молодой человек с веселыми карими глазами и иссиня-черной аккуратной бородкой. Элегантный европейский костюм сидел на нем безукоризненно, хотя и не вязался с каракулевой шапкой.

— Камал, журналист, — назвался кареглазый.

Министр медленно провел рукой по лицу. Его пальцы были унизаны перстнями. Драгоценные камни играли на солнце. Высоким голосом министр произнес нечто певучее и торжественное.

— Милости просим на землю аллаха, — перевел Баратов. — Когда солнце появляется на небе, луна исчезает прочь. Наш великий эмир Аманулла-хан говорит, что теперь ничто не сможет помешать дружбе между нашими странами.

Министр приложил руку к груди, слегка поклонился и жестом пригласил следовать за ним.

В нескольких десятках метров от берега высились огромные древние чинары. За ними открывалась широкая поляна, где был выстлан ярко-красный ковер, но не такой, какие Чучин видел в Туркестане — те были мягкие, с пушистым ворсом, а иной — жесткий, туго сотканный, афганский. У края ковра стояли солдаты королевской гвардии — неподвижные, как чинары, возвышавшиеся за их спинами.

Министр прошел на середину ковра. Его глаза светились.

— Великий аллах, волей которого вращается небосвод, дал человеку много бесценных даров, — начал он торжественно. — Творец Вселенной, всемогущий и милосердный, наделил человека разумом и знанием для того, чтобы отличать правду от лжи, добро от зла, истинных друзей от коварных врагов. Сегодня мы встречаем на афганской земле людей, идущих к нам с добрыми намерениями. Так пусть же земля вокруг наших друзей дышит благоуханием рейхана, пусть рассеются перед ними туманы, пусть печаль никогда не омрачит их сердца. Содеянное добро всегда приносит плоды. Тысячью алых цветов шиповника расцветет дружба наших народов…

Легко, как по-писаному, произносил свою речь министр, и как эхо звучал голос Баратова.

Наконец министр прижал ладонь к груди и замолчал. С ответным словом выступил Гоппе.

— Нам поручено доставить в Кабул самолеты — дар советского народа народу Афганистана, — сказал он. — Самолеты сокращают расстояния. И теперь мы уже стали ближе друг к другу. Мы пришли для того, чтобы организовать у вас летную школу, поделиться с вами нашими знаниями. И будем рады, если наши знания помогут афганскому народу, стремящемуся к миру и счастью…

«Наши знания, — повторил про себя Чучин. — А значит — и мои тоже».

Он посмотрел на небо. Внезапно ему представилось, как в этой ослепительной синеве кружит, покачивая крыльями, огромная птица — аэроплан.


Под натянутыми тентами на разноцветных коврах стояли подносы со сладостями, фруктами и лепешками. В стороне дымились медные котлы с пловом, кипели многоведерные самовары.

Чучин, сидевший рядом с Камалом, чувствовал себя неловко. Аванес Баратов переводил беседу Гоппе с министром, а Аркадий Баратов остался на берегу с красноармейцами, помогавшими афганцам разгружать каюки.

Перспектива была не из приятных — человек тебе улыбается, а ты не имеешь возможности даже словом с ним перемолвиться.

Но опасения Чучина оказались преждевременными. Камал, внимательно рассматривавший нагрудный знак Чучина — свидетельство об окончании школы высшего пилотажа в Упевене, — вдруг просиял и спросил по-английски:

— Вы учились в Англии?

— Да, — кивнул Иван.

— Давно? — поинтересовался Камал, обнажив в улыбке крепкие белые зубы.

— В 1917 году, — улыбнулся в ответ Чучин. — Я провел там почти полгода.

— Понятно, — ответил Камал. — Я в это же время тоже жил в Англии. Изучал литературу и журналистику, — продолжал задумчиво. — Потом вернулся в Афганистан и сотрудничал в газете «Светоч знаний» у Махмуд-бека Тарзи. Вы, конечно, слышали о Тарзи? — поднял он глаза на Ивана.

Камал произнес это имя с таким почтением, что у Чучина просто не хватило духу признаться, что о Тарзи он слышит впервые.

Камал сдвинул густые брови. Лицо его стало серьезным.

— Тарзи — замечательный человек, — убежденно произнес журналист. — Много языков знает, стихи прекрасно пишет, переводит на дари с французского. Бывшему эмиру Хабибулле-хану не нравилось, что Тарзи в «Светоче знаний» слишком энергично нападает на англичан, а Аманулла-хан, как только пришел к власти, изменил свою политику и назначил Тарзи министром иностранных дел.

— Теперь вы избавились от англичан, — начал было Иван, но Камал повел плечами:

— От англичан мы избавились, однако от их наследства нам еще долго не уйти. Ведь англичане ответственны за все, что творилось при прежних эмирах. Скоро тронемся в путь, и по дороге в Мазари-Шариф я расскажу вам о нашей стране. А пока давайте забудем о политике, — мягко улыбнулся он. — Вокруг нас предметы более осязаемые… — И Камал широким гостеприимным жестом указал на яства, расставленные на ковре.

КОРОЛЕВСКАЯ ОХОТА

19 февраля 1919 года в Лагмане, неподалеку от зимней резиденции афганского эмира, суетилось множество нарядно одетых людей. Конское ржание, лай гончих собак, человеческие голоса слились в невообразимый шум. Вернувшись с охоты, всадники спешивались с усталых лошадей, отдавая поводья прислуге.

Два молодых охотника, стоявшие в тени большого платана, насмешливо рассматривали пеструю толпу и над чем-то негромко смеялись.

— Как думаешь, Ибрагим, — спросил один из них своего спутника, — наш карлик не затерялся в лесу? Что-то его здесь не вижу, как ни напрягаю глаза!

— Тише, тише, — испуганно прошептал Ибрагим, — если карлик услышит твои слова, у него хватит силы одним ударом сабли отрубить тебе голову.

— Не волнуйся, не услышит. Им теперь не до нас. Охота была слишком успешной.

— В Лагмане даже деревья имеют уши, — Ибрагим многозначительно поднял руку.

Неожиданно шум стих, и все повернули головы направо — там появился одетый в английский костюм всадник на коне замечательной красоты. Это был тот самый «карлик», о котором только что говорили молодые охотники, — эмир Афганистана Хабибулла-хан. Он ловко спрыгнул с коня, и окружающие склонили головы перед его низкорослой, но мощной фигурой, внушавшей страх и почтение.

— Великий эмир опять показал нам, что такое настоящая охота, — осторожно поднимая голову, молвил угодливый придворный.

Эмир наградил его улыбкой, сделал знак высокому офицеру в круглой шапке с серебряным гербом следовать за ним и скрылся в своей палатке.

— Какие новости, Абдуррахман? Что пишет из Кабула наш сын Аманулла? — спросил эмир, устраиваясь поудобнее на уложенных одна на другую подушках.

— От Амануллы-хана никаких новостей, ваше величество, а вот Махмуд-бек Тарзи просит вашей аудиенции, — ответил офицер.

— Что у него? — недовольно скривился эмир.

Офицер пожал плечами.

— Подождет Махмуд-бек Тарзи, — заявил эмир надменно. — Вечно у него какие-то дела не ко времени. Успеем побеседовать с ним, когда вернемся в Кабул. Скажи мне лучше, Абдуррахман, что говорят о новой наложнице моего брата, Насруллы-хана, той, что ему подарил Сейид Алим-хан? Правда, что так уж она хороша собой?

— Говорят, необычайно. Но приближенные Насруллы-хана утверждают, будто все это пустые слухи и никакой наложницы Сейид Алим-хан ему не дарил.

Эмир усмехнулся, провел рукой по лицу, погладил густую бороду и сказал недовольно:

— Пить!

Офицер высунулся из палатки, что-то крикнул охраннику. Вскоре появился важный чиновник, за которым следовал слуга с серебряным самоваром в руках. Чиновник налил воду в пиалу и подал эмиру. Хабибулла-хан подозрительно посмотрел на пиалу, выпил воду и жестом велел унести самовар.

— Никому нельзя доверять, — сказал он офицеру. — Того и гляди отравят.

— Мне кажется, — робко заметил офицер, — ваше величество опасается напрасно.

— На все, конечно, воля аллаха, но разве ты забыл, что в прошлом веке только один афганский эмир умер своей смертью, — сказал Хабибулла-хан, слегка заикаясь. Он всегда начинал заикаться, когда волновался. Это было следствием страшного испуга, испытанного в детстве, когда малолетний наследник короны едва не погиб от коварно подсыпанного в его пищу яда.

— Ваше величество, — попытался успокоить его офицер. — Народ вас любит..

— Никогда не лги мне, Абдуррахман, — сказал эмир, сурово взглянув на офицера. — Меня не любят, а боятся. Это значительно лучше. — Он вдруг рассмеялся: — Знаешь, у тебя маленькие уши. В Турции это издавна считается верным признаком хорошего рода, а турки знают толк в приметах. Так ты говоришь — народ всем доволен? И последним повышением налогов тоже?

— Народ невежествен. Не все понимают, что это делается для пользы государства, — неуверенно начал офицер.

— Народа я не боюсь, — оборвал его Хабибулла-хан, — а вот тех, кто его мутит, следует остерегаться.

— Недовольные есть всегда…

— А все довольны быть и не могут, — задумчиво сказал эмир, — такой уж порядок аллах на земле завел. Недовольных нужно убеждать силой. Кстати, что выяснили насчет негодяя, которого арестовали в понедельник?

— Он распространял гнусные слухи, будто бы повышение налогов нужно для содержания гарема вашего величества и строительства нового дворца.

— Ну что ж, — рассеянно произнес эмир, перебирая желтые янтарные четки, — может быть, в тюрьме он научится лучше разбираться в государственных делах. Однако я не собираюсь из-за этого негодяя портить себе весь день. Пойдите и проверьте, все ли готово к обеду.

Офицер молча приложил руку ко лбу, поклонился и вышел из палатки.

Обед удался на славу, и Хабибулла-хан забыл обо всех своих печалях. В этот день, как обычно, эмир лег спать довольно рано. Караульные бдительно охраняли его сон. Была глубокая ночь, когда один из них спросил у своего товарища:

— Ты слышал шорох? Как бы не случилось беды… Может, заглянуть?

— А ты не ослышался? Ведь если разбудим эмира, нам не поздоровится…

Еще какое-то мгновение они прислушивались — шорох не повторялся. И вдруг внутри раздались выстрелы. В одно мгновение стражники распороли кинжалами застегнутый на ночь полог и ворвались внутрь.

Но было уже поздно. Хабибулла-хан лежал посреди ковра, раскинув руки. Его большие глаза были широко раскрыты. На лице эмира застыло выражение страха и изумления. Кровь темной извилистой струйкой стекала с виска. В задней стенке палатки зияла черная дыра. В возникшей суматохе о преследовании убийцы никто даже и не подумал.

Глава вторая

Поначалу Иван немного беспокоился, будут ли афганцы достаточно осмотрительны с грузом. Самолеты как-никак вещь тонкая. Однако его опасения быстро рассеялись. Носильщики действовали быстро и уверенно. Их сильные руки надежно подхватывали ящики и несли их на ровную площадку, где около больших кованых желтых сундуков-яхтанов, лениво развалясь, отдыхали верблюды и прогуливались три медлительных и спокойных индийских слона.

Один из носильщиков — рослый, крепко сбитый юноша лет восемнадцати, подойдя к Чучину, который был как раз с переводчиком, спросил у него с некоторым недоверием:

— Это правда, что вы можете летать?

— Кто тебе сказал? — усмехнулся Иван.

— Да вот солдаты говорят: «Он выше орла подняться может», Говорят, что знаменитый маг открыл вам тайну, как человеку превратиться в птицу.

Чучин внимательно посмотрел в темное, словно вылепленное из обожженной глины лицо юноши.

— И ты веришь?

— Не знаю. Я видел, как змей заклинают, как по горячим углям босиком ходят. В Кандагаре жил странный человек. Он умел творить всякие чудеса. Однажды разозлился на своего соседа и так посмотрел на него, что у того на лице появился рубец, как от плети. А вот чтобы люди, как птицы, летали, я никогда не видел, — совсем по-детски огорчился молодой носильщик. Глаза у него были серьезные и пытливые.

Чучину искренне захотелось помочь юноше разобраться, что к чему.

— А сам хочешь научиться летать? — положил он руку на мускулистое плечо носильщика.

Когда Аркадий перевел вопрос Чучина, юноша вздрогнул и Чучин увидел, как глаза его подернулись грустью:

— Конечно, только кто же меня научит? Это, наверное, страшная тайна. У меня и денег никогда не будет, чтобы за нее заплатить.

— Ну, — рассмеялся Иван, — какая же это тайна…

И он рассказал, как пятнадцатилетним парнишкой, впервые увидев парящий над Череповцом диковинный аппарат, решил, что обязательно будет авиатором. Не на него одного, на весь город появление аэроплана произвело ошеломляющее впечатление. Гомонящая толпа с восхищением смотрела на летчика. Ивану этот улыбающийся, одетый в черную кожаную куртку человек казался посланцем из другого мира.

— Значит, и я смогу научиться летать? — радостно воскликнул носильщик.

— Сможешь, и тебе не придется превращаться в птицу, — заверил его Иван. — Здесь, в ящиках, аэропланы. Они и поднимают людей в воздух.

— В этом ящике аэроплан? — встрепенулся молодой афганец.

— Нет, — снова рассмеялся Чучин. — В этом только двигатель. А двигатель — сердце самолета. С ним надо обращаться очень бережно.

Юноша понимающе кивнул и побежал к берегу. Вымазав ладонь в пепле потухшего костра, он приложил ее к лицу, а затем к ящику.

Тут уже настала очередь Ивана удивиться.

— А это еще зачем?

Юноша обернулся и что-то прокричал.

— Он говорит: моя рука будет охранять самолетный двигатель моих друзей, — с улыбкой перевел Аркадий.


Дорога на Мазари-Шариф, по которой тронулся в путь караван, ничем не отличалась от туркестанских — такая же унылая, раскаленная лучами знойного солнца, разбитая в пыль копытами вьючных животных.

Когда река и прибрежные чинары остались позади, растаяли в полуденном мареве, журналист на своем коне догнал Ивана.

— Камал, — обратился к нему Чучин, — вы обещали рассказать мне о своей стране, о тех переменах, которые происходят сегодня.

Журналист на мгновение задумался.

— О силе дерева судят по его корням, о характере народа — по его истории. Вся наша история — это борьба за свободу и независимость, против чужеземных колонизаторов. Вы учились в Англии и должны знать, что британские правители всегда считали нашу страну своей так же, как Индию. В 1838 году наше народное плохо вооруженное ополчение разгромило вторгшиеся первоклассные по тем временам войска англичан. Захватчики потерпели поражение и во вторую англо-афганскую войну, которая шла почти два года в конце прошлого века. Однако из-за мягкотелости тогдашнего эмира, которому деньги были нужнее на собственные развлечения, чем на защиту родины, англичанам удалось установить контроль над внешней политикой Афганистана и диктовать нам свою волю. — Иван понимал почти все, что он говорил, — английским владел неплохо, да и речь Камала была размеренной, неторопливой и четкой.

Камал помолчал, устремив взгляд вдаль, туда, где за пыльными дюнами гордо высились увенчанные снежными шапками неприступные отроги Гиндукуша, а затем продолжал:

— Избавиться от британского господства стало мечтой каждого афганца.

— Каждого? — перебил Чучин. — Но вы сами говорили, что предыдущий эмир Хабибулла был недоволен нападками Махмуд-бека Тарзи на англичан. Значит, он был их сторонником?

— О нет, — энергично запротестовал Камал. — Все гораздо сложнее. Хабибулла-хан, например, знал много иностранных языков, в том числе и английский. Но говорить на нем считал ниже своего достоинства. Правда, находились люди, которые обвиняли эмира в том, что он пляшет под дудку англичан, но, мне кажется, он просто не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы избавиться от их господства. К тому же для человека, привыкшего к лести и поклонению…

Камал замолчал, не докончив фразы, и Чучину показалось, что он испугался, — слишком разоткровенничался и недостаточно почтительно говорил о бывшем правителе.

Внезапный порыв ветра обдал всадников жаркой волной песка и пыли. Иван закашлялся. Он никак не мог свыкнуться с тем, что песок тут повсюду. Его ели с хлебом, пили с водой, он забивался в ноздри и уши, разъедал глаза, проникал под одежду. И не было от этой напасти никакой защиты.

Камал протянул ему фляжку. Иван сделал глоток и поперхнулся.

— Что это?

— Аб-дуг. Сметана, разбавленная водой, — объяснил журналист. — Лучшее средство от жажды.

Они остановились, и караван начал медленно их обходить. В голове колонны чинно шествовали слоны, на которых были погружены самолетные крылья. Следом шел верблюд с двумя тяжелыми яхтанами. Голова животного была высоко и горделиво поднята. За его хвост привязан другой, за ним — третий. На верблюжьих шеях, обвязанных разноцветными плетеными ремнями, в такт шагам мерно позвякивали медные колокольчики, звук которых вливался в причудливую и унылую мелодию пустыни. Королевские гвардейцы на низкорослых конях ехали по обе стороны каравана в полном парадном обмундировании, казалось, не замечая ни жары, ни песка, который все сыпал и сыпал в лицо усиливающийся ветер.

— Как бы не было бури, — встревоженно сказал Камал, из-под ладони глядя на небо.

И, как бы подтверждая его опасения, загомонили, переговариваясь между собой, погонщики, плотнее сдвигая караван в цепочку.

— Будь она неладна, эта погода… — пробурчал Иван, предчувствуя долгую стоянку.

НАСРУЛЛА-ХАН ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЕ

Притороченный к седлу деревянный футляр раскрылся, и украшенный изящной резьбой маленький пузатый сосуд с водой упал на дорогу. Всадник, офицер из охраны эмира, не заметил этого, а если бы и заметил, то все равно не остановил бы коня, чтобы поднять сосуд. Абдуррахман не мог терять ни секунды. Он все гнал и гнал коня и успокоился лишь тогда, когда перед его глазами показались высокие стены Джелалабада с видневшимися из-за них верхушками пальм.

Вихрем влетел Абдуррахман во дворец эмира и остановился посреди просторного светлого зала перед величественно-спокойным сановником.

— Я должен немедленно видеть его высочество Насруллу-хана, — задыхаясь, произнес Абдуррахман.

Ни один мускул не дрогнул на лице сановника. Он продолжал хранить молчание.

— Разве вы не слышите, что я говорю?! — повысил голос прибывший.

— Зачем так кричать, Абдуррахман? — услышал он знакомый голос. — Разве ты забыл, что сказано в Коране? Самый неприятный из голосов — это голос осла. — Говоря это, в зал вошел Насрулла-хан. Абдуррахман почтительно склонился перед ним.

Насрулла-хан степенно приблизился к нему и, испытующее глядя в глаза, неожиданно резко спросил:

— Так что у тебя? Что привело тебя в такое состояние? Отвечай же, не заставляй меня ждать!

— Ваше высочество… Великий эмир Хабибулла-хан убит…

— Молчи, несчастный! — Как бы пытаясь заслониться от этих слов, поднял руку Насрулла-хан. — Как ты смеешь произносить такие речи! Казнить его, немедленно казнить за эти слова! — театрально вскричал он.

— Все, что сделает ваше высочество, будет мудрым и справедливым, но, преисполненный неизмеримым горем, я вынужден повторить, что великий Хабибулла-хан убит сегодня ночью, — сказал Абдуррахман и склонил голову.

— Как это случилось? — все еще не опуская воздетых рук, спросил Насрулла-хан. — Убийца схвачен? Кто он? — В его словах Абдуррахман уловил тень беспокойства.

— Убийцы сбежали, но их, без сомнения, схватят, — с пылом ответил офицер. — Я не стал дожидаться результатов погони. Мне казалось, прежде всего надо предупредить вас. Теперь судьба великого государства Афганистана в ваших руках.

— Почему в моих? — с деланным сомнением произнес Насрулла-хан. — У моего брата — аллах, прими его душу! — остались дети Инаятулла-хан и Аманулла-хан. Они наследники власти.

— Они прекрасные люди и истинные мусульмане, — почтительно молвил офицер, — но еще молоды и горячи. Ими надо руководить. Только вы, ваше величество, — словно нечаянно оговорился Абдуррахман, — способны взять на себя тяжкое бремя государственной власти.

— Ты даешь мне совет, Абдуррахман? — высокомерно спросил Насрулла-хан.

— Простите, ваше высочество, — подчеркнуто смиренно склонил голову офицер. — Я хотел только сказать, что…

Насрулла-хан величественным жестом остановил его.

— Ты слишком неосторожен, Абдуррахман. Иди и запомни, я не люблю людей, забывающих свое место.

Абдуррахман еще покорнее согнулся перед Насруллой-ханом и, пятясь, удалился. Насрулла-хан проводил его взглядом.

— Старательный офицер. Мой брат ценил его, — сказал он, обращаясь к безучастно стоящему у окна сановнику, и спросил: — Что будем делать? Надо срочно принимать какое-то решение.

— Прежде всего следует вернуть Инаятуллу-хана, — оживился тот. — Он только что выехал в Кабул. Я думаю, Инаятуллу-хана не придется долго уговаривать. Он сам откажется от притязаний на власть.

— А может, форсировать события? — нервно потирая руки, сказал Насрулла-хан.

— Вряд ли это достойно вас. Лучше подождать до вечера. Сегодня же вас будут умолять взять власть в свои руки.

— А если нет? — с ноткой сомнения в голосе возразил Насрулла-хан.

— Будут, — со спокойной убежденностью ответил сановник. — У них нет выбора. Муллы хорошо понимают, чем им грозит приход на престол Амануллы-хана. Да и в армии далеко не все от него в восторге.

— Он и вправду чересчур горяч, — пренебрежительно сказал Насрулла-хан. — Все твердит о реформах. Окружил себя юнцами со вздорными идеями. Они не понимают, что живут не в Европе и даже не в Турции. А в Афганистане свои законы, и их надо уважать. Нам нужны твердая рука и сильная воля, а не реформы. Именно воли не хватало моему брату. А все-таки, — взглянул на собеседника, — может быть, нам поторопиться?

— Нет, — покачал головой сановник. — Государственные решения подобны плодам, — они должны созреть, и тогда спелый плед сам упадет к ногам терпеливого.

— Или сгниет на корню, — возразил Насрулла-хан. — Мы рискуем — я хорошо знаю своего племянника. Он спит и видит тот день, когда сможет приступить к своим реформам.

Сановник спокойно выдержал взгляд Насруллы-хана:

— Нужно срочно созвать вождей шинварийских племен. Если мы гарантируем обещанные им привилегии, они пойдут на смерть ради вас. Нужно дать им оружие. Я, — добавил сановник, — уверен в них больше, чем в джелалабадском гарнизоне.

— Шинварийским вождям? — задумчиво повторил Насрулла-хан.

— А почему бы и нет? — удивился сановник. — Что вас смущает?

— Я опасаюсь, они поймут, какая сила у них в руках. Если от их действий будет зависеть, кому править Афганистаном, неизвестно, на чьей стороне они выступят… Боюсь, этот мальчишка и их заразил своими бредовыми идеями.

— Если кто-нибудь из вождей забудет о своем долге, — надменно произнес сановник, — мы найдем способ объяснить другим вождям, что он зарвался и хочет лишить их власти и богатства.

Взгляд Насруллы-хана упал на большой перстень, который он носил на безымянном пальце левой руки.

— У меня потускнела бирюза, — произнес он. — Дурное предзнаменование. Впрочем, — решительно взглянул он на сановника, — мы уже не можем остановиться…

В тот же день Насрулла-хан провозгласил себя эмиром. На следующее утро войска джелалабадского гарнизона приветствовали нового правителя Афганистана. В своем первом фирмане он приказывал Аманулле-хану привести к присяге на верность новому эмиру население столицы, чиновников правительства и войска кабульского гарнизона.

Глава третья

Когда караван прибыл в Мазари-Шариф — город, потонувший в садах и виноградниках, первое, что бросилось в глаза Чучину, — невероятное множество цветов. Цветы были в руках у женщин, гирлянды цветов украшали ворота домов и лотки торговцев на вытянувшемся вдоль улицы базаре.

Появление необычного каравана вызвало оживление. Отовсюду стекался народ, чтобы посмотреть на русских, везущих важный груз для досточтимого эмира. На крышах домов стояли закутанные с головы до ног женщины. Со всех сторон слышались приветствия.

Человек, тянувший за собой на веревке осла с двумя корзинами, полными продолговатых мускусных дынь, остановился и что-то громко кричал. Чучин помахал ему рукой. Человек взял лежавшую на дынях охапку цветов и бросил Ивану, но тут же испуганно отшатнулся, потому что один из сопровождавших караван всадников направил на него своего коня и угрожающе поднял камчу. Пальцы у Чучина сами собой сжались в кулаки.

— Как можно так обращаться с людьми? — возмущенно повернулся он к Камалу.

Тот обменялся парой гортанных фраз с ехавшим рядом офицером охраны, а затем коротко объяснил Чучину:

— Говорят, таков приказ — конвой должен охранять вас от нападений и оскорблений.

Иван взглянул на гвардейца. Высокомерие его напомнило Чучину спесь царских офицеров. Сдернув с головы фуражку с красной звездой, Иван замахал ею в воздухе, приветствуя жителей Мазари-Шарифа — простых афганцев, гостеприимных, как и все простые люди земли.

Отряд проследовал через весь город и остановился в старом караван-сарае. Когда слоны, верблюды, лошади вошли в просторный посыпанный песком двор, ворота немедленно закрыли. Створки ворот скрепили массивной цепью с большим ржавым замком. Перед воротами выставили двух часовых. Они маршировали взад и вперед, перед тем как круто повернуться, с громким стуком ударяли о землю прикладами ружей.

— Охрана надежная, — улыбнулся Камал, поймав взгляд Чучина, придирчиво осматривавшего внутренние строения караван-сарая.

Через весь двор протекал широкий арык, у которого росли старые раскидистые чинары. Небольшую беседку окружало несколько персиковых и абрикосовых деревьев. Всюду было чисто убрано.

Гоппе, Чучину и фельдшеру отряда Фатьме отвели по небольшой комнатушке-худжре. Остальные участники экспедиции разместились по четверо-пятеро.

— Нет, — заглянув в свою комнату, сказал Гоппе, — так дело не пойдет. Мы как баре какие-то жить будем, а остальным ютиться придется. Ты не станешь возражать, — обратился он к Чучину, — если мы с тобой и с Логиновым в одной комнате поселимся? Все-таки ребятам немного легче будет.

— Разумеется, — согласился Чучин, но Камал, которому он сообщил об этом решении, неожиданно горячо запротестовал.

— Нельзя! Вы гости эмира! — пояснил журналист. — Вас встретил министр двора. Вам должны повсюду оказывать почести, как генералам. Гвардейцы именуют вас дженераль-саибами. Таков наш обычай. Если им пренебрежете, обидите всех.

Гоппе молча удалился к себе, видимо, недовольный вмешательством журналиста и не очень убежденный его доводами.

Ушел и Камал. Оставшись один, Чучин оглядел свою комнатушку. Мебели никакой, за исключением железной кровати. На стенах выпуклые рисунки, сделанные алебастром. Потолок пестро раскрашен яркими желтыми и синими красками. На полу — камышовые циновки, а поверх них — полосатый палас. Единственное окно забрано решеткой, поэтому в комнатушке полумрак.

Ивану захотелось полчасика вздремнуть. Но в дверь постучали, и в комнату вошел Гоппе.

— Наконец-то ты один, — облегченно вздохнув, сказал он. — Нам с тобой надо серьезно потолковать. О чем ты с Камалом всю дорогу беседовал?

