Дар Седовласа, или Темный мститель Арконы (fb2)


Настройки текста:



Дмитрий Гаврилов ДАР СЕДОВЛАСА, или ТЕМНЫЙ МСТИТЕЛЬ АРКОНЫ

Часть первая. ТЕМНЫЙ ВОЛХВ

ПРОЛОГ

Велико поле Волотово, достопамятно его требище — груда Велесу, богу мудрому, богу древнему да черному. Сто шагов налево — Гостомыслов холм покат. Сто шагов направо — Буривой лежит здесь, князь, не шелохнется. Ныне поле то быльем поросло, а в прежние времена, всяк словен, что сбирался в дальний путь, сворачивал сюда принести дань Водчему да Стражу троп.

На восток, где встает солнце красное, из самого Господина Великого Новогорода по дороге на вятичи да из самой Славии шел перехожий люд — кто с овном, кто с буренкою, кто с иною требою. И не раз пролилась жертвенная кровь у груды каменной. Стояла та зловещая скала на перекрестке алатырем, да издревле утратила она свою изначальную белизну. Мирные требы нес купец да варяг; кровь бычачью принимал навий[1] бог во исполненье справедливого суда и праведной мести.

День шел на убыль. Усталые кони Хорса, завершая привычный бег, неумолимо клонили колесницу за виднокрай. Кровавые не греющие лучи меркнущего светила, точно прощаясь, скользнули по одинокой скале. Ее длинная тень накрыла застывшего у жертвенника человека.

…Ругивлад наполнил каменную чашу до краев. Все его помыслы теперь были направлены к одной заветной цели. Алатырь медленно впитывал жизненную влагу. Багровая, ярая, она дымилась на холодном воздухе Серпеня.

По телу Ругивлада пробежала дрожь. Бледный как мел, он преклонил колени и зашептал:

— К суду Твоему и помощи Твоей прибегаю, Великий! Не дай свершиться беззаконию, не дай Кривде осилить Правду! Помоги мне, Владыка путей… Век служить тебе стану!

Только вымолвил, слышит: — Карр!

Волхв быстро обернулся, вскочил. Рядом с капищем высилось кривое ореховое дерево. Ругивлад задрал голову, с риском вывихнуть шею. Огромный, черный, как смоль, ворон, наблюдал за ним сверху.

— Никак, услыхал меня, Навий бог?! — обрадовался Ругивлад. — Никак, самого Велеса посланник?!

Он хотел было подойти, но птица, тяжело махнув крылами, сама опустилась на ветку пониже.

Ворон и впрямь не прост. Клюв у него железный, ноги медные, глаз огнем горит. Не простым огнем — колдовским.

— Кар! — снова молвил навий вестник и сверкнул оком — Каррр…! Обидчик твой, словен, далеко ныне, и справиться с ним непросто будет.

— Где ж искать его, супостата?! Не откажи в милости, мудрый Ворон! Ты — всем птицам старший брат …

Но ворон лишь повернул голову и зыркнул другим глазом.

Ругивлад не в первый раз прибегал к волшебству и ведал: требуется спросить трижды.

— Где найти подлого убийцу?! Как сыскать его?!

— Каррр… Ныне путь твой лежит в славен Киев-град! Там судьбу обретешь, коли не глуп. А дураком уродился — голову потеряешь! Каррр…! Там все узнаешь! … А теперь ступай, волхв, отсюда, не мешкая, больно жертва твоя хороша… Что дальше будет — не для очей смертного…

— Спасибо на верном слове! И поклон хозяину твоему! — отозвался Ругивлад и, махнув на прощанье, скорым шагом двинулся прочь.

«Пожалуй, я еще успею к закрытию застав», — решил словен. Он-то помнил, завтра в Славне будет его ждать старый приятель, сотоварищ самого Дюка Волынянина, Фредлав, который собирается в Киявию. Хотя кошель Ругивлада был пуст, герой не сомневался: быстрая, как окунь, и стойкая на самых страшных речных водоворотах лодья вскоре примет его на борт. Времена нынче неспокойные; а клинок и вещее слово ценятся превыше иного талана.

«Уж мы вьем, вьем бороду
У Велеса на поле…
Завиваем бороду
У Влеса да на широком…»

— Будет с кем путь коротать, — вздохнул он.

«У Велеса да на широком,
Да на ниве раздольной,
Да на горе покатой…»

— доносилась издалече милая сердцу песня жнецов.

Ведь недаром скотий бог учил пращуров землю-мать пахать да злаки сеять. И солому жать на полях страдных. Потому и ставили селяне ужинистый сноп в жилище, потому и чтили Велеса как Отца Божьего.

ГЛАВА 1. ДАР СЕДОВЛАСА

— Где старшой?

— А сам кто будешь? — откликнулся новгородец и недоверчиво посмотрел на хлопца сверху вниз.

— Я-то? А с той деревни и буду! — был ему ответ. Белобрысый щуплый пацан кивнул в сторону холма, где и в самом деле виднелось какое-то селение.

— Зачем тебе старшой? — удивился мужик.

— У вас — корабь, у нас — быки, — пояснил малец. — Староста прислал.

— И то верно. Гляди! Вона Фредлав… — указал новгородец.

Паренек проследил за его рукой…

— Ага!

На пригорке стояли двое. Первый — среднего росту, бородатый варяг в богатом кафтане да с лихо заломленной шапкой.

Внимание мальчика тут же приковал второй: высокий, с сажень, еще молодой мужчина, слегка сутулый, как это часто бывает среди долговязых. Одежда из черной кожи неизвестного зверя очень шла к бледному небритому лицу. Платье дополняли столь же черный плащ и широкий пояс. Пластины, отливающие металлом, крепились на груди и плечах, превращая одёжу в доспех. Но, главное, меч! Меч с три, а то и все три с половиной локтя был под стать фигуре воина и придавал ей зловещий вид.

— Ну и жердь! — хмыкнул мальчишка.

— Сопли подотри, мужичонка! — отозвался новгородец. — То не Фредлав. Наш старшой — который ладный да ухватистый. А этот мрачный — то не наш. Чужак, одним словом.

— Так бы сразу и говорил, — пацан ковырнул в носу, подтянул веревку, что служила ему поясом, и деловито зашагал выполнять поручение односельчан.

— Ну, спасибо, Фредлав! Мне поспевать в сам Киев надобно, а вы по непогоде провозитесь не один день… — сказал Ругивлад, хлопнув друга по плечу.

— Тебе виднее, но тише едешь — дальше будешь, — ответил варяг.

Они обнялись.

Еще раз оглядев жилистого, худощавого словена с головы до ног, Фредлав остался доволен таким осмотром и добавил напоследок:

— Ступай-ка просекой, никуда не сворачивая. Верст через десять с гаком выйдешь к пристани, а там прямая дорога. Так в Киявию и доберешься. Да будет с тобой Один[2] и его Удача!

— Не поминай лихом! — молвил словен и, пристроив меч за спиной, двинулся в указанную сторону.

Не сделав и сотни шагов, не верящий в худые приметы Ругивлад обернулся. Но Фредлав, уже забыв о нем, торопил своих корабельщиков, чтобы успеть до темноты.

— Живей, ребятушки! А ну-ка, навалились! Взяли!

Лодью вытащили на брег. Дружно поднимая то один, то другой борт, подвели оси с колесами. Купленные на время волока быки, взревели, но покорно потащили сооружение просекой. Животных подгоняли громкими криками опытные в таких делах кривичи из ближнего селения.

Лежащий перед словеном путь был проторен давно. Сама княгиня-мать весен сорок назад отважилась его проверить. Она поднялась по Днепру до волоков у Гнездова, и, очутившись в Западной Двине, направилась к другому волоку, уже в Ловать. Так и вернулась в родную сторону, на Ильмень.

На сей раз все было иначе.

Фредлав вел судно руслом Десны, в которое они попали, оставив позади Угру. У варяга были какие-то дела в Чернигове, словену же не терпелось поквитаться с обидчиками. Потому и избрал он самую короткую из всех дорог к стольному городу, и пути их с варягом разошлись.

Сам Фредлав — полукровка. Отец варяга когда-то покинул Свейскую землю в поисках счастья и обрел его, вместе с любовью, за морем в Гардарики. На родину он так и не вернулся. Мальчишками, Фредлав да Ругивлад не раз дрались на палках и — хвала богам — ни единожды на мечах.

— Старый друг — лучше новых двух, и это верно… — думал словен. — А все-таки, я доберусь быстрее…

Уже не оглядываясь, он продолжил путь, но не одолел и трех верст, как стало темнеть. Небо налилось пунцовыми тучами, такими тяжелыми, что даже могучие стрибы во главе с предводителем своим — Посвистом — с трудом гнали их на юг.

— Не видал такого, чтобы месяц Серпень грозил! — подивился путник.

Впрочем, пока на землю не упало ни единой капли. И загрохотало. Сперва где-то далеко, потом все ближе и ближе… Ярая молния разодрала сгустившуюся темноту. Полоснула по лесу. Затем еще и еще…

— Серчает Перун! Как бы не зашиб! — подумал Ругивлад.

Но всякий знает, прятаться в грозу под дерево — верная погибель, Громовник любит смелых, и тех, кто следует прямой дорогой — он не трогает. Потому словен продолжал идти просекой.

Опять громыхнуло. Грудь на грудь сошлись в схватке небесные воители. Бьются не за живот, а за честь. Селянам же — страхи да охи. Свирепеет Перун, что не может достать Велеса[3] молотом. Смеется лукавый бог над немощью простоватого громовержца. Быстрый, словно мысль, ускользает он от извечного соперника. А бывает, как даст в ответ своим кривым жезлом, как вытянет Перуна по спине — только держись!

Ругивлад недолюбливал метателя молний, как не терпел он и силы тех, кто самоуверенно возвышал ее над разумом. Не то, чтобы он не признавал Правды и Закона… Словен ненавидел радивых перуновых служителей, Добрыню да Путяту, разоривших по Новагороду все прочие капища в угоду своему богу. Непокорным на груди выжигали громовой знак. Тучегонитель платил бы Ругивладу той же монетой, если б счел его за противника.

Но виноват ли в излишнем усердии людей сам Громовник? Бессмертным нет дела до человека, пока тот не поднимется на ступеньку повыше к ним, богам. Ругивлад не шел стезей Перуна, а потому и не видел в нем ни защитника, ни помощника.

С неба не упало ни капли — не к добру сие, не к добру! Не сбылась, знать, пословица стародавняя:

«Гонит Перун в колеснице гром с превеликим дождем. Над тучею туча взойдет, молния осияет — дождь и пойдет».

Внезапно сама земная твердь содрогнулась до основания, заходила ходуном. С оглушительным скрежетом по ту и другую сторону просеки повалились столетние сосны. Буйные ветры пробили в небе брешь, устремились вниз и принялись играть в догонялки, придавив путника к земле. Раскаты, однако, стали прерывистей, будто у Перуновой колесницы полетела ось или захромал коренной.

Сквозь разноголосый вой Стрибожьих внуков, что так и ярились по земле, словен услыхал стон. Сперва он никак не мог понять — откуда.

— Воды! Пить мне! Пить подай!

— Да, тише, вы! Неугомонные! — прикрикнул молодой волхв.

Но альвы не поняли его.

Ругивлад ведал: есть разные духи. Светлые альвы дружественны богам и людям. Темные — не то что враждуют с кем-то, а просто любят свое первозданное сумеречным жилищем. На белый свет их и калачом не заманишь. Фредлав как-то сказывал, что небесные альвы обликом прекраснее солнца, а темные — чернее смолы, хотя ни тех, ни других сроду не видывал. Стрибы — так и вовсе невидимки, поди угляди!

— Пить подай!

Стон доносился из глубины леса. Вот, опять!

— Воды! Пить мне!

«Зашиб-таки кого-то, громила!» — выругался герой и, перебираясь через поваленные стволы зеленых гигантов, углубился в чащу.

Ветра предпочли резвиться на просторе и не стали преследовать смелого человека.

— Пить подай! Воды! — снова услышал Ругивлад.

На пригорке, раскинув руки, лежал мощный старец. Нет, не старик — велет! Одна ладонь его, судорожно впивалась пальцами в мох. Во второй длани был крепко зажат длинный, тяжелый на вид посох с яхонтом на оглавии. Камень сей выглядел странно и никак не вязался с грязными, прожженными до дыр серыми одеждами пилигрима. Голая грудь старца тяжело вздымалась. Во всю ширь багровел на ней овальный след, какой случается только после хорошего удара булавой или боевым молотом о доспех.

Ругивлад приблизил флягу к губам раненого. Уста шевельнулись и приникли к горлышку. И дрогнули кошмарные веки с длинными ресницами, черными и густыми, на фоне смертельно усталого, белого лица.

Хоть и было во фляге с полведра, старик живо опростал ее. Улыбнулся, оскалился. Теперь у него было довольное лицо победителя.

Седая копна нечесаных волос и лопата бороды внушали почтение.

Медленно открыл он глаза, и словен, едва глянув в чародейские очи, отшатнулся, выронил флягу.

Дед приподнялся, что-то глухо проворчал и запахнул одежды, так, чтобы никто не увидел следы от удара. Затем оперся на посох, показавшийся теперь словену настоящим копьем, и выпрямился, восстал, точно от сырой земли да воды колодезной прибыло невероятной силищи. А росту он оказался великого. Макушкой Ругивлад едва доставал старцу до подбородка.

Неожиданно земля разверзлась, и оба они стремительно понеслись вниз, вниз… В самую бездну, в самую тьму! Следом поползли и ухнули в пропасть опавшие листья, сучья, ветки, хвоя… Мелькнули змеями корни…

— Ах ты, черный колдун! Вот так угораздило! — только и успел подумать Ругивлад, а под ногами снова была твердь — холодный, как лед, камень, и ничего более.

— Спасибо, добрый молодец! Не оставил меня в беде! — сказал старик, отряхивая лохмотья.

— Не за что! — буркнул словен, но прикусил язык.

Тяжелый бас Старца, отразившись в сводах глубинной пещеры, наполнил пространство. У Ругивлада аж мурашки побежали по коже.

Он коснулся оберегов на груди, охраняя себя от напасти.

— А бояться не стоит, Ругивлад! — улыбнулся ведун.

— А я и не страшусь! — отвечал словен, уже ничуть не удивившись, что незнакомец назвал его по имени. — Береженого Род бережет!

Ведовство, как учили волхвы, — особый дар, ниспосланный богами. И тот, кто разумел волшебный язык первозданного мира, кто мог, наблюдая, мудро толковать всякие проявления его, начиная от трели птицы и журчания ручейка до лунного затмения, мерцания звезд и прочих примет, — тот становился вровень с дарителями. Он не только помнил истинные имена, но и получал право давать их вновь. «Ведать» означало владеть высшим знанием, которое связывало ведуна и его род с могучими стихиями, с Правью, таящейся за всем сущим.

— Раз прознал мое имя, не откроешь ли свое? Иль опасаешься?

— Отчего же! — улыбнулся колдун и продолжал нараспев. — Я — Тот-кто-идет-вперед и Тот-кто-идет-назад. Я — Тот-кто-распознает-обман и Тот-кто-с-длинным-копьем… Кличут меня — Длинная Борода, но проще — зови Седовласом!

«А что, ежели и впрямь спросить Его?!»

Не успел словен так подумать, как потянуло в сон. Ругивлад клюнул носом. Веки налились свинцом:

«Врешь, колдун! Нас не так-то просто взять!» — решил словен.

Но стоило лишь на пару мгновений сомкнуть ресницы — а может и не на мгновений — как Ругивлад всей кожей ощутил: все вокруг пропитано древним, не поддающимся никакому противодействию колдовством. Повеяло могильным холодом, смертный почуял: подземный мир начинает меняться…

И вдруг, так же внезапно, Дрема отступил, в сон больше не клонило, а очам предстало…

— Прах Чернобога![4]

Сколь бы неожиданными не казались превращения, Ругивлад успел-таки выхватить меч. Старый кудесник, одетый в грубую черную суконную хламиду восседал на троне. Он был бос. Огромные белые ступни, столь же белые длинные костлявые пальцы, смертельно бледное лицо под зловещей тенью глубокого капюшона придавали ему сходство с навием. Сверху падал тусклый зеленоватый свет.

— Мне известно, что за дело у тебя в Киеве, — невозмутимо продолжал старец, будто и не пытал доселе гостя. — Но все же, расскажи-ка сначала! Сподручнее будет уважить и просьбу твою. Я ведь добра не забываю.

Вот тут-то, почувствовав на себе испытующий взгляд чародея, герой и пожалел, что связался с ним.

— Присаживайся! — продолжил Седовлас, зевая, и указал на скамью, невесть откуда появившуюся в пещере.

Ругивлад недоверчиво потрогал клинком дерево.

Стена подалась в сторону, три зеленых безобразных карла внесли полное всякой всячины блюдо. Колдун выбрал себе большое краснобокое яблоко. В широкой ладони кудесника оно заиграло всеми цветами радуги. Не церемонясь, старик вонзил в плод перламутровые волчьи зубы. Брызнул сок. Старик одобрительно крякнул и кивнул слугам — те исчезли.

— Что ж ты, молодец, не ешь — не пьешь? Али брезгуешь? — осведомился он, смакуя плод.

— Прости, хозяин! Кусок в горло не лезет… Ты послушай-ка мою историю с самого истока. Мне таиться боле нечего. Я ведь беглец. Только бегу, выхолит, от себя! С тринадцатой весны за мной повелось: сеял тьму и беду. Что ни попалось красивое на глаза, тут же становилось в них безобразным и безжизненным. Вернее — начинало мне таким казаться. Ах, если бы дело было только в этом! Я отталкивал тех, кто мог бы стать мне друзьями. Собаки прятались от меня и выли. Цветы, что я дарил, чахли и засыхали.

И понял я, что отмечен даром хуже иного клейма. Понял, что влеком страшной волной ненависти и смерти. Со временем ее хищная мощь грозила вырасти, неминуемо поглотив и моих ближних, и врагов. Воистину, то был черный дар!

Хозяин слабо улыбнулся, но прерывать гостя не стал. Ругивлад и так с трудом подбирал нужные слова, блуждая в памяти, как в дремучем лесу.

— Дар являл себя не всегда, — поправился рассказчик. — Случалось, я прозревал и даже мог одолеть чудовищные мысли, что роились в моем измученном мозгу. Но и тогда был бесконечно одинок. Я пытался проникать в суть вещей… Хотя зачем это нужно — сейчас уже не пойму… Бывали и совсем светлые дни. Тогда я любил. Мы знали друг друга с детства. Но любовь противостоит холодному уму. Противна всякой премудрости. Отдавшись любви, я совсем перестал бы владеть собой. Любой же суд над чувством есть ложь по отношению к любимой… любимому… Даже из желания блага.

Ругивлад прервал свою речь и глянул на колдуна. Тот все так молча же улыбался в бороду. Собравшись духом, волхв продолжил историю…

— Страх, что настанет миг, и невозможно будет победить себя. Миг, когда возобладает треклятый черный дар, и мою несчастную избранницу захлестнет навья Сила. Страх заставил меня отказаться от девушки. Я решил уехать, скрыться, исчезнуть, чтобы разобраться, чтобы очиститься. Впрочем, она не слишком обо мне горевала. Ей достался простой хороший муж. Кажется весьма богатый. И уже попробовавший не одну такую… В четырнадцать лет девушка готова стать матерью. Роду нужны воины, а живучее потомство можно получить лишь от сильного мужика. Я же, мальчишка, отдался знанию и с тех пор поставил рассудок над сердцем…

* * *

Паренек рос смышленым, схватывал на лету, родичам на радость да изумление. Ему исполнилось четырнадцать, когда, по настоянию дядьки Богумила, отплыл с новгородскими лодьями за море. Туда, где стояла волшебная и таинственная Аркона, где расстилалась мифическая Артания.[5] Туда, где непреступной твердью вознесся над Варяжским морем белый холм Свентовита.[6]

Легенды о Руяне-острове слагались неспроста. Владевшие им руги имели такую грозную славу, что, заслышав одно это имя, спасался в шхерах и дан, и норвежец-мурманин, и свей. То было могучее и никем не покоренное доселе племя. Прочие славяне знали ругов как непобедимых, рьяных воинов, овладевших духом зверя. Потому тот остров и называли, кто — Руяном, а чаще — Буяном. Жрецы ругов слыли настоящими чародеями. Потому и чтили в Арконе волхва превыше вельможного князя. Именно там юнцу предстояли долгие годы ученичества. Только в Арконе мог получить он свое истинное имя.

Знакомый купец, желая услужить Богумилу, поклялся скорее сгинуть, но доставить его племянника в шумную гавань многолюдного Ральсвика. Старый волхв торопил: подняться по Волхову к Ладоге без хлопот можно было разве что весной — при высокой воде.

Словене скоро миновали студеные волны озера Нево, над которым рыскали в поисках поживы неутомимые ветра-стрибы. В неделю, при попутном ветре, достигли Выжбы. От прежних обитателей сей земли — готов — осталось лишь название. Словене осели тут давно, постепенно отвоевав у некогда грозного соседа столь важный и удобный на торговых морских путях остров. А от него до Буяна рукой подать, коли Посвист не взбеленится.

Ветер как раз был северный, когда на торговые лодьи Новагорода, словно коршун из-за туч на белу лебедь, вышел свей. Быстроходные шнеки выскочили внезапно, как только за кормой показалась желтоватая полоса Готланда. Свейские корабли ринулись наперерез. Даже при спущенном парусе, двигались они легко и ходко: несколько мощных гребков и… Словом, когда словене заметили врага, викинги уж близились к борту борт и были готовы к яростной схватке.

Пронзительный свист множества стрел сливался с гулом каждой тетивы. Мороз леденил кожу. Ругивладу казалось, что все целятся прямо в него и вот-вот попадут! Хотелось ничком упасть на дно, вжаться, не шевелиться, больше не вставать.

Числом свеи едва ли серьезно превосходили новгородцев. Но вот рухнул кормщик. Франциска[7] врубилась ему в грудь, ломая ребра. Пытаясь закрыть купца щитом, повалился, пронзенный стрелами, рослый телохранитель…

Затем сцепились, жестоко, яростно, как боги в последней битве этого Мира.

— Руби кошки! — услышал Ругивлад отчаянный крик.

Орали Ругивладу, полагая, что на большее хилый юнец не годен. Стряхнув близкое к обмороку оцепенение, он судорожно ухватился за топор. Железко высекало икры, но багры не поддавались. Крючья намертво скрепили оба корабля.

Заскрипели мостки, превращая палубы в поле одной кровавой сечи.

В отчаянии Ругивлад обернулся. Да тут уж не разобрать, кто свой — кто чужой! Словенские варяги, верные клятве, «умереть, но не выдать нанимателя», рубились отчаянно, хоть и потеряли половину своих. Свеи наседали, напористо, лихо, умело, уверенные в близкой победе.

Долговязый новгородец, ловко уклонившись от секиры, перехватил запястье противника. Кулаком, точно кувалдой, огрел зарвавшегося викинга. Сгреб в охапку, швырнул в воду. Ругивлада умыло солеными брызгами. Яро сверкнул клинок, удачливый свей достал силача косым ударом, в который раз окровавив металл. Ругивлад бросился под ноги викингу и тот, перелетев через словена, ударился о скамью. Нож новгородца с чавканьем вошел в свея по самую рукоять, пригвоздив его к палубе.

— Вот и сочлись! — услыхал Ругивлад.

Но и сам долговязый больше не встал. Прислонившись к борту, он удерживал кишки, выползающие сквозь ужасную рану.

В самый разгар боя, не замеченная ни словенами, ни свеями, справа от шнека выросла новая лодья. По ее высокому борту в страшном молчании, предвкушая упоение сечи, стояли обнаженные до пояса воины. Глаза их горели ненавистью. Загорелые тела были расписаны могучими рунами. Руги!

Откуда взялись? Не наше дело. Видать, сами боги послали!

Палубу тряхнуло от удара. И разом с десяток свирепо рычащих бойцов ринулось в гущу схватки. Так на силу нашлась мощь, а на умение — мастерство. Дикую ватагу вел Лютогаст. Грозный воин, чьим именем по одну сторону моря — чужую — пугали детей, а по другую, славянскую, боготворили. Казалось, сам осьмирукий Ругевит, бог войны, вселился в него! С такой мощью и скоростью разили клинки! Повергали, секли, сносили головы, кромсали непрочную плоть, собирая богатую жатву. И с Лютогастом была сама Удача.

На шнеке свеев прикончили быстро, тела торопливо сбрасывали за борт. Однако, на той лодье, где находился Ругивлад, еще кипел яростный бой. Безысходность придала врагу и силу и упорство.

Сам купец дрался храбро, но вот тяжелая секира снесла ему пол-лица. Ругивлада вывернуло, он ухватился за живот, споткнулся о мертвое тело и растянулся на липких от крови и мозгов досках… В тот же миг на юношу кинулся бородатый кряжистый воин с прямым норманнским мечом. Ругивлад швырнул в него первое, что попалось под руку: кисть, еще теплую, со скрюченными пальцами. Свей уклонился, тут же меж ними возник кто-то из воев Лютогаста. Викинг ловко повел оружие вверх. Нежданный спаситель, дрогнув всем телом, начал оседать. Но смазанное, почти неуловимое движение железа достало и его противника. Свей так и рухнул с клинком в шее. Из рассеченных артерий струями выхлестывалась алая кровь.

В страхе от полной беспомощности словен склонился над спасшим его незнакомцем. Руг пытался что-то вымолвить, но тщетно. С губ слетал только хрип.

— Руг… — прошептали немеющие уста. — Руг… волод…

Парень приблизил ухо к хладным губам умирающего.

— Ругивлад… — послышалось ему.

— Ругивлад, — ответил он и продолжил торопливо. — Тебя зовут Ругивлад?.. Отныне это мое имя! Я не посрамлю его. Твои братья — мои братья, а сестры — мои сестры. Я буду опорой в старости твоей матери и защитой сыну…

— Научи… его…! — выдохнул руг.

Парень кивнул и тут же подумал: «Но сперва всему научусь сам!»

Впрочем, эти последние слова предназначались не ему. Рядом на колено опустился Лютогаст, прощаясь с мертвым соратником. Витязь перевел пронзительный взор на смущенного словена, но юноша встретил этот взгляд, не опуская глаз. И новый Ругивлад почуял, как расправляются плечи, как неистово бьется в груди сердце, точно вместе с именем принял он и гордый дух павшего.

* * *

— Решив убежать, я убедил себя в том, что нет любви без корысти, — продолжал он рассказ. — Люди чаще врут, когда говорят, мол, любят они.

— Или хотят обманываться, — поправил Ругивлада Седовлас, принимаясь за новое яблоко.

— Скажи, колдун, разве можно осознавать любовь?! Нет! Только чувствовать! И заветные слова «я тебя люблю» несут в себе разум: мысль о том, как добиться ответного чувства.

— А другой любви ты и знать не желал, — подтвердил старик.

Лицо его заметно порозовело, а от яблока не осталось и огрызка.

— Почему я обязан следовать по пути, предначертанному родом и богами? Эта мысль не давала мне покоя. Так я усомнился в непререкаемом законе своего смертного племени. Но разве можно все время идти против судьбы? Рано или поздно человек останавливается и, выбрав, превращается в раба своего выбора. Меня учили лучшие волхвы Арконы. День и ночь я вчитывался в черты и резы, но разочарование всё усиливалось. Я постигал секреты мастеров клинка и открывал тайны волшебного искусства. Я пускался в самые безумные предприятия. И там, где в девяти случаях из десяти иной бы не уцелел, — мне везло… Я странствовал — по советам учителей — и повидал немало.

Седовлас усмехнулся, но и тут ничего не сказал. Похоже, эта бравада весьма занимала старика. Ругивлад не приметил его иронии и продолжал, слегка покачиваясь в такт собственным словам, подчиняясь их ритму. Седовлас топил улыбку в бороде, но когда пальцы кудесника начали постукивать опоручень трона, словен осмелился еще раз глянуть на хозяина. Тот мигом прекратил дробь и кивнул.

— Увы! Истина всегда разнится с воображением, — горько вздохнул Ругивлад. — Дар требовал жертв. И того же требовало его познавание. На грани помешательства я вернулся в Аркону. Мне не удалось очиститься — я был верен себе, а дар был верен мне. Верховный жрец Свентовита, Велемудр, счел мои метания зрелостью: «Истинный волхв должен сомневаться всегда. Но он непоколебим, когда творит заклятие! Тот, кто покоряет себя — самый сильный воин. Постарайся использовать свои способности по назначению. Здесь тебе не найти покоя. Если не можешь никому помочь, то хотя бы не приноси вреда!» И я оставил Храм.

— Лишь немногие своим стрибом жить умеют! — отозвался Седовлас.

— Как мне избавиться от непрошеного подарка? Как прекратить эти жалкие потуги моего ума над тем, что разумеют только боги? Я не хочу, чтобы моя любовь, осквернённая разумом, принесла зло кому бы то ни было!

И тут колдун захохотал, раскатисто, задорно, точно приглашал словена повеселиться с ним:

— Тысячи мудрейших сотни лет бьются над этой задачкой, но до сих пор не нашли ответа! Ромеи говорят: «Истинный человек должен быть несчастлив, иначе он не человек!» И я смеюсь над ними, потому что одинаково ценны счастье и несчастье, судьба и лихо, чет и нечет, добро и зло. Как же артинцы — волхвы Арконы — не научили тебя таким простым вещам? Вот мой совет: ежели хочешь быть выше смертного естества, если жаждешь хоть на шаг приблизиться к божественному знанию и величию — не смотри на естество свое как на несчастье! Не гляди на несчастье как на зло! Нет ни зла, ни добра! Есть только высшая цель и то, что ей противостоит. Выжившие из ума жрецы Свентовита в чем-то правы. То, что достойно уничтожения, следует разрушить!.. А если где-то и совершен злой поступок, он непременно уравновесится добрым делом…

* * *

— Эк вымахал! — удивился Богумил, когда посыльный шагнул в горницу и, даже наклонившись, чуть было ни расшиб лоб о притолоку.

— Да святится великий Свентовит! Будь здрав, мудрейший! — выпалил парень. — Скверные вести из Киева.

Сказал, да и умолк на полуслове.

— Как же, ждем! — молвил в ответ тысяцкий, нервно перебирая тронутою сединой бороду.

Богумил молча кивнул доверенному.

— Хвала Велесу, я их обогнал! Ночью кияне сбились со следа, но князев уй[8] скоро будет здесь. У вас нет и дня в запасе. Худые дела творятся и в Киеве, и в Чернигове, да и по всей земле славянской. Чую, много будет крови.

— Не бывать тому, чтобы мать да отца поимела. Никогда Господин Великий Новград не покорится Киеву, а Славия — Куявии! Никогда Югу не владеть Севером! — воскликнул Угоняй.

— Тише, воевода! — спокойно произнес верховный волхв. — Реки дальше!

— Едет Краснобай да дружина его, а с ними еще Владимиров верный пес, Бермята. И он ведет войско. Все воины бывалые, у всех остры мечи булатны. Хотят кумиров наших порубить. Хотят снова вознесть веру чуждую!

— Уж не Перунову ли? Ишь, какие скорые. Еще тлеют кумиры Рожаниц да Родича, а они снова тут объявились! Не пустим врага в Новгород, нехай за Волховом себе скачет. Попрыгает, помается — да назад повернет.

— Ты дело говори, воевода! — нахмурился Богумил, хотя и сам недолюбливал Краснобая, а особливо — его выкормыша стольнокиевского. «Третий десяток разменял, а всё равно — мальчишка, да еще честолюбив и злопамятен. Не почтил ни Велеса, ни Свентовита, а объявился жрецом Громометателя!» — злился он.

— Как ворога отвадить? Выстоим? Али прогнемся? — продолжал волхв.

— Думаю я, стоит разобрать мост, а лодьи на наш берег переправить. Выиграем время: ушкуйники вернутся, да и варягов с Ладоги вызовем.

— А коль пожгут супостаты торговую-то сторону? — осмелел посыльный.

— Что они, дурни? От того народ еще злее станет. Правда, купчишки наши — эти заложить могут. Всюду поплавали, всем пятки да задницы полизали. Вот откуда предательство да измена будет, — продолжал мысль тысяцкий.

— Прикажи бить в набат, Угоняй! — молвил Богумил. — Немедленно учиним вече. Буду говорить с новагородцами!

Тысяцкий поклонился верховному жрецу и спешно покинул палаты. Посыльный топтался, как несмышленый конек. Богумил хмуро глянул на него и неожиданно улыбнулся — лицо просветлело. Он поманил посланца, тот все так же нерешительно приблизился.

— Садись, молодец, — продолжал Богумил. — Знаю, устал с дороги, но время не терпит. Сам ведь сказал.

— Истинно так, не терпит, владыко!

— Хочу отписать я племяннику грамотку, ты и повезешь бересту.

На столе он нашел еще совсем новое стило и несколько свитков.

— Здрав будь, Ольг! Слово тебе шлю. Лучше убитому быть, чем дать богов наших на поругание, — медленно начал Богумил. — Идут враги к Новому городу. Молимся, жертвы приносим, чтобы не впасть в рабство. Были мы скифы, а за ними словены да венеды,[9] были нам князи Словен да Венд. И шли готы, и за ними гунны, но славен был град. И ромеи были нам в муку, да били их дружины наши. И хазары жгли кумирни, но разметал их Ольг, коего звали Вещим. А прежний князь Гостомысл, что умерил гордыню свою, тем и славен. Как и прежде, в тресветлую Аркону, отчизну Рюрикову, слово шлем. Спеши в Новград! Купец златом богат, да умом недолог — предаст за серебряник. Будет киянин, чую, смерть сеять и богов наших жечь. Суда Велесова не убежать, славы словен не умалить.

Едва подвели черту, как за окном тяжелым басом, торжественно и мрачно, гулко и зловеще, зазвучал вечевой колокол.

* * *

«Есть только божественный промысел Рода, и мужчина ли ты, али женщина, все равно ему следуешь! И никуда от этого не деться…» — Ругивлад и сам не раз приближался к такой убийственной мысли. Но впервые сия бесстыдная и нагая истина прозвучала при нем из чужих уст.

— Что до любви, молодец, успокойся! — продолжал Седовлас, — Она, как Лихо, как То, Не Знамо Что, о котором все говорят, да никто толком не видел. Ты страстно любил ее? Ну, эту, свою первую… И теперь столь же страстно ненавидишь? Ты стал на путь волхва — так не прощай же слабостей никому. И в первую очередь — себе и тем, кто заставляет тебя показывать слабость.

Ругивлад хотел было возразить, но старец остановил его властным знаком руки.

— Сильно чего-то желая, впечатлительные юноши так увлекаются, что уже воображают себя обладателем этих надежд. Поэтому ты и прекратил все попытки обольстить свою любовь. А когда мы не делаем того, что от нас ждут, этим пользуются другие. Бабы любят, чтобы их добивались. Девушку интересует само действо ухаживания. И значит, все твои мечты так и остались мечтами. Плох тот мужчина, что не возжелал бы соединиться с женщиной, пусть даже для пользы рода, а не по любви. Это, вообще, не мужчина. Бойся прогневить Велеса и сына его, всепорождающего Ярилу! Боги не станут тебе помогать, если нарушишь их заповеди.

— Едва встречу красивую женщину, тут же осознаю, что я — просто кобель. Ведь плох и тот человек, а в особенности волхв, что не умеет подавить в себе влечение, коль угодно оно только роду, не более. Не мудрый ли Велес усомнился во всемогуществе самого Рода?[10] — возразил Ругивлад колдуну.

— Эк поддел, — усмехнулся Седовлас.

— Я знал, на что шел, и сопротивлялся кобелиной любви, как умел, но сам остался в проигрыше… Меня коробит при одной мысли о том, что моя женщина — всего лишь баба, существо, которое я буду использовать. Но если я не стану этого делать, то она начнет использовать меня, а это уж полное безобразие! Так неужели любовь — всего лишь красивая приманка, изобретенная богами? Неужто цель — обретение суки кобелем? Даже если я буду ладить с женой, если мы привыкнем друг к другу, утратив ярость былого чувства, — все равно я буду чувствовать себя гадко, потому что возьму с нее больше, чем дам. — рассуждал вслух словен.

— Раз ты волхв — обречен искать. Хотя итог поиска — сомнение во всем! — еще раз прервал Ругивлада черный колдун и продолжал. — Племя смертных обречено продолжать животный свой род, не задумываясь над такими сложностями. Лад и Лада установили этот закон, и на Руси давно никто не смел его преступить! Община должна жить, племя должно восполняться новыми пахарями, воинами, охотниками и теми, кто, в свою очередь, разделит с ними брачное ложе или росистое поле в купальскую ночь. Ты же, парень, много лет гостил в чужих краях и впитал всю западную дурь, какую только было можно проглотить. Создай богиню и — дай срок — прозреешь, убедишься в жалком подобии любимой женщины своей мечте. Так нет же! Герой мигом находит новый кумир для воздыханий, хотя только что проведал этот порочный путь. Безумие и есть отсутствие ума! Что же может быть извращеннее, чем, глаголя о звездах, той же ночью тереться друг о друга телесами? Все эти разговоры о воссоединении, слиянии в единое целое — пустая болтовня. Но если и бабе хорошо, и тебе хорошо — почему бы и нет?