Чучин недоуменно посмотрел на него.

— Камал очень интересный человек. Он мне многое объяснил. Я ведь почти ничего не знаю об Афганистане, — откровенно признался он.

— Не нравится мне, что ты так быстро нашел себе друга, — строго произнес Гоппе.

— А что ты имеешь против Камала? — удивился Чучин.

— Да разве можно быть таким неосторожным? — возмутился Гоппе. — Первый раз его в глаза видишь, пускаешься во всякие разговоры. Нельзя же доверять каждому, у кого открытое лицо и приятные манеры. Врагов у нас слишком много, да и о Шульце не имеем мы права забывать. Вот Камал в Англии учился, а ведь ты не знаешь, чем он там занимался, с кем общался.

— Я тоже учился в Англии, — с раздражением возразил Чучин. — Что из того?

— Ты — другое дело. Ты кровью свою преданность революции доказал. Тебя мы знаем, а его нет.

— Он — сотрудник Махмуд-бека Тарзи, который выступает за дружбу с Советской Россией, — возразил Иван и взглянул прямо в осуждающие глаза Гоппе.

— Тарзи, Хабибулла, Аманулла, — небрежно махнул рукой Гоппе, — да кто во всей этой лапше разберется? Нас сюда послали не политическую обстановку выяснять, а самолеты в Кабул доставить. И мы обязаны выполнить задание любой ценой. Понимаешь?

Иван посмотрел в зарешеченное оконце. Ему на какое-то мгновение показалось, что она с Гоппе поменялись ролями. Ведь еще совсем недавно Иван подозревал всех напропалую, а теперь? Или он утратил бдительность? Нет, он тоже был за осторожность, но решительно против того, чтобы отталкивать тех, кто ищет дружбы. Иван совсем уже было собрался произнести все это вслух, но тут дверь скрипнула и открылась. В комнату заглянул незнакомый человек.

— Не помешаю? — спросил он по-русски. — Вы, кажется, уже освоились здесь?

Чучин и Гоппе выжидающе смотрели на незнакомца.

— Евгений Карпович Тегер, советский консул в Мазари-Шарифе, — представился вошедший.

— А мандат у вас есть? — на всякий случай осведомился Гоппе.

Тегер сунул руку во внутренний карман пиджака.

— Как же, с собой, — усмехнулся он и протянул свои документы. — Пришел посмотреть, как вас принимают, — объяснил Евгений Карпович цель своего визита.

— Принимают, что и говорить, отлично, по-королевски, — ответил Гоппе.

— Как генералов, — уточнил с улыбкой Чучин.

— Аманулла-хан придает очень большое значение вашей миссии, — сказал Тегер, расположившись за неимением стульев на койке, заправленной рыжим одеялом из верблюжьей шерсти. — Но я должен предупредить вас кое о чем. До сих пор все, что касалось доставки самолетов, держалось в строгом секрете. И все же известие об организации в Кабуле летной школы просочилось в близкие ко двору круги и, видно, не всех обрадовало. — Тегер поднялся и зашагал по комнате. — Я только вчера получил сообщение, что по столице поползли слухи, будто русские обманывают эмира и никаких самолетов не будет. Пока трудно сказать, что именно за этим кроется. Ясно только, что вы должны быть крайне осторожны.

Гоппе многозначительно посмотрел на Чучина. Его взгляд говорил: что, разве я не был прав? Твоя доверчивость до добра не доведет.

Визит Тегера продолжался недолго. Минут через двадцать он начал прощаться.

— Вы, наверное, устали с дороги. Вам надо как следует выспаться. Завтра отдыхайте, а послезавтра днем наместник края устраивает в вашу честь торжественный прием и обед. Утром, если хотите, я могу поводить вас по городу.

Когда Тегер и Гоппе ушли, Иван прилег и часа два проспал. А вечером он прогуливался по двору караван-сарая вместе с Камалом, несмотря на неодобрительные взгляды Гоппе. В тот вечер журналист рассказал ему историю Насруллы-хана, брата покойного эмира.

КОРОНАЦИЯ

Высшие сановники Афганистана собрались во дворце. Министры, чиновники, офицеры, муллы, вожди племен ждали губернатора Кабула Амануллу-хана.

Аманулла-хан вошел в зал легко и стремительно. На нем была простая походная военная форма. Его смуглое, с правильными чертами лицо сохраняло выражение скорее суровое, нежели печальное. Придворные, застыв с почтительно склоненными головами, благоговейно смотрели на человека, который еще при жизни Хабибуллы-хана стоял в глазах своих приверженцев выше эмира, потому что на него они возлагали все свои надежды. Теперь наступил решающий момент. Каждый понимал — от действий, которые совершит сейчас Аманулла-хан, зависит будущее страны.

Губернатор прошел на середину зала. Один из сановников шагнул ему навстречу.

— Аманулла-хан должен знать, как искренне все мы сочувствуем постигшему его горю. И, что бы ни предпринял сейчас Аманулла-хан, мы будем с ним и поддержим его.

Другие придворные поспешили подтвердить эти слова, но Аманулла-хан остановил их:

— Я благодарен за сочувствие, но сейчас не время для печалей и горестей. Мы должны смыть кровь вероломно и беспричинно убитого Хабибуллы-хана. Лишь после этого мы получим право горевать. Я собрал вас для того, чтобы обсудить, как нам действовать дальше.

Губернатор говорил громко и отчетливо.

— Я получил фирман от Насруллы-хана. Он провозгласил себя эмиром и требует, чтобы я привел к присяге правительство, войска и население Кабула.

Глубокое молчание воцарилось в зале.

— Я хочу знать ваше мнение: должен ли я следовать указу Насруллы-хана? — продолжал губернатор. Придворные молчали.

Аманулла-хан обвел глазами присутствующих.

— Убитый, — твердо сказал он, — был не только моим, но и вашим отцом. Я лично не могу считать Насруллу-хана совершенно неповинным в убийстве, а потому не могу быть его сторонником.

Глухой ропот прокатился по залу.

— Убийство было совершено чуть ли не в присутствии всей свиты эмира. Удивительно, что убийц не изловили. Куда смотрели триста человек? Следствия, по существу, не велось. Все это наводит на печальные мысли. От подозрения здесь уже совсем недалеко и до прямого обвинения. Я, — продолжал Аманулла-хан ровным и твердым голосом, — не успокоюсь, пока убийцы не будут найдены.

Аманулла-хан снова обвел глазами придворных.

— Каждый, — заявил он, — должен честно и справедливо решить сам, может ли Насрулла-хан быть эмиром. И пусть каждый будет свободен в своем выборе. Я никого неволить не стану. Тем, кто последует за мной, буду признателен. Те, кто со мной не согласен, пусть поступают так, как велит им совесть.

И опять в зале воцарилось молчание. Слышно было лишь монотонное гудение гигантских электрических вееров-вентиляторов. Никто не решался высказаться первым. Наконец седобородый мулла с пергаментным лицом торжественно выступил вперед и, откашлявшись, начал говорить мягким вкрадчивым голосом:

— Все мы хорошо знаем, что Аманулла-хан не может поступить несправедливо, но если сейчас он откажется подчиниться Насрулле-хану, не приведет ли это к братоубийственной войне? Мы мечтаем о том, чтобы наша истерзанная страна стала сильной и независимой.

Аманулла-хан поднял глаза на хрустальную люстру.

— Если мы начнем теперь убивать друг друга, — с жаром говорил мулла, — если кровь афганских солдат оросит наши поля, это будет на руку англичанам и всем нашим врагам.

Аманулла-хан внимательно слушал речь муллы. Он стоял, плотно сжав полные губы.

— Не распри нам нужны, не раздоры, а единение и мир, — продолжал оратор. — Мы должны забыть о личных интересах и старых счетах во имя процветания великого и древнего государства Афганистан, — патетически закончил мулла, воздев руки к небу.

Одобрительные возгласы раздались вокруг. Аманулла-хан насупился.

— Вы полагаете, — спросил он муллу, — что во имя процветания Афганистана следует бросить будущее на произвол судьбы?

— Не бросить на произвол судьбы, — почтительно поправил его мулла, — но вручить в надежные руки опытного и искусного политика, брата вашего покойного отца. А если вы будете в чем-то не согласны с ним, — мулла обращался уже не к одному Аманулле-хану, а ко всем присутствующим в зале, — что ж, я уверен, он не откажется обсудить с вами любой спорный вопрос.

— Например, вопрос о наказании убийц эмира? — ледяным тоном спросил Аманулла-хан.

— Но ведь убийцы не найдены! — удивленно воскликнул мулла. — В таких вещах нельзя торопиться. Легко допустить ошибку. Слава аллаху! Насрулла-хан достойнейший человек. Он вне всяких подозрений.

— Увы! — печально вздохнул Аманулла-хан. — Факты говорят нам другое. Единственное, что движет сейчас мною, — забота о благосостоянии нации. Я всегда ставил это выше своих личных интересов.

— Готов поклясться, что это правда, — подтвердил горячо молодой офицер, — мы верим Аманулле-хану и пойдем за него на смерть, если потребуется. Только он будет нашим эмиром.

— Насрулла-хан хочет независимости для Афганистана. Это верно, — спокойно начал говорить Аманулла-хан. — Он хочет, чтобы никто не вмешивался в наши дела. На это мне тоже нечего возразить. Но к чему стремится Насрулла-хан? Он мечтает, чтобы мы жили, как пятьсот лет назад. Хочет отгородиться от всего мира, сохранить рабство, возродить порядки средневековья. Аллах милостив, и надеюсь, этого не случится. Народы ислама достойны лучшей жизни. Нет, Насрулла-хан не принесет счастья Афганистану, — продолжал Аманулла-хан, и его голос, звучал теперь еще звонче и увереннее.

— Подумайте, в какую бездну толкаете вы свой народ, — снова вмешался седобородый мулла.

— Если наша воля будет твердой, — убежденно заявил Аманулла-хан, — Насрулла-хан не решится вступить в открытое соперничество и откажется от своих притязаний. У меня нет никаких сомнений, что войны не будет. Арсенал и государственная казна в наших руках. В Джелалабаде нет даже достаточных запасов продовольствия. Наши потомки не простят нам, если мы в такой момент проявим малодушие, недостойное истинных афганцев..

Теперь уже никто не колебался. Фирман Насруллы-хана был отвергнут. Через два часа войска кабульского гарнизона были выстроены перед дворцом для принесения присяги новому эмиру Афганистана Аманулле-хану. Столица приветствовала его орудийным салютом.

Толпы ликующих, празднично одетых людей стекались по извилистым кабульским улицам ко дворцу, где происходила коронация.

Аманулла-хан в простой военной форме поднялся по ступенькам к трону и сказал:

— Если на то воля аллаха, с сегодняшнего дня Афганистан будет независим как в своем внутреннем управлении, так и во внешних сношениях с иностранными государствами. С сегодняшнего дня мы начинаем борьбу за свободу.

Обнаженная сабля эмира висела на портупее:

— Я не вложу саблю в ножны до тех пор, пока не отомщу за убийство отца! — поклялся Аманулла-хан.

Глава четвертая

Рано утром красноармейцы отправились в общественную баню. Это было большое просторное помещение с высокими потолками и бассейнами, наполненными горячей водой. Услужливые банщики мастерски, по всем правилам восточной науки делали желающим массаж, парикмахер проворно брил, без мыла и остро отточенной бритвой.

— Теперь бы, — мечтательно произнес Гоппе, — посидеть где-нибудь в тихом месте и выпить чаю.

Отправились в чайхану, где, несмотря на ранний час, уже сидели несколько завсегдатаев. Хозяин, на редкость добродушный толстяк в красной феске, возился около огромного пузатого самовара.

— Ребята, — воскликнул Иван, — а самовар-то, бьюсь об заклад, — тульский.

— Самовар-то у него тульский, да только чай зеленый, — ехидно заметил Гоппе. — Да еще без сахара.

— Спроси, — подмигнул Иван переводчику, — может быть, у него для нас черный чай найдется.

Баратов перевел. Любезный толстяк неодобрительно покачал головой и что-то невнятно пробормотал.

— Обиделся, — объяснил Баратов. — Решил, что мы над ним подшутить вздумали. Такие приличные господа, говорит, и вдруг черный чай просят. Так что, хотите — не хотите, а придется вам теперь к зеленому чаю привыкать, — положил он руку Чучину на плечо.

— А Ивана это теперь меньше всего заботит, — хитро улыбнувшись, сказал Гоппе.

— Почему? — попался на его удочку переводчик. — Иван, по-моему, большой любитель почаевничать.

— Был любителем, — многозначительно поднял кверху указательный палец Гоппе. — А теперь новый приятель приучил его пить вместо чая какую-то бурду.

— Не бурду, а аб-дуг, — поправил Чучин, но не обиделся, во всяком случае, не подал виду, что слова Гоппе задели его.

Он лишь досадовал на Гоппе за его внезапно проявившуюся подозрительность. Ивану казалось, что все самое трудное уже позади. Тем более что теперь-то они находились под двойной охраной. Правда, в глубине души Иван знал, что Гоппе, в сущности, прав. Но уж больно нравился ему Камал. Иван привык полагаться на свою интуицию, он считал, что хорошо разбирается в людях.

Ивану не хотелось возвращаться в унылую прохладу караван-сарая, сулившую вынужденное безделье. Поэтому, когда при выходе из чайханы красноармейцы лицом к лицу столкнулись с разыскивающим их Тегером, Чучин первым подал мысль совершить небольшую экскурсию по городу.

Гоппе, поначалу воспринявший такую идею в штыки, вынужден был в конце концов уступить дружному натиску большинства.

— Ладно, — махнул он рукой. — Только если ненадолго, — сегодня нас ждет к обеду наместник края. Нужно выглядеть бодрыми и отдохнувшими, чтобы не ударить лицом в грязь.

Мазари-Шариф мало чем отличался от знакомых Чучину туркестанских городов. Такие же серые глинобитные мазанки. Только крыши некоторых домов были не плоскими, а куполообразными. Два красивых изумрудно-зеленых купола мечети, построенной более четырехсот лет назад, очень выделялись на этом унылом фоне.

Евгений Карпович Тегер, человек веселый и общительный, оказался превосходным гидом.

— Мазари-Шариф, — рассказывал Тегер, — означает в переводе — благородная гробница. Существует предание, по которому, когда был убит Али — один из самых почитаемых у мусульман святых, двоюродный брат и зять Мухаммеда, основателя ислама, гроб с его телом положили на белую верблюдицу и по степному обычаю отправили в путь. Там, где верблюдица остановилась, святого похоронили. По всей видимости, это чистейший вымысел, но на этом месте, священном для верующих, теперь построена мечеть. Каждый год весною в Мазари-Шариф приходят слепые, хромые, увечные. Днем и ночью они молят аллаха о выздоровлении…

Внезапно Иван поймал себя на мысли, что не слушает Тегера. Разноцветье пестрых халатов, хижины, лепившиеся друг к другу по узким улочкам древнего города; Восток — разноликий и таинственный, кажется, уже знакомый Ивану, но все-таки другой, неузнаваемый и чуждый под бесцветным от зноя афганским небом, внезапно зачаровал Чучина какой-то необъяснимой новизной своей и тайной. И ушли прошлые тревоги, словно и не было уже гибели Шульца, слежки рябого, был пестрый мир, было познание этого мира — пусть смутное, но радостное. И он вдруг почувствовал какое-то отдохновение, и еще: почувствовал, насколько устал…


Едва красноармейцы миновали ворота караван-сарая, возле которых, вытянувшись, стояли молчаливые гвардейцы охраны, фельдшер отряда Фатьма бросилась навстречу Гоппе и, взяв за рукав, отвела в сторону. Чучин решил не мешать их беседе и двинулся было дальше, но буквально через несколько шагов Гоппе окликнул его:

— Иван! Срочное дело! Подойди сюда скорее… Фатьма только что видела рябого.

— Когда вы сегодня утром ушли, в караван-сарае осталось пять человек наших, — рассказывала Фатьма. — Выхожу я во двор воды принести, и тут открывают ворота. Корм для верблюдов и лошадей привезли. Вижу — с той стороны улицы во двор человек заглядывает — невысокий такой, рябой. Стоит и внимательно все рассматривает. Я решила подойти поближе, а он, как меня заметил, сразу ходу, испугался, видно.

— Ну и что тут особенного? — неожиданно раздался за спиной у Ивана голос механика Кузнецова. — Мало ли рябых на белом свете? Того, из Термеза, вы хорошо запомнили?

— Честно говоря, не очень, — призналась она.

Иван повернулся к механику. «И откуда он здесь взялся?» — с раздражением подумал он.

Не нравился ему Кузнецов. Не лежала к нему душа с самой первой встречи. И не потому вовсе, что был он плохой механик или имел какой-то дефект внешности. Странным казалось Чучину, что он при своей прекрасной зрительной памяти, никогда его не подводившей, никак не мог вспомнить, видел ли он Кузнецова в 14-й армии. К тому же Чучина постоянно не покидало ощущение, будто Сергей что-то недоговаривает, сует нос в дела, которые его совершенно не касаются. Вот и сейчас словно из-под земли появился. Даже поручительство начальника термезского гарнизона не могло погасить в душе Ивана смутные подозрения. Он злился на себя за нелепую мнительность. Но когда вспоминая, как глупо проморгали рябого в Термезе, снова начинал сомневаться.

Гоппе, казалось, прочитал мысли Ивана. Он смерил Кузнецова взглядом и грубо отрезал:

— Мы тут без советчиков обойдемся. Тебя это не касается.

Тот пожал плечами и молча отошел, продолжая прислушиваться к разговору.

— Вот что, — помедлив, сказал Гоппе, — мы здесь в гостях, и сами ничего предпринимать не должны. Нужно предупредить афганцев — неважно, тот это рябой или нет. И самим не расслабляться… — Он выразительно посмотрел на Чучина. — Не развешивать уши, когда твою революционную сознательность пытаются притупить всякими там аб-дугами…

Прочитав в глазах Ивана обиду, Гоппе примирительно положил ему руку на плечо:

— Ладно. Мы уже опаздываем к обеду.

Дворец наместника края оказался обычным зданием, выстроенным в европейском стиле. Но в саду, обнесенном высоким глинобитным забором, красноармейцев ждал обед, вероятно, ни в чем не уступавший пирам халифов, о которых Иван читал в сказках «Тысячи и одной ночи». Столы, накрытые под двумя огромными чинарами, поражали своим великолепием. Безмолвные слуги в расшитых золотом куртках ловили взгляды гостей, стараясь угадать их желания. На столах появлялись все новые и новые блюда — в основном различные виды рассыпчатого плова, оранжевого от шафрана и апельсиновой цедры. Афганцы ели плов руками, но гостям были поданы серебряные ложки.

От гигантского опахала шел легкий освежающий ветерок. Запах мяты смешивался с запахом сандала и еще какими-то незнакомыми дразнящими ароматами. На темно-красном паласе возлежала белоснежная ангорская кошка. Оркестр из десяти музыкантов в оранжевых тюрбанах играл меланхолическую мелодию.

Чучина удивляло, что все присутствующие молчат, словно их внимание целиком поглощено едой. Но вот наместник заговорил. Сначала он рассуждал о стихах и великом Джалаледдине Руми, родившемся в Балхе, и не менее знаменитом Абдуррахмане Джами из Герата. Аркадий Баратов, сидевший рядом с Чучиным, переводил, но Иван был рассеян. Его мысли снова и снова возвращались к неуловимому рябому, начавшему преследовать караван еще в Ташкенте.

Иван окинул взглядом людей. Все почтительно слушали наместника, а тот, постепенно оживляясь, перешел от поэзии минувших эпох к событиям наших дней и теперь восхвалял Амануллу-хана, который стремится возродить сильный Афганистан и положил начало подлинной дружбе с великим соседом Афганистана — Россией. Потом были еще речи, и еще, и еще… Так что в конце концов Иван и вовсе перестал вникать в их смысл! Есть он тоже уже больше не мог с непривычки и с нетерпением ожидал конца обеда.

— Вот видишь, Иван, — сказал Гоппе, когда они возвращались домой, — а ты не верил, что здесь опасно.

Брови Ивана удивленно поползли вверх.

— Ты о чем? — остановился он.

— Не понимаешь? — рассмеялся Гоппе. — Привыкнешь к таким обедам, как потом жить будешь?

— Дай бог, чтобы это была самая страшная опасность, которая нас ждет, — улыбнувшись, парировал Чучин. — А что касается еды, всем пловам я предпочитаю пироги с грибами. Будем в России — заезжай в гости, угощу.

В караван-сарае уже второй раз за сегодняшний день их ждала новость. Офицер королевской гвардии сообщил, что они арестовали какого-то подозрительного человека, небольшого роста, полного, с оспинами на лице.

ПИСЬМО В МОСКВУ

— Совещание начнется послезавтра ровно в одиннадцать, я буду в девять. Все, — сказал Аманулла-хан и повесил трубку дворцового телефона.

В сопровождении двух офицеров он вышел во двор и направился к своему «нэпиру». На эмире был полосатый френч, бриджи и сапоги с ботфортами. Он сам сел за руль: офицеры расположились на заднем сиденье.

Весна лишь недавно вступила в свои права, но снег уже растаял, и грязные ручьи полностью исчезли с улиц Кабула. Стоял теплый солнечный день. Машина мчалась в Пагман, летнюю резиденцию эмира, расположенную в двадцати восьми километрах от столицы, Чудесное место для отдыха, где Аманулла-хан, будучи еще принцем, любил часами гулять по тенистым аллеям парка.

Королева Сурайя, стройная грациозная женщина с большими карими глазами, бросилась навстречу мужу, обвила руками шею.

— Я ждала тебя!

— Ты встречаешь, как будто я вернулся из дальнего путешествия, — рассмеялся Аманулла.

— Мне кажется, — немного печально ответила Сурайя, — в этот месяц ты действительно удалился от меня. Теперь ты стал эмиром, весь в государственных делах.

— Скоро совсем забудешь обо мне.

— С кем же я тогда буду решать государственные дела? — неуклюже отшутился Аманулла. — Ты — мой главный советник.

Эмир нежно взял жену за руку и направился во дворец.

— Скажи, твой отец уже приехал?

— Он ждет тебя в зале, — ответила Сурайя.

Махмуд-бек Тарзи уже спешил навстречу в сопровождении следовавшего за ним повсюду как тень гиганта телохранителя.

— Ваша дочь жалуется, что ей плохо живется, — первым начал Аманулла-хан. — Скучно ей в нашем захолустье.

— Конечно, мы не в Париже, балов, танцев, европейских развлечений у нас нет. Но придется потерпеть, — сказал Тарзи, строго взглянув на Сурайю.

— Вы оба прекрасно знаете, — вспыхнула Сурайя, — что я никогда не мечтала о развлечении. Меня гнетет бессмысленность моей жизни. Я чувствую себя в заточении, как эти ручные газели в саду. Единственное, чего мне хочется, — быть полезной. Неужели это невозможно? — Она замолчала. Большие карие глаза ее сверкали. Аманулла-хан бросил на жену восхищенный взгляд.

— Повсюду, — с жаром продолжала королева, — только и говорят о речи, которую Аманулла произнес в Верхнем саду. Теперь все народы, населяющие Афганистан, объявлены равноправными, и индусы больше не обязаны носить желтую чалму. А женщины все еще в чадре. Разве это не позор?

— Наберись терпения, Сурайя, — задумчиво произнес Аманулла-хан, — всему свое время. У нас и без того слишком много врагов, противников любых реформ. Но, можешь поверить, настанет время, и женщины выйдут на улицы без паранджи. Уже в этом году мы откроем в Кабуле женскую школу. А теперь, прошу тебя, оставь нас. У меня важный разговор с твоим отцом.

Когда Сурайя удалилась, Аманулла-хан и Тарзи сели в мягкие кресла напротив друг друга. Некоторое время эмир молча посасывал позолоченный мундштук кальяна, потом спросил:

— Может быть, мы и в самом деле заходим слишком далеко? Например, разве не опасно лишать мулл государственного содержания? Они обозлятся, начнут мутить народ.

— Нет, — твердо сказал Тарзи. — Прогресс остановить нельзя. К переменам нужно приступать решительно. Народ пойдет за нами только в том случае, если поверит, что мы последовательны в своих решениях и не намерены от них отступать. Муллы, которые желают блага своему народу, будут с нами, а поддерживать средствами государственной казны тех, кто привык плести заговоры и интриги, бессмысленно.

— Меня, — сказал Аманулла-хан, — больше беспокоит то, что до сих пор нет никакого ответа на наше письмо вице-королю Индии лорду Челмсфорду.

— Я вас предупреждал, — спокойно возразил Тарзи, — что Челмсфорд не будет торопиться с ответом. Он специально медлит, чтобы проверить нашу решимость.

— Вы всегда все знаете заранее, — испытующе улыбнулся Аманулла-хан. — Скажите, какой же будет ответ?

Тарзи строго посмотрел на него, поправляя ордена на мундире, торжественно произнес:

— Я думаю, лорд Челмсфорд сделает вид, что не понял наших требований. Не может быть, чтобы Британия так просто согласилась с нашей независимостью.

— Значит, — сказал Аманулла-хан, — остается один путь — война.

— Другого выхода нет, — подтвердил министр.

— И вы не боитесь превосходства англичан в численности войск, не говоря уже о качестве вооружения? — спросил эмир.

— У нас нет другого выхода, — повторил Тарзи. — Однако, — тут же добавил он, — не стоит переоценивать и английскую армию. А во-вторых, не следует забывать, что у них нет надежного тыла. В Индии постоянные волнения.

— Мы совершенно одни, — мрачно произнес Аманулла-хан, — помощи ждать неоткуда. Возможно, — испытующе взглянул он на Тарзи, — следует обратиться к Германии? Немцы давно обещали помощь в борьбе с Англией.

— Ни за что на свете, — с жаром возразил министр. — У немцев свои интересы. Их цель — ослабить позиции Англии на Востоке, но сильный Афганистан им тоже не нужен. И тех и других устраивает лишь одно: слабая страна в центре Азии, которую можно эксплуатировать и извлекать свои выгоды. Нет, — продолжал Тарзи уже более спокойно, — англичане на Востоке — явление временное. Рано или поздно их выгонят из Индии, и они потеряют в Азии главную точку опоры. Другое дело — Россия. Она наш сосед навсегда. С ней могут сложиться справедливые и равноправные отношения. К ней мы и должны обратиться. И сделать это немедленно. Я в этом глубоко убежден.

— Как я понимаю, послание уже готово? — спросил эмир.

— Здесь два письма, — Тарзи протянул Аманулле-хану перевязанную алой шелковой лентой папку, — от вашего величества Ленину и мое письмо министру иностранных дел Чичерину.

— Вы уверены, что большевики нас поддержат? — вопросительно поднял бровь эмир.

— Да! — коротко и твердо сказал Тарзи. — Об этом говорит вся их политика. В январе Баркатулла[2] был в Москве, встречался с Лениным. Он говорит, что Ленин горячо сочувствует нашей борьбе за независимость.

— Что ж, будем надеяться, что Баркатулла не ошибся, — задумчиво произнес Аманулла-хан. — Тем более что это — наша единственная надежда.

Он развязал ленту и раскрыв папку, начал читать:

— «Хотя Афганистан по духу и природе своей со времени своего основания и возникновения всегда был сторонником свободы…»

Глава пятая

— Где же он? — растерянно озираясь, спросил Чучин, остановившись на пороге длинной комнаты, слабо освещенной двумя медными керосиновыми лампами.

— Да вот, перед вами, — офицер кивнул на невысокого рябого человека, который казался совсем карликом рядом с двумя рослыми гвардейцами. Человек испуганно вглядывался в лица вошедших.

Иван лишь устало махнул рукой.

— Эх вы, арестовали какого-то хлюпика, будь он неладен, а рябого опять упустили…

Переводчик перебросился несколькими фразами с офицером и повернулся к Ивану:

— Он говорит, другого рябого в Мазари-Шарифе не видели. Именно этот сегодня был около караван-сарая. Говорит, из любопытства в ворота заглядывал.

— Скажи, чтобы его отпустили, — расстроенно произнес Иван. — Передай афганцам наши извинения и объясни, что произошла ошибка.

Он повернулся и, виновато взглянув на молчавшего все это время Гоппе, вышел из комнаты…

Вновь неопределенность… Вновь тягостное чувство неизвестно где таящейся опасности и беды, незримо, но неотступно следовавшей по пятам, И еще. Недоверие. Раздражающее, досадное недоверие к тем, кто, возможно, его ни в коей мере не заслуживал. Да и не было в натуре Ивана ни способности, ни желания подозревать и сомневаться в своих же, в тех, кто воевал рядом, плечом к плечу… Но сейчас шла война. Война с подлым, незримым врагом, жестоким и последовательным в ударах, наносимых из-за угла. И с таким врагом Чучин столкнулся впервые.


На следующее утро к Чучину зашел Камал, и они вместе отправились прогуляться по городу. С удивлением для себя Иван заметил, что стал сдержаннее с журналистом. Не то чтобы у него закрались сомнения в искренности Камала, скорее он больше стал сомневаться в самом себе. К тому же опять мелькнула тень рябого. Предостережения Тегера тоже сыграли свою роль. Иван вслушивался в каждое слово Камала, однако удивительная откровенность журналиста совершенно обезоруживала его.

Камал рассказывал об обычаях своего народа, о тяжелом труде крестьян, единственным орудием у которых оставался примитивный дедовский кетмень. Они даже зашли на шелкопрядильную фабрику, где вряд ли что-либо менялось в последние двести лет.

— Нравится тебе у нас? — спросил Камал, и, заметив, что Иван медлит с ответом, добавил: — Люди у нас живут, конечно, бедно и убого, но сейчас многое делается для того, чтобы улучшить их положение.

— Мне не нравятся ваши улицы, — откровенно признался Чучин. — Уныло очень. Все жилища одинаковые. Стены глухие, без окон. Не поймешь, где кончается один двор и начинается другой.

— Так уж веками сложилось, — развел руками журналист. — Даже богатые люди не украшают своих домов снаружи. Зато внутри уютно. У нас говорят: «Взгляд разрушает дома».

— Не понял, — глянул на Камала Иван.

— Все просто, — улыбнулся журналист. — Люди хотят избежать чужой зависти и злобы.

— Главное, значит, от своего соседа спрятаться? Нет, такая жизнь не по мне! Я последнюю избу в вологодской деревне на такой дом не променяю. Честному человеку незачем от других таиться.

Шли молча, Иван ощущал неловкость. Он чувствовал, что говорил слишком резко, и не знал, как загладить свою оплошность.

— Смотри! — вдруг остановил его Камал и показал на ребят, веселой гурьбой следовавших за худощавым юношей с коротко подстриженными аккуратными усиками. — Это школьники. Аманулла-хан приказал всех обучать грамоте. А вот этих чиновников видишь? — показал он на молодых людей в европейских спортивных костюмах, проезжавших мимо на лошадях. — Знаешь, куда они направляются?

Чучин пожал плечами.

— Тут недалеко футбольное поле оборудовали, — с довольным видом объяснил Камал. — Нет, что ни говори, а у нас перемен много. Вот, скажем, в учреждениях столы и стулья появились. Тебе это, может быть, покажется смешно, а для нас — целое событие.

Они свернули на шумную базарную улицу и сразу оказались в центре гомонящей толпы. Иван хотел снова повернуть в какой-нибудь тихий переулок, но застыл на месте, пораженный неожиданным зрелищем.

— Что это? — вырвалось у него.

Высокий грузный человек стоял под лучами палящего солнца, прижавшись головой к столбу. Лицо его было белым как полотно, одежда взмокла от пота. Чучин не сразу понял, что означала такая странная поза. И вдруг увидел: ухо человека прибито гвоздем к столбу.

Иван почувствовал, как кровь ударила в виски и пересохло во рту. Первым желанием было броситься на помощь, что-то предпринять, но что?

Он в растерянности повернулся к Камалу, который разговаривал со стоявшим рядом полицейским.

— Эх, вы! — сквозь зубы процедил Иван. — А ты говоришь — эмир, революция, реформы…

— Этот человек нарушил приказ наместника края, и тот его наказал, — смущенно объяснил журналист. — Мне и самому стыдно, когда я вижу такое. Трудно поверить, но мы живем еще в век феодализма. Нельзя изменить все разом. Однако я верю, что школьники, которых мы сегодня видели, не захотят терпеть такие порядки… Мне, — добавил он после легкой заминки, — хочется, чтобы поверил и ты!


Когда Чучин вернулся в караван-сарай, то заметил, что дверь в его комнату приоткрыта.

«Странно», — насторожился Иван. Он подошел к двери и прислушался. Из комнаты доносился легкий шорох. Рука Ивана потянулась к маузеру. Он рывком распахнул дверь и увидел лопавшегося в его вещах худого парнишку в залатанном халате. «Помощник повара Файзулла», — сразу признал его Чучин.

Он схватил поваренка за шиворот. Файзулла не кричал и не пытался вырваться. Чучин потащил его в соседнюю комнату, где сидели Гоппе и Баратов.

В ответ на все вопросы Файзулла только хлопал глазами:

— Нечего с ним цацкаться, — наконец не выдержал Гоппе. — Отведем его к начальнику конвоя. Пусть сам решает, что с ним делать.

— Пошли! — скомандовал Чучин.

— Пожалуйста, не выдавайте меня! — испуганно захныкал мальчишка. — Делайте со мной, что хотите, лучше убейте, только не выдавайте…

— Зачем ты копался в моих вещах? — в сотый раз повторил Иван.

— Я искал деньги, — глотая слезы, всхлипывал Файзулла. — Если об этом узнает охрана, мне отрубят правую руку. Тогда, — жалобно молил поваренок, — я больше не смету помотать семье. Семья у нас большая, а отец старый и не может ее один прокормить.

Файзулла, громко плача, бросился на землю к ногам Гоппе, умоляя простить его.

Ивану стало жаль парнишку. Он хорошо знал, что такое нужда и до чего она может довести человека. Сколько вот таких мальчишек, оборванных и голодных, похожих на загнанных зверенышей, встречал он в Ташкенте, куда они добирались в поисках куска хлеба невесть каким образом, порою — через всю страну.

— Что будем делать с ним? — резко спросил Чучин, пристально глядя в глаза Гоппе.

Гоппе был непреклонен.

— Его надо отдать охране, — ответил он, не задумываясь.

— Они же отрубят ему руку, — возразил Чучин, — здесь такой закон.

— Значит, заслужил, — настаивал на своем Гоппе. — Мы не имеем права вмешиваться в их порядки.

— Но мы погубим его семью, — не сдавался Чучин.

— Почему мы? — раздраженно парировал Гоппе. — Может быть, он все врет? Откуда мы знаем, что у него на уме и что он искал на самом деле?

Гоппе посмотрел на Ивана, но, не выдержав его взгляда, отвел глаза в сторону и махнул рукой Файзулле:

— Ладно. Иди. И чтобы больше я тебя не видел.

МИССИЯ В МОСКВЕ

Смеркалось. Мухаммед Вали-хан отрешенно смотрел в окно вагона, хотя разглядеть там что-либо было уже невозможно. Силуэты медленно проплывавших мимо строений сливались в один темный непроницаемый фон.

— Знаете, Султан Ахмед, — блеснув золотом генеральских погон, повернулся наконец Вали-хан к сидевшему напротив секретарю — совсем еще молодому человеку в офицерской форме, — честно говоря, меня тоже не покидает ощущение, что мы не вовремя едем к русским. Да-да, не вовремя, — заметив его удивленный взгляд, повторил генерал. — Русским теперь не до нас. Идет война, повсюду разруха, голод. Разве могут они сейчас заниматься еще и нашими проблемами?

— Боюсь, что вы правы, — вступил в разговор сидевший в углу человек в мундире казия[3] афганской армии — Мовлеви Сейфуррахман-хан. — Русским сейчас очень трудно. Мне сегодня сообщили, что их главная газета «Правда» вышла на одном листке, потому что не хватает бумаги. Да что там бумага — у них нет ни продовольствия, ни оружия, ни медикаментов. Антанта готовит новое наступление…

— Все это так, — задумчиво произнес Вали-хан. — Но в то же время Ленин и в прошлом году говорил о поддержке борьбы порабощенных народов Востока. Разве тогда большевикам было легче?

Генерал снова бросил долгий взгляд в окно, а затем продолжал:

— Мы проделали нелегкий путь, и это даже хорошо, что пришлось проехать через всю страну и увидеть их жизнь своими глазами. Людям, которые так мужественно борются за свои идеи, можно верить.

Дверь в купе открылась, пропуская четвертого члена миссии — секретаря Феиз Мухаммед-хана.

— Господа, — мягко улыбнулся он, — вы так увлеклись разговором, что не заметили, как мы прибыли в Москву.

За окнами вагона ярко горели вокзальные огни, освещая большую группу встречающих. Их шляпы-котелки и строгие темные костюмы резко контрастировали с внешним видом остальной публики, заполнившей перрон. Через минуту заведующий ближневосточным отделом Народного комиссариата иностранных дел Нариман Нариманов вошел в вагон. Вали-хан поднялся Навстречу.

— Добро пожаловать! — протянул руку Нариманов. — От имени Советской власти и Народного комиссариата иностранных дел я приветствую в вашем лице дружественный нам Афганистан и его первого посла в нашей столице.

Члены афганской миссии во главе с генералом Мухаммедом Вали-ханом вышли на перрон. За ним следовали шесть телохранителей в ярко-красных, расшитых золотыми позументами бешметах и черных каракулевых шапках. Под звуки «Интернационала» афганцы прошли перед строем почетного караула.

Через два дня после прибытия в Москву, 12 октября 1919 года, афганская миссия была принята народным комиссаром иностранных дел Георгием Чичериным, а еще через два дня ровно в 19.00 генерал Мухаммед Вали-хан вошел в рабочий кабинет Ленина.

Владимир Ильич вышел из-за стола.

— Я очень рад видеть в столице нашего рабоче-крестьянского государства представителя дружественного нам афганского народа, народа, который страдает и борется против империалистического ига.

— Я надеюсь, — ответил посол, — что вы поможете освободиться от гнета европейского империализма всему Востоку. Мы тяжело страдали от английских захватчиков и готовы биться с ними до последней капли крови. Они не только ваши враги, они враги всех народов, которые стремятся к свободе.

— Вы правы, — сказал Ленин. — Империалисты — наши общие враги. Им нужен Афганистан как опорный пункт для расширения своих колоний и для нападения на Советскую Россию. Но им не удастся повернуть историю вспять.

— Скажите, — после паузы неожиданно спросил Владимир Ильич, — а какие у вас остались впечатления от поездки через нашу страну? Наверное, очень устали?

— Путь был долгим, но дал нам возможность многое увидеть и понять, — дипломатично ответил Вали-хан. — Но, откровенно говоря, увиденное заронило и сомнения — вовремя ли мы приехали.

Владимир Ильич прошелся по кабинету.

— Вам в пути приходилось беседовать с нашими людьми? — спросил он.

— Да, конечно, и очень со многими, — подтвердил Вали-хан. — Хотелось разобраться во всем, что у вас происходит. И знаете, лично на меня увиденное произвело огромное впечатление. Когда мы вернемся в Афганистан, расскажем о мужестве и стойкости ваших людей.

— А ведь они и стойкие и мужественные, — живо откликнулся Владимир Ильич, — потому, что поняли, будущее в их собственных руках. Они осознали свою ответственность, и в них пробудился настоящий интерес к жизни. Ваш народ теперь тоже почувствовал в себе достаточно силы, чтобы прогнать англичан, и я уверен — он добьется своего. А насчет того, что вы приехали не вовремя, — продолжал Ленин, — ошибаетесь. Я хотел бы просить вас выступить в Большом театре, рассказать о борьбе афганского народа. Сами увидите, с каким вниманием вас будут слушать.

Мухаммед Вали-хан протянул Ленину пакет.

— Имею честь вручить главе свободного русского пролетарского правительства послание от моего повелителя и надеюсь, что то, о чем говорит афганское правительство, обратит на себя внимание Советской власти.

— Самым внимательнейшим образом и в ближайшее время изучим письмо Амануллы-хана, — ответил Владимир Ильич, — и непременно сразу же дадим ответ.

МИССИЯ В ЛОНДОНЕ

В комнату негромко постучали, и на пороге появился лощеный английский чиновник.

— Надеюсь, у вашего превосходительства нет претензий к гостинице? — вежливо осведомился он. — Здесь останавливается только избранная публика.

Генерал Мухаммед Вали-хан ответил легким кивком и сдержанно поблагодарил.

— Ваше превосходительство, — продолжал чиновник, — сэр Эдвин Монтегю с нетерпением ждет вас.

— Сэр Монтегю? — удивленно поднял глаза Вали-хан. — А при чем тут министр по делам Индии?

— Сэр Монтегю, — почтительно парировал чиновник, — в курсе всего, что происходит в Азии.

— Передайте сэру Монтегю, — решительно произнес Вали-хан, — что у меня нет проблем, на обсуждение которых стоило бы отнимать его время. Кроме того, я попросил бы выяснить, когда меня сможет принять министр иностранных дел лорд Керзон.

Чиновник поклонился и молча вышел.

— Как вы думаете, лорд Керзон примет нас? — обратился Вали-хан к Феиз Мухаммед-хану.

— Я думаю, особой радости такая встреча ему бы не доставила, — ответил тот, — он все еще относится к Афганистану как к британской колонии. Уверен, что лорд Керзон постарается избежать встречи.

— В таком случае, — сказал Вали-хан, — я немедленно покину Лондон. С сэром Монтегю нам обсуждать нечего.

Через час чиновник снова был в отеле.

— Мне поручено проводить вас, — сухо сказал он генералу.

Машина мягко затормозила перед особняком на Даунинг-стрит. Чиновник предупредительно распахнул дверцу перед Вали-ханом.

— Это министерство по делам Индии, — шепнул генералу сидевший рядом переводчик. — Форин-офис находится напротив.

Чиновник попытался что-то объяснить, но Вали-хан рывком дернул дверцу на себя.

— В гостиницу! — коротко бросил он шоферу, и, обернувшись к секретарю, распорядился: — Немедленно готовьтесь к отъезду.

В отеле его ждало сообщение, что лорд Керзон назначил афганскому посланнику аудиенцию на утро следующего дня.


Прием начался по всем правилам дипломатического протокола. Лорд Керзон встретил Вали-хана как старого друга и, горячо пожимая руку, поспешил принести свои извинения.

— К сожалению, не смог принять вас сразу. Увы, безумно много дел. Как здоровье Амануллы-хана? Как чувствует себя Махмуд-бек Тарзи? Я его очень уважаю. Это прекрасный дипломат.

— Слава аллаху, наш эмир чувствует себя хорошо, и у сардара Тарзи тоже все благополучно, — скупо ответил Вали-хан.

Лорд Керзон изучающе посмотрел на дипломата:

— Надеюсь, то, что было в прошлом и о чем давно уже пора забыть, не помешает установить дружеские отношения между нашими народами. Прямой долг нашего правительства помочь Афганистану стать сильным и независимым государством, которое сможет играть важную роль в Азии и во всем мире.

— Аманулла-хан обращался к его высочеству лорду Челмсфорду сразу после того, как стал эмиром, но лорд пренебрег его посланием, — сухо напомнил Вали-хан.

— Ну вот, вы опять за старое, — снисходительно улыбаясь, парировал лорд Керзон. — Политики должны смотреть в будущее, а не оглядываться назад. Именно поэтому мы желаем установить между нашими странами нормальные, я бы даже сказал — теплые отношения.

— Прекрасные слова, — согласился Вали-хан. — Афганистану действительно нужны нормальные отношения со всеми странами. Такие отношения, например, — продолжал он, взглянув в лицо Керзону, — какие у нас сразу установились с Советской Россией.

— У меня нет ни права, ни желания вмешиваться в дела вашего независимого правительства, — с благодушным видом произнес лорд Керзон. — Ваше дело решать, какую проводить политику, однако, поверьте моему опыту, вы еще пожалеете об этом договоре с Советской Россией.

— Я должен понимать ваши слова как угрозу? — повел бровью Вали-хан.

— Ни в коем случае, — с едва заметной иронией в голосе ответил министр, — но боюсь, вас накажет сама жизнь. Уверяю, большевики — не самые надежные союзники. Пройдет год-два, и их власть рухнет сама собой. И как тогда вы будете выглядеть в глазах всего мира? К тому же Россия — нищая страна, которая не смогла оказать вам никакой конкретной помощи и поддержки. Не знаю, можно ли быть такими неосторожными…

— Вы только что сами сказали, что задача политиков смотреть в будущее, — мягко прервал министра Вали-хан. — Готово ли ваше правительство признать независимость Афганистана и установить дипломатические отношения между нашими странами?

Лорд Керзон задумайся.

— Вы должны понять, — холодно сказал он. — На фоне политики, проводимой вашим правительством, не все верят в искренность намерений нового эмира. Мне стоило больших усилий убедить моих коллег по кабинету и нашего премьера сэра Ллойда Джорджа в том, что вы действительно стремитесь к установлению с нами добрых отношений.

— Очень рад, — с подчеркнутой вежливостью произнес Вали-хан, — если нашел в вашем лице союзника афганского народа. Мой повелитель эмир Аманулла-хан поручил мне приветствовать от его имени его величества короля Георга V. Надеюсь, вы будете содействовать моей встрече с королем.

— Постараюсь сделать все, что в моих силах, — встал министр, давая понять, что аудиенция окончена. — Прошу вас немного подождать, пока я уточню время.

Лорд нажал кнопку звонка. В кабинет вошел чиновник, который проводил Вали-хана в просторную светлую комнату. Генерал сел в мягкое кресло у окна и начал листать английские газеты. Через час ему сообщили, что сэр Монтегю направляется сейчас в Букингемский дворец и будет счастлив, если генерал Вали-хан присоединится к нему.

— Опять сэр Монтегю? Мне бы не хотелось утруждать министра, — ответил Вали-хан, сдерживая ярость, — лорд Керзон обещал проводить меня лично.

— К сожалению, лорда Керзона вызвали по неотложному делу. Боюсь, сегодня он не вернется, — подчеркнуто вежливо сообщил секретарь министра. — Помощники уехали вместе с лордом.

— В таком случае, — не сдержался генерал, — я бы предпочел отправиться к королю в сопровождении швейцара министерства иностранных дел — надеюсь, он не уехал вместе с лордом Керзоном?

Генерал Мухаммед Вали-хан круто повернулся и вышел из комнаты.

На следующий день афганская миссия отбыла на континент.

Часть третья НА ПУТИ В КАБУЛ

Глава первая

Тринадцать дней провел отряд в Мазари-Шарифе. Столько времени понадобилось для того, чтобы привести в порядок грузы и хорошо подготовиться к длительному и трудному пути через Гиндукуш.

И вот наступил день, когда каравану предстояло покинуть город. Во дворе рабата, постоялого двора, Чучин и Гоппе в последний раз осматривали снаряжение, придираясь к каждой мелочи. Погрузка закончилась. Слоны, верблюды, вьючные лошади могли выступать в путь. Иван еще раз внимательно оглядел каждого красноармейца. Неодобрительно покосился на Сергея Кузнецова. Тот показался ему чересчур веселым и беззаботным. Насвистывая игривую мелодию, механик подошел к гнедому жеребцу, вдел левую ногу в стремя и легко вскочил в седло. Жеребец был неспокойный, с норовом и мог бы доставить неприятности не слишком опытному наезднику, но Кузнецов держался совершенно свободно и непринужденно.

«Странно, — подумал Иван, — неделю назад он не знал, с какой стороны подойти к лошади, а теперь вот так сразу превратился в заправского джигита. Нет, что-то тут не так…»

Иван хотел поделиться своими сомнениями с Гоппе, но вспомнил, сколько шуму было в связи с поимкой мнимого рябого, и решил никого не будоражить понапрасну. «Понаблюдаю за ним сам», — решил он.

Караван покинул город ранним утром. Дорога вела на восток. Рядом с ней тянулись узкие канавки с водой. Постепенно растительность начала исчезать. Стебли сожженной солнцем травы жесткой щетиной покрывали землю. А вскоре пошла совершенно бесплодная известковая пустыня.

Иван посмотрел на ехавшего рядом с ним Камала и попросил:

— Расскажи еще что-нибудь о вашей стране.

— Я расскажу тебе историю древних времен, — сказал Камал. — Когда-то в этих краях располагалось сильное и богатое государство — Бактрия. С запада пришел Искандер. Так у нас называют Александра Македонского, — пояснил журналист, — и завоевал страну. Войска Искандера шли по пустыне, а жара была такая, как сегодня. Несколько дней подряд им не попадалось ни капли воды. Наконец один из воинов по имени Зефирус нашел и принес в своем шлеме немного драгоценной влаги. Когда Искандер увидел воду, он спросил у Зефируса: «Если я выпью ее, утолю ли жажду всех моих людей или только свою?» — «Только свою, господин!» — ответил солдат. «Но если все мои люди погибнут, что я буду делать один?» И Искандер приказал вылить воду на глазах у всего войска. Мне кажется, — добавил Камал, — так же поступил бы и Аманулла-хан.

Иван улыбнулся.

— Вот видите, даже Македонский понимал, что он — пустое место без своих солдат, — сказал он. — Судьбы стран вершат не цари, а народ.

— Великие цари, как звезды на небе, — ответил Камал. — Они одинаково светят всем: и богатому, и бедному, и разбойнику, и праведнику. Такие люди, как Искандер, рождаются для того, чтобы повелевать. Кто-то ведь должен возглавить народ.

Спорить Иван не стал. Он вспомнил свои разговоры с одним из инструкторов Комендантского аэродрома, искренне верившим в царя, заботящегося о своем народе. Словами его нельзя было убедить. Только время рассеивает подобные иллюзии.

— Чему ты улыбаешься, Камал? — спросил Чучин.

— Так, вспомнил. Ты ведь знаешь, что в Кабуле уже была одна летная школа.

— Кто же там преподавал? — поинтересовался Иван.

— Некий Александр Городецкий, белоэмигрант из Термеза.

— Городецкий? — удивился Чучин. — Знакомая фамилия.

— Встречались?

— Ну… в моей судьбе он сыграл определенную роль, скажем так. Но он же не летчик.

— Не летчик, и самолет, ему был не нужен, — улыбнувшись еще шире, ответил журналист.

— То есть как не нужен? — не понял Иван. — Как же он учил летать?

— А вот так, — рассмеялся Камал. — Распустил по Кабулу слух, что прожил несколько лет в Тибете, и там буддистские монахи научили его летать без всяких аппаратов.

— И много он набрал учеников?

— Да десятка два уж наверняка. Пообещал им, что Кабул с неба увидят. Не знаю, — после небольшой паузы продолжал Камал, — на что он рассчитывал. Людям долго морочить голову трудно.

— Значит, все-таки догадались, что он жулик?

— Нет, Городецкий объявил, что обучение длительное, рассчитано на пять-шесть лет. А недавно куда-то исчез. Должно быть, испугался вашего появления в Кабуле, — слегка подхлестывая узорной камчой коня, рассказывал Камал.

Караван между тем приближался к месту своей первой стоянки — рабату Наибабад.


Рабаты, в которых караван останавливался через каждые двадцать-тридцать километров, были так похожи друг на друга, словно их лепили по одному и тому же образцу одни и те же мастера. Когда-то в средние века это были неприступные крепости, но позже, потеряв военное значение, они постепенно пришли в запустение.

Это были окруженные рвами мрачного вида четырехугольные строения с угловыми, часто полуразрушенными башнями и массивными глинобитными стенами в три-четыре метра высотой. Внизу одной из башен темнели деревянные, окованные железом двустворчатые ворота. По традиции ворота всегда выходили на восток. Внутри рабата вдоль двух противоположных стенок — двери, ведущие в комнаты для жилья — тесные и грязные, с единственным круглым зарешеченным отверстием в потолке для выхода дыма. У третьей стены были оборудованы помещения для животных.

На просторном, надежно защищенном высокими стенами дворе было тихо. Рядом с громадными весами валялись какие-то котлы, куски кожи, кошмы, железо.

Постояльцы рабата с любопытством рассматривали прибывший караван. Большой конвой из солдат королевской гвардии внушал им почтение и страх, и они не решались подойти.


— Ну что, Сергей, не устал? — осведомился Чучин у Кузнецова. — Как-никак больше двадцати километров отмахали.

— Все в порядке, — невозмутимо ответил механик. — Конь отличный. Ты ведь сам помог мне его выбрать. Прекрасный конь.

Хозяин караван-сарая, несколько суетливый, но приветливый человек, встретил отряд как нельзя более радушно. Дела у него, очевидно, шли недурно — круглое лоснящееся лицо так и сияло благодушием, узкие глазки плутовато поблескивали.

Узнав, что к нему прибыли русские, хозяин искренне обрадовался:

— У нас бывают путешественники со всего света: и купцы, и чиновники, и паломники. Я и сам достаточно поездил за свою жизнь. Люблю встречаться с новыми людьми!

Вскоре на дворе запылали костры, и запах горелого бараньего сала заполнил двор рабата. В больших медных котлах варился плов, на вертелах жарились кебабы. Хозяин старался как можно лучше принять почетных гостей, а после обеда пригласил к себе Гоппе, Чучина и Баратова и долго расспрашивал их о революции и гражданской войне, все время удивляясь и охая. Иван так и не понял, действительно ли владельца рабата интересовала так жизнь в России, или это была привычная ему манера разговора.

Ночь наступила неожиданно, как это бывает только на юге. Иван отправился спать. Красноармейцы уже отдыхали, только Кузнецов примостился на ящике около конюшни и слушал песни, которые вполголоса напевал ему под гитару Антон Старосельцев. Вокруг них сидели на земле несколько афганских солдат…

Может быть, в комнате было слишком душно, а может, переходы под палящим солнцем выбили ко всему привычного Ивана из колеи, во всяком случае, заснуть Чучину не удалось. Он встал, откинул келим, прикрывавший нишу в стене, достал глиняный кувшин и кружку, налил воды. Вода была холодная, но чуть сладковатая. Напившись, Иван поправил разостланное на ковре одеяло, и тут до его слуха донесся звук шагов. Кто-то крадучись пробирался вдоль стены. Шаги приближались.

Иван открыл дверь. У порога жался смертельно перепуганный Файзулла. Он сильно дрожал и что-то быстро-быстро говорил. Иван нехотя пошел будить переводчика.

ЭМИР В ИЗГНАНИИ

— Ах, это вы, Усман-бек! — воскликнул Сейид Алим-хан, увидев на пороге комнаты высокого человека в охотничьем костюме. — Я уже давно жду вас. Эй, Сабир, принеси-ка для Усман-бека кальян, — крикнул он появившемуся на пороге мальчику в расшитой затейливыми узорами куртке.

Усман-бек подошел к Сейид Алим-хану и, нагнувшись до земли, прикоснулся к поле его халата. Бывший бухарский эмир полулежал на мягком персидском ковре, облокотившись на набитую хлопком подушку.

С первого же взгляда Усман-бек понял, что повелитель пребывает в прекрасном расположении духа, а когда Сейид Алим-хан был в хорошем настроении — в последнее время это случалось все реже, — он любил поговорить.