— Ты прав, колдун! Мне гораздо ближе те, что скорее принесут себя в жертву, ничего не требуя взамен. Но стремление души разбивается брызгами о пороги рассудка, потому сомнительно существование любого чистого чувства. И если женщина отдается во имя рода-племени, я вынужден взять ее хотя бы из уважения традиции, — вспыхнул Ругивлад.

— Кто знает… кто знает… — улыбнулся его горячности Седовлас и повел речь совсем об ином.

— На место неразделенной любви приходит ненависть. Интерес сменяется безразличием. Но все это временно! Ныне, чую, у тебя есть дело, святое дело, где не надо сдерживать ни Силы, рвущейся наружу, ни ненависти, оседлавшей эту Силу. Ты помог мне и не останешься в накладе. Проси чего пожелаешь!

— Кабы не дурные вести, я б еще долго не вернулся в Новгород, — молвил словен, немало обрадовавшись, что разговор получил такой оборот.

И, начав с такой готовностью, вдруг почувствовал: так выдохся, устал, словно все жилы навий вытянул.

— Слышал ли ты о волхве Богумиле? — вымолвил он, переводя дух.

— Кто ж не знал верховного жреца? — невозмутимо отвечал Седовлас, будто не понимая намека. — Умел он поболе, чем нынешние. Да слух прошел, зарезали старика…

— Если бы только слух! — зло откликнулся Ругивлад. — Я ему — что сын, и долг мой — наказать убийц!

Седовлас выжидающе молчал, сверля словена тяжелым взглядом, но тот не поднимал глаз.

— Руны не открыли мне имен — наверное, даже здесь я колебался, вправе ли творить суд. Видишь: сам себя порой боюсь… Так, сумеешь ли ты, отец, открыть их имена?

— Дело привычное — отчего же не взяться? — Седовлас довольно потер ладони, разминая пальцы — Я, поди, дольше твоего волхвую. И это все, о чем ты просишь?

— Коль поможешь и догнать обидчика — я в долгу у тебя буду.

— Изволь, Ругивлад! Но смотри — единожды дав, держи слово свое. А дважды дав — сверши боле того! Придет время — я ведь долг стребую… Ни хитру, ни горазду меня не миновать, — пригрозил старый кудесник.

— Мое слово твердо, и клятвы я помню! — уверенно отвечал словен.

Тогда Седовлас, приступив к очередному, такому же сочному и большому, яблоку, продолжил:

— Прими-ка от меня еще три дара! Вот тебе, молодец, мелок! Очерти круг — и ни одно оружие не сможет поразить тебя исподтишка. Ни одна тварь не сумеет подобраться незамеченной… Ни один удар в тебя не попадет.

Словен ощутил в левой ладони тряпицу.

— Иной враг увертлив и быстр, и на своих двоих его не догонишь! Вот тебе мой второй дар!

В правой ладони очутился какой-то корешок. Когда ж присмотрелся, оказалось — свистулька.

— Свисток не простой — особенный! — наставлял Седовлас. — Трижды может подсобить. Трех знатных скакунов вызовет свист. Шибче их — разве вольный ветер да еще молот Перуна. Ну, а сейчас, могу и до самого Киева подбросить — не жалко!

— Это как — подбросить? — не понял Ругивлад и решился взглянуть на колдуна еще раз — больно взор у него памятный.

Но Седовлас исчез, испарился, будто не было. Лишь бас его еще громыхал в сводах таинственной пещеры:

— Грусть-тоска путника — одиночество. Дам тебе я, молодец, попутчика — не простого, а смышленого. Ты корми, пои его, да не балуй слишком! Справим мы твое дельце. А пока — жди, я сам тебя найду…

Изумленный Ругивлад сделал шаг вперед. Огляделся — никого! На троне, где только что философствовал Седовлас, зияла черная пустота — чернее его собственного сердца. И подземный мир снова стал меняться, поворачиваться, тускнеть, расплываться… Мгновение — он стоял уж среди осеннего мрачного леса, поскрипывающего одеревеневшими суставами.

Ругивлад потянул носом, впитывая запахи ночи.

Полное ярко-желтое светило царило высоко в черноте небес. Но и оно едва пробивало тяжелую влажную бахрому могучих елей.

— Самое время лунному богу, — подумал словен, отыскав его средь макушек вековых древ.

И тут что-то шелохнулось сзади.

Обернулся, но в этот раз за меч хвататься не спешил — чутье подсказывало, то не враг вовсе. Лешака он бы враз учуял, больно вонючий, да и человека с такой близи — непременно.

В темноте вечнозеленой хвои вспыхнули два изумрудных огонька, и Ругивлад услышал приятный, медоточивый голос:

— Первым делом неплохо бы перекусить. Скверно ждать неизвестно чего на голодный желудок!

— Только б на дорогу выбраться! — подтвердил Ругивлад, припоминая намеки колдуна.

— Нет ничего проще! Эти места я знаю, как свои когти. До Киева уж лапой махнуть — ко вторым петухам доберемся. Есть там одна корчма. Вот и пошумим перед дальней дорогой.

— Валяй, мудрый попутчик, только без глупостей! — ответил Ругивлад, решив ничему не удивляться.

— А вот пугаться не надо. Доверяй тому, кто первым заговорит из тьмы! Собирался бы напасть — ты б уж валялся тут пузом к небу!

Словен вздрогнул.

— Пригнись!

Вверху зашуршало. Посыпались иголки. Что-то мохнатое тяжело прыгнуло ему на спину, едва не сбив с ног.

— Убери хвост! Чихну — мигом слетишь! — предупредил Ругивлад, когда говорящий зверь устроился на его плечах теплым пушистым воротником.

— Мррр… А ты горб-то разогни! — отозвалось животное.

— Как же! Жрать надо меньше! Навязался на мою шею! — разозлился словен.

— Кощей несчастный! — фыркнул кот. — Кожа да кости!

Ругивлад понял, что препираться — себе дороже выйдет. Он покосился на попутчика. Котяра сверкнул глазищами и зевнул. Не иначе, вел род по прямой от самых диких тигров.

— Терпи! Авось, в князи выйдешь! — добавил он.

— С моим-то носом — и в князья? — отшутился Ругивлад, распрямляя спину, а сам задумался: — Ромеи, нет, не нынешние, а прежние, считали, что нет и не может быть ничего совершенней человеческого тела. И даже боги вроде бы творили людей по своему образу и подобию. Право же, какое самоуверенное суждение! Этот мохнатый пролаза, небось, тоже мнит себя образцом красоты.

— Не скромничай! — мурлыкал зверь, — Нос как нос. Не клюв же? Так, поломан немножко… в двух-трех местах. Небось, из-за бабы?

— Еще чего! Много чести будет!

— Дурак! Может, только ради бабы и стоит! — возразил ему кот.

— Ах, мощи Кощеевы! Растяпа я! — спохватился Ругивлад.

— Ась? — не понял усатый попутчик.

— Флягу-то свою я у норы Седовласовой оставил!

— Вспомнил! Ха! Теперь тебе до нее не один день топать. Ну, да ничего, она все одно пустая была, — обнадежил кот. — А старый хрыч её, глядишь, найдет, да что вкусное нальет. Без дела не останется твоя фляжка.

— При деле, да уж не со мной, — буркнул словен.

ГЛАВА 2. СЛУЧАЙ В КОРЧМЕ

Словен небрежно очертил «колдовской круг» и теперь проклинал себя за торопливость. Сквозь призрачную ткань волошбы просачивались не только аппетитные запахи, но и будничный шум.

Ругивлад скупыми глотками попивал медовуху, тщетно пытаясь усыпить память. Он расположился в углу корчмы за приземистым дубовым столиком, и звуки, на которые в другом расположении духа не обратил бы внимания, нагло вторгались в размышления: «Нет защиты от случайной брани. Волошба спасает только от предсказуемого, от предательской стрелы ил метательного ножа».

Но вряд ли кто всерьез посмел бы беспокоить героя, ибо длинный меч, небрежно прислоненный к стене рядом, надежней любой магии оберегал покой своего владельца. На столе дремал, основательно нализавшись мяун-травы, величавый лесной кот, и только слепой не заметил бы, как прогнулись доски под тяжестью животного. Изредка зверь зевал, обнаруживая крепкие белые клыки, и, слегка приподнявшись, переворачивался на другой бок под скрип возмущенных досок.

«Управляться с послушной стихией, будь то вода или воздух, земля или руда, снег или лед, в силах и обычный человек, — рассуждал про себя словен. — Он использует подручные средства, на худой конец — то, что дали ему боги от рождения, те же руки. Ими он покоряет и древо, и камень. Волхв умеет кое-что сверх того, ибо понимает — и меч, и борона, и самая пустая в мире кружка — это всего лишь части языка, на котором Род говорит со своими детьми. Медовуха, благодаря пустоте чаши, уравнивается с тем, кто пьет, и все это черты и резы пропойцы».

Ругивлад сделал еще глоток.

«Пахарь пользует знаком „соха“ землю и тем хранит себя и родню. И он сам, и его орудие, и ячмень, крестянином этим взращенный — то „письмена“ земледельца. Однако подлинно божественным языком становится иное — и это руны!» — так учил Ругивлада стрый Богумил, так наставлял он своего наследника.

Отца мальчик не помнил, но сказывали: пропал в дальних странах. Мать померла через год. Дядя заменил ему родителя, и семья Богумила стала его семьей. Сперва жили в Ладоге, но когда Богумила избрали верховным жрецом, перебрались в Новгород… Потом его, совсем еще ребенка, провожали в заморскую Артанию — далекую, таинственную… Там он учился, долго, мучительно и упорно, чтобы быть таким, как стрый — знающим, ведающим, мудрым. По меркам десятого века, тридцать лет — это больше, чем зрелость.

Словену теперь было тридцать три. Но когда, еще мальчишкой, получил он черную весть, горечь утраты, а за ней и страстное желание отмстить убийцам овладели им всецело. За долгие годы пути к истине молодой волхв научился сдерживать первый порыв, но сейчас хлынувшие рекой воспоминания только бередили не просто душу, но затмевали сам рассудок.

Мастера Лютогаста, что не раз помогал ему добрым советом, в ту пору в Арконе не оказалось. Оно и к лучшему: вдруг, да и отговорил бы! Родичей этим всё равно не воротишь, а ненависть — не то чувство, что вправе вести молодого волхва и зрелого человека по жизни. Сердцу не следует брать верх над рассудком. И не для того ли Ругивлад покинул родину, не для того ли он служил Храму, чтобы покорять волею самые темные, самые низменные мысли и чувства?

Отхлебывая глоток за глотком, словен возвращался и к вчерашним событиям, когда, взывая к небесным и подземным судьям, проклиная неторопливый западный ветер, он в три недели добрался до Новагорода. Он тогда не скупился, подгоняя корабельщиков, но угрозы и деньги его истощились, едва лодья достигла пристани.

Седые воды Волхова бороздил не один десяток вертлявых судёнышек. Свейские шнеки, словенские лодьи, добротные киянские струги и кочи из самых северных широт выстроились вдоль пологого брега по левую сторону, где кишел приезжий народ. Тут можно было встретить и чубатого руса с Днепра, и бородатого викинга. Здесь здесь бранились с прижимистыми словенами разодетые в пух и прах их смуглые. Красивые длиннополые кафтаны, белоснежные холщовые рубахи, строгие черные веретья — все смешалось в царившей на берегу кутерьме. А с Торговой стороны уж доносился знакомый гул вече.

Великий град еще не оправился от пожаров, пощадивших разве что Прусский конец. То здесь, то там стучали топоры и ладно ходили пилы. Ругивлад широким шагом мерил дощатые мостовые, удивляясь разительным переменам. Вот здесь, на том самом месте, — вспоминал герой — двадцать весен назад он поджидал ее, свою первую и настоящую…? Хотя нет! О боги, нет в мире постоянства! И Ругивлад продолжал путь, а комок уж подступал к горлу: где-то рядом, у вечевой площади, пал на сыру землю старый Богумил, сраженный предательской рукой. Чьей?

Словен удивлялся себе. Как, свершив жертву на Волотовом поле, стал сразу хладен, словно полоз. Холоден и расчетлив. Не иначе, чуть жертвенный нож полоснул по горлу несчастного ягненка и на алатырь хлынула кровь, вместе с ней в мрачные навьи подземелья утекли и казавшаяся невыносимой душевная боль, и неудержимая ярость, совсем было помутившая разум мстителя…

Словен вспоминал, но хотел забыться.

— Эт не медовуха, а борматуха какая-то! — прошептал себе под нос Ругивлад, отметив приближение корчмаря.

— Что еще угодно гостям? — осведомился расторопный хозяин корчмы, лицо которого походило на хитрую морду хоря.

Кот зевнул, прищурил глаз и провел острым когтем от начала до самого конца берестяного списка, пробормотав что-то о самой медленной в мире черепахе. Хозяин был порядком измотан и не удивился такому чревовещанию. А может, повидал на своем веку и не таких посетителей — от стола хитрец отошел, как ни в чем ни бывало, уверив гостей, что им сейчас все подадут. Ему ли не знать, что такое черепаха, когда давеча княжий дядя заказал из нее суп? И судя по всему, остался доволен.

— Но я, гм… — замялся Ругивлад.

— Называй меня просто — Баюн! А не нравится, так Гамаюном кличь — не обижусь! — промяукал кот.

— Замечательно! — улыбнулся словен, — Так вот, Баюн, с прискорбием сообщаю: кошель мой пуст, как никогда ранее!

— Можно и без прискорбия! — отвечал зверь. — Пустое, я знал, на что иду.

— Это ты о чем?

— Если ничего не произойдет, поедим мирно, — пояснил Баюн, — а потом нас вышвырнут вон. Но зато с полным брюхом. Я всегда так делаю… Впрочем, столь высокородного героя никогда не посмеют выставить за дверь.

— Подлиза! Чтобы я еще когда-нибудь ходил по кабакам! — откликнулся словен.

— Правильно, лучше сдохнуть с голоду на дороге, предварительно получив по башке от ветряной мельницы! — невозмутимо продолжил его мысль собеседник. — И помилосердствуйте! Разве ж это кабак? Здесь Корчма! — Баюн подмигнул человеку. — Лучшее из заведений княжества. Кушай спокойно, нам пока ничего не грозит. Да и торопиться-то особо некуда! Ты ж хотел ждать Седовласа? А он никогда и никуда не спешит.

— Подслушивал?

— Эхо было сильное.

— Схватить бы за хвост, да об стену? — усмехнулся словен, преодолевая искушение тут же так и сделать.

Продолжая разглядывать пестрое общество, Ругивлад решил хорошенько расспросить собутыльника о Киявии — стране, куда его забросила судьба, а вернее, собственное недомыслие, и где он собирался искать справедливости.

Двое нечесаных худых мужиков в лохмотьях забивали досками красного дерева огромную ушастую дыру в стене корчмы. Вездесущий хозяин успевал наполнить постояльцам чаши, рассчитать их, не без выгоды для себя, попутно рассказывая занятные былички о мужском достоинстве и женской чести:

— Едет как-то Илья по лесу, глядь: избушка стоит, а в ней у окна сидит бабка. Сама старая, беззубая. Илья ей и говорит: приюти, мол, путничка. «Изволь, молодец! Только в хате места мало, так не обессудь, ступай-ка на сеновал! Да ежели ночью к тебе дочка моя заглянет, станет приставать — гони ее прочь, дурочка она». Ну, Илья сказал спасибо и пошел себе ночевать. Только задремал — скрипнула дверь, он как глаз приоткрыл, так и обомлел: девица! Нагая! Груди — во! Бедра — во! «А и славный ты богатырь, Илья! Не хочешь ли, чтобы я тебя и перстами и языком в трепет привела?» — говорит. Илья сам не свой, он на заставе баб давненько не видывал: «Желаю!» — отвечает. А она ему рога лосиные строит и кажет: «Ммеэ! Ммеэ…»

Лихие молодцы покатывались со смеху и добавляли такие подробности, что смех превращался в ржание. Проворные девчонки меняли блюда, улыбаясь завсегдатаям.

В углу корчмы, противоположном словенову, располагался купец со своими варягами. Телохранители сперва мрачно поглядывали на жизнерадостных киян, но крепкие медовые напитки развяжут язык кому угодно.

— Мужики! А що такое «висит да мотается, всяка за него хватается»?

— Хе-хе!

— Не «хе-хе», лопух, а рушник!

Вскоре у них за столом пошло такое бахвальство, что хозяин поспешил проведать: не надо ли чего именитому гостю.

Кутерьма быстро наскучила Ругивладу, и он, как советовал Седовлас, взялся за мелок, огораживая угол от остального мира …

— Ты глянь, какой праздник жизни! — мяукнул кот, обрабатывая баранью лопатку. — По мне, если есть добрая выпивка и мягкое мясо — это уже немало. Конечно, готовят здесь не то, что в княжьем тереме! Ну, да ничего, и у Красна Солнышка на пиру побываем! … И как ты, парень, можешь вкушать эту гадость?

Зверь понюхал кашу и презрительно отвернулся.

— Ого, а вот это уже интересно! — навострил он уши.

— О чем это они? — спросил Ругивлад, тронув Баюна за хвост.

— Ш-шш! Слухом русская земля всегда будет полниться, — ответил тот и принялся намыливать языком когтистую лапу.

— Похоже, в Берестове еще одной бабой станет больше… Ну, силен мужик!.. Теперь никому от вятичей проходу не будет. Неужто, девки в Киеве перевелись? … — долетели и до него отрывки разговора.

Два убеленных сединами мужа терпеливо слушали третьего, еще совсем молодого и горячего дружинничка, речь которого все более походила на хулу:

— Видано ли дело — дружбу водить с печенегами? Давеча княжий дядя привел в терем ихнего хана, Ильдея.

— Говори, хлопец, да не заговаривайся! Не может того быть, чтобы Красно Солнышко Ильдея привечал! К тому Ярополк, старший сын Святославов, был ласков, не посмотрел, что Ильдей — кровник.

— То куда ранее началось, — вставил второй муж. — Разве не помните, как воевода Претич со степными гадами лобзался? Так могу поведать.

И, получив молчаливое согласие, продолжил:

— Когда степняки пришли к стенам киевским в первый раз, князь наш в Переяславцах силу копил. Затворилася его матушка во граде со внучатами. Красно Солнышко тогда вельми молод был, ему и десяти весен не минуло. Обступил Куря-печенег Киев белокаменный, и нельзя из него ни весточки послать, ни сбежать. Было ворога великое множество — такое, что нельзя из Лыбеди-реки горсть воды черпнуть. Голодно киянам, изнемогать стали. И решили: коль в неделю помощи не прибудет — отдаться на милость поганых. Да по счастью, выискался у наших смекалистый хлопец, умел по степному гуторить. «Берусь, — говорит, — весть ко русичам доставить». Снял портки да пошел по мелководью, прям на печенегов. Те дивятся: «Що такое?». Он им и глаголет, мол, коня ищу. Те и пропустили. Так парень без штанов и явился пред светлы очи Претича да речет ему: «Коль не подступите завтра к Киеву, кияне предадутся печенегу». Взял тут Претич дружину свою хоробрую, посадил на лодьи, и айда по Днепру, до самого стольного Киева. Приказал трубить в трубы и бить в бубны, дабы поняли ханы: идет рать великая. Подступил он со дружинушкой к Киеву, да и взял к себе на лодью княжичей. С той поры Владимир наш Красно Солнышко сильно обязан Претичу. Посылает Куря-печенег слуг, узнать, что за войско ныне прибыло. А воевода и глаголет: «То еще не сама рать, она уж следом поспешает, и ведет войско князь Святослав». Испугался тогда хан, да и в ответ: «Будь мне друг, храбрый воевода! Пусть царит вечный мир между нами!». Да и протягивает Претичу саблю вострую, стрелы каленые, да подводит ему скакуна буланого. Наш-то Претич не лыком шит: снимает брони, подает Куре меч и щит. Знал бы Претич, что тем клинком глава Святославова и срублена! … Так вот, Ильдей — родич Кури. Потому и не может быть, чтоб Красно Солнышко поганого привечал.

Ругивлад не сумел дослушать историю. Взгляд его остановился на трех дюжих воинах, что показались в дверях. Хозяин дернулся, быстро сунув что-то под прилавок. Остальные поутихли и, вроде бы продолжая кутить, искоса наблюдали за происходящим.

Городскую стражу ввели при Владимире. Как водится, блюстителей порядка недолюбливали и, завидев бердыши, сплевывали под ноги. Миновав пару столов, поскрипывая да позвякивая бронями, стражники очутились как раз в том углу, где Ругивлад и кот не спеша приканчивали запеченную с яблоками утку.

— Видать, чужеземец, ты прибыл к нам издалека… — растягивая слова молвил старший, и его красный сапог с загнутым верх мыском оказался точно на линии, вычерченной колдовским мелом.

— Мир велик, я из славного Новагорода… — ответил Ругивлад и глянул на клинок, словно обещая тому скорую потеху. Только руку протяни..

— Ты будешь Ольг, племяш того Богумила, коего прозвали Соловьем? — бесцеремонно продолжил второй стражник.

— Хоть бы и так, но зовут меня все-таки иначе! — рукоять меча удобно легла в ладонь.

— Следуй за нами!

— А в чем моя вина?

Cтражник замялся с ответом, наблюдая, как неимоверных размеров кот, изогнув жирную лоснящуюся спину, тяжело спрыгнул вниз и, вздохнув, полез под стол.

— Не заплатил гостевую пошлину. В Новгороде тебя тысяцкий обыскался! К тому же, занимаешься черным колдовством! — Он глянул на круг и снова провел по нему сапогом. — А таких в стольном Киеве не любят. Всем известно, что, во-первых, речами колдуны влагают в сердца горожан смрадные вожделения, злобу и ненависть. Во-вторых, завладев сердцем, отнимают у людей разум. И наконец, твои собратья напускают болезни, портят девиц и скот. Этого вполне хватит! — молвил старший и, сделав знак помощникам, шагнул вперед.

«Лукавит, пес. Никто меня не мог заметить. Тут явно что-то не так!» — сообразил Ругивлад.

«Вот, мой юный друг, подходящий случай для проявления своих способностей», — прошептал кто-то удивительно знакомый чуть ли не в самое ухо.

— Что до порчи красных девиц — я бы поспорил! — Сказал он, не убавляя голоса, и довольная остротой корчма громыхнула. — И скажите на милость, где я неположенно перешел вашу границу, мощи Кощеевы!?

— А в ножки тебе не поклониться?! Добром не хочешь — силком поведут… Хватай его, парни! Ты у меня слезами кровавыми умоешься! — рявкнул старший, багровея на глазах.

Рука его метнулась к поясу, да словен оказался быстрее. Он навалился на столик, резко и сильно двигая его вперед. Клинок, оставив узилище, сверкнул ослепительной молнией. Стражник мигом отступил и, оценивая длину Ругивладова меча, проводил его движение изумленным взглядом. Железо легонько чиркнуло по груди, срезав перевязь плаща.

Миг — и противников разделял поваленный на бок стол… Благим матом заорал Баюн, которому отдавили хвост… Стражники проворно отскочили, и, хоть держали бердыши наперевес, на лицах их отразилось замешательство.

— Великий Род — свидетель, не я это начал!

Неистовая навья сила рванулась наружу, требуя жертв. Промедлил бы хоть мгновение, самого сожрала бы изнутри:

— Либо ты, либо они! Защищайся! И оставь-ка Вышнего в покое, у него дел невпроворот! — снова предупредил Седовлас.

— Нападайте или прочь с дороги, молокососы! — то ли прошипел, то ли прорычал Ругивлад.

— Вперед, олухи! — крикнул предводитель, и те разом бросились на словена, пытаясь достать наглого чужака неуклюжим, но опасным оружием.

Внезапно странник очутился меж ними. Меч застонал, металл яростно вспыхнул, предвкушая поживу. Точно змея, клинок укусил одного в бок, рассек ляжку второму. Никто не мог уследить скупых и неуловимых движений железа. Безупречным казалось оружие в разрушительной, звонкой ярости.

Старший быстро отступил к дверям и выскочил на улицу.

Ругивлад ринулся следом, намереваясь вытрясти из него душу. Но на пороге поджидали двое, и не с бердышами — с мечами. За ними маячил еще один бородач с секирой, готовый вмешаться в схватку без приглашения.

— Да, это западня!

Уловив движение за спиной, где поднимался один из раненых, словен сделал пол-оборота. Меч плашмя пришелся по шелому стража. Тот свалился, будто подкошенный.

Перепрыгнув через упавшее тело, кот метнулся к окну. Он стрелой пролетел мимо упитанного, хорошо одетого постояльца, что спешил бочком убраться из корчмы. Богач отпрянул.

— Ты мне на ногу наступил! — взревел на купца один из варягов.

— В душу ему, нахалу заморскому! — взвизгнул кто-то из ближних купчишки.

— Сперва отведай-ка русского квасу, умник! — на голову подстрекателя обрушилась полная кружка.

— За что ты его, Сидор?

— Не понравился! — ответил бугай, как ни в чем ни бывало, и опрокинул вторую кружку себе в глотку.

Но за бедолагу-купца вступились. И началось… По подолу да в подвяз! Под ложку да в душу![11]

Отпихнув вдрызг пьяного завсегдатая, который лез целоваться, словен в два прыжка очутился на крыльце. За спиной трещали ломающиеся мужицкие кости… Да как трещали! Ругивлад ненароком оглянулся.

Прозванный Сидором ухватился за скамью, поднапрягся, потянул. Следом приподнялась половица…

Визг, вой. Звон заморских, только что купленных у ромеев стекол. Треск бьющейся посуды…

Выскочив наружу, словен оказался один против четырех.

— Продолжим! — крикнул он им и тут же принял яростный удар молодого стражника на клинок.

Резко развернувшись, уклонился от второго. Меч рассек воздух в вершке от его груди. Воины столкнулись, один упал, а неуловимый словен ловко полоснул другого поперек спины, рассекая броню и кожи. Движения снова были скупы и некрасивы.

Не верьте досужому сочинителю, что распишет схватку от зари до зари. Ради красного словца не забудет он про искры да богатырский мах. Не бывает красивой смерти, хоть чары ее велики. Истинный поединок — всего несколько мгновений. На княжьем дворе не раз и не два сходились дружинники. Латами поблестать, народ потешить, девиц позабавить да себя показать. Но подлинный воин знает, что в настоящей сече годится даже самый подлый, самый коварный удар. Истинный бой не ведает пощады — потому ни один берсерк не способен научить своему искусству с мечом в руках.

Едва только в корчме заслышался перезвон, часть посетителей сгрудилась поглазеть на стычку. Хозяин был немало обрадован таким оборотом, и уж вскоре, выбираясь из жуткой свалки, постояльцы обсуждали то один, то другой богатырский замах, не помня зла:

— А как он тебе по микиткам-то, по микиткам! — шумно выдыхал один.

— Ну, и я в долгу не остался. Вона как салазки-то утирает. Будет знать Сидора Долговязого! — бурчал второй.

— Эй, чужак! Сзади! — крикнули Ругивладу.

Он хоть и чужак, а не любили честные кияне, когда один — против всех.

На словена ринулся крепкий, ладно сбитый бородатый воин с боевой секирой.

«Это уже не стражник. Оружие не то, да и вид не холуйский! Левая рука ближе к концу топорища, правой держит за середину», — успел подумать Ругивлад.

Косым ударом сплеча, вкладывая в него всю могучую силу, бородатый киянин должен был бы разрубить противника. Но словен с неменьшей силой и невероятной быстротой отвел ужасный удар. Оказался сбоку от врага. В то же мгновение острие клинка вонзилось бородачу прямо в глаз. Проникло в мозг и на вершок вышло из затылка.

Сраженный медленно повалился на спину, увлекая Ругивладово оружие и самого словена за собой.

— Э, нет! Так не пойдет, приятель! Теперь ты мертв, и за живых не цепляйся! — Ругивлад наступил противнику на горло и с усилием выдернул меч.

Вовремя! Удача едва не стоила жизни. От глубокого выпада бердыша, что подобрал главарь, словен ушел уже чудом. Обожгло предплечье. Царапина разозлила. Острым мыском он с размаху дал в поджох[12] поднявшемуся было молодому киянину. Стражник рухнул всем телом в придорожную пыль. И Ругивлад остался один на один с главным обидчиком.

— Кто тебя послал!? Отвечать быстро!

Предводитель молчал, внимательно наблюдая за Ругивладом. Бердыш, судорожно сжатый в трясущихся ладонях воина, тоже смотрел точно в сторону словена. Наконец, он сбивчиво заговорил:

— Мы здесь по приказу дяди пресветлого князя, свет-Малховича. И ты, чужак, зря вздумал ему перечить.

— А вот это уж не твое сучье дело!

— Утром к хозяину пришел какой-то старик и сказал, что в городе объявился племянник Богумила… Нам приказали вести тебя на княжий суд: «Пусть Красно Солнышко сам решит, кто виноват, а кто прав!»

— И из-за этого сыр-бор? — неожиданно молвил Ругивлад, — Пошел вон!

Опустив меч, словен двинулся назад в корчму, где оставались его нехитрые пожитки. Он как бы подставлял широкую спину под удар, и не ошибся…

Тени на земле резко сместились. Упав на колено, он резко повернулся. Нырнул под мелькнувшее над головой топорище и вогнал клинок точно меж пластин! Железо по локоть вошло в живот предводителя стражи …

— Ой, потешил старого! Неплохая работа! — положил руку Седовлас на плечо словену.

— Я не хотел этого… — начал было Ругивлад, но тут же понял, что лжет.

Он слизнул с губ чью-то соленую до невозможности кровь и посмотрел на колдуна.

— Стоило медлить… Поцарапали! Ну да ничего, шрамы украшают мужчин. Подходяще! Идем!

— Так, это ты, старик, навел на меня стражу? Ну, конечно же! Мел…

— А хоть бы я! Разве недоволен? — усмехнулся Седовлас. — Так бы и искал убийц бедного Богумила, а теперь они сами нашли тебя. Не ищи их и впредь, но будь всегда наготове. Я сдержал половину своего слова — сдержи и ты хотя бы половину!

— Сперва хочу я выпить чарку на пиру у стольнокиевского князя.

— Успеется. Желать здесь могу только я! — Очи кудесника грозно сверкнули.

Он распахнул черный снаружи плащ, оказавшийся кроваво-красным изнутри, а когда вновь сложил — они стояли все в той же пещере. Ничего в ней не изменилось, только несколько светильников разрезали ее теперь надвое. Зеленое пламя чадило, на стены ложились причудливые косые тени.

Вернее, стояли Ругивлад, да увязавшийся за ним Баюн, а Седовлас снова восседал на троне, и ворон, поблескивая железным клювом, что-то каркал своему господину.

— Тебя, кот, наш разговор не касается. Довольно будет того, что в прошлый раз меня провел. Любопытной Варваре на базаре нос оторвали… Ну, да отрывать его тебе я не стану, пригодится на досуге… А пока, сосни маленько!

Зверь картинно зевнул и растянулся у ног словена, погруженный в дрему.

Сомнительно, правда, что было оно действительно так. Кошка не только гуляет, но и спит, когда и где ей вздумается. Да и какое заклятие подействует на волшебного кота по имени Баюн?

ГЛАВА 3. КНЯЖИЙ ПИР

Как у князя могучего стольнокиевского, многославного Володимира, шел весел да почестен пир.

За столами сидели бояре и богатые гости, старшие гридни да лучшие дружиннички. Над палатой витали аппетитные запахи жаркого, щедро сдобренного черемшой и восточными пряностями. Мясо готовили здесь же, на виду у пирующих. Туша гигантского вепря, обильно приправленная разными разностями, привлекала голодные взоры вновь прибывших. Раскаленные угли весело потрескивали да постреливали.

Фарлаф, окончив историю о том, как третьего дня он в Авзацких горах одним махом сразил семиглавого Горыныча, недовольно обернулся и цыкнул на отроков, чтоб поторапливались. Рассказ отнял не меньше сил, чем сама страшная битва.

— Вечером ты баял, у него было три башки! — поправил вояку Ратмир.

— То я на трезву голову сморозил! — ответил Фарлаф и опрокинул еще чару.

Из Златой Палаты то и дело выбегали резвы слуги с большими блюдами, полными костей и объедков, ловко сновали меж званых гостей, подливали им вина, редко, впрочем, удостаиваясь хотя бы благосклонной улыбки за сноровку.

Рыбу ломали руками, подчас не снимая перчаток, хотя тут же лежали вилки да ножички византийской работы — подарок ихнего базилевса нашему светлому князю.

Горы перепелов быстро таяли. Кубки пустели еще быстрее. Под столами шныряли собаки. То одной, то другой изредка доставалась кость.

Одна псина положила молчаливому Ратмиру на колени умную длинную морду.

— Прежде жрецы рекли, негоже, мол, до Волхова дня мясо есть! А я им в ответ: раз князь сказал, значит, можно! И все тут! — громко объяснял тучный боярин двум своим соседям.

— И все же, не гневил бы я Волха! — возразил говоруну мрачный, как грозовое облако, воевода с другой стороны стола, и потом добавил про себя. — Да и князю не советовал бы.

— А, Волчий Хвост! Не иначе родню почуял… Слышите! Мне Людота, наш кузнец, таков капкан справит, в него оборотень попадет — не выберется.

— Ты пьян, боярин! Видано ли дело на пиру у князя богов наших старых поносить, — то уже Претич одернул не в меру болтливого сотрапезника, — Я Волха не раз впереди себя видал. Вот на радимичей ходили — там и видал.

Асмунд, что соседствовал с Претичем, кивнул. Седой, но по-прежнему непокорный чуб съехал на гладкий, отшлифованный всеми ветрами лоб древнего витязя.

Неугомонный боярин хватил кулаком по столу. Подпрыгнули блюда, и в них подскочила снедь:

— Я князю верный пес, и раз Красно Солнышко говорит — старым богам до нас нет дела, так оно и есть. А все эти кудесники только на то и пригодны, что самородки да клады искать.

— Нет, бояре! — снова молвил Волчий Хвост. — Мне Асмунд сказывал, что в прежнее-то время были настоящие волхвы не чета нынешним, особливо один. Звали его Вещим. Так ли, Асмунд?

— Вещий Одр? Он наших кровей, нордманских! Хорошая у него была Удача, — вклинился в разговор бородатый ярл Якун, готовый всюду поддержать честь викинга. — А словене хелги Одра затем и пригласили, чтоб наряд учинил: судил бы и рядил по чести да совести.

— Уф! Сидел бы, мурманин, да не болтал глупостей! — отрезал Асмунд, и его могучая грудь заходила ходуном. — Вот где они у меня за сто лет, мурманские эти разговоры… — жилистая ладонь стиснула горло. — Подивитесь, люди? Вещий-то Олег, да не русич?

Викинг с богатырем спорить не стал, хотя заметно помрачнел. А его настырный земляк, сидевший подле, коварно спросил:

— А вот с какой это радости Одр назвал пороги на Днепре нашими именами? Да и с ромеями он когда договор писал, так его ведь одни ярлы поддержали! И щит на вратах их стольного города нашей, норманнской работы будет. Хвала Одину, хелги ныне пирует с ним в Вальхалле!

— Ой, мурманин, чёй-то шибко ты умный, как я погляжу! — разъярился Волчий Хвост. Шрамы на его на лице побагровели.

Но Асмунд остановил его, прижав к столу ладонь взбешенного боярина:

— Пущай себе сказки сказывает, жалко, что ли?

— Так ведь потом, чую, поздно будет! Они ведь, свеи проклятые, так все повернут… — кипел боярин.

— А что? Всякое может случитЬся… — спокойно проговорил Асмунд.

— Оно конечно! Все они мастера Русь возносить. А как ринется вражина на землю нашу — за каждый взмах меча гривну потребуют! — добавил Волчий Хвост.

— Сам-то что, не рус будешь? — возразил Якун.

— Ты, ярл, конечно, многое перевидел… — задумчиво вставил Претич, — А видал ли ты, Якун, как ходил Волчий Хвост один да на сотню супротивников? То-то!

Гости враз уставились на героя, оценивая да прикидывая: погрузнел, постарел Волчий Хвост. Но все так же крепок в седле. Да и под руку ему не попадись — надвое разрубит!

— А Ольг — то, вообще, имя не киянское, а русское, и русы все — свеи! — не унимался собрат Якуна.

— Это я-то свей?! — рявкнул Волчий Хвост.