— Как прошла охота? — спросил Алим-хан. — Я жалею, что не принял в ней участие. Говорят, твой сокол творил чудеса.

— Все мое имущество и моя жизнь принадлежат вашему величеству, — скромно ответил Усман-бек и учтиво поклонился. — Буду счастлив, если вы возьмете моего сокола в подарок.

— Ну нет, — добродушно усмехнулся Алим-хан, — оставь его у себя. Я не хочу лишать тебя такого наслаждения, как соколиная охота.

Усман-бек давно привык к манере Алим-хана начинать разговор издалека и терпеливо ждал, когда хозяин дома коснется истинной цели их встречи. И не ошибся. Через несколько минут Алим-хан перешел к делу.

— Скажи, Усман-бек, как здоровье нашего друга Энвера-паши? Он тоже был с вами на соколиной охоте?

— Нет, повелитель. Генерал сейчас не интересуется охотой, — осторожно ответил гость. — Я знаю, что Энвер-паша всецело поглощен делами политическими.

— Что поделаешь, — сокрушеннее, чем следовало бы, протянул Алим-хан. — Сколько наших надежд растаяло, как мираж в пустыне, и я подозреваю, что еще многие молитвы не будут услышаны всевышним… А как англичане, не передумали дать Энверу-паше деньги и оружие?

Усман-бек подозрительно посмотрел на собеседника. Откуда ему известно о предложении англичан? Впрочем, с этим хитрым шакалом нужно вести игру очень тонко. Иначе…

— Англичане обещают сдержать свое слово, как только будет уничтожен караван с русскими самолетами, — твердо произнес гость.

— Вот как? — деланно удивился Алим-хан. — Значит, это правда, что они решили сделать ставку на другого наездника? Не думаю, чтобы это было мудро с их стороны и принесло удачу.

Алим-хан затянулся, и, выпустив дым, долго рассматривал резной мундштук кальяна. Потом цепким взглядом впился в лицо гостя.

— Насколько я знаю, Энверу-паше не удалось остановить караван там, в Туркестане? Уже этого достаточно, чтобы понять — генерал не тот человек, с которым нужно иметь дело. Бухарское государство всегда было моим, и только я могу позволить что-либо предпринять на земле моих предков. Но Энвер-паша слишком горд и самонадеян, чтобы признать это. Что ж, за гордыню всегда приходится расплачиваться…

— Следует ли, повелитель, понимать эти слова так, что именно вы помешали генералу уничтожить караван? — поразившись своей догадке, ошеломленно посмотрел на хозяина Усман-бек.

— Всемогущий аллах покарал гордеца, — невозмутимо ответил тот, тяжело опустив веки. — У меня такое предчувствие, что всевышний разрушит и планы тех, кто рассчитывает с помощью этого выскочки покончить с большевиками в Туркестане. Для этого нужны опыт и мудрость, а именно их Энверу-паше не хватает.

— Но у него есть решимость и люди, повелитель. И если англичане поддержат генерала деньгами и оружием, он сможет повернуть события в угодное всевышнему русло. Кроме того, — поднял гость с ковра расписную пиалу с горячим чаем, — Энвер-паша поможет вам вернуть бухарский трон.

— Мне? — оскалился Алим-хан. — Боюсь, ты выдаешь желаемое за действительное. Он только о том и думает, как бы самому управлять Бухарой. Из Турции его выгнали, и обратной дороги нет. — Хозяин дома помолчал, подозрительно взглянув на гостя…

— Не слишком ли горячо ты за него заступаешься? Смотри, я не прощаю изменников!

— Мои предки бекствовали в Бухаре еще четыреста лет назад, — с глубокой обидой в голосе произнес Усман-бек. — Вы прекрасно знаете, что для меня нет в мире ничего дороже ваших интересов. Но я не хочу, чтобы вы лишились такого могущественного друга, как Энвер-паша.

Алим-хан коротко взглянул на собеседника и промолчал. Его вдруг остро пронзило ощущение безвозвратной утраты всех былых желаний и устремлений. Вероятно, это ощущение равноценно тому, что возникает при крупном проигрыше. И сейчас хотелось лишь одного: «Вернуть хотя бы затраченное…»

«Милостивый аллах! Помоги мне возвратить то, что предками оставлено мне, что утратил я в суете своей, когда, как глупый верблюд, пошел на поводу болтунов, потерявших чувство реальности в напыщенности своей, таких, как Энвер-паша…» — вознес он глаза к потолку.

Но вдруг как бы одернул себя, опомнившись, вернулся к прерванному разговору, стараясь не выдать этого своего единственного отныне стремления: вернуть, во что бы то ни стало вернуть деньги, и плевать на все их идеи, интриги… На миг он вспомнил оклеветанного им Тахира… А что, если так же поступить и с этим проклятым Энвером-пашой? Естественно — когда и если! — он завоюет власть, изгнав большевиков из Туркестана. И конечно же, сделает это чужими, не его, Алим-хана, руками.

— Э… — Алим-хан помедлил, рассеянно кивая головой. — Мне в самом деле чужды тщеславие и честолюбие Энвера-паши, дорогой Усман-бек. Ну кому пришло бы в голову объявить себя наместником Мухаммеда? — меланхолично добавил он. — А чего стоят россказни о его святой грамоте, начертанной горящими буквами?

— Да, хотел бы я посмотреть на эту грамоту, — расплылся в угодливой улыбке Усман-бек, чтобы дать собеседнику возможность полностью снять свои подозрения и убедиться в преданности приближенного.

— Впрочем, — воодушевленно продолжал Алим-хан, стараясь уверить себя в искренности собеседника, — чужие ошибки и слабости всегда приносят пользу тем, кто умеет правильно ими пользоваться.

Усман-бек с недоверием посмотрел на хозяина дома. Бывший повелитель продолжал лежать неподвижно, облокотившись на локоть левой руки. На его лице была печать полной отрешенности, и со стороны могло показаться, что беседа совершенно его не волнует. Однако Усман-бек слишком хорошо знал характер эмира, чтобы поверить этому обманчивому впечатлению.

— Я думаю, — выдержав паузу, продолжал свою мысль Алим-хан, — англичане скоро сами поймут свою ошибку и постараются исправить ее. Им, как и нам, не нужны русские самолеты в Кабуле, не нужна дружба большевиков и с Амануллой. Но я не могу допустить и того, чтобы они все решали по своему усмотрению. К тому же, если теперь что-нибудь случится с самолетами, которые охраняет гвардия эмира, подозрение сразу падет на нас.

— Вы предлагаете оставить в покое караван? — нерешительно спросил Усман-бек, пытаясь уловить логику в словах эмира. Но тот лишь горестно вздохнул:

— Только человек, потерявший последние остатки разума, не способен понять, что нельзя допустить открытия летной школы в Кабуле. Но после того как самолеты сгорят или свалятся в пропасть, мы не сможем засиживаться в этой стране. Нам понадобятся не жалкие гроши, обещанные Энверу-паше, а много денег и оружия, чтобы вернуться на родину. Мои люди уже засиделись без дела, они теряют надежду, а англичане продолжают кормить нас одними обещаниями.

Сейид Алим-хан поднялся на ноги, подошел к стене и, откинув занавеску, извлек из глубокой ниши шкатулку. Открыв ее, он протянул Усман-беку пакет.

— Вот, возьми это и немедленно отвези Энверу-паше. Будь осторожен — здесь условия, на которых мы можем объединить свои силы.

Усман-бек взял пакет и, почтительно поклонившись, направился к выходу. Почти у двери он обернулся, чтобы задать последний вопрос:

— Кто уничтожит самолеты?

— Тот же человек, который помешал это сделать Энверу-паше в Туркестане, — с надменной улыбкой ответил хозяин дома.

Он еще некоторое время стоял не двигаясь, и улыбка не сходила с его губ. Все прошло даже лучше, чем можно было ожидать. Англичане раскошелятся. Алим-хан в этом не сомневался. Чем дольше они будут думать, тем жестче можно ставить условия — ведь караван с каждым днем все ближе подходит к Кабулу. И когда с самолетами будет покончено, а деньги и оружие попадут к нему в руки, возможно, он даже поможет Аманулле-хану поймать злоумышленников. Конечно, генерал Энвер-паша — человек могущественный, но он засиделся в Афганистане и сейчас представляет угрозу хану. Нужно сдвинуть его с места и заставить воевать за интересы законного правителя Бухары. И поможет это сделать Усман-бек. Он, упиваясь своей хитростью, с которой, как он полагает, обвел Алим-хана вокруг пальца, скачет сейчас к Энверу-паше. Верно говорят: осел останется ослом, даже если побывает в Мекке…

Он откинулся на подушки, предавшись мечтам. Почему не все идет гладко, почему? С какой стати ему, умному человеку, надо подчинять свои планы, да и себя планам этого турецкого изгоя Энвера-паши? Но вдруг… Опять это эфемерное «вдруг». Однако если тот все же захватит Бухару и убедит мусульман объединиться вокруг себя? Тогда не надо думать ни об утратах, ни об издержках, ни о чем. Кроме одного: как извести новоявленного победителя и загнать его на место.

А пока, рассудил Алим-хан утомленно, караван пусть идет. И чем ближе он будет к Кабулу, тем сговорчивее станут и англичане, и Энвер-паша…

Глава вторая

Аркадий Баратов зевнул, прикрыв ладонью рот, и присел на кровать рядом с Файзуллой.

Мальчишка снова что-то сбивчиво залопотал на своем гортанном языке. По мере того как он говорил, глаза Аркадия все больше округлялись.

— Сегодня ночью бандиты собираются поджечь самолеты, — продолжая вслушиваться в слова Файзуллы, коротко бросил переводчик Чучину.

Иван вскочил, схватил Файзуллу за плечи.

— Откуда ты знаешь?

— Только что один из постояльцев попросил его сообщить об этом русским летчикам, — ответил за Файзуллу Баратов. — Он объяснил, что случайно услышал, как бандиты обсуждали план нападения. Однако сам не решился идти к нам — опасается, что его примут за сообщника. А с мальчишки какой спрос.

— Спроси, не знает ли он, где сейчас бандиты, — потребовал Чучин, — и как они выглядят?

Баратов перевел вопрос Ивана и, выслушав ответ мальчишки, отрицательно покачал головой.

Иван бросился к Гоппе. Вместе они направились к начальнику охраны.

Офицер выслушал их совершенно бесстрастно:

— Не подавайте вида, что вы что-то знаете, — спокойно сказал он и добавил с высокомерной усмешкой: — Не волнуйтесь, идите спать. Все будет в порядке.

Иван вернулся в комнату, но не находил себе места. Дурацкая ситуация. Рядом с ним решается судьба экспедиции, а он не может вмешаться. Гоппе категорически приказал не выходить за дверь, как он выразился, «во избежание провокаций или других неожиданностей».

Развязка наступила часа через два. Короткая перестрелка переполошила обитателей караван-сарая. Чучин не мог сдержаться и выскочил во двор. Начальник конвоя, увидев его, кивнул на два валявшихся на земле трупа.

— Они уже не смогут причинить вам никакого зла. Потом, брезгливо скривившись, показал на двух привязанных к столбу людей:

— И эти тоже.

Позвали хозяина и выяснили, что люди эти ждали прибытия каравана в течение нескольких дней. Однако дальнейшие расспросы ничего не дали — хозяин пребывал в полном неведении, откуда прибыли постояльцы и кто они, а пленные упорно молчали.

— Надо бы поблагодарить мальчишку, — сказал Иван подошедшему Гоппе. — Если бы не он, неизвестно, чем дело могло кончиться.

— И заодно выяснить, кто рассказал ему о готовящемся нападении. Нам надо бы знать, откуда ждать сюрпризов, — согласился командир.

Файзулла сообщил, что человек назвал себя муллой Джунаидом.

— Невысокий такой, плотный, и лицо немного рябое…

Чучин и Гоппе поняли друг друга с полувзгляда и ничуть не удивились, когда хозяин сказал, что никакой мулла Джунаид в рабате не останавливался.

«Опять рябой. И опять полная неясность, — думал Чучин, засыпая. — Но почему из врага он вдруг превратился в союзника?»

ПРЕДЛОЖЕНИЕ ГЕНРИ ДОББСА

— Можете не сомневаться — это не подделка, — английский посланник в Кабуле Генри Доббс осторожно поставил кофейник на стол и откинулся на мягкую спинку кресла. — Красивая вещь. Подумать только, сделана полтора столетия назад в Тюрингии, а теперь вот в Кабуле. Я уверен, что, если бы кто-нибудь описал приключения этого кофейника, получилась бы увлекательная книга.

— Ну что ж, — сказал Аманулла-хан, — приятно услышать заключение эксперта.

— Фарфор — мое хобби, — усмехнулся Доббс. — Моя профессия — политика. К сожалению, в этой области вы цените мое мнение значительно ниже. Я хочу вас убедить в одном: то, чего желает наше правительство, нужно в первую очередь вам.

— Значит, опять забота о нашем процветании? — с нескрываемой иронией спросил эмир.

— Разумеется, британскому правительству небезразлично положение дел в Центральной Азии. Но интересы наших государств вовсе не противоречат друг другу. Мы хотим вам помочь. Не отвергайте нашей помощи. Она вам еще пригодится. Тем более, — добавил Доббс, — что мы практически ничего не просим взамен. Разорвите договор с русскими. Вы ведь все равно ничего от них не получите.

— Вы уверены? — вскинул взгляд Аманулла-хан.

— Мне кажется, — сказал посланник, — вы возлагаете на русских слишком много надежд. Мы в Англии не очень-то доверяем большевикам. С ними надо быть настороже.

— Да, — заметил Аманулла-хан, — вы и в самом деле крайне осторожны, когда кому-либо надо помочь.

— Вы рассчитываете получить помощь от русских, — спокойно продолжал Доббс, — и совершенно напрасно. Они вам ничего не смогут дать, даже если захотят. У них голод, разруха. Им самим долго не выдержать. Через несколько лет с социализмом будет покончено.

Доббс посмотрел в глаза собеседнику, стараясь угадать, какое впечатление произвели его слова на эмира. Но лицо Амануллы-хана было совершенно непроницаемым. И хотя Доббс давно привык к невозмутимой восточной манере вести разговор, временами она его крайне раздражала.

— Вам кажется, что Лондон не слишком щедр? — спросил посланник. — Но двадцать тысяч винтовок и двадцать полевых батарей вам и сейчас не помешают. А за качество оружия я могу поручиться.

— Что и говорить, — подтвердил Аманулла-хан, — ваши пушки стреляют хорошо. В Афганистане это известно каждому.

— В Афганистане, — поморщился посланник, — никак не могут забыть прошлого. А мы, англичане, люди деловые. Знаете, говорят: время — деньги. Нам некогда ворошить историю. Мы привыкли смотреть в будущее. Прошлое все равно не исправишь.

— Исправить не исправишь, — задумчиво произнес эмир, — но и забыть прошлое иногда не так-то легко. Народ не поймет меня, если я соглашусь принять подачку от вашего правительства..

— Но ведь вы принимаете самолеты от Советской России, — возразил Доббс.

— Совсем другое дело, — сказал Аманулла-хан, — Россия — наш союзник. Она пришла к нам на помощь в тяжелое время, и у нас с ней равноправные отношения.

— Однако сейчас и между нашими странами начинаются новые отношения, — торжественно заявил посланник.

— Хотелось бы верить в это, — холодно произнес эмир..

— Оружие, которое вы получите, это только аванс. В течение 25 лет мы обязуемся выплатить вам 40 миллионов рупий. Мы поможем Афганистану стать могущественной страной.

— Итак, — спросил Аманулла, — между нашими государствами наступает период дружбы?

— Если вы того пожелаете, — подтвердил Доббс.

— И ваше правительство протягивает нам руку помощи?

— Конечно!

— Однако, — усмехнулся Аманулла-хан, — Лондон почему-то не спешит установить с нами равноправные отношения. Может быть, у вас еще надеются, что Афганистан снова станет британской колонией?

Генри Доббс помрачнел, недовольный таким поворотом разговора.

— Я вас понимаю, — сказал посланник. — Вы считаете, что англичане — это исчадие ада, что они виновны во всем зле, которое совершается в мире. Но поверьте, англичане творят не только разбой, и не вся несправедливость на земле исходит от англичан. В Лондоне уже относятся к Афганистану, как к независимому государству.

— Однако не спешат признать нашу независимость, — уточнил эмир.

— Видите ли, — пожал плечами Доббс, — на все нужно время. Британия — страна традиций. И хотя мы уже давно имеем дело с Востоком, в Лондоне еще немало людей, порой весьма влиятельных, которые не понимают, что происходит в Азии… Если бы это зависело от меня, можете не сомневаться, мы сегодня же пересмотрели бы наши отношения. Увы, даже британское правительство не властно само решать-такие вопросы. У нас есть парламент, а многие его члены живут представлениями прошлого века.

— Значит, — сказал Аманулла-хан, — вы предлагаете нам подождать, пока в вашем парламенте изменятся настроения. Что ж, наша страна веками ждала независимости, может потерпеть еще пару десятилетий.

— Когда закладывают фундамент нового здания, лучше не торопиться, — заметил посланник.

— Возможно, вам покажется это странным, — неожиданно резко хлопнул ладонью по столу Аманулла, — но мы хотим независимости не только для наших внуков, но и для себя. Признание нашей независимости именно теперь является гарантией мира и покоя в нашей стране.

Эмир порывисто поднялся и подошел к окну.

— Некоторые историки, — помолчав, сказал он, — утверждают, что характер народов зависит от географических условий, в которых они живут. У жителей равнин нравы не похожи на нравы горцев.

— Возможно, — рассеянно ответил Доббс.

— Видите, — продолжал Аманулла-хан, — до тех гор десятки километров, а кажется, что они совсем рядом. Мы в Афганистане с детства привыкли смотреть вдаль и не любим, когда что-либо заслоняет хороший вид, а у вас в Англии столь часты туманы. Вы научились ориентироваться даже в тех случаях, когда ничего не видите в пяти метрах перед собой. Но мне кажется, что и вы иногда ошибаетесь: или не видите, или не хотите видеть, куда ведет ваш путь.

— Что же я должен передать в Лондон? — спросил Доббс.

— Мы очень благодарны за проявление заботы со стороны британского правительства, — ответил Аманулла-хан. — Однако Англии не стоит вмешиваться в наши отношения с другими странами, и привилегиями, основанными на таком вмешательстве, мы воспользоваться не можем.

Глава третья

Когда караван снова двинулся в путь, Иван обратился к Камалу:

— Я надеюсь, не в каждом караван-сарае нас будут ждать подобные сюрпризы?

— Большинство населения относится к вам хорошо, — осторожно ответил афганец. — Даже мулла счел своим долгом предупредить вас об опасности, а это многое значит. Улемы всегда были главной угрозой для эмира — ведь в их руках души верующих. А что касается бандитов — в Кабуле выясним, кто они и откуда.

Иван почувствовал, что журналисту не хочется продолжать этот разговор, и он переменил тему.

— Ты держишься в седле, как заправский наездник, — похвалил он Камала.

— Я ведь сын офицера, — улыбнулся журналист, — и мечтал стать военным. Знаешь, у нас есть пословица: «Трон для эмира, весы для торговца, плуг для крестьянина, меч для афганца». Меня с детства учили стрелять из винтовки и владеть саблей, а верховая езда была моей страстью. Когда отец хотел наказать меня, запрещал в течение дня подходить к коню. Я думал, вырасту — буду сражаться с англичанами. Думал по одному, вышло по-другому: стал журналистом. И не жалею. Пока мы не победим невежество, Афганистан сильной страной не будет.

Камал помолчал и с горечью добавил:

— Заразу надо уничтожать с корнем, иначе рано или поздно она уничтожит нас.

Иван огляделся по сторонам. Он уже успел привыкнуть к неожиданным сменам пейзажа. Теперь бесплодная степь сменилась дынными бахчами, у дороги росли абрикосовые и тутовые деревья.

— Что это? — удивленно спросил Чучин и показал Камалу на обнесенное невысокой оградой странного вида сооружение, украшенное рогами джейрана.

— Мазар, — объяснил журналист, — гробница святого. Мусульмане приходят сюда на поклонение.

Деревья вокруг мазара были увешаны лоскутами разноцветной материи. Перед оградой сидели дервиши, расстелив на земле камышовые циновки. Появление каравана не произвело на них никакого впечатления, и они продолжали, перебирая четки, монотонно и пронзительно выкрикивать какие-то слова.

Внезапно появилась группа всадников, которые быстро двигались навстречу каравану. Наездники пронеслись мимо, но Чучин успел хорошо рассмотреть молодого красивого офицера в парадной форме, за которым следовала небольшая свита щегольски одетых джигитов.

Иван взглянул на журналиста и по выражению его лица понял, что эти люди знакомы Камалу.

— Полковник Исмет-бай, — не дожидаясь вопроса, пояснил журналист, — адъютант Джамаль-паши.

— А кто это такой?

Теперь уже Камал смотрел на Ивана с нескрываемым удивлением, не веря, что можно не знать о Джамаль-паше.

— Это ближайший соратник Энвера-паши, — объяснил журналист. — Его-то ты, надеюсь, знаешь?

— Слышал, — подтвердил Чучин, — даже фильм про него смотрел. В Петрограде, когда в летной школе учился. Дай вспомню, как он назывался. Да, точно: «Энвер-паша — предатель Турции». Там еще было показано, как он резню армян устроил.

Иван произнес эти слова и осекся. Лицо журналиста сделалось сумрачным. Иван понял, что допустил оплошность, и посетовал на свою неосмотрительность.

— Нельзя верить всяким слухам, — неодобрительно произнес Камал. — Я допускаю, что у Энвера-паши есть заблуждения. Но он истинный мусульманин и хочет нас всех объединить. И англичан ненавидит, — добавил журналист свой последний веский аргумент.

— А правда, — осторожно осведомился Чучин, — что Энвер-паша поддерживает бухарского эмира и басмачей?

Вопрос немного смутил Камала, и он ушел от прямого ответа.

— Сейид Алим-хан, — сказал он, — ведет себя неверно. Он заботится лишь о своих корыстных интересах, а не о единстве мусульманского мира, которое помогло бы всему Востоку стать сильным, противостоять любым угнетателям. Аманулла-хан не поддерживает Алим-хана. Мы выступаем за дружбу с Россией.

Чучин нахмурился. Те же лозунги объединения мусульман в борьбе против «неверных» провозглашали и басмачи, которые безжалостно проливали кровь мирных жителей там, в Туркестане. «Зря я с Гоппе спорил, — подумал про себя Иван. — С человеком, который увлечен идеями Энвера-паши, надо быть осторожнее».

— О чем, Иван Григорьевич, так задумался, что не замечаешь, как прибыли на стоянку? — окликнул Чучина Аванес Баратов.

Отряд двигался по тенистой, обсаженной тутовыми деревьями улице небольшого поселка, посреди которого возвышались зубчатые стены рабата.

Хозяин караван-сарая поспешил навстречу гостям. Он подошел к начальнику конвоя и начал что-то объяснять. Тот выслушал его и угрожающе поднял плеть. Хозяин бросился на колени.

«Опять какие-то сложности», — вяло подумал Иван и, стегнув коня, направился к Баратову, который что-то обсуждал с начальником конвоя.

На лице афганского офицера выразилось неподдельное изумление. Он пожал плечами и молча удалился. Хозяин караван-сарая принялся горячо благодарить Баратова.

— Что произошло? — спросил у переводчика Чучин.

— Начальник конвоя угрожал наказать хозяина пятьюдесятью ударами плети за то, что тот вовремя не позаботился о еде, достойной гостей эмира. У него сегодня нет баранины. Есть только телятина, но он уверяет, что она парная и очень хорошая.

— И что же ты сказал офицеру? — улыбнулся Чучин.

— Что мы не будем в обиде, если телятина окажется действительно хорошей.

Пока повар отряда Валерка, взяв инициативу в свои руки, вместе с афганцами занимался приготовлениями к обеду, Иван решил прогуляться по поселку. Вместе с Аркадием Баратовым они спустились к бурной и стремительной горной речушке, берег которой покрывали цветущие сады. Ветхий подвесной мостик вел на другую сторону, к залитому водой рисовому полю.

— Искупаемся? — предложил Баратов.

— Можно, — согласился Чучин и первым скинул пропахшую потом пыльную гимнастерку.

ЭНВЕР-ПАША

— Прошу! — предупредительно распахнул дверь перед Усман-беком рослый стройный секретарь в офицерской форме, перетянутой белой портупеей. — Генерал уже ждет вас.

Усман-бек ответил легким кивком и вошел в кабинет Энвера-паши.

Это была просторная светлая комната с высоким потолком.

У правой стены — два приземистых шкафа с резными дверцами, у левой — мягкий диван с золочеными ножками в форме львиных ног.

Энвер-паша сидел за массивным письменным столом напротив двери. Он поднял глаза от разложенной перед ним карты и приложил руку к феске в ответ на приветствие Усман-бека.

— Присаживайтесь, — кивнул он на стоявшее перед столом кресло. — Ну, как идут дела у нашего друга Сейид Алим-хана? Как его драгоценное здоровье?

— Эмир весь день в молитвах, — не нарушая традиционного восточного этикета, ответил Усман-бек. — Он молится, чтобы поскорее наступил день, когда его земля освободится от большевиков.

— А мне казалось, — насмешливо сказал Энвер-паша, — после того, как Алим-хан купил себе прекрасное поместье Кала-и-Фату, он целиком поглощен его благоустройством и своими наложницами. Их у него сейчас, наверное, уже больше ста.

— О, нет, — улыбнувшись, возразил Усман-бек, — всего только сорок семь.

— Да, — продолжал Энвер-паша, — у Сейид Алим-хана действительно много важных дел. Одна торговля коврами и каракулем отнимает массу сил и времени.

— У эмира сложное положение, — сказал Усман-бек. — Вы ведь знаете: для того, чтобы снарядить армию, нужны деньги, очень много денег.

— Прекратите, Усман-бек, — презрительно бросил Энвер-паша, — у кого-кого, а уж у Сейид Алим-хана их вполне достаточно. Он имеет счет не в одном лондонском банке. Просто, — уже спокойнее продолжал генерал, — у него душа торговца, а не воина. Был бы он истинным потомком Мухаммеда, не сидел бы сложа руки, а с оружием в руках боролся бы с неверными, которые отняли у него власть. Но я, я сделаю это! Я объединю мусульман! А Амануллу…

Он осекся, нажал на кнопку звонка. В дверях появился секретарь.

— Кофе! — коротко приказал генерал и снова перевел взгляд на Усман-бека. — Почему столько времени не появлялись? Я уже начал беспокоиться.

— Сейид Алим-хан в последнее время стал очень подозрительным, — нахмурился Усман-бек. — Он бы не раздумывая повесил меня, если бы только заметил, что я направляюсь к вам без его ведома.

— Вот как? Но сегодня вам все же удалось улизнуть от его соглядатаев?

— Он сам меня послал к вам, — усмехнулся Усман-бек. — А это значит — мне еще доверяют. — Он вытащил из нагрудного кармана пакет. — Я должен передать вам письмо.

— Посмотрим, что придумал Алим-хан на этот раз, какие козни нам строит. — Энвер-паша сломал печать, вскрыл конверт. Извлек небольшой, аккуратно, сложенный лист бумаги.

— Он ничего не говорил вам о содержании письма? — спросил генерал, вчитываясь в вязь арабского текста.

Усман-бек покачал головой.

Генерал вложил письмо в конверт и убрал в ящик стола.

— Сейид Алим-хан сообщает мне, что-все готово к переходу границы. Он предлагает немедленно начать операцию по освобождению Туркестана от большевиков, объединив наши силы.