— Ну, да! А то як же!? И та злая гадюка, что куснула Олега — тоже, небось, ихних, свейских кровей, — ехидно заметил Претич и расхохотался.

— Не скажешь ли, воевода, правда — умер Вещий от яда? — спросил кто-то из молодых, но уже допущенных к Княжьему столу.

— А я почем знаю! Вон, Асмунда и вопрошай! Ведаю только: у кого два кургана, тот, может, ни в одном из них и не лежит. Кто говорит, схоронили Вещего на Щековице. Дескать, змея князя защекотала. А иные брешут: помер он на Ладоге, ну, ильменские-то словены и свезли тело на Волотово поле. Там и курган имеется.

— Мужики! Хватит о грустном! Было, да прошло… А вот, говорят, в дремучих лесах, что к востоку, у жупана вятичей, Владуха, есть дочка-краса. Тоже Ольгою зовут, — раздался чей-то голос.

— Русы в лесах у ванов? Не может того быть! — отрезал Якун.

— Плевать. Когда мы с Красным Солнышком на них ходили, — продолжал боярин, не чтящий прежних богов, — еще девчонка…, а уж тогда князю приглянулась. Сейчас, должно быть, расцвела девица.

— О бабах, так о бабах! — кивнул Асмунд, клюнул носом, еще… и погрузился по щеки в капустную горку, сооруженную на блюде умелым поваром.

— Старый хрыч, а все туда же! — буркнул викинг, ломая толстое перепелиное крылышко.

— Хватит врать-то! Нет никаких вятичей с тех пор, как там Муромец побывал. Вышиб он мозги ихнему предводителю — жупану, значит — они и разбежались, — бросил кто-то из богатырей. — Мимо проклятого Соловья не было ни пешему проходу, ни конному проезду, ни зверю прорыску.

Он бы еще долго расписывал дерзости диких вятичей, но его оборвали.

— Это еще бабка надвое сказала! Чего тогда Бермята спешно в дорогу собирался? Не успел на севере Новгород усмирить, как снова на восток пошел, — возразил, пыхтя и сопя, грузный Претич.

— Чужой Удаче завидуешь, воевода? — настаивал викинг.

— Удача — это то, что дано богами. И моя удача хороша! — был ему ответ. — Видывал я успех и неуспех, познал и счастье и несчастье. Мне тоже, поди, славы не занимать! А на востоке в бою ее не сыщешь! Это вам не каганы с кагановичами… — проговорил Претич, и на него испуганно глянули.

Затем стали коситься и на Красно Солнышко, поскольку самого князя зачастую звали великим каганом, а державу его — каганатом.

Воевода не заметил собственного промаха, а Владимир вел беседу с дядюшкой и, скорее всего, тоже пропустил несуразицу.

— Это вам не ляхи да угры, — поучал молодежь Претич. — То свои, единокровные, единоверные. И смирить их не просто будет. Можно помыть ноги в Мраморном море, только рыб жалко… Можно поставить столб Перуну посреди Царьграда… Иль забить им, ромеям, чтоб не вылазили, врата. Но сколь не ходи в дремучие леса вятичей — не сыскать там славы, только смертушку.

— Во-первых, они сами из ляхов, пришлые они! Ну, и во-вторых, мы сперва поглядим, чего тысяцкий наш, Бермята, сыщет, а уж опосля о славе поговорим, поспорим! А в-третьих, коль Новград утихомирил — с лесными дикарями как-нибудь справится… — обернулся князь и скрестил полупьяный взгляд с заметно погрусневшим взором воеводы.

Претич отвел глаза. Потупился, насупился. Ну, что с молодого-то взять?

Владимир был хорош собой. С бритой головы падал набок длинный черный хохол, В левом ухе посверкивала золотая серьга с крупным рубином. Внешне он, как отмечали старики, был похож на отца. Но не знали они, не ведали, что ненавидел Владимир прежнего князя всей душой: как, мол, у русого он такой чернявый народился. Рубаха алого шелка, распахнутая чуть ли не до пояса, обнажала смуглую мускулистую грудь, густо поросшую волосом. Женам и наложницам это нравилось. Но пока что ни одна из жен не опустилась подле него в княжеское кресло. Ни одна из наложниц не сумела усладить ненасытного настолько, чтобы прогнал он из Берестова всех прочих баб и оставил бы ее, единственную. В том Берестове, меж Угорским селом и горой Зверинец, располагались заветные «хоромины» князя.

Смолчав таким образом, Претич решил приналечь на еду. Принесенное услужливым отроком блюдо с жареным лебедем только что оказалось прямо перед ним, и Претич столкнулся с царственной птицей нос к носу:

— Да ты, голубь мой, не лебедь будешь. Гусь ты лапчатый, вот ты кто!

А тут еще подскочи шут гороховый, да зазвени бубенцом над самым ухом.

Претич отмахнулся, тот грянулся об пол, задрыгал кривыми ногами.

— Ой, крепка, крепка рука! Не намяли бы бока! — услыхал воевода, но и тут не отозвался. Вымещая досаду на гусятине, он одним махом свернул птице шею.

— Добре! — похвалил князь. — А ну, Тимошка-лиходей! Грянь-ка нам что-нибудь разэтакое!

Мгновение — и средь рядов, где пировали именитые гости, уж ломались пестрые скоморохи, припевая:

Пошел козел по воду, по воду, по воду,
Разгладивши бороду, бороду, бороду.
Он ножкою топанул, топанул, топанул,
На козыньку морганул, морганул, морганул.
Коза сено хрупает, хрупает, хрупает,
А козел козу щупает, щупает, щупает.

Неожиданно терем содрогнулся от хохота. Бояре да гости недоуменно переглядывались, всяк кивал на соседа.

— Ну-ка, Волчок! — кликнул князь скорого отрока. — Что за шум? Уж не Муромец ли с заставы возвращается?

— То Лешка, Поповский сын, бахвалится. Знает, хитрец, что в палате Серебряной он всегда верх возьмет, вот и ходит там, аки петух… — сказал дородный чернобородый вельможа.

Был то княжий дядя по матери, сам, собственно, прозванный Краснобаем. Гости знали: неспроста занимал он почетное место по правую руку Владимира. Неспроста пристало к нему прозвище. Был еще жив Святослав, когда новгородцы стали требовать себе княжича — тут Малхович и надоумил. Просите, мол, Володимера, меньшого сына. Пока доверчивые словене сообразили, что к чему, он с племянником уже сидел в Новгороде и копил рать, привечая варяга да мурманина.

— А не слыхал ли, племянник, что давеча приключилось? — усмехнулся вельможа, и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Ехал Алексей наш чащей. Смотрит — баба, голая и зеленая, на ветке сидит, качается. Ноги длинные, груди высокие, и остальное все при ней, словом.

— Никак, лесунка! — брякнул Фарлаф.

— Точно! Она самая и была, — подтвердил Малхович. — Алеша — малый не промах, слезает с коня богатырского и к ней. А лесунка-то прыг в траву и наутек! Ну, Лексей, шелом — в одну сторону, копье — в другую, и, не мешкая, следом. Припустилась зеленая, словно заяц, бежит — подзадоривает: «Догонишь — потешишься! Догонишь — потешишься!». И так мужика разобрало, что совсем голову потерял. Торопится богатырь и, представьте себе, настигает беглянку. Только он ее за ручку, а лесунка в нору — шасть! Хотел было наш Алеша сигануть за ней — не успел. Вылезает из той норы леший. Здоровый, мохнатый, злой, а дубина у него… Дубина в лапе — не приведи Вышний. И рычит: «Догоню — потешусь! Ох, догоню — потешусь!»

— Да, полно вам, дядюшка, — поморщился Владимир, не любивший, когда при нем честили его богатырей. — То вряд ли Попович. Он, конечно, баламут, но не дурак. Сперва бы выпил да закусил при нашем столе, при княжьем. А уж хмельной — тогда, верно, пошел бы себе бахвалиться.

Стол для богатырей, менее знатных подвигами, был накрыт во второй палате, Серебряной. Оттуда и в самом деле доносился такой дикий хохот да гомон, что начисто заглушал голоса более именитых бражников. Обычно старательный и вездесущий Волчок на этот раз куда-то исчез. Владимиру пришлось кликнуть младого гридня, что стоял за креслом, оберегая тылы господина. Этот оказался проворнее…

— Ну, что там стряслось? — нетерпеливо спросил Владимир.

— Не прогневайся, княже! Гость заморский диковину кажет, а все богатыри твои аж стонут от смеха.

— Так зови сюда скорей гостя ентого с его диковиной! Поглядим и мы, потешимся.

Гридня как ветром сдуло.

Тут вернулся и Волчок.

— Прости меня, княже, — молвил он. — Больно диковина хороша. Загляделся я… Не гневись.

В Серебряной палате вновь громыхнуло, а в дверях показалась исцарапанная морда Чурилы.

— Да что такое? Не тяни, дурак! Говори толком! — отвечал князь в нетерпении.

— Там кот ученый да речистый в таврели золоченые играет, и никто с ним совладать не может, — отвечал Волчок. — На щелчок играет, да как, зверь, играет! Потому, Красно Солнышко, образа у твоих дружинничков когтями исполосованы. После сговорились рухом штраф отвешивать. Как кто продует, кот хвать таврель — и в лоб его. Да еще кричит при этом: «Э-эх, рухнем!» Чурила-то Пленкович сел было супротив, да теперь встать не может, эдак его паршивец огрел. Сейчас никому уж не охота «рухать», а котище последнее серебро у дружинушки вычищает. Рахте повезло — зверь согласился на ничью. Конечно, Добрыня свет Микитович, сын премудрой Амелфы, мог бы справиться, но тот, опять же, с Муромцем на заставе. Ведь Добрыня-то единственный, кто у них читать-писать умеет.

И Волчок живо представил себе славного витязя — высокого, широкоплечего, темнорусого, с красивым открытым лицом и незабываемым сиянием глаз.

— Отчего же единственный? Да и где мать его таврелям-то обучилась — уж не в диких ли лесах вятичей, в сельце своем захолустном? Ерязань, кажись, именуется… — буркнул Владимиров дядя.

Он недолюбливал Добрыню Никитича и не упускал случая подложить свинью великому богатырю.

— Мало в Киеве умелых? Вот, скажем, Рахта? А сам-то Микитич королю германскому продул — это и Муромец подтвердить может.

Волчок хотел возразить, что Власилиса, дочь Микулы — та тоже, хоть и баба, и у волхвов не училась, а самого князя победила, сорвала таланный куш. Недаром она женка Ставра. Если «с тавром» — все одно, любимица скотьего бога. Но, решив, что Красно Солнышко этому напоминанию не обрадуется, отрок прикусил язык.

Про Рахту Владимир все и так знал. Сам не раз коротал с ним часы за доской. Тот и впрямь мог не то что переиграть, но даже и перепеть самого Добрынюшку — настолько был смышлен да голосист.

— И чего он хочет за кота, ентов гость заморский? — осведомился князь.

— Говорит, дело у него к тебе, светлый, — ответил слуга, — а цены не называет. — Так чего? Впустить?

— Зови, зови его сюда… — приказал Владимир, и, обернувшись к дяде, добавил: — Мне диковина нынче позарез нужна. Будет чем потешить красу-девицу. Глядишь, слезки-то у дикарки и высохнут. Авось, и посговорчивей станет! А то Бермята бересту прислал… Пишет — сущая ведьма.

— С неуступчивыми бабами у нас разговор короткий! — подхватил Малхович и огладил пышную бороду. — Тут мне скоморошина задачку задал: «Пятеро держат, да пятеро пихают, да двое гадают: верно или нет?»

— Э, дядюшка! C бородой твоя загадка, — усмехнулся Владимир.

— Никак, ведаешь? — расплылся Малхович в улыбке.

— Це ж нитка с иголкою!

— Ха! Ну, а коль один гадает? — Не унимался княжий стрый.

— Это швея одноглазая попалась, — довольно ответил князь и осушил полную чару.

Гость стоял в дверях. На плече у него сидел мохнатый кот и гордо посматривал по сторонам. Это на какое-то время избавило иноземца от необходимости класть земной поклон Владимиру. Одет он был не по-киевски, скромно да во все черное.

Князь снисходительно улыбнулся гостю и сделал знак приблизиться. Тот двинулся меж рядов. Кот, распушив хвост, покачивался на плече чернеца и поигрывал висящим на когте тугим кошелем.

Палата затихла, только Фарлаф продолжал шумно обгладывать кость, срывая с нее остатки мяса желтыми зубами. Всецело поглощенный этим занятием, он не обратил на нового гостя должного внимания. А стоило!

Когда Ругивлад проходил мимо, направляясь к княжескому креслу, кот изловчился и свободной лапой выхватил у Фарлафа рыбицу. Зверь сделал это так быстро и умело, что едок непонимающе заморгал.

Стены задрожали от смеха и выкриков:

— Ай да котяра! Вот так хват!

При входе в залу толпились бражники Серебряной палаты, не решаясь переступить порог. Что же еще вытворит заморский зверь?

Ругивлад ссадил Баюна и положил поклон хозяину. Положил по-писаному, как учили еще отроком чтить старшего. Как велит обычай ругов, поклонился вежливо и на все четыре стороны.

— Здравствуй, светлый князь! Принимаешь ли заезжего молодца? — молвил он и ощутил на себе любопытные взгляды.

— Ты откуда, гость нежданный? Как зовут тебя, как величают? Какого ты роду-племени? — по обычаю вопросил князь.

— Ныне имя мне Ругивлад будет, роду я словенского, не заморского. А пришел, свет Владимир-князь с самого Велика Новагорода, поискать на Кривду Справедливости, на обидчиков моих найти управу.

— Лжешь, незваный гость! — выпалил Краснобай, да аж со скамьи подскочил.

Князь перевел холодный взгляд с гостя на дядю.

— Дозволь продолжать, князь? — спросил словен.

— Брешет, Красно Солнышко, гость негаданный! — оборвал его Малхович. — Не Ругивлад это. Кличут его Ольгом, сам он с Ладоги. И презренный волхв новгородский Богумил, сладкоречия ради нареченный Соловьем, что смущал народ словами дерзкими, — то стрый его будет.

— Погодите, дядя! Здесь мне спрашивать, а ему отвечать.

— Что он может сказать, злодей, когда давеча в корчме убил шестерых твоих стражников! Ни за что убил, по злобе..! — гремел Краснобай.

Да и все зашумели, загудели. Иные богатыри повставали с мест.

— Так ли это? Правду ли речет наш дядя? — вспыхнул Владимир.

— Так, да не так! Лукавит вельможа, Красно Солнышко, — спокойно отвечал Ругивлад. — Все с ног на голову поворачивает. Стража на меня с бердышами полезла, есть тому свидетели. А шел я просить суда праведного, суда над убийцами старого Богумила. Им про то известно стало… А разбойники эти, по всему видать: тысяцкий Бермята-тать, да сам Малхович, Краснобаем прозванный.

— Ты говори, словен, да не заговаривайся! На кого руку подымаешь? На людей княжьих? Богумил супротив меня народ мутил, и кара его заслужена! За него виру не дам, да и боярам своим не позволю! — твердо сказал князь.

Приметив, как заходили желваки наглого пришельца, Владимир слегка кивнул кому-то на другом конце залы.

Словен пересилил ярость:

— А я и не прошу откупа, Красно Солнышко! Я справедливости ищу, по старинным нашим обычаям. Видано ли дело — златом за кровь родную принимать?

Владимир, сверкнув черными глазами, хватанул ладонью по столу:

— Тем обычаям срок давно истек! Справедливость на Руси — это я буду нынче. Ты, гость непрошеный, узнаешь ныне, каков княжий суд правый! Есть ли здесь словам его поручители? Что грозила стража смертью гостю Киева хлебосольного?! — гаркнул князь на всю палату.

Малхович хищно зыркнул из-под сросшихся на переносье густых бровей в мигом притихшую залу.

— Я свидетель, — поднялся было какой-то здоровяк, но неразумного дернули за рубаху, и он запнулся.

— С ума сошел, Сидор? Красно Солнышко запретил ходить в корчму! Там на втором этаже можно такое подцепить, что век не отвяжется, — цыкнул на простоватого богатыря его сосед с характерным провалившимся носом.

Хоть второй этаж и был столь опасен, вожделенный погреб с бесчетными рядами кувшинов и бочек манил своих героев с прежней силой.

— Мррр… Я тоже могу, гм, поручительствовать! Как пить дать, все видал… Стражники твои хамы, хамы, хамы… — встрепенулся Баюн, давно уже пристроившийся к столу и успевший целиком затолкать в пасть осетра.

Князь выпучил на зверя глаза.

— Красно Солнышко, вот это она, диковина, и есть! — восторженно зашептал Волчок на ухо Владимиру.

Богатыри, что приготовились уж вязать Ругивлада по первому намеку, обалдело уставились на говорящее животное. Кот меж тем опростал чашу зелена вина, лапой вытер усы и объявил:

— Так и быть! Щас спою!

Засмеялся Владимир-князь. Следом за ним — и вельможный Краснобай, и Претич. Стали гости да бояре диковину заморскую нахваливать, приговаривая:

— Ну, потеха, ну и забава!

— Принесите-ка говоруну наши гусельцы яровчаты! — молвил князь, вытирая слезящийся глаз.

— Тута они, Красно Солнышко! Я уже сбегал!

Заграбастал кот у Волчка инструмент и завел свою гармонь, растекаясь сладким медом… Замурлыкал чаровник, заговорил нараспев. И повел он чудную речь на разны голоса. Про Ивана-дурака, да про дочку его, Красну Шапочку. Про свояка их Колобка Горбунка, да про злую мачеху, Марью Моревну, прекрасную королевну. Как плыли они мимо острова Буяна, да терпели бедствие у Лукаморья, где молния в щепы разбила дуб…

За княжьим креслом что-то звякнуло. Рухнул крепившийся до сего момента гридень. Повалились со смеху бояре да служивые. Осилить кошачье наваждение сумел разве Асмунд, да и то лишь потому, что давно спал. Даже Ильдей, печенежский хан на службе у Владимира, не столь сведущий в традиции впечатлительных русов, повторял, утирая слезы: «Бедная девочка…»

Рыдала, обнявшись, грозная стража. Седобородый ярл и Волчий Хвост до хрипоты спорили, кому досталась златая цепь да кто первым ограбил царство славного Салтана. Мурманин победил.

Никто не заметил, куда исчез дерзкий гость. Следом за ним пропала и коварная зверюга. Но долго еще над Златой и Серебряной палатами не стихал сумасшедший смех Фарлафа, собиравшегося выручать Снегурочку. Лишь к вечеру раздосадованный князь сумел-таки вытолкать взашей Волчка и иже с ним — слуги оживленно обсуждали международное положение Тридевятого царства

ГЛАВА 4. РОКОВАЯ ВСТРЕЧА

Колесница Сварожича[13] не одолела и половины зримого пути.

— Руг! Руг!

Первый из чужестранцев — был весен тридцати пяти, а то и поболе. Сухощавый, но вовсе не тощий, одетый во все черное, он-то и мерял дорогу длинными шагами. И пара ног принадлежала ему. Красивое лицо с тонкими чертами и выражением достоинства отличал пронзительный взор, в котором, однако, угадывалась тоска. Зато углы губ были приподняты в немой усмешке.

Через левое плечо путника был перекинут широкий плащ, через правое — крупный и столь же черный, как хозяин, зеленоглазый и красноязыкий кот — второй из путников. Зверь изредка зевал, но заснуть так и не мог из-за постоянной тряски.

Большой полуторный меч за спиной чернеца говорил сам за себя.

— К чему семимильные шаги? Тише едешь — дальше будешь! — последнее слово кот произнес так пискливо, что Ругивлад аж скривил заросшее колкой щетиной лицо.

— Не мешай!

— Что, мысля замучила? — насмешливо осведомилось животное.

— Пятки лизать мне гордость не позволила. А прежде, наверное, брезгливость… С каких это пор на честной Руси рабы завелись? Вот, хотя бы те двое, что в корчме?..

— С тех пор, как нашлись на рабов покупатели. Гордость, может, и не позволила, а как насчет желудка? Голод — не тетка, в лес не убежит, ея только ноги кормят. — Пушистый балаболка был верен себе. — Много ты в жизни видел, чтоб кого-нибудь судить?

Ругивлад двинул вверх плечом, потому что кот стал сползать. Зверь прервал свою речь на мгновение — на большее его не хватило.

— А сейчас неплохо было бы поскорей отсюдова смыться. Хоть к самому Чернобогу, хоть к его матери или даже бабке, если имеется. После того, что ты натворил у князя, найдется немало охотников за твоей глупой головой.

Они тогда замешкались в городе. Покинув княжьи палаты, словен первым делом двинулся на Бабий торжок. Там он без труда сумел бы скрыться, затесавшись средь крикливого купеческого люда. На торжище издревле стоял кумир покровителя путников Велеса.

Миновав Подольские ворота, по Боричеву спуску он добрался бы до Подола. Но это не входило в планы Ругивлада. Оставив слева урочище Кожемяки, словен обогнул Хоривицу, перебрался на тот берег Глубочицы, а после и через неспешную Оболонь, где потерялся всякий его след. Так что, если кто и вздумал отомстить дерзкому чужестранцу, немало бы пришлось тому потрудиться.

— Да, неплохо погуляли в стольном городе! — мяукнул Баун.

— У князя — это целиком твоя работа, не прибедняйся! — отозвался Ругивлад.

Навстречу им попалось еще два селянина.

— Велес в помощь! Не подскажите ли, добрые…? — обратился было он к ним.

Мужики покосились на чудовишных размеров кота, благосклонно улыбающегося во всю пасть, шарахнулись в сторону, и бросились наутек.

— Вроде, я сказал все правильно, — подивился словен и пропустил мимо какую-то очередную языительную мысль Баюна.

— Понял теперь, безалаберный руг? Хорошо, хоть на третьи сутки дошло, а то я уж совсем было испугался… Говоришь ты не по-людски, не по-людски и думаешь. Вас с колдуном послушать — с ума спрыгнуть можно.

— Не бранись, с брани едучи — и без того тошно! — ответил словен.

— Руг…аешься ты, на то и у рогов учился! Скоро бодаться начнешь! Князь-то Велеса чтить не велел, и кумира ему не поставил…

— Плевал я на такого князя! Перун в пути не помощник! — радраженно бросил Ругивлад и задумался.

«И впрямь, чего только в языках не случается! Звали их руянами, ранами, звали ругами, рутенами, то бишь русинами, и даже рогами, рогатыми, стало быть!» — вспоминал словен имена племени, что владело Буяном и Арконой.

— Ты-то, может, и плевал, а вот им под князем жить да жить. Он — и судия, и отец родной, — не унимался кот.

— Слезай, довольно я тебя тащил! — сердито ответил Ругивлад, спихивая нахального зверя на каменистую твердь дороги.

— Не кипятись, приятель! — мяукнул Баюн. — Если меня не подводит слух, а это совершенно исключено, кто-то скачет нам навстречу! Может, посыльный, а может — разбойник!

Теперь и словен заслышал иноходь.

Из-за поворота, путникам наперерез вылетел всадник. Взмыленная лошадь взвилась на дыбы, чуть не сбив Ругивлада, и вдруг встала как вкопанная. На словена брызнуло пеной, в нос ударил въедливый запах. Из раздувающихся ноздрей животного с сипением вырывался пар.

Кот выгнулся дугой и зашипел что-то насчет старой кобылы…

Маленький, изящный наездник склонился к шее скакуна и, еще миг — упал бы на землю. Словен подхватил безусого воина и осторожно уложил в выцветшую на исходе бабьего лета траву.

Серпень-то уж давно окончился, а третьего дня настал Велес-рябинник.

Голову всадника покрывал остроконечный шелом с выступом над переносицей. Кольчужные кольца, ловко прилаженные к убору, серебристой чешуей спускались на плечи. Колчан за спиной оказался пуст. Единственным оказавшимся при витязе оружием был обоюдоострый боевой топор. Железко расширялось книзу и кверху, образуя загибы.

И подивился словен отточенности юного лица, белоснежности мягкой кожи, тонкости бровей…

— Прах Чернобога!

У него возникло странное чувство растерянности и смущения перед этим щуплым пареньком, почти ребенком. Говорят, что волхвы, если чему и удивляются, вида казать не должны. Смятение было мимолетным; нечаянный спаситель взял лошадь под уздцы и повел в сторону. И надо было бы поводить ее туда-сюда, но он решил сперва позаботиться о недавнем наезднике.

Вернувшись, словен застал кота, сидящим на груди незнакомца. Зверь, спрятав когти в мягких подушках лап, размеренно бил парня по щекам, надеясь привести его в чувство.

— Ну что? — поинтересовался Ругивлад, наблюдая за его усилиями.

— Устал маненько! — отозвался Баюн.

Но волхв не расслышал. На дороге вновь заклубилась пыль. Среди лязга и звона железа, ржания и хрипа загнанных лошадей пред ним возникло семеро в знакомой красно-коричневой одежде блюстителей закона.

— Ольга! Ольга! — рявкнул один из преследователей.

— Милости просим, ребята, к нашему шалашу! — поприветствовал семерку Ругивлад, любовно поглаживая руны на мече.

Лежавший доселе без чувств незнакомец пошевелился. Приподнял голову — шелом моментально соскользнул наземь, обнажая стройную шею и девичью косу.

— Мощи Кощеевы! — снова выругался Ругивлад. — Вечно эти бабы лезут не в свое дело!

Потом он снова обернулся к всадникам.

— Эй, кот, чего им надо?!

Но Баюн уже картинно валялся кверху лапами, не подавая признаков жизни. Если бы Ругивлад не успел привыкнуть к кошачьему шутовству, то подумал бы, что бедняга и впрямь издох.

— На пиру княжьем тебе повезло — ловок ты морочить да глаза отводить! Во второй раз такие шутки не проходят. Но до тебя нам нет сейчас дела, чернец. Господин наш, Владимир-князь, милостив. Отдай девчонку, и мы тебя не тронем! — сказал предводитель семерки.

— Не понимаю! — сделал знак Ругивлад, с трудом разбирая его столь не похожий на словенский язык.

(А корчма? Корчма иное дело, там всякий народ толпится, там всякая речь слышна).

Прежде, чем ему удалось еще что-то добавить, Ольга вскочила и кинулась к своему скакуну. Трое стражников спрыгнули с седел и рванулись было за ней. Ругивлад преградил им дорогу и угрожающе повел мечом.

— Нехорошо! Семеро мужиков на одну бабу! — пожурил он противников.

Не слушая его, вои разом бросились на дерзкого проходимца.

— В сторону, дурни, в сторону! Я сниму эту тупую башку! — крикнул предводитель. Подчиненные подались назад. Но едва их главарь навис над словеном, тот исчез, поднырнув под брюхо скакуна, чтобы взрезать ему сухожилия. Конь споткнулся, хрипло заржал… Упал, увлекая за собой наездника, начал судорожно перебирать копытами…

Немедленно на чужака устремился второй головорез. Франциска поляницы[14] расколола не в меру ретивому череп. Брызнули мозги. Вид кровавой жижи привел Ругивлада в бешенство. По коже побежала дрожь. Словен ощутил, как ненависть заполняет каждую клеточку его тела. Клинок яростно рванулся, едва не выскользнув из ладони, рубанул, рассекая кольчуги наскочивших врагов…

Ругивлад ловко выбил меч из руки противника, цветасто помянул Чернобога и вогнал железо под ребра на ладонь. Враг рухнул. Словен тут же прозевал основательный удар плашмя в грудь и почувствовал как пластины брони впились в тело, пронзив толстую кожу рубахи. Следующим выпадом он сам достал врага, насквозь проколов тому плечо. Стражник скорчился. Резко обернувшись, словен, точно ветку от дерева, отхватил по самый локоть руку ярому молодцу, что устремился было Ольге. Первый раненый воспользовался этим и хотел уж обрушить на чужака неимоверный по силе удар сзади, но меч разрубил пустоту. Рукоять словенова клинка врезалась противнику в лицо, выбив зубы и превратив нос в кровавый сгусток.

Рьяный, пьяный от свежей крови, меч стонал. Металл радостно звенел, принимая удар за ударом, и вновь устремлялась за горячей жизненной влагой. Пел и волхв. Да нет, он кричал, он хрипел этот давно сложенный нид.[15] Зловеще, надсадно, грозно…! Степь дрожала в такт заклятьям.

И потемнело. Вкруг чернеца появилось едва уловимое кровавое свечение. Волна всемогущей Нави захлестнула Ругивлада. С неведомых высот рванулся вниз колючий холодный ветер и вдавил его в землю. Но черный волхв устоял, и не в первый раз. Его ласкала родная стихия…

Лошади упали на колени, иные опрокинулись в агонии на бок. Стражников раскидало. Кое-кто отлетел шагов на двадцать и остался недвижим. Двое, что стояли прямо перед Ругивладом, схватились за головы, пытаясь заткнуть руками уши. Чтобы не слышать! Не видеть! Не быть! Согнулись… наконец, свалились замертво, орошая жухлую траву кровавой рвотой. В воздух поднялись тучи песка и камней. Вокруг улыбающегося волхва бушевал вихрь. Все смешалось. И трупы, трупы, трупы…

Словен отер лицо рукавом. На зубах скрипела пыль.

Огляделся. Никого!

— Я здесь, — замурлыкал кот, и только тут Ругивлад почувствовал, что с ногой не все в порядке.

Действительно, зверь висел на сапоге, крепко уцепившись за кожу всеми четырьмя лапами, и не говорил до сих пор только потому, что для верности использовал и челюсти.

— Я-то здесь, а вот девица, боюсь, беседует с предками. А ты дурак! Дурак! И шутки твои — дурацкие!

— Замолкни! — прервал Баюна словен, но тот не послушался.

— А, еще шевелится? Ну, Доля ей благоволит! — мяукнул кот, указывая когтем в сторону.

Ругивлад проследил взглядом в указанном направлении:

— Хвала богам!

Да, Ольга была жива, чего нельзя было сказать о ее преследователях. По счастливой случайности, в мгновенья навьего торжества девушка оказалась у Ругивлада за спиной. Словно предугадав черное колдовство, она первой упала на землю и укрыла голову плащом. Ей повезло. Нырнув под чудовищный вал уничтожения, Ольга оказалась в безопасности, тогда как остальные просто захлебнулись тьмой и остались лежать на траве.

Правда, и предводитель стражников еще шевелился. Ругивлад присел рядом. Из носа и ушей умирающего вытекала кровь, он хрипел и постанывал. Словен заглянул в открытые, полные ужаса, глаза:

— Кто послал? Говори, и ты, может быть, останешься жив!

Он шлепнул киянина по щеке.

— Ну?

— Дивица… — прохрипел тот.

— Что — девица? — переспросил Ругивлад.

— Князь хотел ее… — пробормотал умирающий.

— Что?..

Но тот не договорил.

Ругивлад выпрямился и посмотрел на девушку.

— Ну, чего уставился-то? — рассердилась Ольга, расшнуровывая одежды на груди, чтобы вытряхнуть из-под кольчуги песок.

— О чем это она? — не понял Ругивлад.

— Не смотри, говорит! Отвернись, говорит! — пояснил Баюн. Сбив лапами пыль со своих ушей, он был занят вылизыванием шерстки.

— Больно мне надо на тебя глазеть! — заметил словен, отирая холодный пот со лба, и отвернулся.

Но тут он явно погрешил против истины, и сам понимал это.

— Веселенькая история! Кажись, она — дочка Владуха, жупана Домагощенских вятичей! — подмигнул Ругивладу кот. — Наш поход приобретает особый смысл.

— Тебе-то почем известно?

— Да в корчме болтали. Там завсегда свежие новости. А кияне горазды языком-то молоть…

— Прям как ты, балаболка! — сухо отозвался словен.

— Ой, киска! Ты и говорить умеешь? — изумилась Ольга.

— Не киска я, не киска. Кот! Но, все равно, приятно такое внимание!

Ругивлад улыбнулся.

Тут девушка повернулась к нему и, поклонившись в пояс, что-то сказала, но герой, залюбовавшись красавицей, даже не расслышал слов благодарности. Длинные шелковистые волосы, снова нарушив хитросплетения косы, разметались по ветру. Пленительная, застенчивая, улыбка просто ослепляла. Кот, урча от удовольствия, терся о ножку воительницы.

Ольга деловито вытерла франциску сухой травой и, как ни в чем ни бывало, спрятала оружие.

— Не хотел бы я получить этой железкой по голове, — признался Ругивлад, подавая ей собранные у киян стрелы.

— Как зовут-то тебя, витязь?

— Я Ругивлад с Новагорода. Давно, правда, не был в родных краях, и потому словенская речь мне кажется чудной.

— Это ничего, пройдет. А меня Ольгою кличут! — зажурчал ее голос.

Кот, получив изрядную порцию ласки, пожалел спутника и вмешался в разговор с вельможной особой.

Пред ними, и в самом деле, была единственная дочь Владуха. Две недели назад гуляла Ольга по лесу с подружками, собирая грибы да красный лист осенний. Отстала она от своих, тут-то и повязали тати. Видать, привычное это для них дело. Резвы лошади унесли похитителей от погони. Два дня не видела белого света. С мешком на голове, то поперек седла, то в лодке, то на телеге. От духоты и голода девушка потеряла сознание, а очнулась связанной, в палатке, в лагере у киян. Немая черноволосая рабыня дала ей напиться. Затем вошел знатный боярин…

— Я таких наговорила гадостей… Себя не помнила от стыда да гнева. Он тоже взбесился, сказал, что если бы не господин, женщиной которого мне предстоит стать…

— Вот гад! — не выдержал Ругивлад.

— … он бы и сам со мной потешился. А потом бы отдал конюшим на забаву! Я пугала было его местью отца… Не в обычаях вятичей прощать супостатов да насильников. Но он только рассмеялся в ответ и сказала, что того здесь и ждет от лесных дикарей. И еще боярин говорил, что, коли не стану есть, они на моих глазах забьют до смерти ту немую женщину… Но здесь я и не перечила. Нужно было восстановить силы. Потом лагерь снялся. Кияне, если то, конечно, были они, тронулись в обратный путь. Я насчитала их несколько десятков, но, наверное, воинов было куда больше. Они шныряли по окрестным селам, собирая полюдье.

С меня сняли веревки, но держали на цепи, крепив ее к столбу. Я молилась всем богам, каких только знала! И даже самому Чернобогу, чтобы он покарал моих мучителей. Да видно, и среди киян есть добрые люди. Они всюду есть.

Однажды ночью я проснулась от звука, будто на землю что-то упало. Затем еще… Я открыла глаза… В палатку бесшумно вошла та женщина-рабыня.

— Я помогу тебе! — прошептала она и, предупредив мое удивление, добавила: — Пусть они так думают! Безголосой твари — меньшее внимание…

Она вытащила из волос шпильку и занялась замком.

— Хоть ты чужого языка и племени, но над тобой никто не надругается, как это сделали со мной… Ты свободна, спеши! Стража мертва. Каждый тать рано или поздно получит по заслугам — не на этом, так хоть на том свете.

— Кто меня похитил? Куда меня везут? — спросила я.

— А ты, глупая, не догадалась? В Берестов, к Владимиру Киевскому. А начальствует над киянами сам тысяцкий — Бермята! Запомни это имя.

Мы выбрались наружу. В темноте я споткнулась о мертвеца. Один стражник лежал с перерезанным горлом, у второго в паху по самую рукоять сидел нож. С того, что поменьше, я сняла кольчугу и шелом… Потом мы пробрались к лошадям.

Нас заметили и окликнули. Женщина им что-то ответила, но они подняли тревогу… Стрела впилась ей под самое сердце.

— Владимир! Бермята! — были ее последние слова.

— Какая удача, вот хотя бы второй! Он-то мне и надобен! — обрадовался Ругивлад.

— Сначала мне удалось сбить погоню со следа. Я ведь направилась в сторону Киева. Они этого не ожидали и догнали меня лишь надысь.[16] Остальное тебе известно… — закончила Ольга историю. — Но только как нам быть теперь? Позади поля ровные, впереди — леса дремучие, да и лошади пали.

— Ну, с этой бедой мы как-нибудь управимся, — усмехнулся Ругивлад.

Вспомнил волхв про диковины Седовласовы. Да использовать без крайней нужды не хотелось — может, опять какой подвох. Вдруг случится та же оказия, что и с мелом?

Кот фыркнул, точно угадав его мысли.

Ольга удивиленно подняла длинные ресницы, внимательно рассматривая словена. Под ее вопросительным взглядом в душе Ругивлада проснулся бесенок и принялся подначивать хозяина.

Герой смекнул, что чудо Седовласа, коли правильно сработает, немало поднимет его в глазах девицы. Рука сама собой скользнула за пазуху и нашупала чародейскую свиристелку.

— Вот, погляди! Я мигом сыщу нам трех коней! Да таких, что быстрее ветра домчимся куда пожелаешь! — похвалился он.

— Тыщу раз подумай, прежде… — взмолился Баюн.

Но слово — не воробей, вылетит — не поймаешь! Сказано — сделано!

Ругивлад поднес к губам волшебную свистульку и трижды дунул. Он расчитывал, что один сканун Седовласа даже останется про запас. А кота надо посадить в заплечный мешок, чтобы впредь не кусался и не царапался…

Пронзительный свист почему-то не прекращался. Напротив, с каждым мигом он становился все громче и нестерпимее.

— Глядите! — крикнула Ольга и указала куда-то в небо.

Незадачливый герой поднял глаза, и приметил точку… Даже не точку, а птицу… Гигантскую трехголовую птицу… Вихрь снова поднял в воздух кровавый песок. Ругивлад прикрыл девушку плащом. Крупинки застучали по ткани. Словен прищурился, с трудом различая силуэт длинношеего скакуна сквозь клубы пыли. Махина снижалась, гул нарастал. Бух! Зазвенело, забренчало, заскрипело, пахнуло дымом.

В сотне шагов от них оказался громадный змей, одетый в новенькую серебристую чешую.

— Видать, птенец, — предположил словен. Но время для острот он выбрал неподходящее.

— Я тебя, хвастун, предупреждал! Пеняй же на себя! — завизжал Баюн.

— Глупости, ничего страшного! — бодрился Ругивлад, хотя мысленно клял себя самыми черными словами.

Ольга спряталась за широкой спиной своего спасителя. Тот держал меч наготове. Кот выгнулся дугой, шерсть стала дыбом. Зверь устрашающе шипел, хотя сам отчаянно трусил.

Неуклюже переваливаясь с лапы на лапу, змей направился к путникам. Средняя голова спустила через ноздрю пар и, разинув пасть, осведомилась:

— Коня вызывали?

Только тут Ругивлад разглядел на спине своего полного здоровья и радости «детища» две причудливых корзины — скорее, два мешка или сумки. Они возвышались средь бронированных пластин и зубцов вертикально, как горбы.

— А ты сомневался! — обернулся словен к коту.

Тот фыркнул.

Гигантская рептилия галантно распластала у ног спутников перепончатое крыло. Оно мало походило на сходни, но Ольга бесстрашно ступила на эту бородавчатую лестницу и начала карабкаться наверх.

— Обожди! Я первый! — закинув меч за спину, Ругивлад быстро взобрался на дракона и, уцепившись за зубец попрочнее, спустил девушке ремень.

Кот, не видя разницы между змеиным телом и древесным стволом, очутился наверху самым естественным образом.

— Полетели, малыш! — приказал Ругивлад, совершенно освоившись.

Змей не сдвинулся с места.

— Моя твоя не понимай! Ты ему по-нашему, по-волшебному! — мяукнул Баюн.

— Земля, прощай! — вспомнил волхв материнскую сказку.

Сминая колючие кусты, косолапый змей хорошенько разбежался. Расправив крылья, он взмыл в воздух и быстро набрал высоту. Земля так и ухнула вниз, а пыльная торная дорога обратилась в едва различимую тропку.

Не успел словен порадоваться, что, мол, хвала Велесу, дела налаживаются, как змей завис под самыми облаками. И ни туда, ни сюда, стрекоза проклятая.

— Ну, ты! Зеленое! Пшел вперед!

— Как же, пойдет он! — съязвил кот. — У тебя, волхв, или память отшибло, или учили тебя не по-нашенски.

— Ах, да! В добрый путь! — продолжил волхв.

И что же? Полетели…

ГЛАВА 5. ГРОМ СРЕДЬ ЯСНОГО НЕБА

В змеиной сумке было тепло и уютно. Правда, кот наотрез отказался туда лезть, а устроился меж гряды широких зубцов, что шли вдоль драконьего хребта, уменьшаясь к кончику хвоста. Девушка вела себя на редкость хладнокровно, и словен, полагая летучих чудовищ не такой уж большой редкостью, поначалу не обратил на ее спокойствие особого внимания. Его забавляли змеиные головы. Коренная держала направление, правая и левая не возражали, помогая, как умели, ей на поворотах. Дорогу ящерица выбирала сама и в понуканиях не нуждалась.

Впечатлений хватило бы и на опытного воина! Пару раз окликнув Ольгу, Ругивлад почуял, что творится неладное. Смертельно бледное лицо его спутницы и судорожно сжатые девичьи пальцы подтвердили догадку.

— Воды, прах Чернобога!

Левая башка медленно развернулась и выпустила из пасти теплый, слегка отдающий серой, поток. Кота, не ожидавшего эдакой напасти, просто смыло. Едва не полетев вниз, он, по счастью, сумел уцепиться когтями и зубами за складки змеиной кожи. Хвала небесам, девушка пришла в себя и что-то прокричала волхву по-тарабарски сквозь свист ветра. Он понял лишь, что на сей раз это были не слова благодарности.

— Варвар, что ты делаешь! С ума спрыгнул что ли? — зашипел кот.

Дракон разогнался и пронзил холодное облако. Небесная влага ринулась к земле проливным дождем. Бесконечная степь под змеиным брюхом сменилась лесом.

Кот успокоился и перебрался к Ольге, погреться.

А Ругивлад снова и снова мысленно возвращался к своему разговору с Седовласом.

* * *

— Что ж, парень! Угадал я твой недуг.

В то время, как большая часть людского племени изо всех сил стремится к Жизни, к воплощению себя в грядущих поколениях самым примитивным образом, вы, герои-воздыхатели, упорно сопротивляетесь неизбежному, обладая поразительной волей к Смерти.

Ты нравишься мне, молодец, своей непокорностью. Я не стал бы попусту терять время, коль не было бы надежды втемяшить хоть каплю здравого рассудка в твою голову.

После воли к жизни, влечение кобеля к суке — самая грозная, беспощадная из созидательных сил. С неизмеримой простотой и легкостью это влечение может перетекать и на противоположнуючашу Мировых Весов. В ней тяга превращается в великую силу разрушения и смерти.

Справедливости ради, скажу, что, по моему разумению, влечение и любовь суть разные вещи. Вот лежит лесной кот. Спроси его о времени — он не знает, о чем и речь. Животные не ведут ему счет, подобно вам, людям. И разве можно любовь сравнить с весенним кошачьим мяуканьем! Стремление к женщине поглощает время и мысли людей. Оно лежит в основе всякого побуждения мужчины. Любовь же женщины к мужчине есть стремление возместить свою ущербность, через рождение ребенка. Вдвоем они заткнут за пояс любого мудреца, ибо устами матери говорит Лада, а устами мужа вещает Род. Женщина знает, чего она хочет, а вот мудрец — никогда, иначе какой же он мудрец!

Любовь рождает уничтожение. Она подвигает людей на самые отвратительные действия. Это Сила, что разрывает прочнейшие связи и тут же опутывает новыми. Любовь к женщине разрушает самые крепкие клятвы, самую бескорыстную дружбу. Что уж говорить о братских узах! Не нынешний ли князь киян, чтобы заполучить жену брата, заманил Ярополка в ловушку? Хоть и болтают — изменяла грекиня, — между делом добавил Седовлас и продолжил. — Смущая точнейшие умы, коверкая неповторимые инструменты творца, непрошеной гостьей проникает любовь и в пещеру к волхву-отшельнику, и на княжий совет, не стесняясь своей наготы… У богатого она требует в жертву богатство, у владыки — его силу, у верного героя — его молодость…

Но скажи мне, словен! Чего стоят все эти жертвы пред истинной, настоящей Любовью?! Вот загвоздка! Странное, неразрешимое противоречие! Одной рукой Любовь попирает жизнь, другой — дарит ее снова. Дошедшее до исступления чувство, неодолимая тяга влюбленных друг к другу становится новым, отдельным существом. Хотя еще и не дитем, которое они могут произвести на Белый Свет… И которое производят. И даже безо всякой любви! Так, дескать, между исполненными страсти взорами вспыхивает искра бессмертия.

Глупцы! Скульптор, при помощи куда более грубого, чем людская плоть, материала, оставляет свой след в этом мире. Волхв, копаясь в пыли пещеры, извлекает крупицу знания и остается в памяти своих заурядных потомков…

Седовлас усмехнулся.

— Хотя ничего нет хуже идеи мудреца переложенной в пустые головы. Боян единственный находит верные слова… И скульптор, и волхв, и боян в своем неосознанном стремлении к бессмертию куда последовательней и разумнее прочих. Применительно к смертным, о разумности говорить, вообще, затруднительно… А началось-то все с дурацкой мечты, которую Род и Лада, вечные поборники Воли к Жизни, внушили человечеству, под видом блага и наслаждения, сочетания приятного с полезным!

Я — тот, кто поставил под сомнение эту Волю, и потому я тот, кто и вершит ее. Выбирай. Либо падешь ты на жертвенник собственных страстей, либо последуешь по пути, на который уже вступил, когда не подчинился неумолимому закону жизни — Любви!

Ругивлад молчал, не зная что ответить. Привычно избегая страшного взгляда своего покровителя, он вдруг не удержался и поднял глаза.

Черные очи Седовласа были пусты и бездонны. И там, в этой тьме, увидел словен первозданную мощь. Древнюю, никому не подвластную стихию. Глубинную, существующую с начала всех времен магию… Молодой волхв почувствовал, как его охватывает благоговейный ужас. То были очи бога, а никакого не колдуна… Промедли смертный еще миг, он потерял бы себя навек. Но Седовлас опустил тяжелые веки.

— Ну, что, волхв? Повезло тебе нынче! — снова усмехнулся Старик. — Хорошо, что твои желания совпадают с моими намерениями. Пока это так, удача тебя не оставит. Лишь одна преграда будет вечно стоять на твоем пути — ты сам.

— Когда я слышу слово «судьба», моя ладонь ложится на рукоять меча! — осмелел молодой волхв.

— Этого, что ли? — за спиной внезапно полегчало, а клинок сам собой очутился в руке Седовласа. — Нет, герою иной меч надобен.

Старик с легкостью переломил металл посередине и отшвырнул обломки в сторону.

— Вот кладенец, достойный дела, которому служит! — Седовлас вонзил ореховый посох в обсидиановый пол пещеры, словно копье. — Не расставайся с ним! Враг тебя найдет, да сам погибель сыщет. Помни это!

Стены загудели, застонали, запричитали… Дерево менялось на глазах, выпрямляясь, обретая металлический блеск.

Герой заворожено смотрел на превращение. Воины той сказочной эпохи, а уж волхвы тем более, относились к чудодейственному оружию с превеликим почтением, веря в его особую, колдовскую силу.

— На клинок нанес я крепкие знаки, — продолжал чародей. — Коли вспыхнут руны да рукоять похолодеет — враг близко! А коль случится меча лишиться — ты скажи: «Ну-ка, кладенец, сослужи службу!». Он мигом к тебе вернется.

— Да будет месть моя так же беспощадна, как остер твой клинок!

— Пусть так и свершится! — донеслось в ответ.

И Седобородый вновь ударил острием колдовского меча о пол. Металл зазвенел, завибрировал. Стены пещеры отозвались низким гудением. В теле словена задрожала каждая жилка, затрепетал каждый мускул. Он протянул руку, и клинок сам прыгнул в его ладонь. И едва сжал Ругивлад хладную, как труп, рукоять — время потекло вспять. Звон обернулся яростным завыванием вьюги, а взору предстало бескрайнее, пламенеющее белым огнем море. Мир Яви исчез, и взгляд волхва направляла чья-то могучая воля. Он проникал все дальше и дальше в прошлое, раздвигая его пределы. Над морем разлилась молочная пелена, окутывая спокойствием неистовую стихию. Но вот и она постепенно рассеялась. Послышались крики. Лязг металла. Заскрипело дерево. Заплескалась вода. И Белый Хорс[17] ослепил очи смертного…

* * *

…Солнце безжалостно светило в глаза. Краснобай глянул из-под руки. Впереди толпились горожане. Он махнул — дружинники теснее сомкнули щиты, изготовив оружие. Новгородский люд попятился.

— Чего собралися? Мы разор никому чинить не желаем! Выдайте стольну-Киеву обидчиков! — увещевал Малхович.

— Как же! Второй раз не купишь! — отзывались словене. — Нет тебе веры, злодей! Ты по что кумирни осквернил, боярин?!

— Лгут ваши жрецы, потому и противны князю! Нет на Руси иного хозяина, окромя Владимира Святославича! Покоритесь, несчастные! — вторил вельможе Бермята.

Но на той стороне уже не слушали. В киян полетели камни. Один просвистел над ухом тысяцкого.

— Пеняйте ж на себя, неразумные! — молвил Краснобай.

Дружинники выставили копья и медленно двинулись вперед, оттесняя толпу на берег. Но сразу же натолкнулись на сооруженные из бревен и досок завалы. Град камней усилился. То тут, то там падали ратники. Иной, под дружное улюлюканье новгородцев, срывался в Волхов и, оглушенный, шел ко дну — Яшеру на прокорм.

— Не бывало такого, чтобы мать, да отца поимела! Никогда Великий Новгород не покорится Киеву! — громыхал глас Богумила.

— Ничего, и до тебя доберемся, старик, — угрожающе заметил Малхович.

Тут к вельможе протолкался испуганный посыльный. Одежда висела на нем клочьями, и лишь за шапку мужика пропустили к Добрыне Малховичу:

— Беда, светлейший! — выдохнул посыльный. — Народ совсем рассвирепел! Дом твой разорили, усадебку разграбили… Сын Константин поклон шлет и молит о помощи! Без подмоги ему не выстоять!

— А, псы! — выругался Малхович, разворачивая коня безжалостным ударом под ребра.

Дружинники шарахнулись в стороны. Скакун взвился от боли, но всадник усидел и, сдавив рассеченные шпорами до крови бока, погнал его ударами плети.

— Эко припустился, гад! Смотри, портки не потеряй! — заорали словене.

Княжеские вои сомкнули щиты стеной. Бермята похаживал за рядами дружинников, выжидая, когда у новгородцев кончится запас камней. Особо рьяных били тяжелыми копьями: не прорвешься. Да только и самим — ни шагу.

— Постоим, словены, за богов наших! — воодушевлял своих тысяцкий Угоняй.

Тут подоспели кияне-лучники и встали за копейщиками, готовые в любой момент обрушить на толпу десятки жалистых стрел.

— Ослобони, батюшка! — не выдержал сотник. — Нас и трех сотен нет, а их тьма — сомнут, растопчут.

— Князь велел. Отступить — что голову сложить! — зло отозвался воевода.

— Пущай порадуются! Они мосты разберут и спокойные будут, а мы-то в ночь бродом и на тот берег… Да еще пара сотен подойдет!

— Это ты хорошо придумал! Голова! Вели отступать! — решился Бермята, все разглядывая ту, запретную, сторону, где толпились бунтари.

…Так и вышло. Врага не устерегли. Кияне ворвались в город, разя направо и налево. Вскоре они уж ломали ворота в Богумилов двор. Самого волхва дома не было — держал совет с Угоняем.

Ударил набат. Воздух огласился ярыми криками. Богумил и тысяцкий выскочили наружу. С Волхова потянуло гарью. Бравые крики и проклятия, топот, цоканье копыт, звон доспехов, глухие удары, плач ребенка и бабий рев — все смешалось воедино.

— Они уже в городе! Проворонили, дураки! — Угоняй в отчаянии рванул седую бороду.

Те, кто при нем был, в суматохе высыпали следом, на ходу затягивая пояса. Воины оправляли куртки из толстой кожи с нашитыми на них кольцами, вытаскивали мечи, поспешно проверяли тетивы.

— Нередко и великие умники совершают гнусные поступки! Не всякий такой родом благ, — отвечал Богумил, — Я к народу, друже! Ты ж держись, как можешь!

Прихрамывая, волхв заспешил к потайной калитке…

Бермята свирепел. Он знал, что новгородцы упрутся. Но ведал воевода также, что словене отходчивы. Ан нет! Третьи сутки бунтуют, всю Русь баламутят! Так бы взял не полтысячи, а втрое больше.

…Доски не поддавались, трещали, но держали. Сквозь пробитую брешь злодеи увидали хозяйку, младшую сестру Богумила. Тетка Власилиса, властная, как тот, в чью честь была названа, умело распоряжалась прислужниками. Словене молча поджидали супостатов, готовя топоры да рогатины.

— Жгите! — приказал Бермята.

Через тын полетели смоляные факела на длинных древках. В ворота били все яростней. Подсаживая друг друга, вои лезли на стену. Кто-то срывался, а кто-то уж прыгал вниз по другую сторону тына. Их встречали ладными, дружными ударами.

Крыша занялась. В тот же миг петли да засовы не выдержали, створки подались под мощным натиском. Кияне, бросив бревно, ринулись в проход. Первые тут же рухнули под топорами словен и были затоптаны бегущими следом воинами. Подгоняемые зычным голосом конного начальника дружинники высыпали во двор, сминая новгородцев. Те отчаянно защищались, но силы были неравны.

— Хозяйка! Уходи!

— Как же, вас только оставь — хлопот не оберешься! — крикнула Власилиса, поднимая окровавленный топор.

Справа и слева падали дворовые, слуги и ближние. Враги зло наседали, и вскоре им удалось оттеснить последних защитников к крыльцу. Загудели луки, взвизгнули стрелы.

— Берегись!

Отрок бросился к Власилисе, прикрывая ее, и грянулся на ступени, пронзенный коротким копьем. Она успела проскользнуть в приоткрывшуюся дверь — только лязгнул замок. Остроносая племянница испуганно ткнулась в грудь.

— Не бойся, родная! Это не страшно! Там тебя мамка с папкой встретят!

Кровля полыхала, вниз летели обугленные доски. Горницы заволокло серыми душными клубами.

— Ну, что? — услыхала ведунья голос старшего.

— Заперлась, стерва! Больно дверь ладная да тяжелая.

Власилиса зарычала медведицей.

— Сожри ее диавол!! — выругался тот же голос. — Время теряем! Добейте остальных, и все на площадь! Богумил снова народ мутит…

— Будет сделано, батюшка!

— Знаю я этих новгородцев. Им бы только поорать, а как запалим склады да амбары — тут же разбредутся спасать пожитки!

Конный отряд Малховича ворвался в город следом за дружиной Бермяты. Дорогу им преградила стена огня. По дощатой улице, пламенея, расползалась смола.

— Вперед! За Киев! За Владимира! — прохрипел Краснобай.

В черных дымах угадывался редкий строй воинов, что успел собрать тысяцкий. Дрогнули тетивы. Забились в муках израненные, обожженные кони, калеча и сминая пеших соратников. Всадники яростно ринулись сквозь языки пламени. Многие были сражены новыми меткими выстрелами и рухнули вместе с лошадьми, но те, кто мчался за ними, проскакали по телам павших и врезались в неплотные ряды словен. Раскидав линии защитников, конница хлынула по улице вниз, прямо к вечевой площади. За всадниками бросились и остальные.

— Mужайтесь, ребятушки! — кричал Угоняй, отбивая удар за ударом. — Не пустим супостата!

По всей улице кипела яростная схватка. Душераздирающие крики людей, стоны и ржание мечущихся лошадей, звон клинков и скрежет рвущихся кольчуг. На Угоняя набросилось шестеро. Он защищался с великим трудом — годы не те. По всему было видно, что им приказали взять бунтаря живым. Но тот стоял насмерть.

Меч его свистнул, взлетел и рухнул серебристой молнией. Шелом на враге раскололся, череп хрустнул, в стороны плеснуло кровью и серой кашицей. Кияне отступили. Угоняй утер бороду, но передышки не последовало. На него бросился молодой и рьяный дружинник. Парня выдали глаза. Тысяцкий, поняв, куда будет удар, ловко поймал движение вражеской стали и, неуклюже развернувшись, снова окровавил меч. Противник дернулся и повалился набок. От плеча до плеча быстро расползалась алая полоса. Наскочившему второму Угоняй, не останавливаясь, подсек колено волнообразным движением клинка. Третьему, все тем же ударом, металл рассек кисть.

Проклиная дозорных, тысяцкий все же надеялся, что там, на вечевой площади, волхв сумеет воодушевить земляков. Даже если и так, не видать ему ни Богумила, ни старухи своей, ни внучат. Стрела угодила в плечо, в едва различимую щель между изрубленными пластинами доспеха.

— Держись, старик! — крикнул ему кто-то.

— Уходите! Со мной кончено! — прорычал он в ответ.

Плечистый новгородец заслонил тысяцкого щитом, в который ткнулись еще две стрелы, но тут же рухнул, пораженный копьем в живот.

Перчатка мешала. Угоняй потянулся к плечу, ломая древко. На него налетели, сбили с ног и смяли, выкручивая руки назад. Превозмогая тяжесть, старик в какой-то миг отшвырнул, разметал ретивых воев. Кто-то занес над ним рукоять меча, пытаясь оглушить, но тысяцкий перехватил врага за кисть, повел, выгнул и с хрустом вывернул руку из сустава. И тут подлетевший всадник с размаху обрушил на старца ужасный удар секиры…

Площадь гудела. Никто друг друга не слушал. Все попытки Богумила воззвать к землякам тонули в бушующем море страстей. К жрецу протиснулся перемазанный сажей малец, через спину которого шел наискось кровавый след:

— Худо, дедушка Богумил! Вои Добрынины да ростовцы по всей реке жгут дворы. Горит Великий Город! Твоих тоже порешили…

— Будь он проклят, Краснобай! Покарай его боги!

В тот же миг справа и слева с дикими криками на всем скаку всадники врезались в толпу. За ними звенели копьями пешие ратники. Дикая мешанина, снова кричащие и плачущие навзрыд люди. Трепещущие в судорогах тела.

— Пожар! Караул! Горим! — заорали со всех концов на разные голоса.

И тысячные людские массы начали вдруг расползаться. Словенское озеро стыдливо утекало сквозь узкие улицы. Бермята не мешал его стремлению. Площадь быстро пустела. Пыль обратилась в кровавую грязь. Всюду валялись трупы задавленных и посеченных горожан. Хрипели умирающие, стонали раненые.

Богумил в бессилии воздел посох к небесам, но вышние боги не слышали своего служителя.

— Быдло и есть быдло! Что с них возьмешь? — рассмеялся вельможа, посматривая свысока в сторону беспорядочно мечущихся новгородцев.

Расторопный конюший придержал скакуна. Малхович ступил на умытую славянской кровью землю. Сюда же подъехал и Бермята. Его вои шли плотным строем, выставив копья, вытесняли люд в проулки и гнали вниз к Волхову. Над городом повисла серая дымная пелена.

— Ну, что? Взяли Угоняя? — спросил вельможа.

— Не гневись, светлейший! Больно крепок оказался! Гори он в пекле! — выругался Бремята.

— Проклятье тебе, боярин! Будь проклято семя твое, предатель! — замахнулся на вельможу Богумил, но ударить не успел.

Краснобай с яростью ткнул старика ножом под бок. Железо вошло в тело по самую рукоять. Богумил охнул, выронил корявый посох и, ухватившись за одежды убийцы, начал медленно оседать. Тот отпихнул старика. Жрец рухнул на колени, но, поднимая быстро хладеющие персты, все же успел указать в сторону Малховича трясущимся пальцем:

— Внемлите, Подземные судьи! И ты внемли, жестокий Вий! Веди мстителя!

— Я приду! Я слышу, отче! — крикнул Ругивлад что было сил и очнулся.

* * *

«Шел, да куда пришел ныне — не ведаю… Вернее — прилетел…» — закралась горькая мысль.

Око лучезарного Свентовита отрешенно взирало на смертных из-за серых клубящихся туч.

— Это наши места! Это Лес вятичей! Вон Зушь бежит, а то — Ока ветвится! — радостно закричала Ольга.

«Надо же! Долетели!» — подивился Ругивлад, примечая и большое городище над левым берегом Оки, и рогатый холм через реку напротив.

— Домагощ! — молвила девушка, указывая на крепость.[18]

— А ну, поглядите-ка туда! — предупредил их Баюн — Рано зараделись!

— Куда? Ты пальцем покажь!

— У меня когти, дурень! Да вон, туда посмотри!

С четверть версты налево от них по небу неслась колесница, влекомая тройкой рыжих коней с огненными гривами. Оставив позади тучу цвета свинца, она почти поравнялась со змеем. Путешественники увидали и возничего — лихого, столь же рыжего, как и его скакуны, бородатого громилу в доспехах. Держа одной рукой вожжи, тот со злобной ухмылкой понукал свою тройку. Другую же руку возничий то и дело заносил назад и, словно сбиваясь, выбрасывал вперед, примериваясь да прицеливаясь. Наконец, это ему удалось! И хотя змей поддал жару и рванулся вперед, его уже догоняла какая-то вертящаяся штуковина, наполняя небо страшным гулом.

Ольга судорожно стиснула пальцы и закрыла глаза. Для нее это и впрямь было слишком. Горячо и страстно молилась она Великой Матери — Макощи, что всему отмеряет судьбы и срока, суча божественную пряжу…

— Лучше бы Додолу вспомнила! — подсказал кот. — Как-никак, это ейный муженек пожаловал!

— Сворачивай! Сворачивай! — заорал кот рептилии. — Ты ж еще недавно по-нашенски понимал!

— А…! — девушка пронзительно вскрикнула, когда змей содрогнулся всем телом и круто ринулся вниз.

— Прах Чернобога! Что это было?

— Сто мышей мне в глотку! Перун, мать его! — ругался кот, грозя вслед богу толстой лапой. — Погоди, Громовик, когда-нибудь встретимся на узкой дорожке!

В ответ послышался раскатистый громоподобный хохот, стихающий по мере удаления колесницы. За ней, оставляя белесый след, помчалась обратно вертящаяся и штуковина. Была она на лету подхвачена радостным и полным удали рыжебородым богом.

— Ох и вмажемся! Представляю, какая там будет большая плюшка! Плюшка из меха и чешуи! — заметил кот, поглядывая вниз.

— Как ты? — обернулся Ругивлад к Ольге.

— Хорошо… — по слогам произнесла она, хотя, наверняка, храбрилась.

В мгновения невероятных змеиных выкрутасов в воздухе спутница обронила островерхий шелом, и теперь волосы развевались за спиной, придавая девушке сходство с ведьмой.

— Хватит на девицу-то пялиться! Успеешь еще! — заорал кот — А ну, полезай на хвост, а я тебе помогу! Род не выдаст — Кощей не сьест! Авось, совладаем!

Змей, между тем, беспомощно планировал в сторону чащи. Встреча с молотом Громовика не прошла даром.

— Падаем! Мама моя родная! — ошалело мяукнул кот заплетающимся от страха языком. — И зачем ты меня на Свет родила! Зароди меня взад!

Да, теперь их стремительное снижение все больше и больше походило на падение, лишь слегка сдерживаемое все еще раскрытыми змеиными крыльями.

— Жаль, веселая ящерка была! — сказал Ругивлад..

Убедившись, что девушка по-прежнему крепко держится в змеиной сумке, он стал пробираться вдоль зубцов, поближе к хвосту змеюки. Кот двинулся следом. Выправить накренившееся чудовище удалось с трудом, но помогло это мало. Земля быстро и неотвратимо приближалась. Корявая зеленая поверхность исключала любую мягкую посадку, будь даже змей цел и невредим.

Словен зажмурился. А дальше был удар и тьма, тьма…

Очнулся герой от странного ощущения в кончиках пальцев. Осторожно приоткрыл глаза. Яркий солнечный свет едва не ослепил, но лучики запутались в ресницах. Ольга, удобно устроив его голову у себя на коленях, то тут, то там покалывала ему ладонь шипом боярышника.

Улыбнувшись, она выпустила руку словена. Тот мгновенно вскочил и, тут же скривившись от боли, ухватился за молоденькую рябину. Та выгнулась дугой.

— Плохо дело! Ну, да ничего, где наша не пропадала! Я бывал и не в таких переделках. Авось, выберемся и на сей раз! — успокоил Ругивлад спутников.

Присев на корточки, он приложил обе ладони к разбитому колену и заговорил нараспев, покачиваясь вперед-назад:

— На море на Окияне, на острове на Буяне лежит бел горюч камень. На сем камне изба таволоженная, в той избе стоит стол престольный. На сем столе сидит девица. Не девица сие есть, а сама Мать Богов, Пресветлая пряха небесная — Макощ. Шьет она, вышивает золотой ниткой, ниткой шелковою. Нитка, оборвись, кровь, запекись, чтоб крови не хаживати, а тебе телу не баливати. Сему делу конец, конец, конец…

Ольга с любопытством наблюдала за волхвом. Одного этого взгляда было бы достаточно, чтобы Ругивлад исцелился, но глаза его были закрыты.

— Да у тебя там все давно прошло! — вмешался кот. — А если нет, так мы звери простые, не гордые — могём и зализать!

— Нет уж, спасибо! У вас не язык — а точильный камень.

Боль утихла на какое-то время. Словен снова поднялся на ноги. Чуть поодаль лежало то, что еще недавно именовалось змеем.

— М-да… Ну и дока Седовлас!

Несомненно, чудище было мертво. Да и жило ли оно когда-нибудь? Прорванная в нескольких местах толстыми сучьями чешуя походила теперь на шелуху, какая остается после беличьего завтрака. Она все еще скрывала какие-то внутренности, но те смахивали скорее на детали сложного механизма, сработанного искусными карлами, чем на органы животного. Изодранные перепонки вмиг одеревеневших крыльев сохраняли форму, приданную им при первом и последнем знакомстве с верхушками вековых деревьев.

— Вот и я дивлюсь! Колдовство! — молвила Ольга.

— Не худо бы разузнать, где её город, Домагощ разэдакий… И где холм с раздвоенной вершиной, что мы видали сверху. Путь потом выберем, — заспорил Ругивлад с котом.

— Это мне, что ли, искать городище? — недовольно продолжил Баюн, отрываясь от истинно кошачьего ритуала: доселе он вылизывал мех.

— Конечно! Или ты полагаешь, что я или девушка лазаем лучше тебя?

— Старость — не радость! — вздохнул Баюн и начал ловко карабкаться вверх по сосновому стволу.

— Учти! Всю смолу я потом заставлю тебя съесть! И шкуру мне тоже, будь ласков, расчеши! Чтоб пушинка к пушинке была! — донеслось сверху.

— Лезь! Лезь! И без разговоров!

— Если б кошки были б мышками, то не догадались бы нипочем… Ага! Зрю!

— Что видишь? — крикнул словен снизу.

— А ты заберись ко мне — вместе поглядим! — отозвался зверь.

…Миновали редколесье и углубились в чащу. Густые ели с громадными, стелющимися по земле, лапами, стволы, поросшие седым мхом, — все лишь подчеркивало царящий здесь испокон веков полумрак. Языческое царство обступило их со всех сторон. Кот вызвался поискать тропу и исчез. До городища, казалось, рукой подать, но вот уже начало смеркаться, а конца и края нет дремучему лесу. Стих птичий пересвист. Желтая трава отяжелела от росы, вечный труженик муравей давно спрятался в груде сучков и иголок.

Внезапно у словена возникло ощущение тревоги… Да нет, уже не тревоги… Он уловил опасность, смерть, таящуюся где-то совсем рядом. Чутье редко подводило Ругивлада, но сейчас чувство его никак не вязалось с окружающей путников безмятежностью. Ругивлад предостерегающе поднял руку.

Ольга остановилась, уложив стрелу на послушную одному движению тетиву.

Хвоя, обильно усыпавшая землю, в десяти шагах от путников зашевелилась и начала вздуваться, подобно тесту. Ругивлад взялся за меч. Колдовские руны, нанесенные умелой рукой на железо, вспыхнули и погасли. Порождение нижнего мира, клинок почуял своего…

Нечто бурое и волосатое вылезало из норы. Массивное, состоящее из одних мускулов туловище, безобразная клыкастая морда с острыми, стоящими торчком ушами, и глаза… О эти глаза! В сумраке леса они светились недобрым желто-зеленым огнем.

— А ведь мог оттяпать ему башку… — удивился себе Ругивлад.

Но поздно рассуждать. Лесной великан поднялся над травами и кустарниками, недовольно рыча. Двусаженный, неуклюжий и еще более ужасный, чем показалось в первый миг. Ольга негромко вскрикнула.

Чудище развернулось и стало принюхиваться. Еще немного, и оно углядело бы хрупкую добычу. Отвлекая существо от Ольги, Ругивлад выступил из укрытия:

— Иди сюда, моя лапочка!

«Были бы в Скандии — сказал бы, что лесной тролль, а так — леший и есть!» — мелькнула мысль. Даже в минуты опасности волхв оставался верен себе.

Чудовище — Ругивлад приходился ему по пояс — увидев, наконец, добычу, радостно осклабилось. Свисавшая до колен лапа тролля потянулась к воину, показывая внушительные когти. Клинок словена был подобен молнии, но, звякнув о шкуру нечисти, оставил только узкую кровавую полосу. Лесун дико взревел. Человек отскочил. В тот же миг, толщиной в вековую сосну нога обрушила яростный удар туда, где только что находилась столь желанная добыча. Чудище снова зарычало, запрыгало, да так, что деревья загудели, а с их верхушек посыпались шишки.

Было бы время, поискал бы более уязвимое место для удара. Да вот, как назло, все заклятия вылетели из головы! Помнил лишь одно, которое только разжигало похоть чрева.

— Бежим! — крикнула Ольга.

Тролль обернулся на ее голос и получил стрелу прямо в грудь. Но это оказалось для него комариным укусом.

— О боги! Как глупо!

В тот же миг что-то огромное и не менее мохнатое упало на лешака сверху и, подмяв его под себя, принялось рьяно драть лапами. Клочьями полетела шерсть. Тролль попытался было вскочить и стряхнуть с себя дерзкого врага, да не тут-то было. Когти нечаянного помощника оказались покрепче и поострее иного клинка.

Не дожидаясь окончания поединка, Ругивлад подхватил ношу Ольги и бросился за девушкой сквозь ельник. Вслед неслись завывания и вопли лесуна, обиженного эдаким обращением. Словен и сам поминал Чернобога. Даже прихрамывая, он двигался достаточно быстро, чтобы не упустить Ольгу из виду. Трещали сучья, хлестали по лицу ветки. Корни же змеями норовили ухватить беглецов за резвы ноги.

Внезапно лес огласился победным кошачьим криком, и все смолкло. Остановились. Ругивлад припал ухом к земле, а Ольга опустилась в изнеможении на траву, порвав ненароком серебристую паутинку… Нить подхватило ветерком. Еще несколько мгновений она трепетала в воздухе, пока, наконец, сорвавшись, не умчалась в неизвестные края.

— Спасибо, чужеземец. Я снова обязана тебе жизнью! Ты смелый! — молвила девушка, переводя дыхание.

Ругивлад посмотрел на нее, чуть помедлил и заставил себя отвести глаза:

— Любой словен поступил бы также.

— А вот и я! — промурлыкал кот, уложив к ногам Ругивлада что-то бурое и сочащееся кровью.

Пальцы Ольги испуганно скользнули на рукоять франциски. Баюн усмехнулся и выгнул спину под ладонью глупого человека.

— Ба, неужто с неба свалился? — обрадовался ему волхв. Все-таки, знакомство с волшебным котом разнообразило жизнь.

— С него самого!

— А это что за пакость? — Ругивлад тронул бурое ногой.

— Трофей, понимаешь ли! Добыча, как это принято у подлинных охотников, — юродствовал зверь.

Перед ним лежало большое ухо с острыми мочками.

— Ничего, — успокоил Баюн. — Новое отрастет! Будет знать наших! В дрегой раз не тольео ухи пооборву!

Девушка поднесла палец к губам, замерла. Кот тоже насторожился, и Ругивлад изготовил клинок привычным движением. Последовав его примеру, Ольга взялась за лук.

— Конный отряд, шагов за двести. Человек тридцать, с лишним, — сообщил кот.

— Видать, заметили дозорные нашего Змея Горыныча, вот и выслали богатырей порубать гадючку, — предположил словен.

— Я чувствую, это отец!

Ругивлад изумленно глянул на нее. И натолкнулся на пронзительный взгляд прекрасных девичьих очей. В нежных губах девушки мелькнула непостижимо чарующая улыбка — одна из тех, что меняют судьбы мира. Словен вздрогнул всем телом, но промолчал. Будучи верным себе, он решил отложить заумные разговоры до лучших времен.

— Лишь у жупана Домагоща из всей округи столько верховых лошадей. Больше есть, разве что, у «главы глав», — объяснила она, но ему еще не все было ясно. Минуты прямо-таки ползли в тягостном ожидании…

Но вскоре путешественников окликнули. На поляну выехало десятка три высоких светловолосых воинов, вооруженных по последнему велению неспокойного времени. Островерхие с наносником шеломы, из-под бармицы — кудри. Длинные, заостренные книзу щиты перекинуты за спину. Некоторые вои имели при себе тяжелые боевые секиры, каждая с широким полукруглым железком и длинной рукоятью с низким пахом.