Усман-бек долгим взглядом посмотрел на генерала. В его глазах на мгновение вспыхнули искры подозрительности, но тут же погасли, что свидетельствовало о выработанном годами умении тщательно скрывать свои мысли от собеседника.

— Я подумал, — осторожно сказал Усман-бек, — вы будете рисковать жизнью, будете тратить силы и энергию ради того, чтобы…

Усман-бек запнулся. В комнату вошел секретарь и поставил на стол поднос с кофе.

— Ради того чтобы снова посадить на престол такое ничтожество, как Сейид Алим-хан, — закончил за Усман-бека генерал. — Вы ведь это хотели сказать?

Усман-бек покосился на секретаря и молча кивнул.

— Разве я похож на человека, который собирается вернуть Сейид Алим-хану его Бухару? — неожиданно рассмеялся Энвер-паша, протягивая руку за чашкой. — Скажу вам прямо, Усман-бек, без обиняков и околичностей. Сейид Алим-хан никогда не вернется туда. Я бы даже пальцем не пошевелил, чтобы помочь ему в этом. Когда мы освободим Туркестан, бывший эмир нам больше не понадобится. Но сейчас его люди, его деньги очень облегчили бы мою задачу.

— Вы полагаете, он не догадывается об этом? — спросил Усман-бек, прищурившись.

— Не только догадывается — Алим-хан знает это наверняка, — спокойно произнес Энвер-паша и неторопливо отпил несколько глотков кофе. Затем встал из-за стола, прошелся по комнате.

— Но у него нет выбора, — продолжил свою мысль генерал. — Покончить с большевиками в Туркестане можно только совместными усилиями, опираясь на помощь всех, кого не устраивают новые порядки в России…

— Вы имеете в виду англичан?

— Да, и англичан тоже. Они давно разделались бы с этим выскочкой Амануллой, не будь у него за спиной твердой поддержки Ленина.

Генерал вернулся к столу, залпом допил кофе и снова зашагал по кабинету.

— В последнее время Аманулла-хан доставляет мне много хлопот. Его дружба с большевиками день ото дня крепнет, и у меня такое чувство, что не сегодня завтра он может выгнать нас из Афганистана. Одна надежда, что Аманулле-хану недолго осталось сидеть на троне.

Усман-бек не проявил признаков удивления.

— Вы хотите сказать, — спокойно взглянул он на генерала, — что восстание против Амануллы-хана уже подготовлено?

— Пока еще нет, — осекся Энвер-паша, понимая, что сказал лишнее, — но… Если и дальше события будут развиваться так, кто знает, что может случиться…

В дверь осторожно постучали, и на пороге вновь появился секретарь в парадной портупее. Он подошел к Энверу-паше и прошептал ему несколько фраз на ухо.

— Проклятье! — пробормотал генерал, изменившись в лице. Он жестом отпустил секретаря и, повернувшись к Усман-беку, сообщил: — Королевская гвардия арестовала наших людей, которые должны были сжечь русские самолеты. Я не сомневаюсь, что они будут молчать, но время уходит…

— Я думаю, вам следует благодарить за это нашего уважаемого Сейид Алим-хана, — все с тем же невозмутимым видом отреагировал гость. — Он очень обижен тем, что обещанные англичанами деньги и оружие достанутся не ему, и хотел бы пересмотреть ваше соглашение с англичанами с учетом его интересов.

— Паршивый шакал! — взорвался Энвер-паша. — Он всегда загребал жар чужими руками. Даже сейчас, когда мы начинаем священную войну против всех неверных, эта собака думает лишь о своих интересах, хочет урвать кусок пожирнее только себе…

«Убил бы его! — подумал он про себя с яростью. — Подлая, жирная гадина! Если бы не его деньги и люди, если бы! Как они связывают меня с этим подонком! И иного выбора нет!»

Генерал сжал кулаки и в бессильной злобе стукнул по столу так, что стоявшая на краю чашка из тонкого китайского фарфора подпрыгнула и со звоном упала на паркет. Энвер-паша отрешенно посмотрел на осколки, а Усман-бек мягким голосом продолжал:

— Насколько я понял, Сейид Алим-хан готов сам закончить это дело с самолетами, как только получит ваше согласие.

— Я должен подумать, — все еще не отрывая глаз от осколков, обронил Энвер-паша, и по его лицу Усман-бек понял, что приступ ярости прошел и в голове генерала зреет какой-то замысел.

Гость встал и, вежливо поклонившись, направился к выходу.


Когда Усман-бек покинул кабинет, Энвер-паша потребовал вызвать к нему Джаббара. Вскоре прибыл высокий худощавый юноша с вытянутым лицом, большими карими блестящими глазами, черной бородкой и коротко подстриженными усиками.

К генералу вернулись его обычное спокойствие и хладнокровие.

— Джаббар, — сразу приступил он к делу, — вы знаете, что англичане настаивают, чтобы мои люди помешали русскому каравану доставить самолеты в Кабул. Однако у нас есть веские основания не портить отношения с Амануллой-ханом.

Джаббар понимающе кивнул.

— Только что здесь был Усман-бек, — продолжал генерал. — Я попрошу его лично заняться караваном. Но у афганской полиции не должно возникнуть ни малейших подозрений о нашей причастности к операции. Пусть считают, что это целиком и полностью дело рук Сейид Алим-хана.

— Может быть, человека Усман-бека следует устранить сразу после операции? — осторожно спросил Джаббар. — Несчастный случай или еще что-нибудь в этом роде? А когда преступник мертв, то и судить некого.

— Не годится, Джаббар, — возразил Энвер-паша, — Аманулла-хан так этого не оставит. Еще раз повторяю — ваша задача сделать все так, чтобы следы привели к Сейид Алим-хану.

Глава четвертая

Когда Иван и Аркадий вернулись в караван-сарай, красноармейцы сидели за длинным дощатым столом, накрытым для них под навесом, и уже заканчивали обед.

Повар Валерка с гордым видом давал всем желающим добавки. Лицо его светилось довольством, и, весь его вид словно говорил: «Как ни гордитесь вы вашей восточной кухней, наша русская все же лучше».

— А где Фатьма? Разве она пошла не с вами? — удивленно спросил Чучина Гоппе.

— Нет, — пожал плечами Иван. — Мы только искупались — и сразу обратно.

— Она ушла вслед за вами. Сказала, что догонит, — отодвинув миску, встал Гоппе. — Куда же она запропастилась?

— Придется теперь искать, — раздраженно сказал Чучин, жадно принюхиваясь к запаху жареного мяса. — Ох уж эти женщины — с ними одна морока! Эй, Камал, — заметил он вышедшего во двор журналиста, — помоги нам. Куда-то Фатьма запропастилась…

Поселок был небольшой, но найти в нем Фатьму оказалось делом нелегким. Пустынные улицы. Глухие стены. Непонятно даже, с чего начинать. Но командир королевской гвардии, которого тут же привел Камал, и на этот раз вел себя так же хладнокровно, как обычно. Он быстро разослал своих людей по поселку, и уже через несколько минут с Гоппе, Чучиным и переводчиком они направились к дому, находившемуся всего в сотне метров от караван-сарая.

Офицер громко постучал кулаком в ворота, и из дома выскочил хозяин. Под грозным взглядом офицера он задрожал, пробормотал несколько невнятных фраз и исчез, а через минуту снова появился вместе с Фатьмой и еще каким-то высоким, неряшливо одетым человеком с землистого цвета лицом.

— Пошли отсюда, — хмуро сказал Гоппе, смерив Фатьму испепеляющим взглядом.

Но она уходить не собиралась.

— Там ребенок. Больной. Ему нужна помощь.

— Вот и зайдешь после обеда, — начал терять терпение Чучин, еще не расставшийся с надеждой отведать приготовленной Валеркой телятины. — Пошли, раз командир приказывает…

Фатьма отрицательно покачала головой. Почувствовав назревающую ссору, человек с землистым лицом вышел вперед и, протянув в сторону Фатьмы худую узловатую руку, что-то быстро с жаром заговорил, обращаясь к афганскому офицеру.

— Он уверяет, что она всем принесет несчастье, — переводил Аркадий. — Говорит, только злые колдуньи ходят без чадры, осмеливаются спорить с мужчинами. Болезнь у ребенка пройдет сама, а заговор останется навсегда и погубит весь поселок.

Офицер бросил человеку отрывистую фразу и занес плеть — тот зло сплюнул себе под ноги, но немедленно ретировался. Хозяин с растерянным видом посмотрел ему вслед.

— Кто это? — спросил Гоппе.

— Местный табиб, знахарь то есть, — с раздражением объяснила Фатьма. — Он чуть мальчишку не угробил.

— А что, собственно, произошло? — справился Чучин. — Как ты вообще сюда попала?

— Очень просто, — спокойно ответила Фатьма. — Вышла на улицу — вижу, около этого дома народ толпится. Подошла поближе — этот длинный кругами бегает, подпрыгивает, а на земле мальчишка лежит, аж посинел весь, бедный. Лихорадит его, тошнит. Я посмотрела: все признаки малярии. Но тут этот высокий схватил мальчишку на руки и понес в дом. Я, естественно, за ними — объясняю, что мальчишку в постель положить надо, укутать, а не на улице вокруг него прыгать. От волнения все слова, что знала, из головы вылетели. Пришлось на пальцах объясняться.

— А что табиб? — полюбопытствовал Гоппе.

— Сказал, что мальчишка должен умереть. В него, мол, вселился злой дух, но он все же пытается этого духа изгнать прижиганием и кровопусканием. Знаю я эти методы. Таким прижиганием и здорового мужика до шока довести можно. Мальчишка станет корчиться от боли, а табиб растолкует, что это злой дух из него выходить не хочет. Так и замучают ребенка до смерти.

Фатьма резко повернулась к Баратову и схватила его за руку:

— Попросите афганского офицера объяснить хозяину дома, что сын жив и здоров будет, если станет принимать лекарство. Может быть, он ему поверит!

Однако Баратов решил растолковать отцу все сам. Хозяин слушал его с явным недоверием и, видимо, лишь ждал момента, когда непрошеные гости оставят его в покое. Он достал из-за широкого пояса небольшую, сделанную из красной тыквы табакерку, вынул затычку из конского волоса, насыпал под язык щепотку растертого в порошок табака и с полным безразличием смотрел на переводчика.

Тогда вмешался до сих пор молчавший Камал.

— Как тебя зовут? — строго спросил он хозяина.

— Мухаммед Якуб, — ответил тот.

— Слушай меня, Мухаммед Якуб, — важно сказал журналист, — твой сын болен. Это наказание за твои тяжкие грехи. Но аллах милостив. Он дарует мальчику жизнь.

Камал пристально взглянул на оторопевшего хозяина и продолжал суровым тоном:

— Разве ты не знаешь, что всемогущий аллах может оказывать свои милости различными путями? Твоему ребенку он послал избавление через эту женщину. У тебя седая борода, но ты глуп, как юнец, и гонишь женщину прочь. Одумайся, пока не поздно, и проводи ее в дом. Иначе сейчас же уйдем, и тебе негде будет искать спасения.

Тирада произвела на Мухаммеда сильнейшее впечатление. Низко кланяясь, он принялся благодарить Камала за то, что тот открыл ему глаза, и во весь голос заклинал добрых людей не оставлять его в беде.

— Хорошо, — смягчился журналист, — не будем терять время на пустые разговоры. Пошли в дом.

Фатьма спокойно осмотрела ребенка, пощупала ему живот и, достав из полевой сумки хинин, заставила мальчика принять.

— Скоро ему будет лучше, — объяснила она хозяину, когда ребенок заснул. — Но я еще обязательно зайду.

На обратном пути журналист спросил Чучина:

— Ты не осуждаешь меня?

— За что? — удивился Иван.

— За то, что пришлось убеждать отца такими доводами. Сам видел: другого пути не было. Табиб наверняка покалечил бы мальчишку. Большинство из них лечат травами, — пояснил Камал. — Некоторые знают свое дело очень хорошо. Но есть и такие, которые пользуются невежеством людей — от укуса скорпиона прикладывают к ране разрезанную мышь, от расстройства желудка прижигают пупок раскаленным железом.

— А настоящих врачей у вас совсем нет? — спросил Чучин.

— Их мало даже в крупных городах, — с горечью ответил журналист. — Да и, по правде говоря, население им пока не очень-то доверяет. Но Аманулла-хан, — живо добавил он, — потребовал, чтобы мы посылали молодежь за границу изучать медицину.

В воротах караван-сарая журналист вдруг остановился и извиняющимся тоном сказал:

— А все-таки предупреди Фатьму, что ей не стоит разгуливать одной по поселку. Тем более без паранджи.


Вечером Фатьма, как и обещала, собралась навестить мальчика. Но Гоппе наотрез отказался отпускать ее вдвоем с переводчиком.

— Мало ли что может случиться еще. Мы с Иваном вас проводим.

Когда они остановились у дверей дома, Чучин в нерешительности отошел в сторону.

— Неудобно как-то без приглашения… Идите, я вас тут подожду.

Заколебался и Гоппе. Но вышедший навстречу хозяин настолько искренне и радушно стал приглашать всех в дом, что отказаться было неудобно.

Жар у мальчика спал, и его большие черные глаза с любопытством разглядывали гостей из-под лоскутного одеяла, в которое он был закутан.

Иван огляделся. Комната была небольшая, но чисто прибранная. Видимо, хозяин был небогат. Вместо ковров на войлочных кошмах лежала грубошерстная подстилка. Пестрые камышовые плетенки занавешивали стены.

Появившаяся из глубины дома хозяйка принесла большой медный поднос с зеленым чаем, кукурузными лепешками, пловом и персиками.

— Нет, нет! — энергично запротестовал Гоппе. — Мы уже поели.

Но хозяин поморщился:

— В этом рабате нет даже баранины, а у меня настоящий плов. Я специально зарезал барашка в честь исцеления сына.

— Неудобно отказываться, — сказал Баратов. — Мы его очень обидим.

Вернувшаяся вновь хозяйка принесла большой латунный таз и медный кувшин. Когда гости сполоснули руки, женщина удалилась. Хозяин сел на циновку, жестом приглашая остальных последовать его примеру. Затем первым отломил кусочек лепешки.

Сначала пили чай и слушали рассказы Мухаммеда Якуба о нелегкой жизни в деревне. Потом подошла очередь плова. Иван глазами поискал ложку и, не найдя ничего похожего, переглянулся с Гоппе и Баратовым:

— Что, будем учиться есть руками?

— Боюсь, ничего другого нам не остается, — откликнулась Фатьма, которая сидела вполоборота, поджав под себя ноги.

Иван посмотрел, как афганец ловко скатывает правой рукой шарики из риса и мяса и отправляет в рот. Он попытался сделать то же самое, но безуспешно.

— Без навыка трудно, — шепнул он на ухо Баратову и потянулся к блюду обеими руками.

Аркадий схватил его за левую руку.

— Ты что! — сказал он, показывая глазами на хозяина.

Тот сидел ни жив, ни мертв, бледный как полотно.

— Что-то не так? — растерянно взглянул на Баратова Чучин.

— Я думал, ты знаешь, что здесь нельзя есть левой рукой.

— Почему? — удивился Иван.

— Почему? Почему? — передразнил его Баратов. — Левая рука считается нечистой, и есть ею страшный грех.

На следующее утро перед отправлением каравана Фатьма снова зашла в дом Мухаммеда Якуба. Мальчик совсем пришел в себя и доверчиво улыбался.

Фатьма заставила его проглотить горький порошок и сказала хозяину:

— Завтра ему опять станет хуже, но вы не пугайтесь. Это быстро пройдет. Я оставлю лекарство. Пусть он принимает. Через неделю будет совершенно здоров.

Весть о чудесном исцелении мальчика мигом разнеслась по деревне, и крестьяне ликующими возгласами приветствовали выходивший из ворот рабата отряд.

— Что они делают? — удивленно спросил Чучин у Камала и показал на женщин, сидевших перед жаровней на обочине дороги.

— Жгут в вашу честь тюльпаны и альпийские фиалки, — невозмутимо ответил Камал.

ПРОПОВЕДЬ

— Вы меня поражаете своей наивностью, Джаббар, — Ахмед Али не спеша поднялся с камышовой циновки и, поигрывая зажатым между пальцами золотым риалом, прошелся по комнате, разминая затекшие ноги. — Как можно всерьез верить во всю эту болтовню Энвера-паши о стремлении возродить чистоту ислама и изгнать неверных с земли аллаха? Именно эта болтовня, а не его дружба с англичанами является тактическим ходом, цель которого — снова дорваться до власти. Лично меня жизнь научила верить лишь одному богу — вот этому…

Ахмед Али щелчком подбросил монету вверх и молча наблюдал, как она описала дугу под потолком и устремилась вниз. Уже у самого пола он ловким движением подхватил ее и снова зажал между большим и указательным пальцами.

— Я привык делать только то, за что мне платят, — повернулся он к молчавшему все это время Джаббару. — Уверяю — ты и сам в этом убедишься со временем, — Энвер-паша, как и Алим-хан, служат тому же богу, что и я, с той только разницей, что они общаются с ним теснее. Здесь, в Афганистане, они оба подобны скорпионам в банке — стремятся уничтожить друг друга. А англичане, как хозяева аттракциона, стравливают и вовремя разнимают их, чтобы не допустить смертельного укола.

Ахмед Али прервал затянувшийся монолог и снова сел на циновку напротив своего молчаливого собеседника. Его смуглое рябое лицо слегка раскраснелось от возбуждения.

— Пойми, Джаббар, сейчас у нас есть реальный шанс наладить дела с англичанами напрямую, без посредников, которые только и думают, как тебя обобрать. И англичане вовсе не боги. Я убедился в этом там, в Туркестане. Сомневаясь в возможностях Энвера-паши, они решили подобраться к каравану через своих людей. И кого, ты думаешь, подрядили на это? Полоумного старика, который помогал им еще, когда Сейид Алим-хан сидел в Бухаре. Мне кажется, старик так и не поверил мне, когда я передал, что Алим-хан требует оставить караван в покое. Он заявил, что не собирается помогать бывшему эмиру, и даже пригрозил заявить в чека. Что мне оставалось делать? Если уж они на таких людей рассчитывают, то на нас будут молиться… Сейчас главное — провести эту встречу как надо, а дальше будет проще…

Рябой вытащил из кармана массивные серебряные часы и откинул крышку.

— Пора, — сказал он. — Все уже в сборе. Ты уверен, что слежки не будет?

— Исключено, — подал наконец голос Джаббар. — Все продумано. Люди проверены. За мечетью находятся два мазара. Туда часто ходят паломники, так что на нас никто не обратит внимания. А самое главное, — улыбнулся он, — никто не обратит на нас внимания, даже если мы соберемся на базарной площади.

— Даже так? — недоверчиво спросил Ахмед Али.

— Вчера в город приехал Маасум Садык. Когда он читает проповедь, все забывают о своих делах и идут слушать.

Ахмед Али с достоинством расправил плечи.

— Мы проведем проповедь не хуже. Меня беспокоит другое — вдруг кому-нибудь из мулл вздумается потом болтать о нашем собрании?

— И что же он расскажет? — усмехнулся Джаббар. — Что был в старой мечети, где собрались какие-то люди и ругали эмира? А кто именно там был, он не знает. Да его за такие речи повесят на ближайшем базаре, и мальчишки забросают труп камнями.

Ахмед Али плотно замотал лицо шарфом, оставив лишь щель для глаз.

— Пошли, — поднялся он.

У входа в мечеть им дорогу преградил мрачного вида верзила в одежде дервиша. Джаббар назвал пароль, и дервиш тут же исчез.

Мечеть, старая и давно заброшенная, была внутри ярко освещена, так что Ахмед Али мог рассмотреть лица присутствовавших.

Джаббар встал посреди мечети и, показав на Ахмеда Али, торжественно заявил:

— Братья мои! Сейчас с вами будет говорить Султан Мухаммед. Десять лет назад он уехал из Кабула в Мекку, чтобы там изучать мусульманскую науку. Недавно он вернулся в Афганистан, но не узнал свою многострадальную родину. Слушайте внимательно, что скажет вам достойный и уважаемый улем.

Ахмед Али вошел в михраб — нишу, ориентированную на Мекку, и оглядел собравшихся. Взгляд его остановился на самом старом из них — высоком старике в туго подпоясанном байковом халате. Ахмед Али повернулся к нему и начал:

— Прежде всего давайте помолимся за нашу веру, за то, чтобы справедливость наконец восторжествовала и на неверных обрушилась кара аллаха. — Ахмед Али опустился на колени и зашептал молитву. Краем глаза он видел, как все присутствующие последовали его примеру. Закончив ритуал, вновь поднялся на ноги и, выдержав паузу, перешел к делу.

— Все вы знаете, зачем мы собрались. Нас заставила прийти сюда забота о судьбе нашей несчастной родины. Милосерден аллах, но, верно, слишком тяжки наши грехи, если на афганском престоле оказался теперь нечестивый эмир, а всеми делами правит Махмуд-бек Тарзи, который ест и курит днем во время рамазана.

Ахмед Али замолчал, давая возможность собравшимся уяснить смысл сказанного.

— Но, может быть, кто-нибудь из вас считает, что я говорю неправду и Амануллу-хана нельзя назвать нечестивым? — неожиданно спросил он. — Может быть, кто-нибудь осмелится возразить?

— Аманулла-хан совершил много ошибок, но он мусульманин, — раздался из глубины мечети робкий голос.

— Вы так думаете? — спросил Ахмед Али, не поворачивая головы. — И другие, кажется, с вами согласны? Нечего сказать, хорошие времена наступают. Уже и муллы отказываются бороться за веру, — произнес Ахмед Али горько. Но голос его снова наполнился звучанием металла, и он продолжил: — Скажите мне, зачем понадобилось эмиру отвергать чалму? Почему он предпочел ей шляпы, принятые у неверных? Почему он отверг исламские одежды, которые носили наши предки? Почему он хочет снять чадру с наших жен и дочерей, выставить их напоказ для посторонних взоров? Отвечу — он делает это для того, чтобы унизить тех, кому дорога наша вера.

Ахмед Али был доволен собою — муллы слушали затаив дыхание.

— Аманулла-хан посылает наших детей в школы. Даже женщин он хочет заставить учиться. Зачем? Я спрашиваю вас, зачем он это делает? Может быть, он заботится об образовании и развитии науки? Нет, говорю я вам, нет! Истинный свет знаний несут лишь слова Корана, но он забывает о нем. Если так пойдет дальше, скоро наступят времена, когда каждому голодранцу будет наплевать на слова улема.

Ахмед Али подошел ближе к стоявшему перед ним старику.

— Вы мулла и всю жизнь посвятили тому, чтобы учить людей верно понимать Коран.

Старик кивнул с важным видом.

— Вы разъясняете людям смысл жизни, — продолжал Ахмед Али, — и, когда они не знают, как им поступить, они обращаются за советом к вам.

Старик снова кивнул.

— Но ведь ни вы, ни другие почтенные люди, пришедшие сюда, не знают того, чему учат в школах, не умеют читать по-английски и не помнят имена и годы жизни бывших царей неверных и прочую бесполезную чепуху. И никому эти знания не нужны. Не о мусульманской науке заботится Аманулла-хан. Иначе не стал бы эмир казнить улемов.

По залу прокатился одобрительный рокот, и Ахмед Али повысил голос. Он страстно говорил об уничтожении лунного летосчисления, об отмене приветствия «Салям», узаконенного пророкам, о том, что Аманулла-хан против заповеди пророка об обязательном ношении усов и бороды.

— Вы хорошо знаете, — закончил оратор, — что требуется от вас. Идите к тем, кого беспокоит будущее нашей священной земли. Расскажите им правду о преступном эмире и помните — веру нужно защищать с Кораном и мечом в руках.

Когда зал опустел, Джаббар, почтительно глядя на Ахмеда Али, сказал:

— Вы были просто великолепны!

— Ты считаешь, я убедил их? — удовлетворенно спросил Ахмед Али.

— В этом нет ни малейшего сомнения, — воскликнул Джаббар.

— И они действительно поверили в то, о чем я говорил?

— Это не самое главное, — ухмыльнулся Джаббар. — Главное, они поняли, как нужно защищать свои интересы.

Он провел рукой по бороде, поправил халат и добавил:

— Согласитесь, Аманулла-хан поступил с ними жестоко. Эмир, конечно, человек умный, но здесь он явно просчитался. Раньше муллам и муэдзинам платили из государственной казны, а теперь они сами должны работать и добывать себе средства на жизнь. А к этому трудно привыкнуть. Будьте покойны, каждое ваше слово они разнесут по всему северу Афганистана.

— Ладно, — небрежно махнул рукой Ахмед Али. — Будем считать, что с этим покончено. Теперь займемся караваном…

Глава пятая

Широкая наезженная дорога кончилась, и теперь караван медленно двигался через узкое ущелье, по которому едва могли пройти верблюды. А когда уже казалось, что самое трудное позади, отряд вышел на карниз, под которым зияла казавшаяся бездонной пропасть.

Как обычно, Гоппе ехал во главе растянувшегося на полкилометра каравана, а Чучин замыкал процессию.

Три глухих удара раздались один за другим из самых недр земли. Конь испуганно рванулся, и Иван с трудом удержал его.

Метрах в десяти перед Чучиным дорога делала крутой поворот. Караван уже скрылся за изгибом. В поле зрения остался лишь один погонщик, ехавший на своей бурой приземистой лошаденке позади нагруженного двумя яхтанами верблюда.

Внезапный грохот оглушил Ивана. Сильнейший толчок едва не выбил его из седла. У жеребца подкосились ноги, и он опустился на колени. Иван с силой сжал шенкеля и обхватил жеребца за шею. Конь медленно поднялся и, трясясь всем телом, прижался к стене.

Гора гудела и дрожала. Сверху сыпались камни. Сначала небольшие, затем величиной с голову верблюда. Погонщик соскочил с лошади, Иван сделал то же самое.

Камни рушились на карниз и на боковую стену как раз в том месте, где дорога делала изгиб. Верблюд испуганно рванулся вперед, к изгибу, увлекая за собой погонщика, безрезультатно пытавшегося его удержать. На самом изгибе погонщик отступил, не удержался на ногах и, взмахнув руками, полетел в пропасть.

Чучин рванулся к обрыву, но новый град камней заставил его присесть и прижаться к стене. Камнепад кончился так же внезапно, как начался. Внизу, в ущелье, еще слышался гул падающих осколков, а сверху с легким шорохом сыпались тоненькие струйки мелкого песка. Иван некоторое время сидел не двигаясь, оглушенный внезапно обрушившейся на него тишиной, затем осторожно встал, осмотрелся.

Положение было хуже некуда. От подземных толчков скала треснула, отделившийся от нее обломок перегородил путь так, что перебраться через него даже без коня не было никакой возможности.

Он подошел к краю обрыва и заглянул вниз. Там, на расстоянии чуть больше человеческого роста, находился небольшой выступ. У самого его основания, припорошенный песком и мелкой пылью, недвижно лежал погонщик.

«Может, жив еще, — мелькнуло в мыслях. — Надо бы спуститься, помочь… Если даже и погиб, не оставлять же его здесь. Не по-людски как-то…»

Пока Иван обдумывал, как следует поступить, рука погонщика шевельнулась, с нее ссыпался в пропасть ручеек песка и мелкого щебня.

— Эй! — обрадованно крикнул Иван. — Ты жив? — И он тут же отпрянул назад, спасаясь от града мелких острых камушков, сорвавшихся сверху от звука его голоса.