Словен отметил, как на редкость легко и свободно двигались те дружинники, одетые в прочную и дорогую чешуйчатую броню. У каждого воина. как отметил Ругивлад — почти в два с половиной локтя, меч, имевший крепкий и легкий клинок с двумя лезвиями Шли они от самого основания до трехгранного острия, и дола, для крови, посередине.

Вот всадники подались в стороны, и вперед выехал предводитель — среднего роста, как показалось словену, но когда человек сидит на лошади, определить его рост очень трудно. особенно пешему, да еще с первого же взгляда, бородатый, с обильной сединой в косматых волосах.

Он не по годам легко соскочил с коня и бросился к Ольге.

— Отец! — воскликнула она, мигом утратив черты валькирии и превратившись в обычную девчонку.

Пред ними стоял жупан местных вятичей — Владух.

— Ну, и слава Роду! — заключил кот.

ГЛАВА 6. ПРОРОЧЕСТВО ИНДРИК-ЗВЕРЯ

…Наконец-то, его ждали!

Ругивлад ускорил шаг, оставив позади гостиный двор, еще не выветривший запах смолы и опилок, он направился к заветной башне на холме, где была назначена встреча.

— Град, что тесто подымается! — подумал словен, оглянувшись и невольно сравнивая нынешнее строительство со всем, что видел на Западе.

А избы вятичи строили в два яруса, с просторным гульбищем, вкруг всего жилища шел широкий помост с перилами, к удовольствию девиц и их ухажеров. Не редко здесь можно было бы приметить то одну, то другую молодуху с неизменными семечками, а то и целым кругом подсолнуха. Каждый двор был огорожен со всех сторон высоким острым кольем, и подпрыгни Ругивлад, он углядел бы разве только досчатые крыши.

По улице, заползавшей круто вверх, ему попадались горожане, мужики все крепкие, рослые, да и женщины им под стать. Многие приветствовали героя, молчаливым кивком, ибо слух о чудесном спасении Ольги скоренько облетел Домагощ.

Вот хоромина самого Волаха — местного воеводы. На миг словен остановился, любуясь красотой — там, где встречались скаты, шла толстая, но тоже деревянная, полоса с нанесенными на нее искуссными резами, удивительным ленточным плетением да причудливыми зверьми.

Вершины домов, как отметил словен, местные венчали петушиной головой, веря, что Радигош[19] не оставит милостью кров, где чтут его любимца.

Так говорил и волхв Станимир. Он охотно принял у себя чужестранца. И долгими вечерами старик подробно расспрашивал младшего собрата про далекую и таинственную Артанию и столицу ее — Аркону, о которой столько слышал, но где ни разу ни бывал.

— Веруешь ли в мощь светлого Радигоша, брат!

— Верую, брат! Но и черный Велес не менее могуч!

— Истину говоришь… Хоть и служим мы разным богам, а выходит, всё равно — единому Роду.

Пришелец постарался убедить Станимира, что не соперник ему. Похоже, старик это сразу понял. Кто поклоняется Тьме — не станет класть требы священному Огню.

Свободное время, принятый Владухом с распростертыми объятиями, герой гулял по окрестным лесам. Ольга сопровождала его. Ей не стоило труда внушить отцу, что чужак будет полезен роду.

— Сам Радигош посылает нам столь доблестного воина, как твой Ругивлад! — заметил жупан, внимательно выслушав дочь.

— Почему это «мой»? — вспыхнула Ольга.

Но Владух не ответил на выпад и продолжал:

— Неспроста Бермята самолично к нам в леса пожаловал. Видать, это он и нанял печенегов, что тебя похитили. У них уж в крови дурной навык — ходить на вятичи за полоном. Татей мы словили, а вот этот подлец ушел… И непременно явится к лету, да не с сотней, а «тьмой». Если правда все то, что болтают о князе киевском — не уймет он свою похоть, не умерит гордыню! Бермята при нем тысяцкий… Правда, иной раз случается — при добром господине плохой слуга али советник. Странные дела творятся во Киеве — сначала поубивали волхвов, теперь же взялись грамоте народ обучать! У нас, у славян, всегда так — лихая голова рукам покоя не дает. Поживем — увидим!

Ты говоришь, чужеземец сведущ в ратном деле и знается с колдовством? Своди-ка его к Станимиру, и коль волхв не против, убеди остаться своего Ругивлада… И не надо злиться! Не бывает лишним добрый клинок. А там, глядишь, осядет, остепенится…

И одна по обабки боле не ходи. Смотри у меня, дереза! Хвала Радигошу, все пока счастливо складывается… Но впредь учти! За тобой будут неотступно следить. Хотя бы тот же Дорох. Тебя прощает лишь то, что у нас стало одним богатырем больше. Я уж начал сомневаться в благосклонности богов — будто Сварожич и забыл про нас, будто небожители обессилили.

— Я уверена, отец, он поможет! Ругивлад говорит, его волшебные силы не совсем те, к которым мы привыкли. Я видела, ему повиновался змей! А как он разметал киян…! — затараторила Ольга.

— Да будет Род с тобой! — ответил Владух, — делай, как знаешь… Но к Станимиру ты чужака все-таки своди — мало ли что!

Неожиданно, Ругивлад обнаружил, что девушка проявляет чрезмерную ревность к их ежедневным прогулкам. Молодой волхв объяснил это той непохожестью, что принес он, чужеземец, в порядком однообразный мир племени. Поначалу словен и не льстил себя никакими надеждами. Да, сперва, и не желал таких надежд! Пришелец неизвестно откуда, один, как перст. Без крова и рода, что случится с ним завтра — не понятно ни Белбогу,[20] ни Чернобогу. Он исчезнет внезапно, возможно, против собственной воли, и чутье безошибочно подсказывало черному волхву, как это произойдет.

«Женщины любят таких, с которыми надежно, спокойно», — думал Ругивлад. — «Они завлекают легковеров в сети, обещая верность, требуя верности взамен. Мужчина хочет верить — что его будут любить и слушаться до могилы, женщина жаждет полного подчинения себе мыслей и желаний мужчины, к чему бы они не направлялись. Мужчина способен ревновать любимую только к сопернику, более или менее удачливому, женщина ревнует ко всему, что умаляет власть ее чувств, а значит, к его знанию, знанию мужчины, и тем более — знанию черного волхва».

Но сколь бы ни последователен был Ругивлад в ограждении себя от несущей смятение страсти, столь хитра и настойчива сама страсть, в конце концов она найдет лазейку в любых неприступных крепостях, столь беспощадна эта страсть, когда стены падут.

Хотя жупан был немало рад, что племя заполучило столь удачливого воина, он не мог позволить чужаку жить в своем тереме. И честь немалая, какой не удостоился даже сын Буревида, «главы всех глав». И дочь на выдане — «Волосом светити быть девице»! А присутствие в доме холостого мужика, к тому же иноземца — мало ли что судачить начнут.

На пиру по случаю счастливого избавления Ольги Ругивлад блестящим образом оправдал мысли Владуха:

— Мой меч будет на твоей стороне! — сказал он жупану, — Обидчик Ольги — мой кровник. Если боги допустят, я сумею еще и отомстить! Но что такое клинок, когда мне подвластны силы во сто раз могущественными? Правда, они требуют некоторой подготовки, а для того мне нужен дом или хотя бы мастерская…

Воевода Волах пробурчал, что даже дряхлеющий Станимир обходится жалкой лачугой, а молодому волхву зазорно требовать себе лучшее. Ольга вспыхнула и хотела уж одернуть воеводу, намекнув о законах гостеприимства. Жрец Сварожича, приглашенный на тот же пир, не обиделся с виду, но посоветовал жупану отдать своему черному собрату давно пустующий дом на самой окраине городища, через стену от слободы.

— Не гоже мне, герой, пытать о секретах твоего искусства. Есть у нас в Домагоще просторные палаты. Может, они сгодятся? Когда-то, я в ту пору еще пацаном бегал, а вон, Станимир, уже волховствовал, двор сей предназначался для гостей заезжих. Но беда с ним! Поселилась там темная сила. Видать, зараза иноземная. Пакость всегда из-за границы приходит! Какой-нибудь купец завез, да так и бросил. Словом, никто уж много лет в гостинном дому жить не может. Хотел спалить — да вот, Станимир отговорил. Дескать, злыдни по всему городищу разбегутся и станут творить лихо добрым селянам. Так и стоит пустой двор, и всяк обходит ныне его стороной. Коль сумеешь справиться со злыднями — двор твой. Не получится — будем думать.

— Да, где это видано, батюшка, чтобы гость службу служил? Али не показал себя чужестранец, когда выручал меня из боярских уз? И не он ли защитил вашу дочь от лесуна? — горячо вступилась за спасителя Ольга.

Но Ругивлад прервал ее.

— Я службы, владыка, не боюсь. Мне, чем опасней дело — тем оно милее, — продолжал он, украдкой глянув на девушку.

Ольга улыбнулась и покраснела.

— Одно не понятно, — словен мигом отвел взор, — неужто, Станимир сам не опробовал свое искусство?

Старый волхв укоризненно покачал головой и ответил:

— Как же, ворожил и я, да толку чуть. Рядиться со злыднями может, разве, черниг.[21] Я ж — беляг.

Ругивлад не стал боле испытывать терпение старика, поклонился ему, поклонился и жупану поясно.

— На том и порешили, — подвел черту Владух, — Коль сумеет молодец управиться с темной силой — тот гостиный терем и двор при нем будут Ругивладовы.

Когда герой поведал о деле коту, Баюн расправил усы, подмигнул зеленым глазом и успокоил озадаченного волхва:

— И в голову не бери! Не печалься, сладим мы со злыднями, коли они шуткуют. Только вот, ни разу еще не слыхивал, чтобы эта погань вместе с купцами путешествовала. Уж не смеются ли жупан со Станимиром? О тараканах знаю, о клопах наслышан, да и блохи…

Кот вцепился в шубу на брюхе, щелкнул клыками:

— Вот тебе, проклятая!.. Но чтобы злыдни?

— Будем надеяться, что ты этих парней ловишь столь же успешно, как и мышей, — ответил словен.

Сказано — сделано. В тот же день, еще не начало смеркаться, Ругивлад и неизменный кот, направились к проклятому всеми жилищу, чтобы осмотреться заранее. Пол-Домагоща со страхом и интересом глядело им вслед, но словен обернулся только один раз, когда почувствовал, что щедрая девичья слеза по нему уж падает на землю. Они как раз миновали терем Владуха.

В мешке у волхва был мел Седовласа, он не слишком дорожил подарком, помня лиходейство черного колдуна и происшествие в Корчме. Но на такой случай вещица нужная! На языке у Баюна скопилось немало колкостей, и котяра тоже не очень горевал, когда та или иная острота вдруг да вылетала из говорливой пасти. При таком сумеречном настроении хозяина сгодилась бы любая.

Прежний гостиный терем, не в пример новому, был окружен, как и многие дома городища, еще добротным частоколом, сквозь который вела лишь одна калитка. Она скрипнула и нехотя пропустила молодого волхва. Кот прошмыгнул следом и, сев среди двора, принялся высматривать опасность. Человек доверился звериному чутью и ожидал решения Баюна, хотя, для пущей убедительности, достал клинок и поглядывал на руны — те не светились.

— Приступим, помаленьку! — объявил Баюн, — Ступай-ка к колодцу, да задобри его хозяина. Пригодится!

Каждому волхву известно, вода — одна из пяти стихий, а пятая — град, и заручиться поддержкой Колодечника не мешало бы. А еще сказывал арконский учитель Велемудр, что у самых древних колодцев царица русалок воду живую хранит. Любая душа не оживет, на небо не попадет без напитка этого волшебного, русалкой с небе принесенного.

Но этот источник был самый обыкновенный.

Ругивлад вывел на бревнах мелом знак воды, затем начал медленно вытравливать цепь на себя, под скрипучее стенание вертушки. Та пошла на редкость живо — ведра, конечно, не было. Он пробормотал обещание непременно почистить вместилище живительной влаги.

— Угу! — донеслось из темноты.

Развязав тряпицу, волхв поделился с Колодечником нехилым комком соли — дабы ее взял, а пресну воду взамен дал. Во глубине что-то булькнуло, ухнуло и… затихло. «Жертва принята!» — понял словен, и тут внимание его привлек невнятный шепоток, доносившийся сзади:

— Дядя Дворовой, приходи ко мне, не зелен, как дубравный лист, не синь, как речной вал; приходи таким, каков я сам — и тебе яичко Рода дам.

Он оглянулся и замер. Кот сидел на крыльце. Пред ним, вытянувшись в струнку, на задних лапках стояла ласка и поблескивала черненькими глазенками. Волхв почуял, не простая она, а не иначе как сам Дворовик вышел честь хозяевам отдать.

— Худо, значит? — донеслись до словена отрывки доверительной беседы.

— Заднее не бывает! — пропищала ласка, — Жрать совсем нечего, особливо зимой. Мыши — и те смотались к соседям. А мне нельзя. Я за двором глядеть поставлен.

— Мышей обеспечим! Это я тебе, как честный кот обещаю! И закрома пустыми не останутся, так Амбарному и передай! Я тут порядок наведу! — мяукал Баюн — Скотинкой разживемся. Будет мохнатый зверь да на богатый двор, пои, корми его, рукавичкой гладь, расчесывай.

— Передай, чтоб на Великие Овсени, хоть какое, но угощение было! — попросила ласка.

Баюн хитро глянул в сторону остолбеневшего героя и заверил:

— Всенепременно! Лично прослежу! Но и ты, братец, давай, Гуменника-то верни, нам без овина-то несподручно… А мы ему за то ведро пивка поставим, и чего тянуть, прямо на Волха и поставим. И коль разохотится — на Сречу тоже будет ему пиво.

— Сделаем! — пискнула ласка и юркнула куда-то.

— Вижу, с водяными договорился, — по-хозяйски отметил кот, — Пошли в хату! Трошки пошукаем до пенат, пока солнце не село.

— И точно, лучше днем беседовать, — согласился волхв с ученым зверем.

— Только ты, молодой ещо, и вперед батьки в пекло-то не лезь. Я в терем первым войду.

— Другой бы спорить стал, а я всегда — пожалуйста! — ответил волхв и уступил Баюну дорогу.

Но кот и не думал проникать в пустой дом через дверь. Он хорошенько разбежался и мигом очутился посередине отвесной, сложенной из толстенных бревен, стены терема. Подтянувшись на когтях, Баюн вскарабкался на второй ярус, где с трудом протиснул свою спинищу и то, чем она заканчивалась, меж прутьями балясин.

Даже весьма тренированному воину взобраться вот так сразу не удалось бы без шеста или на худой конец — крепкой веревки. Запасливый волхв ее и прихватил. Уже скоро он также был наверху. Приоткрыв ставни клинком, запустил туда кота. Зверь бесшумно скользнул внутрь горницы. Немного погодя он появился опять и, прокашлявшись от пыли, махнул человеку лапой:

— Давай сюда!

Пенаты встретили новых хозяев в терпеливом молчании. Никто, и даже всемудрые боги, еще не слыхал, чтобы тени говорили. Всякому известно — у них нет тела, а значит, и языка. Самую длинную обычно звали Глумицей, чуть поменьше — ту кликали Поманихой; Стень и Настень — под этими именами почитали оставшихся сестриц.

Баюн обратился к ним с пространной речью, но не расслышали. Раз у теней нет языка — то нет и ушей.

Горница была просторна, да не пуста, тут стояли массивный стол и пара широких лавок. В углу, поднимаясь с первого яруса, высилась ладно сложенная печь.

Кот придирчиво обнюхал скамьи и успокоил человека:

— Клопов тут нема, спать можно…

— Какие клопы? Все с полвека как вымерли, — поддержал его Ругивлад.

— Тебе почивать, — мне-то что… Ну, чего застрял? Спускайся!

…Вниз вела скрипучая лестница с шаткими перилами. Пару раз словен чуть не загремел по ступеням, но сумел-таки устоять на ногах. Руны на мече по-прежнему ни о чем его не предупреждали.

Внизу комнат оказалось много, но Баюн уверенно повел волхва в самую большую, аккурат под горницей наверху.

— Чую, никакими злыднями здесь и не пахнет! — высказался Ругивлад.

— Хорошо чуешь, волхв! Главное, нутром, али еще чем? Гляди, тебя тоже кой чему научили? Злыдни бы изгрызли тут все, испакостили бы стены, то, знаю, их любимое занятие, подпалили бы потолок лучиной. Ан нет! Все на своих местах, порядок, хотя и пылища. Гляди — даже чашки и миски на полках сохранились.

— Я и гляжу, — поддакивал словен, осматривая основание печи, — Ктой-то здесь обитает. И этот кто-то очень не любит непрошеных гостей, — добавил волхв, сунув в запечную темень клинок.

Руны высветились, но погасли. Он кивнул коту, а сам, раздвинув табуреты и скамьи, достав мел Седовласа, принялся старательно вычерчивать на полу круг. Кот усмехнулся в усы, но ничего не сказал — полез за печь, чихая и фыркая. Зашуршало, заскрежетало. Полетела черная пыль. Наконец, он выбрался оттуда, весь в паутине, и занялся собственной шубой.

— Будем ждать полуночи, — ответил зверь на немой вопрос словена.

Так они и сделали. Волхв устроился на табурете внутри колдовского круга. Положив меч на колени, он изредка посматривал на древние витиеватые руны — не засверкают ли вновь. Кот же вскарабкался под самый потолок на полку и замер там в засаде, так что Ругивлад не слышал даже звериного сопения.

Ожидание выдалось томительным, тягостным, долгим. Прогорланили последнюю вечернюю песнь домагощинские петухи. Уж давно смерклось, словен начал клевать носом, когда вспыхнули знаки на клинке. Что-то заскрипело, и повеяло, как из подгреба.

— Вот она, темная сила явилась, — сказал волхв.

— Когда-то называлась Сквозняком, — пошутил кот.

— Кто! Кто посмел тревожить старого! — загудело в печной трубе.

— Да, ладно, пугать-то! Выходи! Разговор имеется, — предложил Ругивлад.

— Кто ты таков, чтобы с тобой говорить! Дерзкий человечишка! Ну, держись! — вновь прогудел голос из печи.

В сей же миг нехитрая утварь, имевшаяся в комнате, пустилась в пляс. Взмыли вверх табуреты, устоял лишь тот, на котором сидел волхв. Завертелись, закружились горшки и глиняные миски, а откуда ни возьмись выскочил голик и принял участие в хороводе, вздымая клубы пыли.

Нараспев волхв начал читать заклятие:

— Ах, ты гой еси, домовая Кикимора, выходи-ка из горюнина дома скорее, а не то задернут тебя калеными прутьями, сожгут огнем-полымем и черной зальют смолою…

— Ты ругаться, мерзавец! Ну, ужо мы не из пугливых, — донесся другой писклявый голосок из темного угла, и в Ругивлада полетел драный валенок.

По счастью, круг Седовласа в этот раз сдержал натиск, как домовая пакость ни бесновалась, и словену не досталось ничего из того, что выпало на голову кота.

За зверем охотилась кадушка с явными намерениями окатить хвостатого тухлой зеленой водицей. Да еще завалящая ендова бренчала при каждом ударе о столь же медный, как и она сама, лоб Баюна. Кот изловчился и, сыграл в лапту, отбил эту посудину лапой. Увернулся — и кадушка промазала, впечатавшись в стену, она разлетелась по досточкам.

Голоса страшно завывали, ныли, пищали, причитали и ухали наперебой.

Огрызаясь на голик, который нет-нет, да и прохаживался по толстой спинище, Баюн продвигался к печи, откуда доносился наибольший шум.

Наконец, он прыгнул! Раздался визг, точно голосил малолетний ребенок!

Спустя мгновение котяра, освещая дорогу глазищами, выволок из темноты отчаянно отбивающегося коротышку. Ростом старикашка был с поларшина, о то и меньше, рыжая взлохмаченная шевелюра и едва различимые брови. На нем сидел неказистый драный тулупчик, обещавший и вовсе превратиться в лохмотья стараниями Баюна.

— Ах ты, окаянный! Пусти мого мужика! Ишь чего удумал! — вооружившись все тем же нахальным веником, на кота наскочила худая маленькая деваха, с белым лицом курицы, и лишь длинные черные волосы не позволяли спутать ее с дворовой птицей.

— Брысь, кикимора! — рявкнул кот, удерживая выскочившего было Домового когтистыми лапами.

Берегиня сообразила, что ей самой не сладить с лютым зверем и, швырнув в кота голик, она обратилась к словену:

— Мил человек, унял бы ты хищника. Задерет, ведь, мужа мого ненароком?

— Мужика-то как звать?

— Сысуем кличут.

Ругивлад сделал коту знак, чтобы тот слегка отпустил когти. Баюн фыркнул, но не ослушался. Домовому заметно полегчало. Он перестал трепыхаться и вопить, в тот же миг утварь, летавшая в воздухе вокруг, грянулась об пол, да так, что остались одни осколки и щепочки.

— Никак, одичал! — юродствовал Баюн, — Или того хуже — рехнулся на старости лет! Вона сколько всего переколотил.

— И ты бы рассвирепел за полвека-то, — уже совсем миролюбиво сказал Сысуй, — Мне бы, старому, на угольках поваляться! Золою бы горяченькой больные ножки растереть. Так, печь который год не топлена. Я ж не злыдень по натуре — а лишь из необходимости.

— Ну, это мы мигом! — заметил волхв.

Взявшись за кремень и кресало, что всегда носил на поясе, он принялся высекать искру…

— Давно бы так, — согласилась Кикимора, подсаживаясь к печи и протягивая к пламени длинные паучьи пальцы, — А ведь, я тебя помню, коток! Бывало, такие сказки загибал, что с утра до вечера слушали…

Она мечтательно завела глаза, но Баюн смолчал. Кот — не ворона, да и домовой — не сыр с маслом.

Волхв знал, кикиморы рождаются, как и обычные дети, только отец у них один — пенежный змей. Залетит такой к своей любимице в избу через печную трубу, принесет злато-серебро. Для него она ставит в печи щи да кашу, на худой конец яичницу, а забудет — осерчает змей и спалит дотла. Заскочит эдак, потешится, а на завтра — милая уж брюхатая ходит. И на седьмой месяц выкинет девочку, такую, что волхвы содрогнутся. Подхватит огненный змей дитенка, унесет на самый край света, куда — не ведомо. Только старые люди говорят — там живет Древний Старик, напоит он девочку медовой росой, жена его — Матушка яга — расчешет Кикиморе волосы гребнем злаченым, кот-баюн ей на гусельках песенку сыграет — заснет маленькая в хрустальной колыбельке. Очнется деваха, словно бабочка, скинув кокон — и знает она все то, о чем Кудесник да женка его вещая поведали ей. Но не порхать берегине в поднебесье — будет она подругой Домовому, станет век с ним под печкой коротать, не старея боле, но и Света Белого не видя.

А про пенежного-то змея Ругивладу еще тетка Власилиса сказывала быличку:

— «Как во граде Лукорье летел змей по поморию, града княгиня им прельшалася, от тоски по князю убивалася, с ним, со змеем, сопрягалася, белизна ея умалялася, сердце тосковалося, одному утешению предавалася — как змий прилетит, так ее и обольстит». И чтобы избавиться от пенежного, — продолжала тетка-ведунья, — надо заткнуть в терему все щели мордвинником, да и говорить трижды такие слова: «Тебя, огненный, не боюся. Ладу в пояс поклонюся. Ладе уподоблюся, во узилища заключуся. Как мертвяку из земли не вставати, так и тебе ко мне не летати, утробы моей не распаляти, а сердечку моему не тосковати. Заговором я заговариваюсь, железным замком запираюся, пеленою Макоши покрываюся!»

Всегда и во веки веков будут петь у нас по деревням, прося Рожаниц о помощи:

Благослови, мати,
Ой мати, Лада, мати
Весну закликати!..

— Значит так!

Ругивлад вздрогнул, писклявый голос кота вернул его в действительность.

— Коль озорничать бросите, — учил Кикимору Баюн — все пойдет чинарем. На Просинец мужику твоему — кашу, а тебе — на Масленицу будет угощение.

— Тогда все семь дней. На Встречу можно поменьше, Заигрыш — тут надобно добавить. В Лакомый денек — сам Род велел, но особенно, когда Разгуляй к концу двинется! Там очень прошу!

— Уважим! Не обидим! — согласился волхв.

— Вот и ладненько, — продолжала Кикимора, загибая пальцы, — В Тещины вечера — сам забудешь, есть кому напомнить…

— Да, я, Кикимора, не женат пока.

— А это, брат, не порядок! Не порядок! — вставил Сысуй, и заворочался, кот еще ослабил когти — Без бабы никак нельзя. То ж погибель прямая Домовому!

— Вот, и я про то же, — закивал котяра.

— Поговорите еще, — рассердился Ругивлад, — Пост у меня ныне.

— Ты послушай, мил человек! Я, почитай, седьмой век коротаю, и всякое повидал. Терем мы поправим — это не беда. Дыры законопатим, на оконца сперва пузырь натянем, потом и о зерцале могем покумекать. Короче, в Лютене жарко станет. Завтра проси жупана дать тебе в помощники Творило — то самый толковый да рукастый мужик на городище. Вдвоем мы с тобой не управимся, а холода наступают скоро. Двор, я так понимаю, тоже обустроят, у тебя найдутся помощники порасторопнее. Но нам, духам, уют потребен, а кто его сумеет сотворить, как не простая баба. Ты на худышек, да вертушек не смотри — они ни фига в семейной жизни не соображают и от них дому одно разорение. Ты заведи нам хозяюшку… Отчего, спрашивается, мы тут за полвека озверели? Дому тоже нужна женская забота да ласка, а на гостином то дворе — одни гулящие ошивались…

— Вот ведь пристал. «заведи»!? То ж не корова какая? Ладно, придумаю что-нибудь, — успокоил волхв Сысуя.

— Значит, ударили по рукам!? — осведомился у Кикиморы более практичный Баюн.

…Словом, на другой день Ругивлад вернулся ко двору жупана цел и невредим. Станимир похвалил молодого волхва. Ольга не скрывала радости и восхищения. Но средь прочих голосов даже тугой на ухо словен различил полный зависти шепоток ее чернявого ухажера — Дороха.

* * *

— Наверное, твой господин несчастен? — заговорила Ольга с котом.

— У меня нет хозяина! — гордо промурлыкал Баюн.

— Извини, я и забыла, что воля в крови у вашего племени, — смутилась она.

— Но если ты о Ругивладе, то он и в самом деле несчастен. Чудовищное честолюбие сыграло с ним злую шутку. Так что не жалей его! Сам виноват и от страданий лишь испытывает наслаждение. А что, хищница вышла на охоту?

— Я не понимаю?

— Да, ладно врать-то! Я дивиц насквозь вижу! Что ты — ведьма, может батюшка не приметить, иль какой влюбленный остолоп! А у тебя меж тем все на лбу написано…

Ольга загадочно улыбнулась. Затем, вдруг, схватила кота за шкирку, и с трудом приподняв, поднесла звериную морду к лицу:

— А вот это еще бабка надвое сказала!

— Сказала — так сказала! Но зачем же сразу лапать? Дурень, он и есть дурень, — заговорил разумный кот, — Кто не пожелал отдаться на милость Лады, тот должен пойти хотя б к Ругевиту на поклон.

— Разве любовь и сила так мешают друг другу? — спросила Ольга и опустила зверя, разгладив мех на загривке.

— У нас, обычно, совмещают, — согласился Баюн, почесав лапой за ухом, — Ругивлад искал тайное знание. Но не меньшую власть имеют вполне нормальные вещи. Конечно, парень добился бы и славы, и богатства, и женщин, но этого ему мало. А по мне — лучше сразу отбросить когти, чем такая жизнь.

— Мне не нравятся умники, которые стремятся сделать людей иными, чем они есть на самом деле — уязвлено произнесла Ольга, — Нельзя подчинять себе человека против его воли, какие бы добрые намерения при этом не двигали бы тобой! Боги мудры, и единственная подлинная власть — это любовь.

— Она ваша и целиком ваша, коварные, — мявкнул кот. — К тому же, любовь — обоюдоострый меч. Кто жаждет ее — сам надевает оковы. И потому любовь есть предрассудок… Знал я одну кошечку, так она, мерзавка, бросила меня с двумя котятами…

— Нельзя же вечно бояться? — прервала воспоминания кота девушка, — Но теперь-то он обладает своим знанием, раз вызвался помочь нам?

— Уж что верно, то верно. Как разойдется, как разойдется… Близко не подходи — зашибет. А потом жалеет, ох жалеет… Как мужик мужика, я его не понимаю. Мррр… Знание получишь только в борьбе, но Любовь познается лишь в несчастье.

— Ты, оказывается, тоже большой умник?!

— Я это не в первый раз слышу, милая. Все мы немного ученые, — так ответил Баюн, фыркнул и гордо удалился по зубчатой стене частокола, подняв пышный хвост трубой.

Кто-то бесшумно подошел сзади. Ольга заметила приближение по тени на камнях, быстро обернулась.

— Здравствуй! Да хранит тебя Макощ! — приветствовал девушку Ругивлад, — Что за сплетни поведал этот бессовестный пожиратель мышей?

С тех пор, как словен нежданно-негаданно вошел в жизнь Ольги, а жупану Владуху вернул уж совсем было потерянную дочь, минуло дней десять. На дворе уж стоял месяц Велесень. Близился праздник Волха, за ним следовал Ляльник, когда всякому жениху должно, переодевшись в звериные шкуры, неузнанным подобраться к самому крыльцу невесты. Родичи нареченной обычно делали вид, что мешают жениху, а нередко и впрямь спускали псов. Незадачливый парень должен был успеть укрыться — иначе, собаки могли расстроить свадьбу в тот год. Коль парень оказался прыток — играли свадьбу по первому снегу. И пели девушки, обращаясь к Радигошу: «Батюшка-Сварожич, покрой землю снежком, а меня женишком!»…

— Сплетни — не сплетни, а кое-что поведал! — улыбнулась Ольга словену.

— И ты ему поверила? — улыбнулся и он в ответ.

Их взгляды встретились, и Ругивлад замялся под девичьим взором, а может загляделся, несчастный безумец, как в лучах солнышка блеснул вдруг шелк волос.

Она была чиста и невинна. Казалось, сама охотница-Зевана[22] сошла на землю. Златотканную ленту по девичьим вискам украшали серебряные кольца, каждое из которых было в семь лопастей с руной на каждой. Ругивлад без труда читал эти хитросплетения оберегов. Вот, скажем, центральная — это сдвоенный знак Лося, а по краям — обычные символы двух лосих. Свей бы сказал, что это руны Альгиз. Кто творил такую красу — знал свое дело. И если Ольга носит этот амулет — она под защитой рожаниц и мудрой супруги Велесовой — Макоши.

Самые крайние знаки — свастики, и пусть никогда не закатится для нее солнышко. Еще две руны — Сварожича, могучие символы Фрейра,[23] мощные знаки Инг. Как дитя идет на смену родителю, так девица в положенный срок становится матерью. И боги благоволят ей. И все новое от нее.

Но право, волхв слишком увлекся — ему бы смотреть не на височные колечки, а на девушку!

Ольга не успела ответить словену. Подбежал Кулиш:

— Храни тебя боги, Ольга-прекраса! Здрав будь, славный Ругивлад! Владух слово шлет — охота будет на зверя лютого. Не желаешь ли потешиться? — выпалил отрок.

Отец Кулиша, Манило, был при жупане старшим дружинником, случалось ему заманивать в непролазные болота врага, а причиной тому — удивительно искусство пересмешника. Раз услышав чей-то голос мог воин без труда вторить ему. Да как похоже вторить! Ни в жизнь не отличишь — Манило ли то шуткует, али всамделишный то звук.

— Ну, вот, и конец свиданию! — развела девушка руками и выразительно глянула на словена.

— Не понимаю, как можно убивать зверей, если мяса вдоволь? — удивился Ругивлад.

— Он нападает первым. Он пожирает жертву. Да и Волх-охотник на носу.

— Что же это за «крупный зверь»? — уточнил он.

— Индрик, отвратительное, страшное создание!

— Ну, это еще не повод для убийства! Рыскучий зверь на то и создан, чтоб добычу вкушать.

— Человек человечиной брезгует, а Индрик… — Ольга снова так взглянула на молодого человека, что он осекся, и поклонившись, последовал за Кулишом, чтобы присоединиться к охотникам.

В душе словен не одобрял эдаких затей.

— Будь осторожен! — все-таки донеслось издалека, — Он уже съел многих храбрых воинов.

— Волх не выдаст — Индрик не скушает! Всегда приходится чем-то жертвовать, — посмеялся Ругивлад.

Они спустились во внутренний двор крепости, где неподалеку от врат городища собрались ловчие и загонщики, всего около сорока человек.

Ругивлад давно обратил внимание, что вятичи строят, совсем как на Поморье. Самые нижние и толстые бревна крепостной стены укладывали на поперечные лаги. Затем их присыпали землей и снова перекладывали сверху бревнами, у которых зачастую даже не обрубали сучья, смотрящие вниз. Это придавало сооружению необходимую жесткость. Стена Домагоща, возведенного на крутом берегу Оки, возвышалась саженей на шесть-семь, да сажени три с половиной была она и в толщину.

Отрядом командовал уже знакомый словену Волах — правая рука жупана, сухощавый, жилистый и подвижный. Он строго глянул на чужака — глаза воеводы были серовато-пепельные:

— Ты с нами? Тогда держись меня, чужеземец…

Часть охотников уже седлала коней, и хоть Ругивлад сумел бы управиться со скакуном, он счел разумным присоединиться к пешим. Все вятичи были в броне, будто кияне или печенеги стояли у ворот, а вооружены кто копьем, иной — рогатиной.

— Зверь и в самом деле представлял серьезную опасность, — смекнул Ругивлад.

Он мигом оценил широкое, плоское на обе стороны острое перо рогатины, под которым находилось яблоко, а за ним тулея, насаженная на искепище..

Движимый дурным предчувствием Ругивлад прихватил меч Седовласа. Насмешливые взгляды некоторых ловчих, не знакомых в деле с таким «неуклюжим» оружием, словена не смутили. На пояс он прикрепил длинный и узкий полый ремень, набитый изнутри маленькими свинцовыми слитками. Их словен подобрал накануне в кузне…

Колесница Сварожича уже оставила позади половину своего дневного пути. Погода стояла прохладная, легкий ветерок то и дело давал о себе знать. Увлекшись наблюдением за окрестностями, Ругивлад едва не вскрикнул, когда нечто мягкое и пушистое шлепнулось ему на плечи.

Кот, а это был он, зевнул во всю пасть и замяукал:

— Еле догнал! Ну, и куда наш путь лежит?

— Да, на Индрик-зверя, эка невидаль! — беззаботно бросил словен.

— Индрик вам не хухры-мухры! Я бы согласилься на кого-нибудь помельче?

Ругивлад не расслышал. Он пытался понять, каким образом их сравнительно немногочисленный отряд сможет прочесать огромную территорию, заросшую труднопроходимым лесом. Загонщиков просто не было. Может быть, охотники собираются подманить зверя? Вскоре выяснилось, что словен недалек от истины. вятичи, наученные горьким опытом предыдущих столкновений, неплохо усвоили повадки хищника. На нескольких глухих лесных тропинках, где Индрик-зверь чаще всего творил свои кровавые дела, предполагалось расставить ловушки. Впереди медленно едет «приманка», одинокий, якобы дремлющий путник, вооруженный лишь зачехленным луком. За ним на расстоянии выстрела бесшумно следуют пешие воины. Зверь не сможет разом справиться с наездником, который будет настороже. Мигом подоспевшие спутники быстро решат исход схватки. Кроме того, часть верховых охотников должна была просто рассеяться по лесу, чтобы в случае необходимости примчаться по звуку охотничьего рога, или самим передать такой сигнал.

Лес вокруг дышал первозданной красотой, Пущевик холил свою зеленую шевелюру.

Ругивлад, обделенный Волхом по части предвкушения добычи, предпочел не бегать за Индриком, а поджидать его, гада ползучего, в укромном месте. Разводящий отвел чужаку полянку, на которую выходило аж целых четыре тропы. Словен бросил взгляд в спину быстро удалявшегося вятича, и только тут сообразил, что у него-то самого нет не только сигнального рожка, но и дорогу обратно он не скоро отыщет самостоятельно, разве жребий поможет. Оставалось положиться на кота, но того словно ветром сдуло.

Солнце между тем закатилось за тучи, но оставшись в привычном полном одиночестве, Ругивлад не долго проклинал себя за нерасторопность. Он подошел к раскидистому, коренастому дубу, что рос на отшибе поляны, и прислонился к стволу, передвинув меч поудобнее. «Охотники опытней меня и первыми найдут чудовище, а я выйду на их зов…» — успокоил себя Ругивлад и погрузился в мечты.

Его грезы улетучились, напуганные слабым шорохом. Моментально присел, огляделся:

— Ого! Великая Мать!?