Когда Чучин ползком снова подобрался к краю пропасти, погонщик уже сидел, осторожно отряхиваясь. При каждом его движении вниз срывались мелкие осколки, и он настороженно замирал, выжидая. Завидев Ивана, приложил палец к губам и попытался встать, но щебень под его ногой все сыпался и сыпался.

— Погоди, — шепнул Чучин и, мигом вернувшись к лошади, снял сбрую, связав ее в длинный ремень. Подергав, проверил, выдержит ли он вес человека, и снова подполз к обрыву.

— Держи, — аккуратно опустил он конец вниз. Погонщик, не вставая, обмотал ремень вокруг запястья и жестом показал, что можно тащить. Иван уперся ногами в каменную почву и медленно попятился. Вскоре, облокотившись на свободную руку, погонщик перевалился через край обрыва. Некоторое время он лежал, переводя дыхание, затем встал, и к нему вернулась обычная невозмутимость.

Длинным кожаным ремнем афганец привязал верблюда к своему седлу, вскочил на коня и сделал Чучину знак следовать за ним. Его уверенность несколько ободрила Ивана. Затеплилась надежда: может быть, погонщик знает другой путь.

Вскоре они добрались до начала карниза, где в сторону от дороги отходила едва заметная тропа. Иван последовал примеру погонщика и, соскочив, с седла, шагал рядом с конем, держа в руках поводья. Подъем становился все круче, при каждом движении камни сыпались из-под копыт животных. Горное солнце палила немилосердно, мокрая от пота гимнастерка противно липла к телу. Но Иван не замечал этого. В мыслях было только одно — побыстрее добраться до каравана, выяснить, кто пострадал, что с грузом.

Постепенно дорога выровнялась, теперь они двигались вдоль пологого склона, идти стало легче. Чучина волновало, что они удаляются от того места, где был караван, но афганец жестами объяснил, что другого пути нет.

Жара постепенно начала спадать, солнце коснулось заснеженной вершины горы и стало скрываться за ней. Пора было думать о ночлеге — в горах быстро темнеет.

Выйдя на обширную, окруженную кустарником и хилыми деревцами поляну, Чучин и погонщик молча переглянулись и сразу поняли друг друга. Первым делом афганец достал толстую, сплетенную из конского волоса веревку и окружил ею место ночевки. Иван узнал этот обычай еще в Туркестане. Там считалось, что конский волос надежно защищает от скорпионов, фаланг и ядовитых змей.

«Проверим на практике», — устало подумал Иван.

Вместе с погонщиком они расседлали и стреножили лошадей, освободили от груза верблюда и принялись готовить костер. Иван пошел за хворостом к кустарнику, и вдруг что-то темное блеснуло перед ним. Он внимательно всмотрелся, но ничего не мог разглядеть.

Он уже повернулся, чтобы идти дальше, когда раздалось шипение и, словно подброшенная пружиной, взлетела перед ним голова змеи. Гюрза медленно раскачивалась перед летчиком, блестя ледяными глазами и постреливая перед собой раздвоенным языком.

Иван замер. Он знал: бежать нельзя, гюрза часто нападает на человека, и прыжок ее в сторону спасающейся бегством жертвы молниеносен и неотвратим…

Выстрел раздался из-за спины Ивана. Пуля размозжила голову змеи, в последних судорогах свившейся в сильные толстые кольца. Погонщик спокойно опустил свой карабин.

Как ни в чем не бывало афганец разжег костер, достал две большие лепешки, одну из них протянул Ивану.

Ночь провели относительно спокойно. Спали по очереди: пока отдыхал один, другой дежурил у костра. Едва рассвело, они начали седлать лошадей. В это время до слуха Ивана донесся громкий лай собак.

Он обрадовался: значит, поблизости люди.

Лай приближался. Иван взглянул на афганца. Тот был не на шутку встревожен.

ПОРТРЕТ КОРОЛЕВЫ

— У вас очень утомленный вид. Устали? — участливо поинтересовался Джаббар.

— Для меня провести двое суток в седле — это удовольствие, — вяло поморщился Ахмед Али. — Главное чтобы был результат. Разве легче ремесленнику, который трудится целый день, не разгибая спины, и получает за это жалкие гроши? Мы по крайней мере знаем, за что работаем. Постой-ка, — прислушался он и, мягко, по-кошачьи, подойдя к двери, осторожно выглянул из комнаты. — Показалось, — вздохнул с облегчением, возвращаясь назад.

Ахмед Али тяжело опустился рядом с Джаббаром на циновку, снял свою белую чалму, медленно размотал и сложил на коленях.

— Я заварю чай, — предложил Джаббар, но Ахмед Али жестом остановил его.

— Вы уверены, что человек Усман-бека сумеет все сделать сам? — спросил Джаббар.

— В горах с этим справится даже ребенок, — отозвался Ахмед Али тихим ровным голосом. — Насчет самолетов у меня сомнений нет — с ними будет покончено, если это уже не произошло. Меня волнует другое — англичане настаивают, чтобы народ получал все новые доказательства порочности эмира и его окружения.

— Конечно, — согласился Джаббар, — доказательства не помешают, но откуда их взять?

Ахмед Али пошарил рукой в белой ленте чалмы, достал небольшой пакет и протянул его юноше.

Джаббар взял пакет и вытряхнул его содержимое на циновку рядом с собой. Это были фотографии. Он осторожно поднял одну из них и долго изучал.

— Просто потрясающе! Какая женщина! — наконец подобрал он нужные слова и даже причмокнул.

А через минуту, приняв театральную позу и воздев руки к небу, Джаббар причитал:

— Вот она, королева-распутница! Смотрите, королева Сурайя без паранджи, с открытым лицом. А что за одежда на ней? Какой пример для наших девушек? Руки голые, а взгляд, какой вызывающий взгляд!

Джаббар схватил следующую фотографию, на которой девушка-афганка сидела на коленях у европейского юноши, обхватив руками его шею.

— Понимаю, — вскричал Джаббар, сопровождая свои слова выразительным жестом, — вот так проводят время наши девушки, которых посылают учиться в Европу!

Лицо Джаббара искривилось в усмешке, когда он взглянул на фотографию, где афганская девушка в легком платье с большим декольте целовалась с пожилым европейцем.

— Замечательно, просто замечательно! — нервно потирая руки, повторял он. — Это именно то, что нам нужно. А вот и сам досточтимый эмир Аманулла-хан. Ну и вид у него!

Аманулла-хан сидел, опустив голову, перед столом, на котором стояли бутылка виски и стакан.

— Постойте, — вдруг насторожился Джаббар, всматриваясь в снимок, — но это же сфотографированный рисунок. Ну да ладно, рисунок тоже пригодится.

Он аккуратно сложил фотографии, убрал их в конверт и, взглянув на Ахмеда Али, удовлетворенно произнес:

— Хорошая работа. Производит большое впечатление. Знаете, эти фотографии убедили меня в том, в чем не мог убедить Аманулла-хан.

— В чем же? — спросил Ахмед Али.

— В том, что нам нужна техника. — Он помедлил и затем поинтересовался: — Сколько таких фотографий могут дать англичане?

— Ровно столько, сколько понадобится, — недовольным тоном отозвался Ахмед Али.

— Мы распространим их повсюду от Герата до Ханабада! — сжимая кулаки, воскликнул Джаббар.

— Не торопитесь, — охладил его пыл Ахмед Али, убирая пакет. — Меня беспокоит, как вы собираетесь их распространять.

— У нас давно налаженные каналы, — не понимая цели вопроса, ответил Джаббар.

— Нужно уметь видеть дальше сегодняшнего дня. Как только карточки пойдут по рукам, об этом станет известно в Кабуле, и ищейки Амануллы не успокоятся до тех пор, пока не выйдут на наш след. По крайней мере муллы, на которых вы рассчитываете, вскоре окажутся за решеткой. Да и до вас они рано или поздно доберутся, — сохраняя полную невозмутимость, сказал Ахмед Али. — К тому же Аманулле станет ясно: фотографии сделаны не здесь, а за границей. Все англичане окажутся под подозрением, и власти быстро выяснят, кто с ними поддерживает контакт. А это в мои планы не входит.

— Может быть, стоит подсунуть несколько фотографий в лавку к купцу-индусу? — предложил Джаббар, не желая расставаться с заманчивой идеей. — Есть здесь один ворчливый старик. Он вечно всем недоволен. Будет выглядеть очень правдоподобно.

— Его арестуют, а фотографии будут продолжать появляться. Нет, — сказал Ахмед Али. — Не годится.

— Что же делать? Если мы откажемся, англичане не поймут нас…

— Мне пришла в голову интересная мысль, — задумчиво протянул Ахмед Али. — Русский караван проделал долгий путь — от Мазари-Шарифа через Бамиан и Чарикар. Пусть карточки появятся сначала в рабатах, где останавливались русские. Через рабаты проходит много народа, На людей Энвера-паши никто там не обратит внимания. Ясно, на кого падет подозрение.

— Гениально! — согласился Джаббар и восхищенно посмотрел на сообщника.

Глава шестая

Три огромных косматых пса с визгом налетели на Чучина и его спутника. Афганец схватил карабин, но не стрелял, а отбивался прикладом. Иван сунул в пасть бросившейся на него собаки дымящуюся головню, и та с воем отскочила. Третий пес кинулся к верблюду, но получил такой удар копытом в грудь, что перекувырнулся в воздухе и отлетел на несколько метров.

Иван стоял рядом с погонщиком перед тлеющим костром и ждал новой атаки. Ему было совершенно ясно, что долго сдерживать натиск разъяренных собак они не смогут.

Пронзительный свист раздался над поляной, и псы стихли. Несколько вооруженных всадников появились одновременно с разных сторон. Вид у них был необычный. Вокруг головы немного наискось намотаны длинные синие шарфы из грубого полотна. Одеты они были в белые рубашки и широкие синие шаровары.

Погонщик подошел к одному из всадников и начал ему что-то объяснять. Тот грубо оборвал его, погрозил плетью и вытянул руку в сторону Чучина. Погонщик отступил на шаг и снова начал говорить, показывая то на Ивана, то на яхтаны, нагруженные на верблюда. Всадник слушал его с нескрываемым недоверием.

Затем соскочил с коня, подошел к Ивану, оглядел его с головы до ног, обошел кругом и направился к своим спутникам. Посовещавшись, они подозвали погонщика.

Вдали уже давно слышался какой-то глухой гул. Теперь в нем можно было различить человеческие голоса, ржание лошадей и блеяние овец. Вскоре на поляну вышла большая отара, а за ней пешком и на лошадях следовали вооруженные мужчины и женщины с открытыми лицами, без чадры.

«Кочевое племя, — догадался Чучин. — Но что они хотят от нас?»

Юноша лет двадцати удивленно уставился на Ивана и что-то спросил по-афгански. В ответ Чучин лишь улыбнулся и развел руками. Юноша обвел глазами поляну, как будто разыскивая-кого-то, увидел спутника Чучина и направился к нему.

В этот момент летчик заметил еще одного всадника, быстро приближавшегося к поляне. Он остановился у чинары, под которой совещались вожди кочевников, и не спеша слез с коня. Он стоял спиной к Ивану, но до летчика доносился его голос. Человек говорил громко и неторопливо, старательно выговаривая каждое слово, как будто разъясняя урок непонятливым школьникам. Его речь произвела неожиданное действие. Вокруг Чучина собралась толпа. При этом непонятная Ивану подозрительность сменилась столь же непонятными ему восторгами. Женщины принесли кувшины с кумысом. Чучина угощали со всех сторон. На него смотрели с восхищением.

«Интересно было бы узнать, за кого они меня принимают теперь, — подумал Иван. — Вот уж воистину говорят — без языка как без рук».

Между тем толпа расступилась, пропуская прибывшего незнакомца. Иван не поверил своим глазам. Перед ним был Мухтар. Капитан широко улыбнулся, привлек Чучина к себе и, крепко обняв, похлопал по спине ладонью.

— Видишь, опять я подоспел вовремя, — рассмеялся он, отводя Ивана в сторону. — Хазарейцы приняли тебя за англичанина. Форма твоя им показалась странной. Пришлось объяснить, что ты русский и везешь важный груз для эмира. Они относятся к Аманулле с большим уважением. Раньше хазарейцы были рабами, но сейчас эмир уничтожил рабство и уравнял в правах все народы.

— Откуда ты все это знаешь? — подозрительно отстранился от Мухтара Чучин. — И вообще, — с коротким прищуром глянул он на странный наряд речника, — как здесь оказался?

— Ну, это долгая история, — уклончиво отмахнулся Мухтар. — К тому же к тебе никакого отношения не имеет. Суть не в этом, — он снова рассмеялся. — Боюсь, придется еще раз благодарить меня за то, что спас тебе жизнь. Тебе, а может быть, и всему каравану.

Иван растерянно смотрел на бывшего капитана, улавливая в его взгляде, во всем облике и манере говорить новые, незнакомые черты — какую-то твердость и собранность, решительность и еще, пожалуй, тщательно скрываемое внутреннее напряжение.

— Может, объяснимся? — спросил Чучин.

— Обязательно! — разрубил воздух ладонью собеседник. — Я — человек Усман-бека. Ты не поймешь… Есть такой — слуга двух господ: Энвера-паши и Алим-хана. Ох, Иван, трудно да и не нужно объяснять тебе всю кухню; когда-нибудь ты узнаешь о ней все… Так вот. О себе. Я всегда думал, что вы, русские, несете нам зло. И всегда служил тем, кто в этом меня убеждал. Но увидел и другое. Увидел не только тебя — тогда, на барже; увидел все, что творится в нашем стане… Затем — моя сестра. Усман-бек взял ее своей третьей женой, взял насильно, и изувечил за непослушание, перебив ей хребет, как собаке… И когда я пришел к нему, вышвырнул и меня — тоже как пса… Я сделал выбор… У меня сейчас слишком мало времени, чтобы даже объяснить тебе все, что произошло там, на реке, когда мне пришлось лгать тебе и своим, бывшим своим, когда я утверждался в своем выборе. Но сейчас я здесь. Здесь, потому что хочу сказать, хочу убедить тебя: поверь мне! Я покажу тебе дорогу — чистую, без засад, вот карта. И вернусь к своим… — он усмехнулся, повторил раздумчиво: — К своим… Они ожидают тебя; агентура на постоялом дворе сообщила, что ты прячешь какой-то сверток… Пакет, вероятно. Храни его, Иван… Может, встретимся… — Он говорил отрывисто, и по всему было видно, торопился. — А не веришь мне, — он взялся за рукоять пистолета, проглядывавшую в просвете кобуры, — на… стреляй.

— Говори, — спокойно сказал Иван.

— Так… Усман-бек получал от Энвера-паши приказ уничтожить самолеты. Но отряд, направленный сюда, в горы, погиб. — Мухтар не удержался от иронической улыбки, добавив: — Случайно… в результате вчерашнего землетрясения… Так что дня три-четыре, думаю, можете чувствовать себя в безопасности. Если, конечно, в караване нет предателя…

Он посмотрел на Ивана, как будто хотел сказать что-то еще, но вместо этого протянул руку и крепко сжал летчику плечо:

— Удачи вам. Кто знает, свидимся ли еще…

Мухтар резко повернулся и быстрым шагом направился к краю поляны, где стояла его лошадь. Вскочив в седло, бросил несколько отрывистых фраз кочевникам и, не оборачиваясь, поскакал прочь.

АНГЛИЙСКАЯ ДИПЛОМАТИЯ

Махмуд-бек Тарзи выглядел встревоженным и уставшим. На красивом лице Амануллы-хана не было заметно Никаких следов волнений.

— Вы знаете о предложениях Доббса? — спросил эмир.

— Подробности не знаю, — ответил министр, — но мне нетрудно представить, чего добивается эта хитрая лиса.

— Он обещает нам много денег и много оружия.

— Что же взамен?

— Англичане хотят, чтобы мы порвали наш договор с Россией.

— Этот договор не дает им покоя, — усмехнулся Тарзи.

— Верно, — кивнул эмир.

— Они хотят лишить нас связей с единственной страной, которая сразу признала Афганистан и предложила поддержку, — продолжал министр. — А как только мы останемся одни, Британия снова попытается нас поработить.

— Вы не очень-то любите англичан, — улыбнулся Аманулла-хан, — а ведь это ваша идея — посылать молодежь учиться в Европу.

— Я и сейчас считаю, что мы можем многое позаимствовать у тех же англичан, но только не их лицемерие.

— У них первоклассная техника, — заметил эмир.

— Но они никогда не дадут ее нам, — возразил Тарзи. — Может быть, они помогли Индии или Бирме? Всюду, куда вторглись британцы, люди стали жить еще хуже. Что мы для них? Дешевая рабочая сила. И все. Когда азиатские народы получат доступ к знаниям, когда у них появятся собственные специалисты, они сбросят с себя английское ярмо.

Тарзи замолчал, угрюмо глядя перед собой.

— Доббс утверждает, что он наш сторонник, — сказал Аманулла-хан, — и что скоро Англия изменит свое отношение к нам.

— Конечно, изменит! — воскликнул Тарзи. — Только не по своей воле. Сама жизнь заставит их смотреть на вещи реально, считаться не только со своими интересами. И такие люди, как Доббс, помогают этому процессу. Но пока… Я слишком хорошо знаю и Доббса, и английскую дипломатию, чтобы не доверять ни ему, ни ей. Море улыбок, океан показной доброжелательности. Только пускаться в плавание по этому океану опасно. Того и гляди наткнешься на подводный риф лжи и коварства. Не верю я в английское бескорыстие. Когда кто-нибудь отказывается принять британские благодеяния, Лондон переходит от щедрот к угрозам.

— Пока еще до угроз не дошло, — спокойно произнес Аманулла-хан, — на нас они и не подействуют. Мы будем тверды.

— Увы, мир меняется быстрее британских традиций и британской политики, — развел руками Тарзи. — Разделяй и властвуй. Так было и будет еще многие годы. Неужели это и есть вершина европейской дипломатической мудрости?

— Однако, — перебил его эмир, — мы не можем позволить себе окончательно испортить отношения с Британией.

— До этого не дойдет, — покачал головой министр. — Англичане — люди осторожные и практичные. Они всегда оставляют возможность отойти на старые позиции. — Тарзи помедлил. — Я ведь уверен, что они предложили оружие не только нам.

— Что вы имеете в виду?

— Во-первых, англичане давно ведут переговоры с Энвером-пашой и Алим-ханом. Они хотят их использовать как инструмент в борьбе с Советской Россией. Но это пока…

— Пока? — удивился эмир. — Что же будет потом?

— Потом, — сказал Тарзи, — они убедятся, что их попытки свергнуть Советскую власть в Туркестане обречены на провал. И тогда Энвер-паша и Алим-хан останутся не у дел, потеряют последние остатки своей самостоятельности, станут бессловесными марионетками в руках Лондона и будут делать все, что им прикажут.

— Вы считаете, Лондон направит их против нас? — уловил его мысль Аманулла. — Я убежден, что Англия на это не решится.

— Сегодня, — спокойно произнес министр, — я получил достоверные известия: англичане ввезли в Афганистан оружие.

— Для кого? — воскликнул эмир.

— Для шинварийских племен.

Аманулла-хан вскочил и зашагал по комнате.

— У Британии оружия много, — продолжал Тарзи. — Они дадут его и нам, и Энверу-паше, и Алим-хану. Всем дадут. Условие одно — воюйте друг с другом. Да так, чтобы крови побольше пролилось. А они придут позже как миротворцы, чтобы обуздать кровожадных варваров и навести свой порядок.

— Англичане дорого заплатят за свои интриги, — сжал кулак Аманулла-хан.

— Я уверен, — сказал Тарзи, — недалеко время, когда Британии придется оставить Азию в покое. Они и сами это понимают. Поэтому и цепляются за любую возможность хоть немного продлить свое господство. Однако, — продолжал министр, — похоже, что Доббс не очень верил в то, что ему удастся вас убедить.

Аманулла-хан вопросительно взглянул на него.

— Были сделаны попытки уничтожить русский караван с самолетами, — продолжал министр. — Теперь я уверен, что это дело рук англичан и тех, кто им служит в нашей стране.

— Надеюсь, — сказал Аманулла-хан, — самолеты не пострадали?

— Охране удалось предотвратить поджог.

— Кого-нибудь задержали?

— Конечно, — кивнул министр, — но ведь задержанные мелкие пешки. От них немного добьешься. И все-таки мы доберемся до организаторов.

— Хорошо, — сказал Аманулла-хан, — прикажите усилить охрану каравана. А что касается Британии, то, мне кажется, новые отношения с ней у нас установятся значительно раньше, чем полагает мистер Доббс.

Глава седьмая

Пора было отправляться в путь. Несколько кочевников выехали вместе с Иваном — то ли для того, чтобы охранять от нападений, то ли для того, чтобы показать дорогу.

Верблюд и лошади, хорошо отдохнувшие за ночь, двигались легко и быстро. Дорога оказалась не такой изнурительной, как накануне, и ехать пришлось недолго. Вскоре перед путниками выросли зубчатые стены рабата.

У Ивана сердце захолонуло от волнения, когда он въезжал в ворота. Какие новости ждут его здесь?

Отряд был на дворе рабата. Гоппе, Аркадий Баратов и Камал бежали навстречу.

— Все в порядке? — первым делом спросил Чучин, освобождаясь из объятий Гоппе. — Все целы?

Гоппе помрачнел.

— Нет Сергея Кузнецова, офицера охраны, двух погонщиков с верблюдами и Логинова.

— Думаешь, погибли?

— Неизвестно, — ответил Гоппе. — Может быть, сорвались в пропасть во время землетрясения.

— Так есть надежда?

— Если честно… — отвернулся Гоппе, — то слабая…

— Эх! — рубанул Иван воздух. — Какой груз несли пропавшие верблюды?

Гоппе расстроенно посмотрел на Ивана.

— Приборы для «ньюпора». Если они погибли, мы останемся с одним действующим самолетом. Пока…

— А у меня тоже новости, — доложил Чучин. — Да еще какие… — И рассказал о Мухтаре, о неожиданной встрече с ним в горах.

Кочевники, провожавшие Чучина до караван-сарая, вскочили на лошадей, сделали круг по двору рабата и галопом ускакали прочь. Но едва ворота закрылись за кочевниками, в них снова громко и требовательно постучали.

— Это же наши, — забыв обычную сдержанность, крикнул Ивану Камал, первым разглядевший прибывших.

Во двор караван-сарая медленно входил нагруженный сверх всякой меры верблюд. Вид у животного был жалкий и измученный, морда покрыта пеной. За верблюдом следовали запыленные всадники: Сергей Кузнецов и двое афганцев.

«А где же Валерка?» — защемило в груди у Ивана. Он повернулся к Гоппе, но того уже не было рядом. Уронив фуражку, Гоппе поочередно целовал то Кузнецова, то афганцев, восхищенно повторяя:

— Ну, герои! Ну, молодцы! А мы-то, признаться, уже всякую надежду потеряли…

Иван рассеянно наблюдал эту сцену, чувствуя, как страшная усталость и непонятная тоска вдруг навалились на него разом, сотрясая тело внутренней дрожью, и ему безудержно захотелось лишь одного — лечь, забыться в глубоком сне, который, как когда-то в детстве, вернет силы, снимет все тревоги и сомнения перед днем грядущим.

— А где Валерка? — тронул он за плечо Кузнецова, когда тому наконец удалось вырваться из объятий Гоппе.

— Погиб… — помрачнел Кузнецов. — На глазах… В пропасть… Груз пытался спасти… Перекинул узду за валун, поскользнулся, и тут… — Он замолчал, виновато опустив голову.


Переход через Гиндукуш был нелегким. Несколько раз путь отряду преграждали оползни и обвалы, шли ливневые дожди. Но ненастные дни сменились солнечными, и тогда хотелось забыть обо всех невзгодах.

Отличная погода выдалась, когда караван спускался в долину Бамиана. По ярко-голубому небу проплывали, как снег на вершинах окрестных гор, белые облака. Тишину нарушало лишь журчание маленьких речушек, петлявших среди известковых скал. На темно-красном утесе покоились руины крепости, воспетой еще Фирдоуси.

Перед сном Иван вышел на свежий воздух. Серебряный свет повисшего над Гиндукушем месяца прозрачным покрывалом укрыл усеявшие долину развалины башен, гробниц, мечетей. Меняя очертания в капризной игре светотеней, они казались фантастическими и таинственными.

Наутро русских гостей повели осматривать знаменитые бамианские пещеры. Местные жители уверяли, что пещер здесь, в почти отвесных голых скалах, более десяти тысяч. Когда-то эта долина считалась священной. В украшенных искусной резьбой гротах находились статуи Будды. Индийские мастера высекли в известковом холме две глубокие ниши, а в них колоссальных размеров статуи — мужскую, высотой в пятьдесят три метра, и тридцатисемиметровую — женскую. Стены ниш были украшены изображениями древних правителей и множеством загадочных символов. Полуразрушенная винтовая лестница внутри большой статуи Будды вела к голове, откуда открывался вид на долину.

— Ну и могущественный же царь был, наверное, этот Будда, если ему такие памятники сооружали, — не выдержал один из красноармейцев. Баратов, смущенно покашляв, все же перевел его слова проводнику.

— О, нет, — вежливо возразил одетый в овечью шкуру проводник, — вы ошибаетесь. Будда отказался от всего, что имел. Мы — афганцы — мусульмане, мы молимся создателю мира, а буддисты — тому, кто ушел от мира. Наш народ не принял эту веру.

— Создатели мира не те, кому храмы и дворцы возводят, а те, кто эти дворцы своими руками строит, — строго заметил Чучин, едва дождавшись, пока договорит проводник и закончит переводить Аркадий. — И вон те крестьяне, что на поле целыми днями трудятся.

— Если они создатели мира, — с достоинством ответил проводник, все время вежливо кивавший, пока ему переводили слова Чучина, — то, значит, сами виновны в его несовершенстве.

— Виновны, — подтвердил Иван, — в том, что позволили себя эксплуатировать. Вот когда они освободятся от предрассудков, а их жены откроют свои лица, тогда и мир переменится.

— Может быть, так и будет, — вежливо согласился проводник. — Но сколько еще лет пройдет до той поры? Когда-то у нас были великие ученые и поэты, а сейчас-сейчас почти никто ни читать, ни писать не умеет. Слава аллаху, эмир Аманулла-хан человек просвещенный, он хочет дать народу образование…

Когда они спустились в долину, Гоппе мечтательно взглянул на остатки гигантской стены, некогда окружавшей замок Зогак, и сказал Чучину:

— Хорошо здесь, красиво!

— Красиво, — рассеянно подтвердил Чучин и неожиданно произнес: — Я хотел с тобой поговорить о Кузнецове.

— Ну? — настороженно отозвался Гоппе.

— Не нравится мне Сергей, — коротко сказал Чучин.

— Почему? — пытливо взглянул ему в глаза Гоппе.

Чучин задумался.

— Я к нему стал приглядываться еще в Мазари-Шарифе. Странно он себя вел. Куда я ни пойду, он всюду за мной увязывался. И Валерка… покоя мне его гибель не дает…

Гоппе только отмахнулся.

— Тоже мне, сыщик нашелся. Да ты вроде Фатьмы.

Иван молчал, но на его скулах вздулись и заходили желваки.

— Интересно, — продолжал Гоппе, — кто тебе этой чепухой голову забил?

— Если бы речь шла о моей жизни, я бы не завел этого разговора, — отрезал Иван, уже сам жалея, что начал его, — но сейчас речь идет о самолетах и чужих жизнях, а это другое дело. Неужели тебя не насторожили слова Мухтара о том, что в отряде может оказаться предатель?!

ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ АХМЕДА АЛИ

— Мерзавцы, льют помои прямо на голову! — завопил невысокий согбенный человек, обернулся и угрожающе поднял палку.

Но поскольку женщина, выплеснувшая с балкона ведро с грязной водой, уже скрылась, а на не очень чистую одежду путника попали лишь отдельные брызги, он только громко выругался и пошел дальше той же тяжелой походкой, выдававшей в нем человека немолодого и изрядно уставшего.

Путник остановился у серого покосившегося дома, ничем не отличавшегося от окрестных домов, и постучал кулаком в ворота.

— Что нужно? — донесся со двора хриплый гортанный голос.

Путник ничего не ответил, только забарабанил еще громче.

Наконец ворота слегка приоткрылись, и в образовавшейся щели показалось землистое лицо прислужника.

— Что нужно? — неприязненно повторил свой вопрос прислужник, свысока окинув, взглядом невзрачную фигуру непрошеного посетителя.

— Хозяин дома? — глухо спросил путник и сделал шаг вперед.

— Нет хозяина, в отъезде, — отрезал тот и хотел закрыть ворота, но путник опередил его, с неожиданным проворством отодвинул прислужника в сторону и протиснулся во двор.

— Закрой ворота, — приказал он.

Прислужник хотел было вышвырнуть на улицу непрошеного посетителя, но, едва шевельнувшись, увидел прямо перед собой дуло карабина. Путник быстро сбросил с головы капюшон.

— Ахмед Али! Хозяин! — ошарашенно завопил прислужник.

— Что же ты до сих пор не научился узнавать меня? — усмехнулся Ахмед Али.

— Да как же узнаешь, если у вас не только голос, но и рост меняется, — радостно затараторил прислужник. — Просто чудеса какие-то, да и только.

— Ладно, хватит болтать, — сурово прервал его Ахмед Али, — скажи лучше, все ли в порядке. Никаких происшествий не было в мое отсутствие?

— Что вы, хозяин! — воскликнул слуга. — Все в полном порядке.

— И гостей не было?

— Нет, никто вас не спрашивал.

— А как Шафика-ханум?

— Госпожа у себя. У нее тоже все благополучно.

— Хорошо, принеси мне в комнату воды, — сказал Ахмед Али и пошел к себе.

Он переоделся, умылся, взглянул в зеркало и, довольный, отправился на женскую половину дома. Шафика, едва заслышав звук шагов, бросилась навстречу мужу.

— Ах, Дональд, как я ждала тебя, — воскликнула она с чувством.

Ахмед Али смерил ее взглядом, от которого она вздрогнула, как от пощечины, съежилась и виновато посмотрела на мужа.

— Сколько раз тебе повторять, чтобы ты не называла меня Дональдом, — раздраженно сказал Ахмед Али.

— Но ведь нас никто не слышит, — тихо оправдывалась Шафика.

Хозяин дома смягчился, сел рядом с женой и привлек к себе. Отведя рукой прядь ее мягких каштановых волос, он стал целовать опущенные веки Шафики.

— Если ты всегда будешь такой грустной, как сегодня, я разлюблю тебя и возьму себе еще одну жену, — неуклюже пошутил он.

— Я ее отравлю, — прошептала Шафика, — и тебя тоже.

Она прильнула к мужу всем телом и подняла на него глаза.

— Мне здесь так тяжело. Хуже, чем в тюрьме. Если бы ты только знал, Ахмед, как мне надоело в Кабуле. Мне надоел этот мрачный город, надоела эта дурацкая паранджа. Мне все здесь противно.

Пальцы Шафики судорожно сжали руку мужа.

Ахмед Али снова поцеловал Шафику и смахнул с ее щеки слезу.

— Дорогая, — сказал он, — потерпи еще немного. Скоро твои мучения кончатся и я отвезу тебя в Европу.

— Нет, — грустно вымолвила Шафика, — я уже не верю, что когда-нибудь наступит это счастливое время. Я умру, так и не увидев ни Лондона, ни Парижа.

— Ты же знаешь, — вздохнул Ахмед Али, — что я не принадлежу себе.

— Ахмед, дорогой мой, брось все, — говорила Шафика, устремив на мужа полный глубокого отчаяния взгляд, — пусть сами разбираются в своих делах. Уедем отсюда куда угодно. Только поскорее.

— Неужели ты не понимаешь, — ответил Ахмед Али, — что и мне не терпится уехать? Но что мы будем делать в Европе?

— Для такого человека, как ты, занятие найдется всюду, — убежденно сказала Шафика.

Ахмед Али покачал головой.

— Здесь я нужен англичанам. Им без меня не обойтись; никто не может сделать того, что удается мне. А в Европе? — Ахмед Али грустно посмотрел на Шафику. — Кто я? Сын английского купца и простой афганки. Последний английский клерк, ни к чему не способный, кроме тупого сидения в конторе, будет относиться ко мне с пренебрежением.

— Тогда оставь англичан, — решительным тоном произнесла Шафика, — и иди к немцам. Они давно предлагали тебе начать работать на них.

— Немцам, — усмехнулся Ахмед Али, — я тоже нужен только здесь, а не в Европе.

Шафика подошла к стоявшей в углу комнаты синей, разрисованной драконами китайской вазе, вынула из нее одну из роз и поднесла к губам.

— Я боюсь, — тихо сказала она, — боюсь всего. Боюсь стука в ворота. Боюсь выходить на улицу и дома оставаться тоже боюсь.

Несколько лепестков упали на ковер. Минуту длилось напряженное молчание. Ахмед Али смотрел на жену серьезно и сосредоточенно. Затем спросил:

— Послушай, Шафика, ты можешь вспомнить, когда я тебя обманывал?

— Никогда, дорогой, — ответила она.

— И ты хорошо знаешь, я не из тех, кто привык подчиняться судьбе, — продолжал Ахмед Али. — И пешкой в чьих-либо руках я никогда не буду.

Шафика кивнула..

— Ну, тогда поверь мне и на этот раз. Я должен довести дело до конца. Мне надо будет принять одного важного, — тут Ахмед Али саркастически улыбнулся, — гостя, и мы сможем отправиться в Европу. А теперь давай не будем говорить об этом. Расскажи лучше о своих делах. Я надеюсь, ты не теряла времени даром. Ходила к Фариде-ханум?

— Да, — подтвердила Шафика, — и мы провели с ней чудесный вечер.

— Она все так же мила и глупа?

— И так же болтлива, — рассмеялась Шафика. — Она, конечно, не общается с женами важных сановников, зато дружит с женами мелких служащих и сама чрезвычайно наблюдательна. У нее просто талант — знает множество придворных сплетен, запоминает, во что был одет Аманулла-хан, когда он прибыл во дворец и когда его покинул. И кто сопровождал эмира, тоже помнит. А уж о королеве Сурайе и ее привычках может рассказывать часами.

— Узнай, что она слышала об организации летной школы, выясни все детали, — сухо, по-деловому сказал Ахмед Али и устало откинулся на мягкие подушки. — Бог мой, как трудно изо дня в день иметь дело с полными идиотами.

— Не волнуйся, все будет в порядке. Теперь мы с тобой снова вместе, — прошептала Шафика, и лицо ее осветила ангельская улыбка.

Часть четвертая КАБУЛ

Глава первая

Восемьдесят пять дней — почти три месяца — добирался караван до столицы Афганистана. И всякий раз, ложась спать, никто из участников экспедиции не знал, что готовит следующее утро.

Когда наконец показались вершины пяти высоких холмов, господствующих над всеми дорогами, ведущими в Кабул, каждый приветствовал их облегченным вздохом.

Отряд разместили за городом в летней резиденции эмира — двухэтажном европейского типа здании, окруженном роскошным садом. Неподалеку, за оградой сада, находилось обширное ровное поле, которое было решено использовать как летное. На нем спешно сооружались два ангара.

Вечером Иван вышел из своей комнаты и спустился в просторный светлый холл. На журнальном столике он заметил подшивку газет, сел в кресло и начал листать ее. Газеты были из Индии, на английском языке.

— Ну, что пишет зарубежная пресса? — спросил подошедший Гоппе.

Иван отложил газеты:

— Все одно и то же — пророчат нам скорую гибель, смакуют количество жертв в Поволжье. Пишут, это, мол, бич божий, карающий вероотступников. Об Афганистане — ни слова, будто и нет такой страны.

— Ничего, завтра утром поедем в наше посольство, — сказал Гоппе. — У них там есть советские газеты.

— Даже не верится в это, — улыбнулся Чучин. — Подумать только, почти три месяца ни одной весточки с родины!

Однако в советском посольстве летчиков ждало разочарование. Оказалось, свежих газет нет, из-за трудностей доставки газеты приходили сюда лишь спустя семь недель.

— Но мы в курсе всех новостей, — поспешил успокоить их молодой сотрудник посольства — тот самый, которому Чучин на днях вручил привезенный из Термеза пакет. — Хотите сюрприз? Тогда пошли — как раз время.

Он взглянул на часы и распахнул дверь в соседнюю комнату, жестом приглашая летчиков следовать за ним. В комнате уже сидело несколько человек. Все они с нетерпением поглядывали на стоявший у окна радиоприемник с круглым черным репродуктором.

У Ивана замерло сердце, как при виде чуда.

Сотрудник посольства покрутил ручку, и вскоре через хрипы и многоязычный гул отчетливо прорезался женский голос:

— Говорит Москва. Передаем последние известия.


Научить курсантов летному делу оказалось непросто. Они не имели ни малейшего понятия о самых простых вещах. Первые занятия просто обескуражили Ивана. Пришлось запастись терпением и начинать обучение действительно с азов, объяснять курсантам элементарные основы физики и школьной математики, так что и переводчикам братьям Баратовым пришлось изрядно попотеть. Не скоро удалось приступить к разъяснению принципов, на которых основаны полеты аэропланов.

— Зачем нам все это знать? — спросил как-то после занятий Хусейн, самый молодой и нетерпеливый из курсантов. — Мы теряем столько времени совершенно напрасно!

— Но без этого вам никогда не стать хорошими летчиками, — ответил ему Чучин.

— А мне кажется, — с той же напористостью продолжал Хусейн, — всю эту школьную премудрость все равно никто не в силах запомнить. Может быть, механику все это и нужно, но я-то хочу стать летчиком.

— Летчик должен знать каждый прибор, установленный на самолете, каждую деталь, — возразил ему Чучин. — Вы должны уметь по шуму двигателя определять, исправен мотор или нет. Настоящий пилот, — внушал Иван курсантам, — обязан владеть машиной не хуже, чем хороший танцор владеет своим телом.

Курсанты интересовались не только авиацией. Они хотели больше узнать и о Советской России. После занятий Иван часами рассказывал им о жизни в его родных северных краях, о Петербурге, о гражданской войне, о зверствах басмачей, многие из которых еще укрывались на территории Афганистана.

— Скоро с басмачами будет покончено, — горячо уверяли Чучина курсанты. — Они теперь в открытую действовать не могут, а скрываться им становится все сложнее.

Несколько раз в школу приходил Камал. Он присутствовал на занятиях, внимательно слушал все, о чем говорил Иван, и делал записи в своем блокноте.

— Может быть, ты тоже решил стать летчиком? — как-то спросил у него Чучин.

— У меня пока на земле дел хватает, — отшутился журналист, — но ты помни свое обещание: когда тренировочные полеты начнутся, меня первого поднимешь в воздух.

СОВЕЩАНИЕ У МИНИСТРА

Стражники с позолоченными жезлами вытянулись в струнку. Не обращая на них внимания, оба посетителя прошли мимо и направились прямо в кабинет Махмуд-бека Тарзи. Министр уже ждал. Он поднялся навстречу, поздоровался с каждым за руку.

— Вы знаете, зачем я просил вас зайти ко мне? — спросил Тарзи.

— Мы всегда к вашим услугам, — в один голос ответили оба.

— Вы были в караване, доставившем в Кабул самолеты. Почти три месяца вы находились бок о бок с русскими. Вы общались с ними каждый день, беседовали, присматривались. Вы оба люди проницательные и наблюдательные и понимаете, что нам очень важно знать как можно больше о русских и их намерениях. Словом, мне хотелось бы, чтобы вы высказали свое мнение.

Наступило молчание.

— Вам, Фарух, было поручено охранять караван, — обратился Тарзи к офицеру. — Что вы можете сказать?

— Я выполнил поручение так, как следует исполнять приказы эмира, — вытянулся в струнку офицер. Он кивнул в сторону Камала и продолжил: — Вот свидетель того, что меня нельзя обвинить в недостаточном усердии. Но… в отношении русских летчиков… — офицер запнулся.

— Говорите прямо все, что думаете, — подбодрил его Тарзи, — для того я и пригласил вас.

— Хорошо, — сказал офицер, — я буду откровенен, даже рискуя навлечь на себя ваше неудовольствие. Многое мне не понравилось у русских, хотя они и гости эмира.

— Что, например? — оживился министр.

— Мне не нравится, — сказал офицер, — что у русских дженераль-саибы держат себя слишком просто. С обычными крестьянами они говорят как с равными, в караван-сараях вели себя как рядовые постояльцы.

— Может быть, Фарух, — с ноткой иронии спросил Тарзи, — вы не одобряете идеи организовать летную школу?

— Не мне, — ответил офицер, — судить о решениях, принятых эмиром, но русские будут учить наших курсантов, и плохо, если они окажут дурное влияние.

— Боюсь, вы не правы, — вмешался в разговор Камал. — Вы помните — после победы над англичанами генерал Надир-хан вернулся в Кабул как простой солдат. И кажется, никто его за это не упрекал.

— Генералу Надир-хану, — строго сказал офицер, — никогда не пришла бы в голову мысль общаться с хазарейцами как со своими приятелями.

— Но ведь Аманулла-хан объявил о равенстве всех наций! — воскликнул Камал.

— Я не против равенства, — парировал Фарух, — но необходимо сохранять еще и достоинство.

Камал молчал.

— Может быть, мои взгляды устарели, — высокомерно продолжал офицер, — но я всю жизнь провел в армии и не привык к тому, чтобы солдаты были в приятельских отношениях со своим начальством. Мне кажется, это непорядок.

Журналист посмотрел на офицера, потом на внимательно слушавшего Тарзи и сказал:

— А мне русские очень понравились. Когда я увидел, как они вели себя во время песчаной бури, понял, что на них можно положиться. Даже наши ко всему привыкшие погонщики и те еле ноги передвигали, а русские не о себе думали, не о том, как свою жизнь спасти, а о самолетах; о самолетах, которые они не для себя — для нас везли.

— Это правда, — подтвердил офицер, — они смелые люди. И во время землетрясения не испугались. Но что хотите со мной делайте, а я не могу смириться с тем, что они неверующие и что у них женщины ходят без паранджи.

— Среди них лишь одна женщина, — сказал Камал, — и они все относятся к ней с уважением.

— Слишком большое уважение! — подчеркнуто сдержанно ответил офицер. — Я чуть сквозь землю от стыда не провалился, когда первый раз наблюдал, как она беседовала с их дженераль-саибом. Никакого почтения. Как с равным себе.

Камал не сдержал улыбки.

— А улыбаетесь вы напрасно, — холодно сказал офицер. — Неужели вы хотите, — спросил он у Камала, — чтобы ваша жена или сестра ходила у всех на виду с непокрытым лицом, да еще вмешивалась в мужские дела?

— Так происходит во всей Европе, — спокойно возразил журналист.

— То в Европе, — раздражаясь, сказал офицер, — но мы, слава аллаху, находимся в своей стране. Зачем же нам дурные обычаи перенимать? Будь моя воля, я бы ни одного европейца в Афганистан не впустил.

— Ладно, — остановил его Махмуд-бек Тарзи, — мы уклонились от темы.

— Вы просили меня высказать свое мнение, — простодушно ответил офицер, — и я высказал все начистоту.

— Тогда, Фарух, скажите мне прямо — существует ли сейчас какая-либо реальная угроза безопасности русских?

Офицер задумался.

— Видите ли, — сказал он после небольшой паузы, — мы еще не выяснили, кто пытался поджечь самолеты. У нас в руках оказались лишь мелкие исполнители, которые мало что знают. Я подозреваю — это происки англичан. И если это действительно так, они не успокоятся.

— Вы считаете, что их цель сорвать работу летной школы? — спросил Тарзи.

— Без всякого сомнения.

— Вам нужна помощь, Фарух?

— Нет, — твердо ответил офицер, — можете не беспокоиться. Мы сами примем все необходимые меры.

— А теперь последнее, — сказал Махмуд-бек Тарзи и положил на стол пачку фотографий. — Вот, — сказал он, — посмотрите внимательно.

Офицер взглянул на открытки и с отвращением закрыл глаза. Камал взял одну в руки и довольно долго изучал ее.

— Эти фотографии, — сказал Тарзи, — появились именно в тех рабатах, где останавливался ваш караван. Я хочу знать ваше мнение, могли ли русские распространить их.

— Кто знает, — уклончиво протянул офицер.

— Ни в коем случае, — твердо ответил журналист.

Махмуд-бек Тарзи посмотрел сначала на одного, потом на другого. Затем встал и, коротко поблагодарив обоих, попрощался.

Глава вторая

Камал давно приглашал Чучина к себе в гости, но тот все никак не мог выкроить время для визита. Наконец они условились, что Иван придет к обеду в среду, как только кончатся занятия в школе.

Иван шел к Камалу по обсаженной серебристыми тополями мостовой, рядом с которой бежали ручейки с прохладной и чистой горной водой. Сначала улица была почти безлюдной. Только изредка появлялись афганки в своих длинных балахонах и с тщательно закрытыми лицами.

С любопытством погружался Чучин в городской лабиринт, за каждым поворотом которого ему открывалась чужая, лишь на первый взгляд понятная жизнь. Новый город был для него, как новый собеседник — со своим характером, темпераментом, привычками. Но особенно он любил всматриваться в лица прохожих, стараясь представить себе, куда человек спешит и чем озабочен.

На перекрестке стоял рослый полицейский в малиновой феске, ярко-красном мундире и стоптанных туфлях, надетых прямо на босу ногу. Он был полон достоинства и сознания важности своей миссии. Бойко жестикулируя, указывал путь автомобилям, переносчикам тяжестей.

— Хаша! Хаша! — кричали погонщики верблюдов.

— Хабардар! Хабардар! — восклицал возница со своей легкой, на двух больших колесах коляски, запряженной тощим иноходцем.

Со звонким топотом кованых сапог проходила через перекресток воинская колонна. Впереди нее торжественно выступал небольшой оркестр из шотландских волынок и оглушительно грохотавшего турецкого барабана.

Недавно попавшему на Восток в погоне за новыми впечатлениями европейцу все это должно было бы показаться крайне занимательным, и он, наверное, мог бы часами, не отрывая глаз, наблюдать за местными обычаями и порядками, восхищаясь их живописностью и колоритом. Вечером, не обращая внимания на неудобства, которые он вынужден терпеть в не слишком комфортабельном номере отеля, путешественник в ярких красках описал бы в своем дневнике увиденное, стараясь не упустить ни единой, даже мелкой детали. Для людей, увлеченных новизной и необычностью окружающего, нет мелочей. Каждая подробность кажется интересной и значительной. Возвратившись домой, такой европеец потом долгие годы гордился бы тем, что прикоснулся к тайнам Востока, уверяя своих друзей и самого себя, что даже лучшие, путеводители не в силах передать магическое очарование азиатских городов.

Но Ивана не интересовала экзотика. Ему хотелось понять, что за жизнь скрывается за серыми фасадами домов. Он пристально вглядывался в чужую жизнь не там, где она была особенно яркой и красочной. Он пытался заглянуть как раз туда, куда не допускались досужие, посторонние люди. В одном переулке он увидел подвалы, в которых находились мастерские, со сводами до того низкими, что работавшим в них ремесленникам приходилось выполнять заказы, стоя на коленях.

Но когда Иван добрел до пестрой суеты восточного базара, он даже слегка растерялся от обилия красок, звуков и запахов. Здесь продавались лекарства, коренья, травы, распространявшие вокруг пряный запах. Выписанные из Парижа вечерние туалеты висели рядом с английскими костюмами. Возле них были разложены индийские платки, галстуки всех видов и расцветок. Граммофон французской фирмы Патэ наигрывал визгливую мелодию, сменившуюся медленным, плавным танго.

Иван остановился около лавки антиквара. Здесь, рядом с чучелом крокодила, были выставлены всевозможные часы, серебряные портсигары, браслеты, кольца. Были здесь и короткие афганские кинжалы, и секиры, и изогнутые турецкие ятаганы.

Среди книжного развала можно было увидеть и толстые фолианты на арабском языке, и какие-то брошюры со столбиками красных иероглифов на обложках; сверкающие золотым тиснением корешки английских и немецких книг. Внимание Ивана привлекла маленькая стопка русских книг в простых картонных переплетах. Иван взял одну из них и начал листать, радуясь, как встрече со старым добрым знакомым. Это было дешевое сытинское издание Гоголя.

На граммофоне опять сменили пластинку. Чучин вздрогнул от неожиданности: над базаром зазвучала русская песня. Шаляпин! Голос мощный и завораживающий, властвующий над людьми. Разом поутихли разговоры. Все, кто стоял поблизости, слушали певца. Иван вслушивался в звуки знакомого голоса, вспоминая, как двенадцатилетним мальчишкой приехал впервые в Петербург. В тот день ему выпало великое счастье слушать Шаляпина в Мариинском театре…

Как из-под земли выросли перед Иваном трое плечистых афганцев в форме солдат королевской гвардии.

— Русский летчик? — спросил один из них по-английски.

Чучин кивнул.

— Приказ эмира. Следуйте за нами, — сказал гвардеец, коверкая английские слова.

— Куда? Что случилось?

— Приказ эмира, — повторил афганец. — Это рядом. Там все объяснят.

— Но… — начал Чучин.

— Никаких «но», — оборвал его собеседник. — Вы в чужой стране и обязаны следовать ее законам и подчиняться властям.

Аргументация была грубоватой, но неоспоримой.

Они прошли не более ста метров, свернули в тихий переулок и остановились перед массивными воротами в глухой серой стене. Иван ничего не понимал, теряясь в догадках. Один из гвардейцев осторожно постучал в дверь, она раскрылась, и в то же мгновение Ивана втолкнули во двор. Оказать сопротивление он не успел — сильный удар в затылок сбил его с ног.

ПОДПОЛКОВНИК ВУЛЛИТ

Подполковник Вуллит был взбешен. Он шагал из одного угла комнаты в другой, на секунду замирал на месте и снова принимался нервно вышагивать. Ахмед Али никогда не видел его в таком состоянии и стоял перед Вуллитом как провинившийся школьник, безуспешно пытаясь оправдаться.

— Напрасно, сэр, — говорил он тихим голосом, — вы вызвали меня из Кабула и сами приехали сюда. Именно сейчас в интересах дела мне следует быть в столице.

— В интересах дела? — взорвался Вуллит. — Да о каком деле вы говорите, если русские преспокойно доставили свои самолеты и не сегодня завтра поднимутся в воздух? Я был вынужден оставить консульство в Кашгаре и тайно пробираться в Афганистан, чтобы самому на месте выяснить обстановку и закончить операцию.

По рябому лицу Ахмеда Али пробежала тень, лоб покрылся испариной.

— Сэр, вы сами допустили ошибку, доверив это дело Энверу-паше. А теперь требуете, чтобы я в считанные дни исправил чужие промахи, — перешел он в наступления, соображая, как выкрутиться, если подполковник знает о его сделке с Алим-ханом.

— Энвер-паша — наш стратегический союзник, — резко обернувшись, сказал Вуллит. — В его руках реальная сила, и не видеть этого — значит потерять умение трезво оценивать ситуацию в целом. Эта старая лиса Алим-хан уже давно представляет собой политический труп. Только глупцы могут рассчитывать, будто он сможет удержать в своих руках Туркестан, когда мы сметем там красных. Нам нужен лидер, в которого народ сможет поверить и который обладал бы твердой рукой. Кроме генерала Энвера, такого человека нет.

— Вам виднее, — уклончиво ответил Ахмед Али. — Но я бы не стал открыто задевать интересы, как вы выразились, «политического трупа». Он хитер и может нарушить наши планы.

— Прекратите, Дональд, — властным голосом прервал его Вуллит. — Вы прекрасно знаете, что не один я определяю нашу политику на Востоке. А в результате все, абсолютно все летит кувырком. В Форин-офисе были уверены, что нам удастся затянуть подписание договора между Афганистаном и Советской Россией. И что же? Договор был подписан в феврале и уже выполняется. С каждым днем Аманулла-хан укрепляет свое положение. Да и кто захочет прислушиваться к нашему мнению, если даже такое простое задание — сорвать организацию летной школы — мы не в состоянии довести до конца.

— Такое простое задание! — вспыхнул Ахмед Али. — Да его не так-то просто выполнить. Караван усиленно охранялся королевской гвардией, афганцы следили за каждым, кто приближался к отряду.

— Можно было сделать это еще в Туркестане, тем более что информацию мы получили вовремя, — недовольно пробурчал подполковник, однако тон, которым это было сказано, свидетельствовал, что его настроение меняется в лучшую сторону.

У Ахмеда Али отлегло от сердца. Вуллит не догадывался ни о старике Тахире, ни о поездке в Туркестан по заданию бухарского эмира. «А если и узнает — всегда можно будет прикрыться гибелью самолета в Термезе», — подумал он. Никто не докажет, что она произошла не умышленно, в то время как Ахмед Али, рискуя разоблачением, не отходил от самолета на случай, если люди Энвера-паши попытаются уничтожить машину.

Ахмед Али достал из кармана по-восточному яркий носовой платок и промокнул пот со лба. Вуллит наблюдал за ним с нескрываемой иронией.

— Дональд, — неожиданно спросил он, доставая сигару, — кем бы вы были, если бы не встретили меня? — И, пустив струйку дыма, ответил сам: — Вы были бы нищим, ничтожеством. Это я сделал из вас человека.

— И что же вы хотите от меня теперь? — не понимая, куда клонит подполковник, спросил Ахмед Али.

— Немного, — спокойно ответил Вуллит, — хотя бы каплю благодарности. Я верил в ваши способности, но вы все чаще разочаровываете меня.

— Не знаю, как сложилась бы моя судьба без вас, — раздраженно, однако с достоинством сказал Ахмед Али. — Для меня ясно одно — я мог бы открыто, не прячась, ходить по улицам, растить детей. А деньги… — он замялся. — Умный человек всегда найдет возможность их заработать. Особенно здесь, на Востоке.

— Ничего, это скоро пройдет. После того как я ушел из авиации, мне пришлось работать и в Европе, и в Америке, и на Ближнем Востоке, и я ни разу не попался. Но если желаете, можете отправляться куда глаза глядят.

Вуллит открыл серебряный портсигар и подчеркнуто вежливо протянул Ахмеду Али.

— Мы-то легко обойдемся без вас. А вам советую не забывать Гильберта. Знаете, о ком я говорю? Так вот, он уехал в Европу и там спился. За три месяца растратил все, что успел накопить, и умер больной и нищий. И мне ничуть не жаль его. Это естественный конец для каждого дурака. — Подполковник помолчал, а затем добавил: — Или для того, кто возомнил себя слишком умным.

Он встал и снова прошелся по комнате. Потом повернулся к Ахмеду Али и в упор посмотрел ему в глаза.

— Хотите, Дональд, я скажу, о чем вы сейчас думаете? О том, как ловко провели старика Вуллита. И о том, как удобно получать деньги сразу от двух хозяев — от меня и Алим-хана. Что, разве не так?

Ахмед Али дернулся, но подполковник жестом дал понять, что не желает выслушивать никаких объяснений.

— Я не буду взывать к совести, — спокойно продолжал он. — Тем более для вас это понятие абстрактное. Что поделаешь, издержки воспитания…

Вуллит зло прищурился и, заложив руки за спину, отошел к столу.