Это было невероятно красивое животное! Такого он еще не видывал; хотя и много слышал о нем от англов, гостивших в Арконе.

Ощутимо крупнее обычной лошади, мускулистей и крепче, оно совершенно не проигрывало в грации. Длинный конус рога гармонично смотрелся на выпуклом лбу. Существо жевало травку и, казалось, не замечало притаившегося человека. Это представлялось весьма странным, Ругивлад находился с подветренной стороны. А ветерок, с тех пор как отряд покинул Домагощ, усилился и теперь осмеливался играть верхушками деревьев. «Может, у него насморк?» — усмехнулся словен, — «Будет жалко, если такой красавец вдруг станет добычей той отвратительной твари! Хотя, судя по всему, ты в силах за себя постоять».

Единорог подошел совсем близко, и Ругивлад с восхищением следил, как переливаются мускулы под его неправдоподобной, ослепительно белой шкурой. Созерцание едва не стоило жизни!

Резвым скачком зверь покрыл три четверти разделяющего их расстояния и ударил Ругивладу рогом в грудь! Он пригвоздил бы словена к дереву, да незадачливый охотник, успел шарахнуться в сторону…, не удержался на ногах и кубарем прокатился по земле. Увернувшись от не менее страшного удара копытами, Ругивлад выпрямился. По рунам на клинке стайкой пробежали зеленые огоньки.

Единорог больше не нападал. Он стоял, чуть наклонив упрямую голову с выставленным вперед костяным оружием, и следил за противником. Взгляд был, как у хищника, а на белках глаз резко выделялись вертикальные зрачки. Ругивлад, отступая за дерево, тоже посматривал на существо, которое, вдруг, приоткрыло пасть и заговорило взвешенно:

— Ты есть человек. Ты — поедатель мяса. У тебя оружие в руках. Ты пришел в лес, чтобы убивать. Но ты сам останешься тут, человек! — и, чуть склонив голову на бок, единорог бросился на героя.

Ругивлада слегка смутили слова животного. Он и в мыслях никогда не держал на единорогов зла. Но словен понимал, это обстоятельство ему сейчас не зачтется. Второй выпад его врасплох не застал. Волхв спрятался за ствол, целя зверю мечом по шее, но промахнулся. Существо тоже. Острие рога скользнуло по железу и распороло словену кисть. Копыта оставили глубокие вмятины на земле, однако Ругивлад сохранил свой череп в целости. Противники обошли дерево кругом и опять замерли. Стоило попытался решить дело полюбовно. Возможно ласково волхв принялся внушать зверю:

— Уходи! Я здесь не ради охоты, а чтобы защитить моих братьев от хищника. Он нападает первым. Посмотри, разве на охоту ходят с мечом!? Это чудовище может скушать и тебя!

И они снова дали круг…

— А кроме меча у тебя ничего нет? — толи спросил, толи подумал вслух единорог, не сводя гипнотического взгляда с человека.

— Почти ничего! — ответил он.

— Что значит, почти?!

— Это тебя не касается, животное! Ты мне надоел. Ну что, разойдемся по-хорошему?

— Ладно! — согласился тот.

Зверь повернулся к охотнику задом и неторопливо, пощипывая травку, пошел в чащу. У Ругивлада, что называется, упал камень с души, он облегченно вздохнул, и, выйдя из-за укрытия, глядел вослед уходящему противнику. Все-таки единорог был очень изящен…

…Кусок дерна, вырванного с корнями трав, метко брошенный задними копытами коварного существа, попал ему прямо в лоб. По щеке потекла коричневатая водица. Вслепую он рухнул на траву, кувыркнулся и выставил над собой клинок, напрягая мускулы. Расчет оказался верным, Ругивлад почувствовал сильный удар в плечо, точно суковатой дубиной. Затем горячая и соленая кровь недруга брызнула в лицо, смывая грязь… Туша давила к земле, но воин кое-как вывернулся, откатился, встал, пошатываясь, и осторожно приоткрыл глаза…

Индрик-зверь стоял на согнутых коленях и продолжал медленно оседать вниз, грудью на колдовской клинок Седовласа. На спине, не спеша, прорастало железное острие. Тоненькие струйки крови, темной и вязкой крови медленно поползли от белоснежным бокам Индрика и вновь слились в большой луже под брюхом. Но голубые глаза существа оставались ясными.

Оно косилось на победителя и монотонно бормотало:

— Человек, ты — убийца! Человек, твоя кара будет ужасной! Ты губитель, ты губитель и сеятель вражды!

Индрик менялся на глазах… Это уже не единорог, а тот великий воин, он некогда подарил словену и жизнь, и имя… Это жрец великого Свентовита, умирающий с ужасом в глазах… Воевода, умоляющий о пощаде… Дорох, сын жупана с Радогоша… И снова обличье сползло с тела, а пред Ругивладом лежал труп Ольги… Нет! Это не она, а кто-то еще, из того мира, из прошлого… Со стоном воин вырвал меч из… Из груды копошащихся желтых личинок, и, о чудо! Пред словеном валялся, истекая кровью, все тот же единорог, символ чистоты людских помыслов, подрагивая в конвульсиях.

— Индрик-зверь мертв! — раздался глубокий и сильный голос за спиной — Но жив ли ты сам?

— Кто здесь?

— К сожалению, сейчас, Ругивлад, мы с тобой не сможем долго говорить, а после наша беседа пойдет не о том. Но если хочешь — задай мне какой-нибудь вопрос. И только один! — невозмутимо продолжал голос.

Ругивлад огляделся. Никого! И лишь когда он перевел взгляд на противоположный край поляны, то заметил в нескольких саженях над поверхностью, средь древесных ветвей, бело-голубой силуэт. Незнакомец стоял в развилке дерева как-то неестественно легко, так солнечный зайчик зависает на стене, и Ругивлад мог бы поклясться, что спрыгни собеседник вниз, он не упал бы, а поплыл в воздухе, словно былинка. Казалось, силуэт этот столь же чужд этому миру, как одинокий лист, скользящий по глади озера, чужд воде.

Так они стояли, рассматривая друг на друга, пока белое божество не начало заметно таять в тусклых осенних солнечных лучах. Только тогда, опомнившись, Ругивлад закричал:

— Откуда ты меня знаешь?

Фигура вновь выкристаллизовалась из пространства, на этот раз уже внизу, шагах в десяти от словена. И вроде бы даже обрела плоть, но на самом деле она все так же колыхалась над пожухлыми травами, внушая суеверный страх.

— Я многое ведаю, Ругивлад! И мне ли тебя не знать? Ты упырь, хотя и похожий на человека. Нет, тебе не нужна горячая кровь жертвы. Есть на белом Свете люди, которые либо дают, либо отнимают душевные силы. Ранее ты утолял свою разрушительную суть тем, что приходил на курган кумира. Именем его тебя и назвали — Ольг. Ты не застал Вещего, но он оказался твоим незримым учителем, сам того не желая и не подозревая о твоем существовании. Вслед за ним ты усомнился в мудрости богов. Ты брал взаймы пламень его слов, мощь образов, что сохранили волхвы. Но не спешил возвращать, а обрушивал на собственную голову, как ковш колодезной воды! И воспитав великие силы для борьбы, ты ушел в себя, презрев не только светлых богов, но и смертных. Ты никогда не любил людей, тебе было скучно и лень. А они в отместку отвергли тебя. Так всякого отступника настигает одиночество.

Холодный пот струился по лбу волхва, но он не прерывал незнакомца, хотя внутри снова тлела злоба, впервые за эти последние дни. Рукоять меча нервно подрагивала, и Ругивлад не желал унять эту спасительную дрожь и то, что за ней последует.

— … Дар жизни свойственен всем вещам, всем существам, но одни развивают его, другие, наоборот, расходуют на мелочи — в поисках богатств, вина, развлечений, сомнительных удовольствий и удовлетворения похоти. Одни сгорают, одарив ближних на сотни весен вперед небывало щедро, другие и не зажгли светильник. Поначалу, о Ругивлад, ты искренне наделял окружающих теми качествами, какими они не обладали. Тебе хотелось, чтобы и другие могли все то, что можешь ты. И велико же было разочарование, когда обнаружилось — это не так. Ругивлад же мерил всех по себе и подсознательно требовал даже от любимых невозможного. Мало иметь разум и дух, мало иметь рожденные от них идеи. Надо уметь понимать других, надо учиться любить других и делиться с ними, не скупясь! Не надо бояться потерять себя!

— Сразу видно, незнакомец, что тебе не приходилось биться головой о камни. Поэтому ты, зануда, сейчас легко рассуждаешь о высоком и бескорыстном служении…

— Но вместо того, чтобы подавить чувство исключительности и медвежье упрямство… — продолжил, не возражая молодому волхву, собеседник, — ты стал обворовывать всех и вся, вытягивая жизненные силы из любого встречного, и так преуспел в этом воровстве, что когда испугался — было уже поздно. Нет, ты ощутил страх не за себя, потому что еще испытывал привычные для человека чувства благодарности, привязанности, может, любви… Я дам тебе совет, хотя ты ему не последуешь. Уходи от вятичей и как можно скорее! Уходи, и оставь тех, кто тебе дорог…! Ты не в силах совладать с собой! — божество пристально разглядывало Ругивлада, словно решая, добавить ему или нет.

— Разве не упрямство делает человека человеком!? Ты упрекнул меня в трусости и предательстве. Но я, трус, беглец и предатель, остаюсь на сей раз до конца, до самого Исхода, каким бы он ни оказался.

— Развязка будет ужасной, можешь мне поверить. Что ж, до скорой встречи! — фигура вновь стала растворяться.

— Кто ты?…

— Тебе повезло, это был сам Радигош, Хранитель очагов нашей земли… — услышал он в ответ.

Оглянулся. Раздвигая ветви, на поляну вышел Волах.

— Ого!? Удача дважды улыбнулась тебе!? Как это ты ловко завалил Индрика!? — восхищенно добавил обычно невозмутимый воевода.

— Гм… Неужели я был непочтителен с богом?

— Выходит, что так. Вроде того. Но он милостив и не обидчив, — ответил Волах, и, предупредил возможный вопрос — Редко кому удается вот так встретиться с Радигошем. Некогда Хранитель дал мне силы жить. Поговаривают, он не всегда был богом. Но об этом в другой раз, чужеземец!

Волах потянул носом и, сняв с перевязи охотничий рожок, протрубил сигнал сбора.

Встревожился и Ругивлад. Взмыли ввысь крикливые птицы, затрещала и понеслась от ветки к ветке пестрая сорока. Один за другим рогу воеводы вторили протяжные звуки.

С дерева, вокруг которого Индрик-зверь гонял словена, слез Баюн, только сейчас он был не черным, а полосатым, толи линять начал, толи цвет менял, как хотел. Слез и вразвалочку подошел к охотникам. Кот обрелся лесных мышей, разбуженный, он недовольно ворчал и просился на руки. И Ругивлад весьма порадовался явлению приятеля. А вскоре кот заурчал, получив свое.

— Лес горит! Это неспроста! Что думаешь, волхв!? — спросил воевода, и послюнявил палец.

— Надо спешить в крепость, дел будет невпроворот! Я не верю в случай.

— Вот и я смекаю. Подожгли какие-то супостаты. Уходим!

Они понимающе переглянулись. Волах перевел взгляд на кота.

— Куда уж нам? — всхлипнуло животное, забираясь словену на плечо.

Справа и слева слегка потрескивало и поскрипывало. Клубы обтекали ветки, змеей огибали стволы дерев, протягивая дымные серые пальцы к людям.

Навстречу троице из чащи высыпали охотники, послушавшись призывного рожка воеводы. Сверив счет людям, тот быстро и четко раздавал приказы.

Супротив лесного пожара не поможет молитва. Выход один. Валить, пока есть силы, деревья на пути огня — лишить пламя богатой жатвы. Но коль неизвестно — где горит, как горит — надо выбираться прежним путем, и чем скорее — тем лучше!

Заслышав, что словен покончил с Индриком, его принялись поздравлять, искренне радуясь такой удаче. Ведь, нынче это Удача всего Домагоща! Но никто не осмелился прикоснуться к двуличному чудищу. Убито не ради поживы — пусть едят его падальщики! Волах тоже не скупился на похвалу, но умолчал о встрече с Хранителем. И герой охоты не проронил о том ни слова, да и не время сказки сказывать.

По верхушкам сосен быстрее молнии Перуна припустились белки, в ту же сторону прошмыгнули полосатые бурундуки.

В каких-то десятках шагов уж во весь голос трещали опаленные сучья, выплевывая в воздух остатки влаги.

На поляну вылетел очумелый вепрь, шкура на нем дымилась. Люди бросились врассыпную, но кабан исчез, проломившись сквозь кустарник.

— Это знак Радигоша! — крикнул Волах и повел отряд следом.

Ругивлад видал и не такой страх, но ускорил шаг, еле поспевая за воеводой. На шее висело не менее пуда кошачьего мяса.

Ноги нес в одном направлении, мысль текла вспять. Он возвращался к странной встрече. Голос божества разбередил память, детскую память. Вновь, как и прежде, маленький Ругивлад сидел на кургане и слушал удивительные истории древнего Богумила о делах давным-давно минувших дней. И вел рассказ мудрый Богумил, как рядил словен призванный Рюрик-князь, а после него был Вещий Ольг и правил он тридцать лет да три года. Затая дыхание, мальчик внимал старцу, а тот уж подступал к самому страшному, как возложил князь ногу на череп коня:

— От сего ли лба смерть мне придет?

И не мог поверить отрок, что жизнь обрывается вот так просто, вот так внезапно и глупо. Он, Ольг-Ругивлад, старался тогда во всем походить на легендарного тезку. Отрок пытался даже говорить с ним, но Вещий спал смертным сном и не слышал зова. Порою и живые не понимают живых, хоть кричи им в самое ухо…

— Эй, волхв! О чем задумался!

Окрик вернул его к действительности. Поджариться, точно глухарь на углях, было б еще глупей.

— Никак смерти случайной ищешь? На Радигоша надейся, да сам не плошай! — добавил воевода.


Часть вторая. ПРЕДНАЧЕРТАНИЕ

«Кровь течет по горам и холмам,

Бурным льется потоком,

И солнце сквозь кровавый пар

Глядит багровым оком…»

«Хольгер Датский», баллада

ГЛАВА 7. ВНУКИ СВАРОЖИЧА

— Радигош, Радигош! — вспоминал волхв.

Радигощем, как он доподлинно знал, прозывались великий град и храм на землях лютичей. В ученическую бытность словен гостил и там. Святилище воздвигли в незапамятные времена, во славу Сварожича. Радегаст! Вот как звучало в тех краях имя Сварогова сына.

Град был вельми многолюден, хотя стоял средь нетронутых лесов у самого озера. Из древа были и поставленные правильным треугольником крепостные стены.

В каждую сторону открывались врата, двое из которых оставались доступными всякому, а сквозь третьи, самые малые, восточные, можно было попасть на берег, а оттуда и в святилище, ведь Храм Радегаста — и вовсе обосновался на острове. Со всех сторон окружали его глубокие воды. На остров вел широкий деревянный мост. Будучи составленным из нескольких плотов, он зачастую держался на плаву.

Ругивлада и Лютогаста пропустили к храму не сразу. Лишь узнав, что они прибыли из самой Арконы, служители позволили гостям принести свою жертву и испросить предсказаний. Не последнюю роль сыграло и обаяние Учителя, а вернее — его магическая сила. Ругивлад всегда чувствовал, что Лютогаст — один из тех редких людей, с которыми не хочется расставаться. Людей, чье присутствие постоянно вдохновляет. Из тех, у кого спорится любое, даже самое заковыристое, дело…

Храм имел целых десять врат и был выстроен гигантским кругом. Ничего, кроме него, на острове не было. Стены храма извне украшали причудливые изображения божеств, а внутри стояли бронзовые кумиры высотой в человеческий рост. При каждом читалась та или иная надпись, обозначенная тут же рунами.[24] Верховный жрец пояснил ругам, что, когда жителям города угрожает опасность, из вод озера выходит громадный вепрь Сварожича. Но, к счастью, в те годы враг только помышлял о нападении, и Ругивладу не пришлось встретиться со зверем…

* * *

Дымило долго, пока, наконец, не пошел дождь… Огонь подобрался к самым стенами Домагощинским, оголил холмы с севера. Глянув сверху, воевода покачал головой: «Спасибо, Ока, подмогла Дождьбогу!»

Едва последняя капля небесной влаги упала на землю, словен отправился посмотреть, нельзя ли перенести на двор, что он теперь занимал с дозволения жупана, достаточное количество угля. На гари волхв обнаружил серебристые лужицы мягкого, но весьма тяжелого металла. Не вдаваясь в разъяснения, Ругивлад просил Владуха отправить к выжженым холмам побольше людей с повозками для сбора слитков. Тот так и сделал.

Подоспел День Волха-охотника. Собирая вкруг себя детишек, внушал им Станимир:

— Есть еще на свете ладны воины, постигшие премудрость Волхову, мудрость серого да волохатого. И недаром идут сказители по Свету Белому, и недаром поют славу Ему:

Обернется он да волком рыскучим,
Побежит, поскачет лесами дремучими,
Ай, побъет великана сохатого,
Да и беру спуску нет.
А и соболи да барсы — то любимый кус,
Он и русым заюшкой да кумой не побрезгует,
Волх всегда поит-кормит дружину хоробрую,
Оденет в соболя да барсы,
И на смену шубы останутся.
Обернется Волх гнедым Туром,
Не простым Туром — золоты рога,
Побежит по царству Венедскому:
Он на первый скок на целу версту скачет,
За другой-то скок — уж не видят Его.
Обернется Волх ясным соколом,
Полетит Финист далеко на море:
А и бьет он гусей да лебедушек,
Да и уткам, птицам Кощным, спуску нет.
Он напоит-накормит дружинушку славную —
А и все у Волха яства переменные,
Переменные ества, сахарные!

Били вятичи по осени резву дичь, а под середину Овсеня промышляли зверя пушного. Зимой же ловили они на покрытых толстым льдом Двине да Оке всякую рыбу, подкараулив у проруби. Летом в дело шла сеть, щедры были водяные.

Год выдался урожайным и на ячмень, и на лен. Радигош щедро одаривал поля дождями и светом.

«Скотий бог» не давал баловать медведю.

И овцы плодились на диво шелковистые, потому жены ткали разную пестрядь с затейливым клетчатым рисунком. Такие шерстяные одежды высоко ценились иноземцами.

Купцы, переплыв Готское море, поднимались к истокам батюшки-Дона, откуда волоком попадали в Упу. Потому и процветало Волово городище близ Дедославля.[25]

Залы в тереме Владуха были увешаны бронзовыми щитами, в которые можно было глядеться, как в воду. Ольга и рассказывала, что чудесные щиты эти были выменяны прошлым летом как раз на славном Воловом торжище, куда ежегодно наведывались богатые персы.

Сами заморские гости — жили-то они за Гирканским морем — землю вятичей называли Вантит К северу помещали они Славию, к западу — Киявию, а на самых пределах земель славянских, что на заходе, лежала мистическая Аркона. Арабы писали так:

«Русы состоят из трех племен, из коих одно, ближайшее к Булгару, а царь его живет в городе под названием Куяба, который больше Булгара. Другое племя, наиболее отдаленное от них, называется Славия. Еще племя называется Артания, а царь его живет в Арте. Люди отправляются торговать в Куябу, что же касается Арты, то мы не припоминаем, чтобы кто-нибудь из иностранцев странствовал там, ибо они убивают всякого иноземца, вступившего на их землю. Они отправляются вниз по воде и ведут торг, но ничего не рассказывают про свои дела и товары, и не допускают никого провожать их и вступать в их страну. Из Арты вывозят черных соболей и свинец».

Артанцы были добрыми ремесленниками. Изготовленные славянами бронзовые статуи не уступали изяществом форм ромейским скульптурам. С дальних островов бритов, чрез Варяжское море, на Аркону везли олово, которое во все века традиционно путали со свинцом. Олово же меняли на янтарь.

Мастерам кия и на земле вятичей почтение особое. Каждый род имел своего оружейника. Хоть и редко, но все же встречались даже мастера не менее умелые, чем знаменитый киянин Людота. Старшего из вятичей, уже известного Ругивладу, звали Творилой.

Особо любила сего искусника детвора, ибо не было такой диковины, такой чудной игрушки, что не сварганил бы добрый мастер, начиная от деревянного меча или детского лука и заканчивая вертушками да жужжалками.

— Вот так клинок у тебя, словен! — не скрывал восхищения Творило, любовно разглядывая металл.

Управляться с полуторником точно с простым мечом мог разве очень высокий воин. Ругивлад, к счастью, не мог пожаловаться ни на рост, ни на крепость длинных рук.

— Да, особенный! — подтвердил он. — Сколько уж крови выпил, сколько вражины порубил — а ни одной зазубрины. Что тут скажешь.

— Нет, Ругивлад, такого кузнеца, чтоб на творение рук своих не поставил бы клейма! Знатный меч особливо знаки любит. Клейма я тут не вижу. Выходит, не человек его справил, а могучий бог!

— Вот и я так думаю, — грустно вымолвил словен.

Издревле вятичи ведали тайны металла. Видно, достались им секреты от самого небесного Творца — Сварога. Чтили и Сварожича за неделю до конца Грудня, а еще пару дней в Большие Овсени, когда обновляли пламень в печах во славу Огнебога.

И рек древний Станимир, поучая малышей, да не худо бы и всем послушать:

— … Сварога — Деда богов, что ожидает нас, восхваляем. Сварог — старший бог Рода божьего и Роду всему — вечно бьющий родник. Как умрешь, ко Сварожьим лугам отойдешь, ибо он есть Творец, а прочие — суть сыны Его. Потому и молим Сварога со Сварожичем средь огней наших и хлябей наших и просим Его, ибо он — источник хлеба нашего и есть бог Света, Бог Прави и Яви, — вещал старец.

И рассказывал мудрец, как поймал раз сей Кузнец Черного Змия, да прищемил ему язык клещами огненными, да стал охаживать Гада кулаком, что кувалдою киевой. И делили они с Ящером[26] Землю Матушку. Справа Навь легла, слева Явь простерлась. Так прошла межа великая, а по ней бежит ныне река Смородина. Кто воды мертвые переплыл — назад не вернулся. Но и нечисти из-за той реки нет пути на Белый Свет. Так-то оно было!

Ругивладу удалось без особых хлопот собрать десятка два искусников. На помощь жупана он не уповал, но работу скоро наладил, как должно.

Волах дал всем строгий наказ слушаться чужеземца, точно его самого. Поведал словен воеводе про разные хитрости да придумки, вот и смекнул старый вояка — польза будет городу великая. Так двор Ругивлада превратился в настоящие мастерские.

Наследники Сварога знали свое дело к несказанной досаде Медведихи — красивой дородной бабы, которую воевода подвязал заведовать нехитрым хозяйством чужеземца. В минувший год она потеряла сына — увел проклятый кочевник, да муж ее сгинул где-то в Муромских лесах несколько весен назад. По дурости нанялся вятич охотником, да не простым, а за головами человечьими.

Пусть и за татями гонялся Медведихин муж, а пословицу древнюю забыл: не рой яму другому — сам в нее попадешь!

Словом, была баба ныне не у дел, и работа, с легкой руки Волаха, пришлась как раз по ее стати. Женщина мигом показала мастеровитым мужикам, кто здесь хозяйствует, и те слушались ее во всем, окромя своего кузнечного дела. Медведиха баловала умельцев квашеной капустой да кислой морошкой, а иной раз блинчиками с медком. Но чужестранец, хоть и был моложе самого юного кузнеца на десяток лет, как слыл нелюдимым, таким им и остался. Ругивлад строго-настрого запретил бабе прибираться в верхних покоях, где даже ночами, при лучине, что-то себе колдовал, но в хозяйские дела не лез и по вопросам «куда чего нести» да «где что разложить» всех отправлял к ней. Медведиха слушалась молодого волхва, особенно после того, как словен отдал ей «на обзаведение» половину серебра, некогда выигранного котом в таврели. Баба гордилась ученым пришельцем, хотя в волховании ничего не смыслила. Она же готовила еду и самому волхву, который оказался на редкость неприхотлив: житного чужеземец почти не ел, брезговал и мясом, хотя позволял себе рыбу и яйца. Чаще всего чужак вкушал сочиво — отварную пшеницу и ячмень с медом, но без масла. Поговаривали, то ли в шутку, а может и всерьез, оно уходило на свечи, кои жег пришелец в немеряных количествах. Но то были враки — для таких целей у словена имелся пчелиный воск, что раздобыл он у бортников на пасеке. К слову, и мед у них выдался в этот год знатный, вкусный да пряный, на радость детишкам.

Нередко бортни устанавливали на деревьях — чтоб грузному лесному хозяину не полакомиться дармовым медком. Бортник ловко поднимался по дереву и, прикрепив себя сыромятными ремешками к стволу, выдалбливал полость, называемую бортней. Ульи же обычно делались из деревянных колод, что нередко поднимали под самую крону, и не одну штуку, а сразу несколько.

Как-то за работой Кулиш, сынок Манилы, располосовал себе бок. Медведиха никак не могла остановить кровь — повязка тут же намокала снова. Хотели было нести отрока к Станимиру, но, на счастье Кулиша, словен как раз вернулся от воеводы и сумел заговорить рану не хуже иного знахаря, посыпав ее измельченными листьями мяты да подорожника:

«На море да на Окияне, на острове да на Буяне Седовлас стоит, рудой крови велит: „Ты, кровь-руда, стой — кладу запрет на тебя с листвой! Ты, руда-кровь, запекись — с раны не растекись!“»

С тех пор местные зауважали иноземца, благодарил и Манило. Станимир, осмотрев шрам Кулиша, похвалил словена. После памятного случая с Домовым это была вторая похвала старика за осень. Удостоиться такой чести доселе не мог никто.

Целебную траву, понятно, собирал не словен, ведь гостил в Домагоще недавно. Выручила Ольга, что знала и цветок, и корешок. Зато гость сам готовил отвары и пользовал ими себя как изнутри, так и снаружи. Черные одежды и нелюдимость прочно закрепили за молодым волхвом прозвище «Черниг». Так именовали темных кудесников, осевших в дремучих Черниговских лесах, где искали они покоя от сует обыденной жизни. Впрочем, естества своего волхвы не сторонились, и коль приходила к ним, бывало, женщина, пораженная бесплодием, но желавшая иметь дитя, никто не смел ей отказать в этом чуде, иначе гнев Черного бога непременно бы настиг такого служителя.

А с запада и юга слетались вести одна хуже другой. Разведчики сообщали о необычном оживлении в стане печенегов да о посольстве к ним киевского воеводы Бермяты. И вспоминали ратные мужи, как ярились пожарищами светлые летние ночи, как вспыхивали факелами деревни, сгорая дотла одна за другой. Но даже старики сходились во мнении: никогда еще Домагощу не угрожала столь серьезная опасность.

— Будет дело мечам! — поговаривали они. — Ждите кочевника летом! Непременно нападет!

Налетят степняки — пожгут слободы да поселки, повытопчут поля. По осени-то им уже не добраться, разве только, а зимою — верная смерть. И лишь только просохнут тропы да дороги после вешних гроз — вот тогда и явится незваный гость из степей задонских.

Несмотря на запрет отца, Ольга собралась за стены городища — сказала, что к бабке-ведунье.

— И не боишься, глупая, в такую пору по лесу бродить, — молвил Ругивлад, встретив ее на обратном пути.

— Вот еще! — возмутилась девушка. — Да я теперь и не одна! Разве не так?

Словен ощутил дрожь, опрометью пробежавшую по спине.

— Каррр! Карр! — раздалось с верхушек елей.

— Плохая примета! Ворон, хоть и живет триста лет, — это навья птица. Дурное накликает! Уйдем скорей отсюда!

— Ты иди, а я мигом догоню, — отозвался Ругивлад.

Дернув плечиками, Ольга двинулась по тропе, что вела к Домагощу. Стены уж обозначились средь паутины ветвей.

Волхв зашептал, проникая колдовским взором в лесную темень. Точно вняв его мольбе, стремительно набежавший ветерок предательски разворошил густую хвою. Но чернец и не думал улетать. Блеснул металлом клюв. Самоцветами сверкнули зоркие вороновы очи. Ругивладу почудилось, что это все те же чародейские глаза Седовласа.

— Будь ты проклят, вестник Чернобога!!! Не по мою ли душу? Никак, Хозяин должок требует? — судорожно заметались мысли.

— Каррр! Здррравствуй, паррень! Седовлас весть прррислал! Беррмята печенега ведет!

Заслышав имя тысяцкого, к которому у него был кровавый счет, Ругивлад оживился.

— Коль этот меня найдет — второго уж сам настигну! — подумал он.

— Берррегись ррруг! Берреги Ольгу! Пррроворрронишь! — каркнул и снялся чернец. Взмыл выше самых старых елей, и уж не докличешься, от чего ж ее беречь, родимую.

Напуганный этими последними словами, Ругивлад припустился за девушкой и нагнал почти у самых ворот Домагоща.

— Гляди, потеррряешь! — неслось ему вслед.

— Ну и ловок же ты ворон пугать! — рассмеялась она.

* * *

На следующий же день пророчество колдуна стало самым ужасным образом сбываться.

— Хороший у тебя клинок, Ругивлад! — похвалил Волах. — Я знаю, что говорю, ибо немало повидал на своем веку — лучшего не довелось встретить.

Не укрылось от воеводы еще и то, что владение полуторным мечом требует немалого ратного искусства, силы и выдержки. Им можно сечь — наступать, используя как секиру, и защищаться, удерживая врага на расстоянии, словно копьем. А значит, тот, кто носит такое страшное оружие многого стоит.

Мощь клинка и секиры растянута вдоль лезвия. Один верный удар — у врага нет либо руки, либо головы. Одно ловкое секущее движение — и широкая рана обескровит противника. Таким мечом можно еще и колоть, удобно перехватив длинную рукоять либо одной, либо обеими руками.

— А что, словен, не покажешь ли свое уменье? — подначивал воевода.

— Дел невпроворот! Но коль душа просит — изволь!

— Сам-то я стар на потеху, разве только всерьез! А вот молодые рвутся в бой…

— Это кто ж?

— Да радогощинские!

Ругивлад еще раз помянул Седовласа крепким словом.

Приближался срок вечевого сбора. Ольгин батюшка мог лишиться прежней власти, если б вдруг Совет родов переизбрал жупана. Хоть и правил он мудро, да на все были причины. Жупан тревожился из-за назойливых слухов о любви стольнокиевского кагана к его дочери. Местные также поговаривали промеж себя, что, кабы отдали Владимиру Ольгу, печенег прошел бы мимо. Этому слуху немало способствовал «глава всех глав» — Буревид. Раздосадованный явной неуступчивостью соседа, он и подначивал старых людей. Молодые горой стояли за правителя.

Вятичам грозил раскол, поскольку Дорох, Буревидов сын, из рода радогoщинских вятичей с юных лет засматривался на дочь Владуха, а та вроде бы не желала такого жениха. И неспроста Буревид отправил сына в Домагощ: за Владухом глаз да глаз был нужен. Теперь его отпрыск то и дело захаживал на двор жупана и строил глазки Ольге.

Владух выигрывал от этого мало. Выборы перенесли на год. Коль будущей осенью молодые сыграли бы свадебку — у него был бы случай остаться на новый срок.

Средь приближенных Дороха словен не знал никого. Вызов — показать свое воинское искусство — его не удивил. Он почуял подвох и был настороже.

— Ты зря согласился! — сказала Ольга, узнав о состязании. — Они опытные воины и сами, кого хочешь, научат!

Слушать о воинском искусстве из уст женщины — скверное занятие, но Ругивлад помнил, как ловко иная управляется и с луком, и с метательным топором, а потому ответил:

— Иногда стоит поразмять кости. Не волнуйся! Все, что ни делается на Белом Свете, — к лучшему. Они сами напросились!

Биться предстояло на ратном дворе, где всецело властвовал бывалый воевода. Иной раз здесь сходились грудь на грудь, стенка на стенку, молодые дружинники. Нередко, отрабатывая движения, то одному, то другому из них приходилось сталкиваться с истыми мастерами своего «ремесла». После этих состязаний Станимиру и Медведихе хватало работы. Хорошо, хоть старые вояки упражнялись палками!

Вдоль частокола стояли мишени — срезы толстой липы, размалеванные рудой. Волах подозвал туда соперников, чтобы обговорить условия боя. Выбор оставался всегда за тем, кого вызвали на круг.

— Как станем ратиться? — спросил Ругивлад, разглядывая противников.

Он запомнил предупреждение Ольги. Двое были и в самом деле едва ли моложе его, третий — громадный детина, пудов на десять — юнцом тоже не выглядел.

— До первой крови! — ответил рослый усатый воин, вооруженный тяжелой секирой.

Прозевай словен хоть один удар — второго бы не потребовалось.

— До первой крови! — огласил Волах договор и махнул рукой, чтобы вои оттеснили толпу зевак.

Здоровяк расправил широченные плечи и шагнул к чужаку. Сшиблись. Ольга закрыла глаза ладонями, но все-таки одним глазком, нет-нет, а посматривала между пальцев.

Заскрипели на брони кожи, заскрежетало железо. Уходя от могучего вятича, Ругивлад пригнулся. Над его головой пронеслась секира. Следом дернулся и противник.

Словен распрямился и влепил ему плашмя по боку. Секира двинулась в обратном направлении, и Ругивлад волчком уклонился от страшного удара. Противнику было нужно лишь мгновение, чтобы остановить боевой топор, но чужак оказался быстрее. С разворота он полоснул здоровяка по другому боку — от глубокой раны спасла броня — и возник за спиной радогощинца, готовый нанести смертельный удар.

Зеваки засвистели. Ольга отняла ладонь от красного личика, потом вторую, пытаясь углядеть победителя. Привычные к затяжным показательным поединкам, широкому маху и дружному звяканью мечей, зрители недоумевали.

Обрадовался разве сам здоровяк, отвечая на дружеское рукопожатие словена своим, не менее крепким и искренним.

— Вот это по-мужски! — заключил Волах.

— Как станешь ратиться? — спросил воевода следующего противника, все звали его Хортом.

Вятич оглянулся на Дороха и глухо ответил:

— До первой крови!

— До первой крови! — громко крикнул воевода и дал знак.

По слухам, этот воин редко разочаровывал публику. Меч у Хорта короче и легче, но сам он — левша. На правой руке — шит. Ругивлад не любил ближний бой. Ниже словена на пол-головы, Хорт казался более подвижным. Он устремился на чужака, обрушивая шквал коротких расчетливых ударов. Однако словен удачно защищался мечом.

Вот клинок вятича взлетел. Сверкнул молнией. С шипением рухнул вниз. Он почти уж достал словена, но тот ловко отскочил в сторону. Уклонившись от разящего железа, нанес ответный удар.

Зловещее острие метнулось к приоткрывшейся груди. Звякнуло. Хорт не менее ловко отразил выпад щитом и снова ринулся вперед.

Он успевал дважды взмахнуть коротким оружием. В первый раз рассекал воздух, во второй — натыкался на меч противника. Скоро рука его отяжелела. Все чаще и чаще вятич опускал щит, все сильнее и яростней были удары чужака.

Хорт сделал молниеносный выпад. Его клинок чиркнул по пластинам Ругивладовой куртки, не причинив, однако, словену никакого вреда. Наконец, вятич потерял терпение. Отшвырнув изрубленный до неузнаваемости щит, он попытался достать словена неуловимым финтом.

Но Ругивлад парировал, да так, что в руках у Хорта остался обломок. Чешуя на его груди расползлась. Воин яростно выругался.

— Есть! — крикнул воевода, прекращая схватку.

Вятича спасла ладная кольчуга. Но рассечена она была от плеча до самого живота. Второй удар, будь это настоящий бой, стоил бы Хорту жизни. Со слюнявых губ его срывалось клокотание. Словен, напротив, казался свеж, точно и не вступал в схватку.

— Как станем ратиться? — произнес уже он ставшую ритуальной фразу, поглядев на третьего — верзилу.

— Давай-ка на кулаках! — ответил тот, срывая войлочную рубаху.

— Пока стоят на ногах! — провозгласил воевода.

— Я из тебя дух вышибу! — пообещал вятич.

Толпа радостно загудела, предвкушая потеху.

Противник разоблачился по пояс. Плотное, масивное тело, которое и красивым-то не назовешь. Толстые, словно бревна, руки, и бедра не уже плеч. Он сутулился, но все равно казался повыше долговязого словена. Эдакая неуклюжесть при всем избытке веса была обманчива. По опыту кулачного боя, Ругивлад знал, что, хотя такой боец и не слишком полагается на удары ногами, он необычайно могуч и вынослив.

Ольга надула шеки. Да, чужак не бугрился мышцами. Сухощавый, если не тощий, он явно проигрывал вятичу в силе. Хотя девушке не нравились толстяки, но атлетические мускулы словена особого впечатления на нее не произвели.