— Страшно другое, Дональд. Вы со своим торгашеским миропониманием спутали карты в большой игре. А этого не прощают. Хотите узнать, чем обернулась ваша жадность? Сегодня Энвер-паша перешел границу. Сейчас все его силы в Туркестане[4]. Но он не получил денег, на которые рассчитывал, после гибели каравана. А эти деньги — сотни, быть может, даже тысячи сабель, способных сыграть решающую роль.

Ахмед Али растерянно провел носовым платком по лицу, молча наблюдая за Вуллитом. Он чувствовал себя растоптанным, мысли путались и рвались в его голове. Опереться было решительно не на что. А это означало только одно — конец…

— Единственное, что может помочь в вашем положении, — насладившись паникой своего агента, прервал молчание подполковник, — скорейшее завершение операции по уничтожению летной школы и дискредитации русских летчиков.

Он помолчал. Продолжил с усмешкой:

— Кстати. Этот Чучин…

— Да, господин подполковник, — с готовностью откликнулся Ахмед Али, хватаясь за эту идею как за спасительную соломинку.

— Этот Чучин мне знаком.

— То есть?

— В прежние времена, когда я был пилотом, доводилось сталкиваться. Я… даже внес определенный вклад в его становление как летчика… Превратности судьбы, не так ли?

— Превратности истории скорее, — отвел взгляд Ахмед Али, в голове которого уже начали вырисовываться пока еще смутные контуры плана.

— Если бы тогда знать… — продолжил Вуллит, щелкнув пальцами. — Какая оригинальная фраза, не правда ли?

Ахмед Али тактично промолчал и после паузы, возвращая разговор в прежнее русло, сказал:

— У меня есть интересный план, как можно покончить не только со школой. Дайте время и…

— Лондон, — перебил его подполковник, — требует немедленных действий. Они не хотят больше ждать. Так что у вас за план?

Глава третья

Пришел в себя Иван в полутемной комнате. Нестерпимо болела голова. Мучила жажда. Связанные за спиной руки затекли. Чучин с трудом поднялся и подошел к крошечному оконцу, которое выходило во двор. Там возле бассейна стояли какие-то люди.

«Рябой дервиш!» — узнал одного из них Чучин, и сердце его обдало холодком.

С дервишем беседовал холеный высокий европеец, лицо которого показалось Ивану знакомым.

Он снова перевел взгляд на рябого. На нем была доходившая почти до колен белая, вышитая тонким узором рубашка, стеганый, обшитый золотой нитью бархатный жилет и шаровары, туго стянутые у пояса и спадавшие узкими складками до лодыжек. На ногах — кожаные сандалии с сильно загнутыми вверх носками.

Лжедервиш повернулся и что-то негромко крикнул. Иван плотнее прижался к окну и заметил двух рослых, вооруженных карабинами и кинжалами афганцев. Они направлялись к дому, и через минуту в двери комнаты, где был заперт Чучин, повернулся ключ. Летчика схватили и выволокли во двор.

— Наконец-то представился случай поближе с вами познакомиться, — сказал рябой по-русски с едва заметным акцептом. — Мой хороший знакомый подполковник Вуллит, у которого вы занимались в Англии, рассказывал о вас как о превосходном пилоте. К сожалению, вы доставили массу неприятностей своему соотечественнику господину Городецкому.

Рябой подчеркнуто вежливо поклонился европейцу, словно представляя его Чучину.

— Так вот, Городецкому пришлось из-за вашего прибытия в Кабул закрыть свою школу, о которой вы, может быть, слышали. Теперь он потерял последнюю надежду раздобыть денег для поездки в Париж.

Чучин не проронил ни звука. Очевидно, поняв, что разговор не получается, замолчал и рябой. Однако взгляд, которым он сверлил Чучина, не предвещал ничего доброго. Но Иван выдержал его спокойно и не отвел глаз. Наконец рябой прервал затянувшуюся паузу.

— Отпустите его и развяжите руки, — приказал он афганцам. — Надеюсь, они не причинили вам боли? — с преувеличенной любезностью спросил он летчика.

Иван промолчал.

— Садитесь, — предложил рябой и сам опустился на расстеленную циновку.

Иван сел.

— Курите? — поинтересовался рябой, раскрывая, портсигар.

Иван отрицательно покачал головой.

— Напрасно, — сочувственно вздохнул рябой. — Хорошая сигара и рюмка шотландского виски после завтрака — единственная отрада в этом захолустье. Особенно при нынешних порядках. Однако пора перейти к нашему делу.

— Разве у нас с вами могут быть какие-то общие дела? — прервал рябого Чучин.

Тот снисходительно похлопал Ивана по плечу.

— Не надо так сразу, даже не выслушав, отвергать деловые предложения. Подумайте хорошенько. У вас свое задание, а у меня свое. Прежде всего разрешите представиться, меня зовут Дональд Джексон.

— Вот как? — удивился Чучин. — Разве вы не афганец?

— Наполовину, — усмехнулся рябой. — Моя мать афганка, а отец англичанин. Но это не имеет никакого отношения к делу. Так вот какое у нас предложение, — продолжал он, рассматривая чеканку на портсигаре, — мы переправим вас в Индию. Захотите — останетесь там, нет — можете ехать в Англию. Летчики такого класса там нужны. Если вас беспокоит вопрос с деньгами, можете не волноваться, платить будут хорошо.

Чучин отвернулся.

— Послушайте, — не унимался рябой. — Вы ведь совсем не знаете Афганистана. Вы здесь не жили, не понимаете местных нравов и обычаев. Афганцам не нужны ваши самолеты. Можете не сомневаться, они их все равно переломают.

Чучин смерил рябого презрительным взглядом.

— Напрасно вы на нас так смотрите, — вмешался в разговор до сих пор молчавший Городецкий. — Мы не разбойники, не людоеды. Если хотите, отпустим вас на все четыре стороны. Только не сегодня, а через пару дней.

— Правда, — вставил рябой, — за это время всякое может случиться.

— Да, — подтвердил Городецкий, — я, например, слышал, что возмущенные афганцы собираются уничтожить аэропланы. Когда вы вернетесь, вас будут спрашивать, где вы провели эти дни. Вразумительно объяснить вы ничего не сумеете. А мы, со своей стороны, поможем властям подыскать для вашего загадочного исчезновения удобную нам версию. И не обессудьте, если она кое-кому придется не по вкусу.

— Даже если меня не будет, останется Гоппе, — твердо ответил Чучин.

Городецкий с пренебрежением махнул рукой.

— Это уже наша забота.

— Я вижу, — презрительно бросил Иван Городецкому, — вы здесь большой человек.

— Не обращайте на него внимания, — поморщился Дональд Джексон. — Поймите, — продолжал он деловым талом, — Россия всегда признавала влияние Британии в Афганистане. Так было раньше, будет и впредь. Мы ничего не имеем ни против вас, ни против Гоппе. Но английское правительство не может допустить существования в Кабуле советской школы.

Вдали раскатисто прогрохотал пушечный выстрел. «Уже десять часов, — подумал Иван. — Быть может, Камал догадался сообщить в летную школу, что я не пришел? Но даже если и так, где они будут меня искать? В любом случае нужно постараться выиграть время».

Иван взглянул на рябого, смотревшего на него выжидательно. «Надо тянуть время. Надо, чтобы хватились», — подумал Иван.

— Зачем вы в Бухаре убили Тахира? — первое, что пришло в голову, сказал Чучин.

От неожиданного вопроса рябой, казалось, на мгновение растерялся. Но тут же взял себя в руки — не спеша раскурил сигару, затянулся, жмурясь от удовольствия.

— Старик потерял чувство меры, — объяснил он, скорчив трагическую мину. — Сначала отказался помочь. Я стерпел и простил, но, когда он решил донести на нас в ЧК, терпение мое лопнуло.

— В чем же Тахир должен был помочь вам? — насмешливо прищурился Иван. — Расправиться со мной?

— Уверяю вас, — ответил рябой, — что это мы могли бы сделать и без Тахира. Тахир…

В этот момент кто-то забарабанил в ворота, и Чучин так никогда и не узнал, что собирался ответить ему Дональд Джексон.

Взглянув на ворота, рябой проронил:

— У нас еще будет время продолжить разговор. А сейчас эти господа проводят вас.

Два охранника взяли Ивана под руки и снова повели к дому.

МНИМОЕ ПОКУШЕНИЕ

— И все-таки, — с укором сказал Махмуд-бек Тарзи, — я настаиваю, чтобы вы отказались от ваших ночных прогулок.

— Так вы считаете, что я должен показываться на улицах Кабула только в таком виде, как сейчас? — добродушно улыбнулся эмир.

Аманулла-хан был в полном парадном облачении. На нем был черный мундир с орденами. На круглой шапке сверкал тридцатью двумя гранями большой бриллиант — символ власти. Бриллианты украшали и рукоятку сабли.

— А если мне иногда хочется посмотреть, как живут люди, и я иду в город переодевшись, чтобы меня никто не узнал? Или если мне просто хочется прогуляться по ночному городу, что в этом страшного? — поглаживая темные бархатные усы, спросил эмир.

— В вас столько бодрости и оптимизма, — не сдержал ответной улыбки Тарзи, — что я могу только позавидовать. Но что делать, если я уже стар! Понимаете, — посерьезнев, продолжал он, — времена Гарун аль-Рашида, к сожалению, давно прошли. Вы рискуете жизнью безо всякой необходимости.

— Со мной всегда охрана. Офицеры хотя и переодеты, но я уверен, что в случае необходимости они и в гражданском платье сумеют исполнить свой долг не хуже, чем в военной форме.

— К сожалению, никакая охрана не в состоянии уберечь вас от выстрела из-за угла, — настаивал на своем Махмуд-бек Тарзи, обеспокоенный упрямством эмира.

— Никто не знает, когда я отправляюсь в город, — возразил Аманулла-хан.

— У вас слишком много врагов, — не сдавался министр. — Даже во дворце. Я взываю к вашему благоразумию.

— Ну вот, — изобразив на лице испуг, произнес Аманулла-хан. — Теперь вы меня пугаете заговорами, неужели вы сами всерьез верите всей этой чепухе?

Министр помрачнел.

— Боюсь, вы недооцениваете сложности той обстановки, которая сложилась сейчас в стране. За последние два дня полиция трижды предупреждала вас о готовящемся покушении, — сказал Тарзи.

— Я считаю, это не больше чем пустые угрозы, которые мы слышали не раз, — возразил Аманулла-хан.

— Однако на этот раз им удалось выследить и захватить человека, который собирался в вас стрелять.

— Да, но он уже скончался на руках у полицейских, — отозвался эмир.

— Мне вся эта история кажется подозрительной, — задумчиво сказал Тарзи. — Я считаю, надо довести ее расследование до конца.

Аманулла-хан подошел к стене, увешанной портретами членов его семьи, остановив взгляд на последнем — портрете королевы Сурайи. Он вздохнул и сел в кресло перед длинным инкрустированным столом.

— Это правда, что в чалме у покушавшегося нашли точно такие фотографии, как в рабатах, где останавливался русский караван? И листовки? Вы видели их?

Тарзи молча раскрыл свою папку и выложил перед эмиром несколько листков, на которых крупными буквами было напечатано на пушту и дари, обоих принятых в стране языках:

«Во имя аллаха всемилостивого, милосердного! Братья мусульмане, готовьтесь! Освобождение придет скоро! Советская Россия поможет нам сбросить власть ненавистного эмира. Аманулла-хан — убийца и угнетатель. Это он убил эмира Хабибуллу, чтобы добраться до власти. Это он бросает в тюрьмы и казнит истинных мусульман. Беритесь за оружие. Мстите за свою веру».

— Я выяснил кое-что еще, — нарушил молчание министр, когда Аманулла-хан закончил читать и отложил листки. — Оказалось, покушавшийся — мелкий ремесленник из Герата. У него там была небольшая мастерская. Он занимался изготовлением оружия: кинжалов, ножей, сабель. Мне непонятны мотивы, толкнувшие его на этот шаг. А это наводит на разные мысли… К тому же ремесленник был совершенно неграмотен. Он даже не мог прочесть воззваний. Не исключено, что он и не подозревал об их содержании, — многозначительно закончил министр.

— Можно не знать о содержании листовок, — возразил Аманулла-хан. — Однако, для того чтобы разобраться в смысле этих гнусных снимков, не нужно уметь ни читать, ни писать.

Махмуд-бек Тарзи задумался и снова взял в руки одну из листовок.

— Этот человек хотел убить меня, сомнений никаких нет, — уверенно заявил Аманулла-хан.

— Пожалуй, так, — согласился Тарзи. — Но наша задача выяснить, и кто стоял за его спиной. Если у неграмотного человека находят листочки, которые он не может прочесть, значит, он выполняет задание людей, которым ничего не стоит его обмануть.

— Предположим, вы правы, — не стал спорить Аманулла-хан.

— Странно и другое, — продолжал министр. — Этого человека убили как раз в тот момент, когда полиция должна была арестовать его. Может быть, его специально подставили под удар? Слишком уж много случайностей во всей этой истории.

— Да, слишком много случайностей, — рассеянно повторил Аманулла-хан.

Эмир снова подошел к стене с портретами, долго вглядывался в лицо своей матери.

— Обижается, — сказал он, — что редко советуюсь с ней о государственных делах. А знаете, она проницательная женщина. Но я уверен, — резко повернувшись к Тарзи, произнес Аманулла-хан, — даже она не стала бы отрицать, что все следы ведут к русскому каравану. Не кажется ли вам, что в последнее время он доставил нам немало забот?

— Возможно, — уклончиво ответил министр, — но мне кажется, я знаю людей, которым он доставил гораздо больше забот, чем нам.

— Вы имеете в виду англичан?

Тарзи кивнул.

— Нужно быть справедливым, — сказал Аманулла-хан. — Одно дело подозревать, другое — иметь на руках реальные доказательства. Может быть, следует поговорить с русскими летчиками. Возможно, они сообщат факты, которые помогут расследованию.

— К сожалению, — ответил Тарзи, — теперь это не так просто сделать.

Эмир вопросительно поднял на него глаза.

— Я не успел сообщить вам вторую новость, — ответил Махмуд-бек Тарзи, — один из русских летчиков исчез.

Глава четвертая

Чучина втолкнули в небольшую комнатушку. Один из афганцев встал к двери и вытащил пистолет. Другой поднял и отбросил в сторону лежавший в центре комнаты ковер. Откинув находившиеся под ковром циновки, сдвинув решетку, закрывающую люк, он знаком показал Чучину, чтобы тот спускался в подвал.

«Кого они испугались? — промелькнуло в голове у Ивана. — Кто стучал в ворота? Полиция?»

Ясно было одно — стрелять афганцы не решатся.

С покорным видом Иван подошел к люку, но выполнять требование не спешил. Он заглянул в подвал и покачал головой. Бандит угрожающе потряс пистолетом. Иван снова низко наклонился к люку, как будто колеблясь, как ему быть, ив ту же секунду, резко выпрямившись, неожиданным ударом в живот сбил охранника с ног. Пистолет вылетел у него из рук и отлетел далеко в сторону.

Как и предполагал Иван, второй бандит, оставшийся у двери, стрелять не решился. Он спрятал пистолет за пояс, выхватил нож и, тяжело дыша, пошел на летчика. Чучин, не отводя глаз от узкого лезвия, медленно пятился к стене.

Мебели в комнате не было. Ковры на стенах, ковры и циновки на полу. Быстро нагнувшись, Чучин рванул за край циновки, на которую ступил афганец. Афганец покачнулся, Иван бросился к нему, но выбить нож у него из рук не сумел. Схватив афганца за запястье, правой рукой Иван сдавил ему горло. Охранник пытался оторвать Иванову руку, глаза его полезли из орбит.

— Сдавайся, гадина! — хрипел Иван, задыхаясь от напряжения.

Наконец нож выскользнул из руки афганца и воткнулся в пол. Иван, на секунду отвлекшись, потерял инициативу, в следующее мгновение бандиту удалось высвободить горло, и он отбросил Чучина с такой силой, что тот полетел через всю комнату.

Теперь Чучин стоял в углу и, плотно сжав губы, готовился отразить нападение сразу двоих.

— Ну, — закричал Иван, в пылу схватки забыв, что его не понимают, — кто первый?

Враг был сильнее, и трудно сказать, чем бы завершилось это столкновение, если бы за дверью не прозвучал неожиданный выстрел, по коридору затопали сапоги. А в следующее мгновение в комнату ворвались солдаты, Камал и Гоппе.

Едва за дверью послышался шум, афганцы сразу потеряли к Ивану всякий интерес.

— Объясните мне, ради бога, что все это значит? — спросил Иван, когда бандитов увели.

— Я ждал тебя. Вижу, не идешь, — рассказывал Камал. — Знаю, ты человек обязательный. Думаю, что могло случиться? Пошел в школу, а там говорят — давно ушел. А тут Файзулла возвращается. Он на базар за продуктами ходил. Говорит, видел, как господин Чучин с какими-то гвардейцами беседовал, а потом с ними в дом рядом с базаром зашел. Наблюдательный парнишка. Толк из него будет.

— А что с рябым? — перебил Чучин.

— Взяли и рябого! — успокоил его Камал. — Им и Городецким теперь займется полиция.

Один из офицеров, проводивших обыск, вошел в комбату и отозвал в сторону Камала. Он что-то быстро начал говорить, показывая пачку отпечатанных типографским способом листков. Камал вернулся к Чучину довольный.

— У него, — сказал журналисту Иван, показав глазами в сторону офицера, — такой вид, будто он нашел сокровища.

— Однако, — рассмеялся Камал, — ты попал в точку. Правда, эти сокровища совсем иного рода: мы нашли наконец, откуда распространялись снимки и листовки.

Иван вопросительно посмотрел на Камала, но тот не стал вдаваться в подробности.

По дороге домой Иван сказал Гоппе:

— А ведь Кузнецов сегодня опять хотел за мной в город увязаться.

— И ты, конечно, поспешил от него отделаться?

— Естественно, — буркнул Чучин.

— Как видишь, совершенно напрасно, — сказал Гоппе.

— Уж не хочешь ли ты сказать… — начал Чучин, но командир перебил его.

— Совершенно верно. Это я просил Кузнецова не оставлять тебя одного. Чучин, думаю, человек горячий, неосторожный, пусть с ним рядом надежный человек будет. Теперь, — добавил Гоппе с добродушной улыбкой, — я убедился, что был прав.


Время обучения в летной школе подходило к концу. Курсанты начали совершать самостоятельные полеты.

— После того как сам побываешь в небе, — говорили они Ивану, — на мир совсем по-другому смотришь.

— Теперь небо принадлежит вам, — улыбался Чучин.

Вечером после выпускных экзаменов Иван шел вместе со своими курсантами по главной улице Кабула, соединяющей королевский дворец с набережной. Они направлялись в сад, где по вечерам столичные жители любили отдыхать. Иван больше не чувствовал себя чужим в Кабуле, но в своих мыслях был уже далеко отсюда. Он думал о родном Займище, в котором не был целую вечность.

Хотелось, как когда-то в детстве, пробежаться по мшистой лесной тропинке, искупаться в реке и вернуться в родной дом, где душисто пахнет хлебом, где ждет его мать, устало сложив на коленях натруженные руки.

Иван расстегнул воротничок гимнастерки и вздохнул. Зима была на исходе. Над Кабулом ярко светило солнце.

Послесловие

Октябрьская революция оказала огромное влияние на страны Ближнего и Среднего Востока. Пробуждение народов Азии, о котором В. И. Ленин говорил еще до Октябрьской революции, после нее стало нарастающим освободительным процессом, который охватил многие страны.

Для таких стран Востока, как Афганистан, Турция, Иран и другие, было крайне важно освобождение от колониального ига. В начале XX века Афганистан относился к числу полузависимых (полуколониальных) государств, характеризуя положение которых В. И. Ленин отмечал:

«…борьба из-за этих полузависимых стран особенно должна была обостриться в эпоху финансового капитала, когда остальной мир уже был поделен»

(Полн. собр. соч., т. 27, с. 379).

Нелегкой была жизнь народов Афганистана накануне и в начале 20-х годов нынешнего столетия. Англия отклонила предложения афганского правительства пересмотреть отношения на основе равноправия сторон и приступила к подготовке войны с афганским государством. В ожесточенной борьбе против английских колонизаторов, развязавших англо-афганскую войну, народы республики завоевали в мае — июне 1919 года священное право на существование самостоятельного государства. Борьба афганского народа существенно облегчалась успешными действиями Красной Армии против британских интервентов в Средней Азии.

В июне 1918 года Советское правительство предложило учредить свое представительство в Афганистане. Однако эмир Хабибулла-хан под натиском англичан отверг предложение. В конце 1918 года со стороны Советского правительства последовало новое предложение об установлении дружественных отношений, но и на сей раз отношения не были установлены. В Афганистане росло недовольство внутренней и внешней политикой хана. В феврале 1919 года к власти пришел Аманулла-хан (1892—1960), который возглавил народ в освободительной борьбе против Великобритании, в 1919 году добился признания полной независимости страны. В 1926 году Аманулла-хан заключил договор с СССР о нейтралитете и взаимном ненападении. Реформы, проводимые Амануллой-ханом в Афганистане, способствовали развитию национальной экономики и культуры, укреплению национальной независимости государства. Впоследствии в результате реакционного мятежа Аманулла-хан был свергнут, эмигрировал.

Нелегкими были годы становления молодого Афганского государства. После долгих лет колониального господства и войн его экономика находилась в бедственном положении. Полное отсутствие грамотности, забитость трудящихся масс были обычным явлением.

Афганское правительство 7 апреля 1919 года обратилось к Советскому правительству с предложением установить дружественные отношения. В конце 1919 года в Москву прибыла афганская делегация, одновременно в Кабул прибыл представитель Советской России. Переговоры между странами дали положительные результаты. Через год Аманулла-хан обратился с письмом к В. И. Ленину, в котором говорил о дружеских чувствах афганского народа к Советской Республике и выражал удовлетворение по поводу успешного завершения советско-афганских переговоров.

В. И. Ленин в ответном письме подчеркнул общность интересов обоих государств, стремящихся к независимости всех народов. 28 февраля 1921 года был подписан советско-афганский договор, признавший независимость Афганистана, предусматривавший оказание ему материальной и культурной помощи, а также беспрепятственный провоз через Россию грузов, закупленных Афганистаном, и т. д.

Дружеские отношения проявились во всем, как в крупных, так и, казалось бы, в незначительных по своему масштабу начинаниях. Один из таких эпизодов — доставка самолетов, дара Советской Республики, и открытие первой за всю историю существования Афганистана летной школы в Кабуле — и положен в основу прочитанной нами интересной и увлекательной повести.

Читатель увидел и сам оценил, какой сложной и противоречивой была обстановка в районах Средней Азии и в самом Афганистане. Крайне трудно было в то время обозначить границы беспрерывных действий басмаческих банд, различных контрреволюционных группировок, хоть и выброшенных на свалку истории, но все еще наносивших огромный ущерб Советской власти, укреплению ее жизненных позиций, установлению прочных деловых контактов между государствами. От пожаров басмаческих банд одинаково горели жилища дехкан и Туркестана и Афганистана.

Путы английской разведки, возглавляемой представителем Великобритании Доббсом, также являлись тормозом на пути становления и укрепления дружественных отношений. Подкупы и шантаж были постоянным оружием в арсенале колонизаторов.

В повести упоминается действительный факт попытки со стороны английского правительства помешать укреплению дружественных отношений между Афганистаном и Советской Россией. Доббсу было поручено предложить эмиру Аманулле-хану 20 тысяч винтовок, 20 полевых батарей и другое вооружение на сумму 4 миллиона рупий, а также выплату в течение 25 лет Афганистану еще 40 миллионов рупий. За эти посулы требовалось немногое: аннулировать советско-афганский договор, удалить из страны советского посла и развернуть пропаганду против Советской России. Надо отдать должное афганскому правительству, которое отказалось от столь заманчивого на первый взгляд предложения, не без основания усмотрев в нем попытку вмешательства во внутренние дела Афганистана. Такая сделка в конечном итоге означала бы грубый диктат со стороны Великобритании, попрание независимости молодого суверенного государства.

Великобритания рассматривала Афганистан как отличный плацдарм, с которого можно было осуществлять агрессивные вылазки против советского Среднего Востока. Через Афганистан она направляла в 1919—1921 годы в Бухару, Хорезм и другие регионы Средней Азии транспорты с оружием и боеприпасами, предназначенные для басмаческих банд и всякого контрреволюционного сброда.

Другую политику в отношении Афганистана проводила Советская Россия.

«Мы говорили афганскому правительству: у нас один строй, у вас другой; у нас одни идеалы, у вас другие, — замечал министр иностранных дел Г. В. Чичерин в письме полномочному представителю РСФСР в Афганистане, — нас, однако, связывает общность стремлений к полной самостоятельности наших народов».

Эту политику Советское государство последовательно проводило в жизнь.

Советско-афганский договор, заключенный с РСФСР в 1921 году, был первым равноправным договором в истории Афганистана и явился свидетельством нового выражения миролюбивой политики Советской России.

Сегодняшняя борьба народов Демократической Республики Афганистан доказывает правоту и жизненность тех великих начинаний.


Н. БУГАЙ,

доктор исторических наук

Примечания

1

Зра — одна из специй для приготовления плова.

(обратно)

2

Баркатулла — один из лидеров индийской революционной организации «Гадр».

(обратно)

3

Казий — судья.

(обратно)

4

Энвер-паша перешел советско-афганскую границу и прибыл в Бухару в октябре 1921 года. Ему удалось объединить вокруг себя крупные силы басмачей. Убит в сражении с частями Красной Армии 4 августа 1922 года.

(обратно)

Оглавление

  • …Из реки по имени — «факт»
  • Часть первая ТУРКЕСТАН
  •   Глава первая
  •     НАЗНАЧЕНИЕ
  •   Глава вторая
  •     БЫВШИЙ ЛЕТЧИК
  •   Глава третья
  •     СОЮЗНИКИ
  •   Глава четвертая
  •   Глава пятая
  • Часть вторая ПО ТУ СТОРОНУ АМУДАРЬИ
  •   Глава первая
  •     КОРОЛЕВСКАЯ ОХОТА
  •   Глава вторая
  •     НАСРУЛЛА-ХАН ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЕ
  •   Глава третья
  •     КОРОНАЦИЯ
  •   Глава четвертая
  •     ПИСЬМО В МОСКВУ
  •   Глава пятая
  •     МИССИЯ В МОСКВЕ
  •     МИССИЯ В ЛОНДОНЕ
  • Часть третья НА ПУТИ В КАБУЛ
  •   Глава первая
  •     ЭМИР В ИЗГНАНИИ
  •   Глава вторая
  •     ПРЕДЛОЖЕНИЕ ГЕНРИ ДОББСА
  •   Глава третья
  •     ЭНВЕР-ПАША
  •   Глава четвертая
  •     ПРОПОВЕДЬ
  •   Глава пятая
  •     ПОРТРЕТ КОРОЛЕВЫ
  •   Глава шестая
  •     АНГЛИЙСКАЯ ДИПЛОМАТИЯ
  •   Глава седьмая
  •     ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ АХМЕДА АЛИ
  • Часть четвертая КАБУЛ
  •   Глава первая
  •     СОВЕЩАНИЕ У МИНИСТРА
  •   Глава вторая
  •     ПОДПОЛКОВНИК ВУЛЛИТ
  •   Глава третья
  •     МНИМОЕ ПОКУШЕНИЕ
  •   Глава четвертая
  • Послесловие
  • *** Примечания ***



  • MyBook - читай и слушай по одной подписке