Вдох. Противник медленно, но уверенно двинулся вперед.

Выдох. Два удара — в душу! По микиткам!

«Да это скала — не человек! — подумал словен. — Не дыши!»

Вятич постарался сгрести Ругивлада, полностью используя преимущество в весе.

Не тут-то было. Вдох! Словен уклонился, обтекая бойца, извиваясь, ускользая от смертельного захвата.

Выдох! Раскачным ударом, заваливая кулак, скручивая корпус, он достал великана в подвяз и снова выскользнул, точно водица. Не дыши!

Невозмутимый было противник начал изменять себе. Дождавшись, когда чужак ринется в атаку, он встретил его прямым, молниеносным выпадом в грудь. Ругивлад отлетел, едва удержавшись на ногах.

Зрители неистово и восторженно закричали, подбадривая своего.

Пропусти словен еще такой удар — растянулся бы на земле. Противник бил без предварительного замаха. Вдох! Выдох! Не дыши! Завалить же бугая почти невозможно.

Вдох. Рывок под удар противника, скручивая плечо по косой вниз. Тут же, на выдохе, с левой неожиданно вмазал богатырю по виску, окровавив кулак.

«Совсем другое дело! Не дыши!»

Уходя, едва не получил локтем. Размашистый скол — это конец!

Теперь удары следовали один за другим, со свистом рассекая морозный воздух. С потной кожи валил пар. Хриплое дыхание разозленного вятича заглушало крики зрителей. Словен уходил шатуном, маялся, заваливаясь то вправо, то влево. Всем казалось, еще чуть-чуть, и Ругивлад не сдюжит. Но чужаку везло, и он держался на ногах. Стонали отбитые бока. После косого на поражение гудело в ухе. Из рассеченной брови глаз заливала соленая жижа. Стекая по усам на подбородок, она, липкая, не падала наземь, а скользила на кадык.

Вдох! Собравшись, Ругивлад высоко и резко вывел колено. Противник всей тушей устремился на увертливого чужака — теперь не уйдет! Выдох! Быстрее тура, ринулся словен ему навстречу, вкладывая в удар все силы. Вятич высился уж настолько близко, что риска провалиться не было. Брык с притопом ошарашил богатыря, отбросил далеко назад. Он потерял равновесие, закачался, ловя пустоту руками, и тяжело грянулся наземь.

Подоспевший словен протянул павшему руку. Зрители оценили его шаг дружными криками:

— Хвала победителю! Победителю слава!

И словен мог поклясться богами — Ольга была не последней в этом восторженном гаме!

Проигравший нехотя принял ладонь и с трудом поднялся, оглядывая горожан. Странно! Никто не винил его. Напротив, воевода приветливо стукнул богатыря по плечу, мол, такие, брат, дела.

Умение побило силу.

— Ты ранен? — воскликнула Ольга, подбежав к словену. — Погоди! Я сейчас! — она приложила к мокрому от едкого пота и крови лбу белый платок.

Материя тут же впитала и то, и другое.

— Пустяки! Бывало хуже! Само пройдет! — но прикосновение было самым приятным.

Пальцами другой руки девушка ненароком погладила его непокорные жесткие волосы. Грязные капельки устремились по запястью и достигли локотка. Разбитыми вспухшими губами словен умудрился провести по ее мягкой коже. Там осталась кровавая полоска.

— Несчастный! — укоризненно бросила Ольга. — И кому нужно это геройство?!

— Мне? — улыбнулся Ругивлад.

* * *

Время шло своим чередом. По первому снегу Станимир велел народу собраться на поля, да каждой бабе принесть горшок с печной золой. Все было в точности исполнено. И шел старый волхв по полю, да сыпал он золу по ветру, приговаривая:

— Свята земля наша! Носишь ты нас, кормишь и поишь! Отдохни на зиму! Роди много и обильно! Храни тебя Радигош!

И следом ступали жены, повторяя верные слова, славя Великую Мать.

А как ударил первый мороз — развели средь красной площади огнище из соломы. Станимир заставлял детишек босыми прыгать сквозь языки пламени.

— Агу, Агу, Агуня! Коснись ноги! Храни от враги! Абы ноженькам тепло было, абы Мара не трогала! Агу, Агу, Агуня! — ягал волхв.

Затем он и сам проходил сквозь огонь, завершая очищение в Костре-Кострыне. И пока живет человек, горит в нем пламя Огнебога!

Кот, вел себя как последний распутник, улучшая местную породу. Зверь раздобрел, к зиме поменял мех, что, впрочем, не мешало пушистому хищнику разорять беличьи гнезда, гонять зайцев, потрошить тетеревов и задирать дворовых псов уже одним свои княжим видом.

Ругивлад в суматохе дел стал реже гостить у жупана. Первое время Ольга прощала иноземцу, смешно сказать, такое невнимание к себе, но ничто не длится вечно. Этот слепец, по ее мнению, не видел или делал вид, что не замечает, весьма откровенных взглядов девушки.

Нет! Ругивлад не был слепым. Испытывая живейшее наслаждение и необъяснимый трепет от одного девичьего взгляда, от единственного прикосновения, словен понял, что попал в самый приятный и долгожданный плен. Вот только рассудок прирожденного волхва не мог принять эдакой напасти. И потому герой тщетно пытался в ежедневных трудах и заботах утопить эту губительную для себя и для нее страсть. Умения кропотливо работать ему было не занимать. Но волхв только предполагал, чем грозит это влечение. Звезды же располагали…

Уже который раз опаздывал он на «свидание», обещая превратиться в злостного прогульщика:

— Ты бы хоть поел чуть-чуть, а то, гляди — протянешь ноги! — упрекала словена Ольга, в очередной раз застав его за каким-то «важным» делом.

— Нельзя быть рабом своего желудка, иначе — станешь рабом женщины.

— Что ж, верно! По-моему, ты куда охотней искал бы сейчас по холмам свои камни, чем слушал бы меня. Не так ли?

— Ну, что ты?! Хотя в одном, Оля, ты, безусловно, права: я ищу, но не камни… На мертвое мне везло всю жизнь. Видишь… — он протянул ей ярко желтые кристаллы. — … Гораздо сложнее найти себя!

— И как, успешно? — скривила губки Ольга.

— Иногда на это уходит целая жизнь.

— Слишком заумно, — язвительно заметила она, но, смягчившись, тут же добавила. — Извини, меня укусила сегодня злая муха.

— Расскажи о себе! — неожиданно прервал ее Ругивлад, а затем, почувствовав стеснение, чего в присутствии других женщин с ним давно не случалось, добавил. — … О себе и своем народе.

— Ты ищешь себя, словен, а желаешь знать о чужих людях?

— Не потешайся! Я и сам хотел бы ведать, к чему стремлюсь. Ну, ладно, дело не клеится — пора бросать. Куда отправимся? Может, на Оку?

— Мы делаем успехи, — вновь снизошла она до «похвалы». Но сегодня, думаю, нам нет смысла куда-то идти. У тебя и без того в голове каша — работай себе, я не стану больше мешать.

— Нет, отчего же?!

Ругивлад упрямился и знал почему. В этой суровой, хотя по-своему прекрасной, лесной стране у него не было ни единого близкого человека, кто, может, хотя бы отчасти и понял его. Никого, кроме хрупкой и непостижимо мудрой для своего возраста девушки. Так Ругивлад перешел к обожествлению Ольги, одарив ее образ тем, чем девица, возможно, в действительности и не обладала. По опыту прошлых влюбленностей, герой знал, что ум и красота чрезвычайно редко совмещаются в одной женщине. Род не терпит излишеств, и поэтому такое чудо вдвойне опасно. Опасно чем? Да просто, раз столкнувшись с такой богиней, и потеряв ее, герой тут же начинает искать вторую… Ан, нет!

Зловещие приступы ненависти, между тем, не повторялись. Он и не вызывал их. Честные и благородные вятичи, которым, казалось, было чуждо всякое чувство зависти и корысти, вернули Ругивлада к полноценной жизни, во славу племени и на благо ему самому. Они даже не запирали на ключ своих сундуков, а на засов закрывались разве городские врата.

Вставая поутру, герой был снова рад веселому птичьему пересвисту. Купаясь в хладных росах и туманах, Ругивлад вновь и вновь испытывал удивительную бодрость и легкость. С наслаждением слушал он, как шумят кроны вековых деревьев, полнил грудь живительным хвойным ароматом. И Ольга была с ним.

Но все же, как волхв, он ведал: Тьма подстерегает жертву на узкой тропе, и, улучив момент, вдруг изловчится да прыгнет на плечи. Знал он также, что самая главная и непобедимая Тьма сидит внутри человека.

* * *

На Ярилу Зимнего славили Коровича[27] с сыном. Затем, через десять дней, настали Большие Овсени, и мосты на Оке заледенели, словно в песне. Ой, ты, зимушка-зима! Приближался Коляда, а с ним и месяц Студень вступал в свои права.

Манило, который помнил добро, как-то зазвал Ругивлада к себе. И был он столь неотвязчив, что уломал-таки молодого волхва отведать удивительной браги-суряницы. Словен, опростав второй али третий по счету березовый корец, и впрямь повеселел. Развязался язык и у дружинника. Манило охотно поведал свой секрет: живи он в славном торговом Киеве, тотчас бы разбогател.

Брагу заваривали на сене с житной соломой. В течение пары дней хозяин опускал в бочки раскаленные камни. Затем, когда брага поспевала, добавлял сухого терну, да с полтора ведра порослого ячменя, да жита с прожаренным хлебом, да груш с яблоками, да меду хмельного с листом смородиновым.

Поднималась пена. Тогда Манило лил в бочки молока и немного масла, а после бросал яблочный лист. Брагу цедил он через клок овечьей шерсти… Словом, никто в Домагоще не готовил суряницы вкуснее.

Зима выдалась снежной, вьюжной. Но с самого Зимнего Ярилы суровый отец его все ж прибавлял дня на волос, предвещая неминуемое торжество жизни и света.

На последний день Коляды Станимир созвал к себе детишек и всю ночь рассказывал им о стародавних временах Так подошел и Старый Велес, когда всякий считал своим долгом вывернуть одежду наизнанку. Скорая на выдумку и забаву Ольга, веселая и непобедимая в своем озорстве, сумела-таки вовлечь Ругивлада в кутерьму с переодеванием и вдруг, на Бабьи каши, куда-то исчезла. Праздник этот знали издревле как день Рожениц и повивальных бабок, не иначе — девица вершила где-то таинства в кругу подруг, чествуя Матушку-Ягу.

Он не расспрашивал Ольгу, а она не проговорилась. Еще с неделю после того настали ночи Похищений, и Ругивлад посмел увести со двора жупана его дочь, оставив Дороха с носом.

Чудное творилось в Домагоще на двенадцатый день Просиньца. Замело так, что дверь не открыть, а иные дома и вовсе по самую крышу. Ругивлад особо не переживал. Запечник не надул — в тереме было тепло, и Медведиха порадовала домового Сысуя обещанной кашей. Волхв творил свои ученые дела, сидя наверху, когда на крыльце постучали. Женщина, коротавшая стужу за прядью, не рискнув отворить сама, кликнула словена. Да тот уж и сам спешил по скрипучей лестнице вниз.

То была Ольга, краснощекая, смешливая и словоохотливая, несмотря на мороз.

— Принимай гостью!

Впустив ее в сени, Ругивлад начал было затворять дверь, как вдруг на улице померещились ему белые сани, запряженные четверкой столь же белоснежных коней с длинными седыми гривами. Правил ими огромный Старик в дорогой шубе, да почему-то без шапки. Впрочем, у него не было и рукавиц, словно не лютовал нынче по земле вятичей зимний холод. Поперек саней лежал длинный хрустальный посох. Сивый обернулся к застывшему в ужасе Ругивладу, глянул из-под мохнатых бровей, и погрозил волхву пальцем.

Он узнал Водчего, но завертела, закружила вьюга — и глядь — ни Седовласа, ни коней его дивных белоснежных…

— Да, закрой ты, лиходей! Оленьку застудишь! Эка вьялица разыгралась! — прикрикнула на героя Медведиха, принимая у девушки шубейку и рукавички.

— Мне-то что? Это он весь синий! — рассмеялась она. — Кто там, Ругивлад?

— Ехал в санях Сивый, просил ночлега. Обещал приехать в мае на телеге, — проговорил волхв, но не похоже, чтобы пошутил.

— Негоже это, на Морозкин-то день по улицам бегать! — досталось от Медведихи и дочери жупана. — Не к добру!..

Станимир гадал по звездам. На Сречу он объявил, что Мара заплачет в этот год рано. Так и вышло. Не успел начаться Лютень, Скотий бог, преодолев лень, сшиб с зимы рога. Жители городища принялись молить Коровича о своих телушках. А к исходу Масленицы, когда Баюн напомнил волхву о словах Кикиморы и в печной трубе летали блины, ярынь стала брать свое.

ГЛАВА 8. ВРЕМЯ НА СЛАБОСТЬ

Словен сидел неподвижно. Волхв напряженно вслушиваясь в ритм собственного сердца — благо, сквозь толстые стены не проникал будничный шум городища.

Но даже погруженный в небыль он внезапно ощутил дрожь по коже. Чутье не обмануло волхва. Скрипнули ждавшие масла петли, и на пороге, словно подгоняемый лучиками радостного солнца, возник милый силуэт. Право же, надо бы вскочить, сделать хоть шаг навстречу, но словен, испугавшись мимолетного порыва, еще ниже склонился над столом. Осторожно, на цыпочках, чтобы не вспугнуть какую-нибудь очередную умную мысль, витавшую в голове волхва, Ольга приблизилась. Как бы бесшумно она ни ступала, Ругивлад чувствовал каждый ее шаг. Ольга заглянула через плечо.

Пред волхвом стояло несколько вещиц, прозрачных, как вода в ручейке, и любопытная девушка поначалу приняла их за игрушки. Диковинка напоминала поставленные друг на друга кувшинчики. Сквозь стенки их был виден белесый песок, равномерно, тоненькой струйкой стекающий из одного сосуда в другой.

— Четыреста двадцать один! — произнес Ругивлад, убирая руку с запястья.

— Здравствуй! Ты весь в делах? — приветствовала гостья хозяина.

— Доброе утро! — задумчиво ответил он, — Проверишь меня?

— Ого, впервые слышу, чтобы Ругивлад попросил о помощи слабую и беззащитную девушку! И чем же я могу помочь?

— Я хочу поговорить со Временем, но оно меня пока не понимает! Кому нравится, когда его заключают в клеть и заставляют бегать от стенки к стенке.

— О, Ругивлад — великий волхв, если решился на такой разговор! Коло не со всяким знается… — уважительно заметила она.

— Пустяки, я буду сыпать песок, а ты считай до тех пор, пока не кончится.

— Ой! Какая прелесть! — воскликнула Ольга, когда он высыпал на ладонь горсть твердых, словно камень, росинок.

— Стекло! — пояснил Ругивлад и, отложив одну капельку, спросил. — Сколько это будет?

— Один! — ответила девушка.

— Великолепно! А этих сколько? — и он выложил ей на ладонь две бусинки.

— Один да один! — последовал ответ.

Здесь молодому волхву пришлось крепко призадуматься. Ольга не понимала его так, как помогавшие словену в работах простые мастера, с которыми он быстро нашел общий язык. Да будет с ними Сварог! Должно быть, это от того, что Ругивлад давал им за меру более привычные предметы, не желая и слушать «на глазок пристрелямши». Один раз Ругивлад использовал длину шага, отмерив ее веревкой, в другой за нее приняли стрелу жупана.

Девушка любовалась кусочками стекла. Ему почему-то стало жаль Ольгу. Хотя все женщины одинаково склонны к безделушкам, и Ольга, увы, не была исключением.

Словен пообещал тут же заменить ставни в тереме жупана на прозрачное чудо. Он сдержал слово, хотя мальчишки через несколько дней всё равно разбили диковинку вдребезги и растащили по частям, чтобы с благоговением хранить. Девицы в этом озорстве не отставали от пацанов.

Вскоре, не без удивления для себя, молодой волхв выяснил, что те руны, коими пишут на севере, не во всем похожи на знаки вятичей. Девушка ведала их начертание и тут же показала символы словену, выводя ножом прямо на земле:

— Лишь немногие читают руны, лишь некоторые задумываются над их вторым, истинным, колдовским смыслом. Сама я мало знаю об этом. Раньше даже на оружии писали рунами и ведали тайны волшебных знаков. А теперь мы лишь перерисовываем. Поэтому они и не столь действенны, — объяснила девушка, как могла.

Вообще, вятичи с завидной методичностью пользовались многим, чего не понимали. А разве это удивительно?

— Да ты меня не слушаешь!

— Разве?

Поймав прямой и точный взгляд немигающих зеленых глаз, направленный в переносицу, она смутилась. Он тут же и сам потупил взор. Сегодня Ольга была еще прекрасней, чем вчера. Может, оттого, что сердилась. Ругивлад отметил для себя это необъяснимое явление.

Словен в молодости интересовался человеческой природой, и потому со временем предпочел иметь дело с чем-то более простым, что в случае ошибки не кричало от боли. Будь он белым волхвом, то почуял бы, как от боли кричит все живое и как оно поет от рабости. Черным волхвам дана защита от первой, но не ощутить им и второй за то.

И вот он, Ругивлад, как неловкий зверек, попался в самые крепкие силки, самый сладкий плен. И волей-неволей приходится ему постигать секреты своего очаровательного мучителя.

— … И были знаки эти даны нам Велесом, и каждый прежде знал их имена. Но со временем люди утратили истинный смысл и дали рунам новые имена. Лишь немногим открывают тайны древние черты и резы…

Резы! «Руна — это рана твоя, это рана и на теле божьем. Сто раз подумай прежде, чем нанести ее, но тысячу раз подумай прежде, чем стереть!» — так учили волхвы Арконы.

— Откуда ты знаешь? — поразился словен.

— А вот знаю, пустяки — сказала Ольга, довольная, однако, таким восклицанием. — Бабушка сказывала… К тому же, ты — способный ученик!

— У меня единственный и неповторимый учитель.

Девушка кокетливо улыбнулась, но сделала вид, что пропустила лесть мимо ушей.

— К чему это ты?

— Да так, просто у тебя очень древнее, звучное и красивое имя, Оля.

— Глупый, ты просто очень много и совсем непонятно думаешь! — она указала на широкий непокорный лоб словена.

— Ты считаешь, Ругивлад холоден и безразличен?

— Я ничего не …

И он старался изо всех сил подавить в себе тот небывалый прилив нежности, какой может быть только у ребенка к матери, и у мужчины к любимой.

Первые в здешних землях песочные часы пришлось подарить дочери жупана. Все последующие, впрочем, тоже не отличались точностью. В минуты уединения сердце Ругивлада билось слишком медленно, а когда мастерскую, это подобие палаты мер и весов, посещала Ольга — в висках стучало неистово, и рассудок ничего не мог поделать. Словен проклинал все на свете, но похоже, лукавил. Он ждал: вот-вот она войдет! Он желал, чтобы она пришла. И она появлялась в тот момент, когда ожидание становилось невыносимым.

— Неужели это боги подарили мне встречу с Тобой? Кто ж еще, если при одной мысли о Тебе я оживаю, а все плохое, злое, мрачное отступает… И можно вздохнуть свободно, полной грудью! Вновь и вновь радоваться всему, что есть на Белом Свете!

Увы, люди часто исчезают внезапно и бесследно. Уходят и те, кого искренне и безумно любишь. Жаль, что осознание этого настигает оставшихся слишком поздно. И с каждым таким расставанием уходят жизнь и надежда. Черствеет душа, и меркнет свет.

Счет времени вели по солнцу, и даже когда светило скрывалось за тучами, внутри каждого жителя лесной страны тикал изумительный маятник, который не давал сбоев. Воинов учили чуять его с малолетства.

Но вот, как-то раз затеял Волах беседу. Неспроста затеял, хитрый воевода. Оказалось, коло[28] вертится по-разному.

Речь зашла о прежних походах вятичей за славой да златом. И бывалый вояка не столько рассказал, сколько спел свою историю. Песнь была откровенно груба и безыскусна:

За горизонт дорога моя, путь тернист и долог.
Храбрых новая манит земля, и первым среди них Волах.
Мне двадцать, я ловок и силен. Чего еще парню надо?
Смел, удачлив, крепок в седле… И Карин любимая рядом.
«Ты молод, Волах, и никому на родине не известен…
Если ж смел — иди в ту страну» — сказал отец невесты
«Славу честным клинком добудь, меч твердой рукой согрей!
Коль стрелу не получишь в грудь — будет Карин твоей».
Сотня лучших ушла в поход. Годы у них впереди!
Да Велес всех к себе призовет, вернется только один.
Вот поле, в нем высокий лен, всем травам трава.
Тот лен луной посеребрен, и воина голова.
Тайной окутана гибель бойцов — ирий принял души,
Кто остался не прячет лица и тайны покров нарушит.
Нас вел жупана первый сын, парня звали Ольгер.
Он Лихо лесное шутя победил, но сбился отряд с дороги.
Вдруг, враги со всех сторон подло на вендов напали,
И кровь лилась из ран ручьем, но побили немало тварей.
Уж половина сотни легла, и за нею — восемь,
Но Волаха не достала стрела, и нечисть мира просит.
«Чтобы представить вас королю, свое откройте имя,
Сложите у входа в замок броню — всех, как гостей, он примет.
Хозяин щедр и справедлив, златом одарит героев.
Пейте же, в чаши вина разлив, и откуп берите с собою…»
Волах Ольгеру говорит: «Что-то он мирно настроен?
Но кто над врагом твоим царит, тот сам, не иначе, ворог.
С ним я хлеба не преломлю. Знаться с врагом не стану…
Заклятием в цепи нас закуют, коль имена узнают…
Мы славно бились и год минул, как вышли в этот поход.
Не верь врагу, он силой не взял, поэтому нагло врет…»
Усмешка мелькнула в густой бороде: «Что жизнь пред судьбой и роком?
Но если вернемся, слыть тебе, Волах, плохим пророком…!»
«Я — Ольгер, это — бесстрашный Дир. Кто о Йоне не слышал?…»
В крепость сорок вошло вслед за ним, да ни один не вышел.
За горизонтом лежит та земля, но двери — на запорах.
Лишь одного отпустила она, и это был Волах.
Вернулся Волах на землю отцов — Карин в живых уж нет.
Ему говорят: «Ваш поход длился десять лет…»
Для тебя, Волах-герой, Время, как год, пронеслось,
Ну а милой, желанной твоей долг исполнить пришлось…
В Карин жупана сын второй влюблен без памяти был,
Он Владухом звался. Пять лет прошло — и руку ей предложил.
Не сгинет гордый вендов род… Не радуйтесь, враги!
Чудную дочь на свет Карин на гибель вам родит!
Рассказ мой близится к концу. Я мертвой не судья,
И Волю к Жизни никому переступить нельзя.
Не тронул ни яд, ни клинок, ни огонь и моря соленый шквал.
Лишь треклятое волшебство убило меня наповал.
«Прими, как есть! Таков удел!» — явился Радигош, —
«Другую женщину возьми, хоть счастья не найдешь!»

— Черный пепел Карин был развеян ветрами — Ольге не вышло и года. Может, потому я и люблю Олю, как дочь. Но у меня своя семья! Я выполнил волю жрецов и завет Сварожича!

— Неподходящее имя — Карин! И дав его девочке, волхвы заранее определили ей судьбу. Карна — богиня скорби. Странное вершат боги в мире этом, — согласился с ним словен.

Он прикинул, и оказалось, что Ольге девятнадцать.

— Говорят, была одна женка в Ромейской земле. Она своего мужика ждала не десяток весен, а целых двадцать. Врут, наверное. Нет такой бабы, чтобы двадцать лет без мужика обходилась. Ровно столько же было и моей Карин, когда мы расстались, — угадал Волах его мысли: — Но еще я тебе вот что скажу. Всех женщин можно разделить просто. Есть откровенные дуры. Есть гулящие. Есть такие, к которым не приведите боги попасть под сапожок, и есть особенные, таких мало. Это не мешает той, кого мы, пьяные от любви, наивно превозносим и называем ладой, превратиться либо в стерву, либо в дуру.

— Но это также не мешает дурам и стервам поумнеть, а шлюхам насытиться, — возразил Ругивлад.

— Долго же будешь ждать. Мой тебе совет: выбирай дуру или шлюху, и оставь даже мысль о дочери жупана!

«Ага! Вот, стало быть, ты о чем!» — смекнул молодой волхв.

— Вы друг другу не пара, — продолжал воевода. — Мало ли других? Так ты всегда будешь умным рядом с дурой и не умрешь от предательства гулящей девки, ибо знаешь, кто она есть на самом деле.

— Но отдать ее Дороху? — прошипел словен сквозь зубы.

— Этот молокосос злит и меня. Но брак их укрепит единство племени. Жупан Домагоща породнится с главою глав Буревидом! Будет помощь против печенегов да киян.

Дорох! Словен живо представил чернявого, гладко выбритого на манер киянина, соперника. Ну нет! Только не этот! Буревидова отпрыска побаивались и порой спускали ему с рук вольности, за которые другого парня высекли бы прилюдно.

— Такой брак сделает ее несчастной! Волах! Это желание главы, да? Это он прислал тебя говорить?

Старый витязь отвернулся.

— Никакой помощи вы от Буревида не получите — разве не ясно! — попытался убедить он воеводу. — Кто собирал с вятичей дань в угоду Киеву? Буревид! А разве вас победили хоть раз в открытом бою? Что-то не слышал об этом. Нет! Ни Олег, ни Святослав, ни Владимир. Все они договаривались с главою глав!

— Худой мир лучше доброй войны, — возразил ему Волах.

— Владимир хитер и опасен. Если какая-то мысль, даже самая невероятная вдруг засела у него в голове — этот князь горы свернет, да не своими руками. Ныне он собирает земли Киявии. Владимир не полезет в ваши леса, хватило и прошлого похода. Неохота ему снова грязь на болотах месить. Но вот печенега натравит — и никуда не денетесь, пойдете в Киявию на поклон.

— Все равно. Что такое счастье девицы рядом с благополучием рода? — упрямствовал воевода.

— А сказал, «не чаешь в ней души»!

— И еще раз повторю. Ты бы лучше к Медведихе пригляделся. Вот хозяйка так хозяйка! Или стара для тебя?

— Ну и шутки! Она ж меня раздавит. Да и мужика своего все еще ждет и ждать будет, думаю, до смерти, не в пример некоторым. Несчастная она баба.

Он живо представил ее себе, высокую, с пухлыми ручищами, румяную, раскрасневшуюся на морозе. Такая, как говорится, коня на скаку остановит… Да что коня? Неспроста Медведихой кличут.

— Вам, молодым, худышек подавай… Вон, Млада — еще не так толста, и глаз на тебя положила, — подначивал словена Волах.

То была единственная подруга Ольги и даже какая-то отдаленная родня. Но глупа, ох, и глупа девица! Смешлива да говорлива не в меру. И что такое это «не толста еще» в сравнении с гибким станом дочери жупана?

— Пока у меня два кровника на Белом свете, мне с бабами нельзя знаться! Зарок дал! — попытался отшутиться словен.

— Ладно! Считай, не получился у нас разговор! — сдался воевода и зашагал прочь.

На следующий же день, выгадав свободные часы, словен поспешил к месту долгожданного свидания. Путь пролегал близ моста чрез речушку, что несла прозрачные воды в саму Оку. Еще только заслышав плеск, Ругивлад ощутил знакомый холодок за спиной. Он мигом выхватил меч. Руны отливали ярким зеленым огнем.

— Чего прятаться-то? Портки не отсыреют?

Из-под моста вылезли трое. Он тут же узнал первого. Радогощинцы! Все не терпится свести счеты!

Вятич, одетый в броню, держал неизменную секиру. Других он доселе не видел, не иначе — свежее пополнение. Один сжимал обеими ладонями рукоять большого топора. Второй вовсе был в маске и оружия не доставал, хотя за спиной торчали целых две рукояти.

Воин с топором сделал стремительный рывок, обогнав соратников. Словен попятился, держа всех противников в поле зрения.

Ругивлад знал — глупо размениваться на мощные, рубящие удары сплеча, если в руках полуторник. Это требует и усилий, и, главное, — времени. То, как словен держал меч, обмануло бы кого угодно. Враг принял его открытую стойку за неуверенность. Топор свистел справа и слева, но Ругивлад держался на безопасном расстоянии и в ближний бой не лез.

Рьяный воин напирал, его противник уворачивался, ускользал, не нанося ни единого удара. Внезапно, коварный клинок ринулся снизу верх. Седовласов металл рассек кожи и пластины, точно масло. Искоса прорубил ребра и выглянул наружу со спины. По инерции воин обрушил на противника еще один удар топором, но то было предсмертное рвение. Ругивлад легко ушел в сторону. Одновременно извлекая меч из оседающего тела, он устремил клинок на подоспевшего секироносца.

В следующее же мгновение холодное железо нашло поживу. С быстротой молнии неудержимый клинок полоснул налетевшего врага. Вятич рухнул с перебитой ключицей, роняя оружие. Ругивлад мигом отпихнул секиру ногой, чтобы тот не перехватил левой. Круто развернулся, углядывая последнего из наемников.

Но третий, тот был в маске и казался во сто раз опаснее прежних противников. Боец с двумя клинками был сравнительно невысок. Он не вступал в схватку, а только наблюдал. Словен поманил его рукой, но вятич не принял приглашения, и поднявшись на мост, как ни в чем не бывало, зашагал на ту сторону.

— Догнать бы, прах Чернобога!

Хриплое дыхание выдало врага. Левой он работал не хуже, чем правой. Ругивлад ловко принял на меч страшный по силе удар секиры. Не будь колдовским, меч словена неминуемо преломился бы! Волхв рухнул на колено, нанося свой.

Смазанное движение железа пропороло живот, кишки выпали на траву. Следом рухнуло и тело.

— Скверно, приятель! Очень скверно! — заметил Ругивлад, вытирая лезвие о рубаху наемника.

Пристроив меч за спину, тяжело ступая, он продолжил путь.

* * *

«Странник следует выбранной тропой… И вдруг, о чудо, дивный цветок! Лесная роза цепляет за край одежды. Иной прошел бы мимо, но ты, сдается мне, остановишься и будешь долго любоваться красой. А хватит ли у тебя терпения поливать сей цветок и ухаживать за ним каждый день? Если так — дерзай! И тогда, быть может, Ругивлад затмит славу грека, что вылепил себе женщину по своему разумению. Глина была мертва и податлива. А роза? Беспокойное и капризное диво! Как чувствительно оно к настроению нового садовника! Диво загадочно — и тем интересней поглядеть на плоды трудов. Но даже я не решусь предсказать исход…» — так напутствовал Седовлас молодого волхва.

Он усмехался, и его хищная улыбка так и стояла перед глазами словена.

«… Вы разные. Она не признается в слабости. Холодностью и неприступностью, что сродни шипам, вижу, девушка ввергнет тебя в бездну суеты. Являя силу и кажущуюся самостоятельность, та, которую ты встретишь, останется на самом деле беззащитным и хрупким созданием. Когда женщина увлекается всерьез, она всё равно не мечтает так, как может придумывать себе мужчина. Платят оба!

Ты никогда не был садовником. Ты шагал, спасался, путая след. Но от себя не убежишь. Все, дальше некуда! Разве так уж неощутимо то, что создано силою мысли? Идея, Слово, одна единственная Руна творят Вселенную, они рождают и убивают миры… Вдруг твой будущий дом и удел садовника в самом деле хороши и покойны?»

Так молвил Седовлас, когда они расставались на пороге колдовского жилища. Об этом Ругивлад вспомнил только сейчас, следуя за своей уверенной проводницей.

Городище давно скрылась за ветвями деревьев. Лес едва примерил пестрый летний наряд. С недели три назад, на Рода-Ледолома, когда Станимир по обычаю поил народ знатными медами из своих запасов, а земля пыхтела, освободившись от снегов, — не было ни листочка. На Дажбо[29] то здесь, то там можно было заметить шустрого жаворонка, и все уже зеленело. А нынче, точно угадывая приближение праздника Весеннего Ярилы, лес шелестел своими новыми одеждами. И птицы вторили ему, торжествуя победу Живы над Марой.

Смеркалось. Но вдруг да и взлетала к кронам юркая пичуга, еще вся в дневных хлопотах.

— Мы правильно идем? — обеспокоено спросил словен.

Девушка не ответила.

— Молчание — золото. Да, сочетание ума и красоты опасно, — пробормотал Ругивлад, но Ольга не расслышала.

Уверенно свернув на едва приметную тропу, она повела словена в сторону, куда они до сей поры не забирались. Глядя на на то, как легко ступает Ольга по усыпанной хвоей и прорезанной корнями земле, Ругивлад невольно вспомнил воздушную походку Хранителя очагов — Радигоша. Можно было подумать, что и Ольга перелетает с места на место, словно добрая волшебница леса.

— Эй, молодец, не отставай! — вдруг засмеялась она.

Скоро показался вросший в землю, покрытый мхом сруб. Потянуло дымом, и через пару мгновений девушка вывела Ругивлада на поляну. Пред замшелым строением горел костер, и ветки слегка потрескивали, будто переговаривались со стоящими вокруг деревьями, жалуясь на свою незавидную судьбу. У огня сидела сгорбленная прожитыми годами женщина. Покачиваясь из стороны в сторону, она то и дело бросала в пламя какие-то сухие травы и напевала что-то очень знакомое Ругивладу еще с детских лет.

— Здравствуйте, бабушка! — поздоровалась Ольга.

— А, внученька! И ты здравствуй! А я-то уж думала — совсем позабыла старую, — приветливо ответила та. — Почитай, с самых Бабьих Каш о тебе не слыхать.

Ругивлад молча поклонился старушке. Она благосклонно кивнула ему, и, остановив внимательный взгляд с интересом разглядывая гостя.

— Я пришла тебя молить о помощи… — тихо начала Ольга.

Пока они переговаривались, герой настороженно вглядывался в сгустившиеся сумерки. К концу месяца Лады, который здесь именовали Цветнем, смеркалось уже поздно. Вот заухал лупоглазый филин. Снялся с вершины ели и плавно опустился на крышу избушки.

— Филин! — сказал Ругивлад по-венедски.

— Дурень! — раздалось в ответ.

— Он не болтливый! — заметила старуха.

— Оно и видно.

Осмелев, филин спикировал вниз, прямо на подставленное колдуньей запястье, одетое в кожу. Надувшись шаром, он распушил перья и пробубнил что-то еще.

— Иные люди — под стать лошадям, резво бросаются словами, точно скачут безудержно. Бабушка немного колдует… — донеслись до него обрывки фраз Ольги.

Он и сам это отлично знал. Раза два-три, когда у городищенских молодиц обещали быть тяжелые роды, Станимир посылал Кулиша за ягой-повитухой. Само слово «ягать» и значило — громко кричать, отгоняя всякое лихо да собачью старость. И чего, казалось, ей орать-то — древней кудеснице? Стало быть, есть с чего! Не иначе, оборачивалась яга рожаницей, переживая вместе с молодицей торжественный момент появления дитяти на Белый Свет. Только ее, ягу,[30] и слышала Макощ.

— Понятно! — поспешил согласиться молодой волхв.

Но ни о чем уже не думал, кроме как об опасности, которую ясно чувствовал, да никак не мог сообразить, что же это за напасть.

— Присаживайся к огню, добрый молодец! — кивнула Ругивладу колдунья, приглашая чужестранца и его дрожащую от чего-то спутницу к костерку поближе. — Кыш, мохнатый! — погнала она филина.

Присев на траву подле еще горячего котла, Ольга принялась что-то в нем помешивать. Ругивлад нарочно опустился по другую сторону пламени, положив рядом неизменный меч. Филин недовольно расхаживал тут же.

Словен поглядел им вслед и застыл, завороженный. В темной вышине вспыхивали красными точками и тут же навсегда гасли рожденные костром миры и вселенные.

— Я прекрасно знаю, что такое время, пока не думаю о нем. Но стоит задуматься — и вот, я уже не знаю, что же это такое, — прошептал Ругивлад.

— Молодость не вечна, она лишь — исток старости. Жизнь временна, и то, что родилось, рано или поздно гибнет, — отвечала девушка. — Но не вечна и Смерть! — продолжала она, воодушевляясь. — И как вышел срок Жизни, выйдет срок и Смерти, чтобы настало новое Время.

Он внимательно посмотрел на Ольгу, но ничего не сказал в ответ.

— Так к чему же уповать на этот круговорот, раз ничего не изменить? Зачем мучаться от одной мысли, что ничего не ничего не изменить. Вечность — удел богов, а мы обречены на Жизнь, как неосознанное стремление к Смерти. И чем больше ты терзаешь себя, глупый, тем вернее шагаешь по дороге Велеса к Его вратам!

Колдунья направилась в дом, но вскоре вернулась с серебряным кубком, богатство которого не вязалось с убогостью ее жилища. Вязкий малиновый напиток бурлил и кипел, привлекая внимание словена чудным ароматом. Время от времени старуха черпала варево из котла и, подув в ковш, пробовала на вкус.

Старая наставница Ольги чем-то напомнила словену родную тетку — тоже ведунью. Как-то раз, ровно после смерти матери, Ругивлад сильно занедужил. И Богумил повез его к сестре. Хоть и было мальчонке всего три года, но стрый, по обычаю, уже посадил племянника на деревянного конька и срезал прядь русых волос.

Детские впечатления отрывочны. Никто не знает, когда они явятся опять. И надо же такому случиться — при встрече с бабушкой Ругивлад снова ощутил себя малышом.

Тогда же, ведунья Власилиса сперва вытолкала прочь Богумила, и в жарко натопленной избе с ней остались лишь две сподручные бабы да ее хворый племянник. Распустив волосы, опытная в таких делах женщина уверенными движениями привязала его к хлебной лопате. С помощью подруг ведунья трижды поднесла племянника к разверзнутой утробе печи, туда, где бушевало пламя — Огнь-ягуня. Живой, святой, всеочищающий Огнебог — враг черной Мары-Смерти.

— Агу! Агу дитятко! — ягала тетка Власилиса.

Впоследствии он узнал, что обряд сей, посвященный Макощи, именуется припеканием, и очень немногие жены знают, как его вершить. Лишь та, которая сама не раз познала жар любви, способна отвоевать жизнь у смерти, а здоровье — у хвори.

… — Еще не время! — сказала Ольга, посмотрев на звезды, и забрала кубок у старухи.

Та молча согласилась и снова начала подбрасывать в огонь травы, напевая ведомые ей заклинания.

Сперва тихо, едва различимо, затем громче, отчетливей… И вот уж, изначально похожая на колыбельную буйная песнь погнала вялую кровь по жилам, как вешний Ярила проталкивает воды сквозь ледяные преграды.

Ругивлад не знал сейдовской магии.[31] Но относился к ней с уважением. Он безуспешно старался прогнать наваждение. Сопротивляясь искусно сработанному заклятию, он пытался сохранить ясность рассудка. Волхв ведал: все ведьмы на свете пошли от злокозненного бога. Так вещали древние эрили, не раз забредавшие в Аркону.

«Найдя на костре
полусгоревшее
женщины сердце,
съел его Локи;
так Лофт зачал
от женщины злой;
отсюда пошли
все ведьмы на свете».

Фредлав верил, что самой страшной дочери Локи, хромой Хель,[32] принадлежит Нижний мир, и она есть Смерть. Но разве можно равнять его прекрасную Ольгу с черной колдуньей?

Чародейская песнь прервалась внезапно. Старуха в последний раз швырнула Огню пук молодых, только народившихся трав. Зелень зашипела, выбрасывая сок, моментально возносившийся к небесам.

Ни с того, ни с сего Ругивлад затеял рассказ о детстве. О мире, который знал и любил, но покинул и, увы, навечно, ведь прошлого не воротишь. Он напевал незатейливые мелодии родной Славии и далекой Артании. Он будто бы желал выговориться раз и навсегда, хотя многое Ольге было просто не понятно. А колдунья — та и вовсе уснула, потратив всю свою Силу на сейд.

Ведьмовские девичьи глаза гипнотизировали. Не способный избавиться от их чар, Ругивлад прервал рассказ… И почти погрузился в их томительную пучину. Тонкая женская рука неожиданно протянула из тьмы кубок с зельем. Безвольный, он принял это питье…

Но в тот момент, когда Ольга уже торжествовала победу, в этот миг, похожий на вечность, холод проклятого меча обжег ему ладонь. Усилием воли Ругивлад приподнялся и медленно встал на колено…

— Пей! Пей и ничего не бойся!

Тревожно вглядываясь, девушка заметила, как искажено лицо волхва.

Он слышал голос Ольги как бы издалека.

Рассудок поставил воина на ноги. В голове заметно прояснилось.

— Никак, терлич-травка? — усмехнувшись, Ругивлад выплеснул остатки волшебного напитка в огонь, огладил усы и бороду.

Ольга смотрела на него с недоумением. Зелье не действовало.

— Очень вкусно! — сказал Ругивлад, да и он ли это был.

Внутри вели смертный бой две силы: «О, великие боги! Что же вы творите? Неужели вы ошиблись? Я не могу принять этой жертвы! Она совсем не знает меня! Я недостоин…» — восклицал один голос. «Опоить вздумала, чертовка! Окрутить решила!» — вопил второй.

Словен пришел бы в отчаяние, если бы ведал, к чему приведет эта опрометчивая мысль — «опоить» — единственная опрометчивая и несуразная мысль. Но к счастью, он этого пока не знал. Ну, разве не глупость — принять любовное снадобье за дурман? Да и что страшного могло случиться, если бы не колдовской меч?

По дороге назад к крепости они не проронили ни слова. Лишь на выходе из леса Ольга молвила:

— Наверное, я скоро огорчу тебя, Ругивлад, — и отвернулась.

Густые ветки скрывали звездное небо.

Знал бы он, что это первое грозное предзнаменование обрушившегося на него проклятия! Но с обычным для влюбленных легкомыслием Ругивлад начисто отмел мысль о близком расставании.

В воротах дочку поджидал рассерженный отец. Было далеко за полночь.

ГЛАВА 9. НЕ НАЙТИ ТЕБЕ ПОКОЯ

С утра у Ругивлада вновь появились неотложные дела: со средней Оки пришла груженая мелом лодья. Словен просил Волаха доставить камень в слободу, куда подвозили уголь, собранный после памятного всем лесного пожара. Печи выстроили на славу еще по весне, начертав на каждой из них Руну Огня. Хозяйки положили творог его небесному подателю.

Владух с недовольством взирал на эти непонятные приготовления, но воевода убедил жупана щедро одарить мастеров — лишь бы дело спорилось. Пришлось расплатиться и с гончарами. Чужеземец потребовал не менее сотни прочных глиняных сосудов, и когда ремесленники заговорили о раскраске, он, по мнению Ольги, пожадничал: горшки остались обычными горшками.

Молодому волхву помогали Кулиш и Творило. Под их присмотром на стену городища с трудом подняли замысловатое сооружение из бронзовых щитов. Жупан и здесь был против, не понимая, с какой стати он должен оголять стены терема. Только Ольга смогла убедить отца в последний раз согласиться с Ругивладом. Кулиш неустанно трудился над бронзой, поддерживая сверкающую красу, натирая ее особой мазью, сотворенной тем же волхвом — а то за ночь бронза теряла в блеске.

Странное зрелище открылось бы непосвященному и на дворе Ругивлада. У стены мастерской стояло три здоровенных чана. В одном булькала смола, в другом кипело масло, в третьем — самом таинственном — на дно оседали какие-то кристаллы.

Станимир никогда не слышал, чтобы охранительное волшебство требовало таких приготовлений. Он поделился сомнениями с Волахом, но бывалый воевода намекнул старику, чтобы тот не лез не в свое дело, а лучше усердно взывал бы бы о вспомоществовании к Радигошу.

На редкость сговорчивый Станимир так и делал. Тем более, что хлопот у него прибавилось: какая-то напасть поразила яблони в садах Домагоща. Священным огнем да серым дымком пользовал волхв, отгоняя беду.

Он неплохо разбирался и в разных снадобьях и прежде мог залечить даже пробитый печенежской стрелой глаз.

А еще старик пообещал молодому собрату на Купалу показать, где растут разрыв — да плакун-трава.

Увы, как раз теперь, в каждодневных заботах и суете, словен уже не мог забыть о девушке! Удивительным видением неотступно следовала она за влюбленным и днем, и ночью. Да, свои наивные «сны» он более не назвал бы кошмарами! Молодой волхв так свыкся с фантастической явью, что не променял бы этот сказочный образ ни на какой другой. Пожалуй, словен мог покончить с собой, если б вдруг усомнился в совершенстве любимой. Между тем сама Ольга ходила, как говорится, под боком — стоило только глаз не воротить, а руку протянуть. По рукам бы он, конечно, получил, но лучше такое внимание, чем неуместное притворство. Хотя думал и чувствовал Ругивлад одно, говорил молодец совсем другое.

Тщательно поразмыслив о досадном случае с любовным зельем, он понял, что вел себя как последний болван. Каждое утро словен тайком пробирался к терему жупана. Кот отвлекал псов. Горница Ольги находилась высоко и окном смотрела в сторону вятического леса. Герою пришлось немало поломать голову, как прицельно, быстро и незаметно забросить туда букет ландышей. Проделывал он этот трюк со свойственной для сумасшедших изобретательностью. Вряд ли стоит описывать хитрое приспособление. Ну и положил бы ей букет прямо в руки, ну, и получил бы взамен нежный взгляд или застенчивую улыбку… За которой могли скрываться такие коварство и уверенность в своих чарах, что, знай он о том, влюбленный моментально излечился бы от страсти раз и навсегда.

Обычный уличный парень подарил бы не прячась и не смущаясь! Но кто не знает влюбленных героев! У них мозги не только сдвинуты набок, но и вывернуты наизнанку. Им бы поиграть, словно детям, в таинственность, им бы пострадать в уединении и совершенно извести себя. Только тогда соображают они, как это глупо. А лодья уплыла. И скачут герои по свету навстречу новым безумствам. Хотя частенько, после бурных и непродолжительных объяснений, их относят на погост.

Впрочем, минуют века, и еще найдется немало великих шутников, выдумщиков и мечтателей. Спасибо им, за этот ненавязчивый обман, за наивную детскую сказку в справедливость любви, которая чужда естеству людского Рода. Иначе, жить стало бы просто и скучно.

* * *

Русалья неделя предшествовала купальскому празднику. Девицы-красавицы браслетики снимали, рукава длинные распускали, словно в птичек превращались, в лебедушек. А может и в русалочек.

В эти ночи завивали дивам веночки, а русалкам дарили откуп — одежку. Завивали веночек, чтобы хлопцы приветили. Да и заклятие это было брачное. В каждом веночке — красный любовный цветок — мольба к Лели да Ладе суженого найти. Вешали им в русалью неделю нитки да пряжу, полотенца да рубашки на ветви «плачущие», согнутые к самой водице.

Оттого берегиням речным хвост рыбий и пригождался — одежу умыкнуть. С хвостом и плавать веселее.

Берегинями, как пояснял отроку Ругивладу некогда словенский волхв Велемудр, русалок звали еще и потому, что — помогали они к берегу добраться. А берег-то и есть берег потому, что на нем из воды спасаются.

А коль найдется суженый — там и до свадебки недалече, не на детишек род славянский. А еще любили русалки росу. Где пробежит, пролетит одна такая — там и урожай поболе. А где плодородие, там и свадебка, и достаток, да и семейство сытое.

Не одни девицы могли помощь от русалок сыскать, парни о том тоже не забывали. Трудное это дело для парней было. Собирали русальну дружину, ночевали вне дома и говорить не могли, ни словечка. Зато на той неделе, коли приходили в какой дом да учиняли вокруг больного или немощного хоровод с прыжками, выздоравливал он силою русальей. Особенно если, в знак уважения к русалочке, венок на голову надеть не забывал.

Но девушек русалки любили больше. Какая девица нечаянно помрет до свадьбы, той на всю русальную неделю могли и жизнь во плоти человеческой вернуть. Правда, оживших девиц вятичи да словене побаивались. И после русальной седьмицы таким «русалкам» устраивали ритуальные похороны, дабы не смущали народ. Делали им чучела, которые затем либо жгли, либо в воду бросали. Впрочем, у словен на Ильмене в Славии — так, а у ругов в Артании — эдак, да и в других местах славянских по-разному.

* * *

…Работы по обороне городища шли своим чередом.

В первый день русальной недели Ругивлад безуспешно искал Ольгу. Только кинув верные руны, он, наконец, получил ответ — куда от него спряталась ненаглядная. Знаки показали, что «молодость идет за жалостью к старым». Не иначе, снова к старой ведунье бегала…

Когда ж черный волхв разложил руны пирамидой, пытаясь проникнуть в завтрашний день, ответ не предвещал ничего хорошего. Священные символы предостерегали владельца! Многие из них оказались перевернуты.

— Доброе утро! Я так соскучился по тебе! Не примешь ли Ярилин знак? Посмотри, как он полноцветен, как душист! — начал Ругивлад, чуть помолчав.

Он, вообще, медлил достаточно и злоупотреблял благоволением Лады, так что «чуть» не считается. Странная слабость в ногах и ватные руки; словен слышал собственный голос как бы издалека.

— Неужто соскучился? Не верю, — ответила Ольга, не принимая венок. — К тому же, сегодня последняя встреча! И я рада…

— Почему?

Ругивлад огляделся, примечая в то же время, как непокорный локон струится по ее виску. Лес был пуст, и даже старуха-ведунья, доселе утешавшая «внученьку», куда-то пропала.

— Скоро узнаешь!

— А сейчас никак нельзя?! — настаивал он.

— Чудной ты.

У иных героев столь сильна мечтательность, что порою притуплен слух и заиндевелое сердце. Они не видят сослепу даже того, что происходит в двух шагах.

— Отец хочет выдать меня замуж, и по законам вятичей дочь не может перечить родителю.

Земля исчезла у него из-под ног. Очнувшись в пустоте, Ругивлад почувствовал, как его легкие жадно хватают воздух.

— И кто ж избранник? — спросил он, задохнувшись глотком и едва сдерживая боль и ярость.

И венок оказался смят и уничтожен, еще мгновение назад радуя глаз. А на кого сердиться, как не на себя?

— Можно подумать, последние дни ты спал, как бер в своем логове! Что тебе его имя?

— Я был слишком занят… Быть битве великой… Не было времени на всякие мелочи… — нервно ответил словен, подбирая слова.

— Ах, вот как! Тогда…

— Ну, что тогда?

— Ничего… — она резко поднялась.

— Подожди! — он схватил девушку за руку: — Я не все сказал! Мне нет дела до того, кто твой жених, но лучше бы ему поберечься.

— Не понимаю!

— Ты все прекрасно понимаешь! Ольга! Я, конечно, не так ловок по части женщин…

— Скорей уж нелюдим, будто филин…

— Я не умею строить глазки и ластиться, когда это необходимо, — продолжил словен.

— Вероятно, зря, и следовало бы поучиться обольщению, — рассмеялась Ольга ему в лицо.

Но Ругивлад прервал ее:

— У меня хватит силы уничтожить всякого, кто смеет встать на его пути, и ты это знаешь. Глупо наступать на одни грабли дважды… Было бы время, я разобрался бы в своих чувствах, — продолжал он. — Но раз такого времени нет… Короче, он будет убит, а за ним любой другой, а дальше — следующий, скольких бы ты не подставила.

— Я? Подставила? — вспыхнула девушка.

— Вспомни слуг Бермяты на дороге! Тут я придумаю что-нибудь разэдакое! Я все сказал.

— Тебе бы колодезной водой обливаться — холодная, она немало помогает! А то мы очень грозные…! И почему ты, чужеземец, вбил в голову, что я тебе принадлежу?!! Иди и разбирайся… Ты мне без-раз-ли-чен. Пусти! Пусти руку! — рассердилась Ольга.

Oх, и не ко времени заиграла кровь гордых вятичей!

— Ну, нет! Другого случая объясниться не будет!

В этом он был прав, сам того не подозревая.

— Отпусти! — прорычала Ольга, — Ищи себя, ищи кого угодно. Жить — это значит желать, а как желать то, чего не знаешь? Трус!

— Я знал, этим кончится. Тихо ты, разъяренная кошка! Девчонка! Что ты видела в жизни? Что ты знаешь о ней? Человек не для того создан, чтобы вот так просто пройти от рождения к смерти! Неужели, ты хочешь быть как твои подруги? Ах, да, они уже все брюхатые ходят. Родят. Воспитают. Однажды вечерком их мужик напьется, да и побьет женушку. Она в слезы. Но против воли рода не попрешь. Стерпится — слюбится. Любовь зла — полюбишь и козла. Вырастит сыночка — уже толстая, руки красные, глаза слезятся. Вот стрелы пролетели — и, ага! Мужика убили. И прямая ей дороженька за ним. И так — каждый раз, каждое поколение. А дите-то, дите! Ну, выросло. О нем уже все наперед известно. Девчонка — играет в куколки, потом хороводики, затем целуется на сеновале, играют свадебку… Пацан — бегает с палкой, потом уже с луком, затем в ночное… Первый поцелуй, свадебка, детишки, надо семью кормить… Пошел к дружкам — выпили. Заявился домой, жена в слезы, но сапоги снимает, и ложится подле него, и жалеет, и плачется в плечо. Судьбина их такая, горькая. Но боги тут ни при чем — это волхвы сочиняют! А я так не могу, и такого я не желаю! Может, нам удастся вырваться из этого круга? Должен ведь его хоть кто-то разорвать!

— Не тебе, чужеземец, сомневаться в мудрости Рода. Как ты, вообще, смеешь кого-то судить? Молодые затем и рождаются, чтобы заботиться о старых. Старые умирают, уступая дорогу молодым. Ты, как жалкий торгаш, боишься прогадать! Я ведаю, может, и меньше твоего, но могу сказать точно, что не будет тебе покоя никогда! Вечным странником, вечным чужаком скитаться тебе до самой смерти, если та пожалеет и явится к тебе, отягощенному ведами, но избавленному от чувства любви. Прощай! — выпалила Ольга.

От неожиданности Ругивлад разжал пальцы, словно выпустил из рук синюю птицу Удачи. Ольга вырвалась и бросилась в лес, роняя на травы тут и там похожие на росу капельки. Они скользили по листьям и, падая, — волхв слышал это — с печальным звоном разбивались о землю…

Еще вчера он мог упивался ее близким присутствием, ловя дыхание и малейший жест, произнося на все лады милое имя! Еще вчера, кабы маленько решимости, он сумел бы передать ей тот восторг, то необъяснимое всесильное чувство, что сродни блаженной беспомощности! Сколько было случаев поделиться с девушкой тем, как боготворил и безмерно возносил ее в грезах и мечтах! И как понял Ругивлад, что беззащитен перед ней. И как осознание этого привораживало словена еще сильнее.

— Все кончено!

— Лопух, — ласково произнес Баюн, который, по старой привычке подслушивать, располагался на крыше ведьминского дома. — Бросаться в омут — так с головой, грубиян! Живо за ней! — рявкнул зверь неожиданно.

Ругивлад, спохватившись, кинулся было вслед, но тут отрывисто и грозно прозвучал сигнал сбора, разрезав первозданную тишину земли Вантит.

* * *

Совет, на который пригласили и Ругивлада, проходил в празднично убранных палатах жупана. Ожидая Владуха, здесь толпилось с десяток вождей и старейшин. Прибыл даже Родомысл — вождь из Дедославля, священного центра Вантит. Говорили, что и сам Буревид оставил стольный Радогощ[33] по такому случаю.

Враг стоял у ворот в страну вятичей. По Дону уж пылали городища, и озверевшие от крови печенеги насиловали женщин и резали скот.

— Дорогу, дорогу! — в дверях показался воевода в сопровождении нескольких воинов.

Быстрым шагом проследовали, доверительно переговариваясь, Владух и глава всех глав. За ними вошли Станимир и Ольга, а немного погодя — и лихой Дорох с двумя старшими воинами из Радогоща …

Радигоша?! Да, Радигоша! Нет, не того великого, что в земле лютичей-ретарей!

Когда Вятко и Радим повели свои роды на восток и осели от верховий Днепра до самой Волги, венедские городища сохранили прежние имена. Так произошло с селением Клещин, что на Плещеевом озере. Суздаль — град Силезский, соперник Ратибора, опустел там, на левом бреге Одра, но вновь воскрес в Залесье.

Первейшим обитателем здешних земель было племя мерян, возле которого по нижней Оке жила мурома, а дальше к востоку, за Окою — мордва. Шедшие с Радимом и Вяткой славяне и двинувшиеся следом кривы с северянами потеснили нынешних соседей, но места хватило всем.

Повздорили тогда славяне разве что с киянами-русами, да извечным своим врагом — хазарами. Вот как вещали об этом арабы:

«…И Славянин пришел к Русу, чтобы там обосноваться. Рус ему ответил, что это место тесное. Такой же ответ дали Кимари и Хазар.[34] Между ними началась ссора и сражение, и Славянин бежал и достиг того места, где ныне земля славян. Затем он сказал: „Здесь я обоснуюсь и легко отомщу им!“ И та земля обильна. И много занимаются они торговлей…»

…Гости расступились. Посторонился и Ругивлад. Воевода поднял руку — все стихли, и словен снова поймал себя на мысли, что языки, да и вообще, знаки, крайне разнообразны, но, без сомнения, строятся по единому ряду. Решив на досуге поразмыслить на этот счет, молодой волхв приготовился слушать Владуха.

Собравшиеся по зову жупана образовали круг, где поставили одиннадцать крытых шкурами животных кресел. Три высоких, остальные — поменьше.

По левую руку Владуха села Ольга, по правую — многоопытный Волах. Рядом с ним отвели место Ругивладу, а трясущийся от старости жрец Станимир, одетый в пурпур, сел подле дочери жупана.

Могучий Родомысл на высоком кресле восседал через стол точно напротив Буревида, при котором находился его сын, неизменно улыбчивый Дорох, вырядившийся тоже в алые одежды. Последний не сводил с Ольги глаз, а та то и дело отвечала ему игривой улыбкой.

Жрец Сварожича тоже улыбнулся в ответ на поклон своего молодого собрата, хотя Ругивлад, понятно, поклонился вовсе не ему. Ольга отвернулась.

Разделяя соперничающие кланы, следом заняли места два незнакомых угрюмых бородатых мужика в броне. Они, как истуканы, просидели весь Совет. Вероятно, то были сотники Домагощинской жупы.

Родомысла сопровождал степенный муж, и по тому почтению, с которым вождь из Дедославля и все прочие к нему обращались, словен понял что он имеет немалый вес в Совете, и скорее всего тоже волхв, но в прошлом — знатный воин. У старца через все лицо шел кошмарный шрам, и не было одного глаза. На нем была серая суфь из грубой шерсти, в какую обряжаются перехожие калики, истязающие себя по каждому подходящему случаю. Росту незнакомец казался тоже немалого, едва ли ниже словена.

Первым заговорил жупан:

— Не думал, не гадал я встретиться со многими из вас ныне, но Доля распорядилась иначе. Орды проклятых печенегов жгут наши села. Черная беда идет на нас из-за Дон-моря. Не успеет Хорс и двух раз закрыть глаза — степняк будет уже под стенами городища. И время они выбрали подходящее: Перун только набирает силу. А завтра — Змеиный день. Нас мало, и мы не можем, как встарь, сойтись с врагом в чистом поле. Кое-что для него мы приготовили. Пришелец из северных стран, Ругивлад, — ладонью жупан повел в сторону словена — чье умение не уступает волшебству древних, на стороне вятичей. Но врагов очень много, очень…! Разведчики говорят — на каждого нашего воина выпадет по семь противников. Все, что я могу выставить, — пять сотен, две из которых приведены Дорохом.

— Если бы владыка Дедославля, — продолжил жупан, — пришел не один, а со своими воинами! Но, может быть, вожди восточных родов берегут силы для другого случая?

При этих словах Родомысл побагровел, но взял себя в руки и промолчал. Владух еще не окончил:

— Не стоит надеяться, что в схватке с печенегами мы обескровим себя, а вам останется прийти на пепелище и пожать плоды — я не хотел бы в то верить — предательства.

— Это ложь! — не выдержал Родомысл.

Волах непроизвольно схватился за пояс, но на переговорах вятичи сидели безоружными.

— Не устоим мы — печенеги и вас сожрут в один присест, — продолжал жупан, будто и не слышал. — Не в наших обычаях шептать за спиной. Пред главою глав я бросаю обвинение в лицо! Оправдывайся, Родомысл, если можешь!

Вождь дедиловских вятичей поднялся. Средних лет, с косую сажень росту и на первый взгляд неуклюжий. Рыжие седеют поздно, но когда начнут — быстро. Из-под густых огненных бровей на Владуха глянули с нескрываемым презрением прожигающие насквозь глаза.

— Ты отказал моему сыну выдать за него Ольгу, и это оскорбило наш род. Те, что не пожелали прийти и защитить Домагощ, в этом, наверное, не правы. Но не стану же я гнать людей силой!

Поговаривают, что и ныне твоя дочь — источник бед. Неспроста печенеги идут к Домагощу! Я не привел ни одного воина лишь потому, что не желаю взаимной резни! Иначе не поручился бы за твою жизнь, Владух… И за жизнь счастливого избранника… — тут он мрачно глянул в чью-то сторону, но Ругивлад не понял, кому же адресован взгляд.

— Поэтому я и прощаю те необдуманные слова. Обида не должна брать верх над разумом, и мы чтим законы гостеприимства, — тихо, но внятно, проговорил Владух.

— Я не привел воинов, это точно! Но зато пришел сам, отведать вражьей крови… или пролить свою. Я пришел не уклоняясь и не прячась! — продолжал Родомысл, распаляясь все больше. — Не пройдет и дня, как обнажу клинок под стенами замка в числе простых дружинников… У тебя, Владух, не будет причин упрекнуть меня ни в трусости, ни в нарушении клятв. Сын мой будет сражаться рядом и не посрамит славы предков, если ранее не получит удар в спину!

Ругивлад вычеркнул сына дедиловского вождя из своего незримого свитка и погладил кота, что дремал у него на коленях. Тот заурчал и промурлыкал что-то о Троянской войне, но словен его не понял.

«Если не этот, то кто? Жалко было бы убивать… из-за любви… Ну, и не дикость ли. И стоит ли вообще кого-то убивать из-за девчонки? И убиваться самому? Ну да, это хорошо рассуждать, если голова в порядке! А когда по уши влюбился… В конечном счете, я не бык и не олень, чтобы ломать рога на забаву племени».

Слово взял бывалый Волах. Лицо воеводы хранило печать невозмутимости. Волах еще раз добрым словом помянул Ругивлада и удачную охоту на Индрика. Чужеземца никто из гостей прежде не видел, а все магические приготовления под его руководством велись в строжайшей тайне. Взгляды обратились на чужака, чье имя снова всплыло на Совете.

Старец, коего привел Родомысл, буквально просверлил героя своим единственным оком.

Затем Волах, по обычаю, отдал дань союзу всех родов. Польстил Дороху, который первым привел дружину, и у Буревидова отпрыска на то были свои причины…

Долго и невнятно излагал свои мысли Станимир, уповая на богов. Он также помянул про змеиные свадьбы, и про то, что хорошо бы выиграть время, пока они не минуют. Ругивлад его почти не слушал, потому как все это ему было хорошо известно. Словенам и русам никогда в такие дни не везло. Лишь под конец старик оживился:

— Собирайтесь силой, братья наши, племя за племенем, род за родом! Боритесь с ворогом на земле нашей славной, как и надлежит всем нам биться. Здесь и умрите, но не поворачивайте назад! И ничто вас не устрашит, и ничего с вами не станется, потому что вы в руках Сварожьих. И он поведет вас во всякий день к схваткам и сражениям многим.

Собрание одобрительно зашумело.

Но тут Буревид, подхватив мысль древнего волхва, осторожно высказался за переговоры с кочевником, пока не пройдут неблагоприятные во всех отношениях дни.

— Бывало же, мирились с ханами? Вот и прежний князь Киявии, Ярополк, сперва ходил на печенегов, имел с них дань. А на следующий год хан Ильдей уже на службу ему кланялся.

Мы бы тоже уломали степняка, если б не помешали горячие головы! И не было бы Суздаля, как топора над головой. Да и мурому приструнили бы…

— Надо и честь знать! — возразил ему Родомысл. — Не может быть ряда с таким врагом. Можно ряд иметь лишь с тем, кто одного роду, крови общей! Да не затупятся копья наши о щиты печенежские!

— Отчего же не может?! Вон, нынче-то князь киянский целуется с ним, даром что отца Владимира, Святослава, головы лишили, — вякнул Дорох.

— Не для того я избран главою, чтобы лилась кровь вятичей! Лучше худой мир, чем любая война! — поддержал сына Буревид. — И можно завидовать стольнокиевскому кагану! Он-то вряд ли позабыл о кровной мести, да зато киян своих одним словом оборонил от неприятеля. Но раз печенег у стен Домагоща, давайте сначала покажем ему, где раки зимуют! А с побитым и мир почетнее заключить. Потому я и привел две сотни ратников, копье к копью, топор к топору, — все удалые молодцы…

Гром грянул средь ясного неба.

Ольга — единственная допущенная к Совету женщина, вдруг поднялась. Разбирательства мужчин мало интересовали девушку. Найдя глазами чужестранца, она презрительно улыбнулась и, наклонившись, что-то прошептала Владуху. Тот повеселел и согласно кивнул:

— А дабы скрепить союз между нами и родами Запада пред кровавой сечей, я объявляю о помолвке дочери моей Ольги и великого воина, вождя Дороха, сына могучего Буревида.

— Нет! Погодите! — перекрыл поздравления чей-то голос, больше похожий на рык раненого барса.

— Кто это сказал?! — Владух нахмурил брови, с подозрением глядя на Родомысла. Все притихли.

— Я! И повторю снова! — Ругивлад вскочил.

Он быстро приветствовал по обычаю высокое собрание и обернулся к главе всех глав.

— О Дорох! Ругивлад просит тебя отказаться от столь великой чести, которой ты, наверное, достоин! Мне не хотелось бы доводить дело до драки!

— Чужестранец сошел с ума! — заметил жених отцу.

— Мечтал бы в это поверить, Дорох! — откликнулся Ругивлад, он был бы в другое время туговат на ухо, но не настолько и не теперь, чтобы не расслышать насмешки. — Она не любит тебя!

— Это неважно, — разозлился Буревид. — Главное, ее отец согласен! Да и дочь, как я понимаю, тоже.

— Ольга сама выбрала суженого, — сурово подтвердил Владух.

— Вот как! В таком случае перед небом и землей говорю — люба мне дочь Твоя! И не отдам ее никому, будь это сам Чернобог! Всемогущие боги! Дорох получит ее только через мой труп!

При этих словах черный волхв глянул на девушку, но та излучала такой холод, что он чуть было не пожалел о сказанном. Зная об изменчивости женского характера и непревзойденном самообладании Ольги, он тут же постарался придать себе как можно менее угнетенный вид.

— А знаешь ли ты, чужестранец, что за невесту полагается вено? Чем же сумеешь ты выкупить нашу дочь? Дорох отдает нам городище со слободою… Чем похвалишься, Ругивлад?

Тут встал одноглазый незнакомец из Дедославля.

— Если молодец чует в себе Силу, ты бы, Владух, дал ему ту задачку, о которой я говорил. Боги отвернулись от людей. Не будет покоя ни русам, ни вятичам, ни словенам до тех пор, пока печенежские ханы пьют из черепа Святослава! Много храбрых витязей пытали судьбу, но ни одному не улыбнулась Доля. Коль чужак сумеет добыть злосчастный кубок — лучшего мужа для твоей дочери и не сыскать! Коль вятичи вернут череп великого князя его сыну — это будет лучшим поводом поискать мира Вантит с Киявией.

Так он сказал и сел на прежнее место.

— Я верну прах Святослава! И кто бы ты ни был, отче, клянусь Велесом, непременно узнаешь о том! — ответил Ругивлад.

— Довольно! — воскликнул Буревид, который по праву главы всех глав и гостя мог прервать местного жупана и кого угодно. — Моему сыну брошен вызов! Он принимает его и готов биться с зачинщиком любым оружием! До смертельного исхода! Немедленно!! Сейчас же!!!

— Отлично, пусть каждый выберет оружие по вкусу! — сказал Ругивлад.

Собрание снова зашумело. Владух колебался, а Ольга, свершив свое дело, исчезла в боковой комнатке. Среди возникшей сумятицы Волах шагнул к словену и, по-дружески положив ему руку на плечо, тихо заметил:

— В роду Буревида хорошие воины. Они легки, подвижны и выносливы, хотя порою горячи и вспыльчивы до невозможности. А главное, как большинство людей при власьти хитры и мстительны! Ты поступил опрометчиво!

— Он уже мертвец! — загадочно ответил Ругивлад. — Что самое смешное, я почти не знаю этого парня. Так, что-то мельтешил по углам, да похабничал за выпивкой в кругу собутыльников. Если только тот странный ратоборец в маске…

— Ну, если на его счет ты уверен, знай — Владух вне себя! Большое дело идет прахом. Убей ты Дороха сейчас — пришедшие с ним воины нас предадут. Давай отложим поединок!

— Мне все равно! С мечом ли, безоружный ли, пеший или на коне, я всегда достану и Дороха, и иже будут за ним. Ужели, Владух пожертвовал счастьем своей дочери ради каких-то выгод?

Воевода оглянулся и продолжил еще тише, так что посторонний не услышал бы и звука:

— Я ж предупреждал, парень! Эх, молодость! Ольга сама ускорила развязку, но в конечном счете ее никто бы и не спросил. Вожди западных родов, не в пример нам, богаты. К тому же, у них до сих пор многоженство. У многих гарем не хуже, чем у киевского князя. У Дороха уже есть жена, двое ребятишек…

— Зачем ты мне все это говоришь?

Проснулся, заворочался дух разрушения, так прочно поселившийся в теле черного волхва. И Ругивлад с великим трудом поборол желание разнести всю избу-говорильню по бревнышкам.

— А это сам соображай, герой! Я совсем не против, если ты укоротишь Дороха на голову. Право, он много себе позволял, и полезного в этой голове не много, — ответил воевода и посмотрел словену в глаза.

Что-то в них заставило Волаха тут же отвести взор.

— Ты был бы еще более не против, если бы спровадил чужака за тридевять земель? Не так ли, Волах? Нам нечего делить!

Два дюжих сотника придерживали вконец взбесившегося жениха. Жупан и Буревид спорили, гости, брызгая слюной, орали на хозяев, радогощинцы отвечали тем же. Стоял страшный гвалт, и только одноглазый старик, что придумал поход за черепом Святослава, невозмутимо и даже отрешенно посматривал на крикливое сборище со стороны.

— Кто это? — спросил Ругивлад воеводу, встретившись с незнакомцем взглядом.

То был взор посвященного. Словен мог бы поклясться, что под грубыми одеждами скрывается учитель Лютогаст.

— Мудрено же ныне узнать его! — отвечал Волах уже громче. — Десять лет назад, возвращаясь от ляхов через Киев, наши купцы подобрали его близ Родни. Вокруг лежало не менее трех десятков супротивников. Он расправился с ними одни, хотя получил стрелу в грудь и нож в спину. Был он раньше великим воином! Верни ему Велес хоть на день молодость — уверен, остался бы он и вовсе цел! лыхал ли ты о Свенельде?

— Как не слыхать! Слухом даже Артания полнится! Но никто не знал, куда он сгинул после смерти князя Ярополка.

Противоречивые слухи о судьбе белого воина доходили и в Аркону. Соратник Старого Ингвара стал легендой еще при жизни. Всадник Свентовита, в молодости он навечно покинул священный остров, чтобы верой и правдой служить наследнику Рюрика.

— Свенельд сотворил нам немало зла, как впрочем и его воспитанник, князь Святослав. Но он же разметал богами проклятый Каганат! За то ему от всех вятичей вечная благодарность! Кто, как не сам Свенельд помог нам справиться с киянами семь лет назад? Владимирова рать продралась сквозь Брянские леса чуть ли не до самого Крома.[35] Да куда им дальше-то податься? Сам посуди! …По уши вывалялись в грязи и вернулись восвояси.

Теперь Свенельд доживает век в Дедославле. Туда не дотянется рука Киявии. Давно не поднимал он меча и, говорят, вновь посвятил себя богу Света. Лишь одна мысль не дает ему богатырю покоя: вина пред учеником и старшим сыном. Святослава не воротишь, Свенельдича Люта тоже… Но хоть так…

— А если я выиграю поединок? — не сводя взора с ретивого жениха, спросил словен.

— Девушка останется за тобой. Но повторяю! Ты нажил смертельного врага, который рано или поздно подкараулит тебя в укромном местечке с подручными. Таких надо либо резать на месте, либо убегать сломя голову.

«Уже пробовал!» — вспомнил словен, и в нем проснулось запоздалое чувство благодарности к Волаху.

— Выбирай: получить ли ножом в брюхо или расправиться со змеиным гнездом сейчас? Как только ты поразишь Дороха — если, конечно, сумеешь — на тебя навалится его родня, — пояснил воевода.

— Не хотелось бы кого-то убивать зазря! Глупо делать это из-за бабы! — соврал черный волхв и уличил себя в спасительной лжи.

Но Волах ничего не ответил, задумавшись о своем.

Наконец, жупан восстановил тишину.

— Добрый совет дал мудрый Свенельд! Негоже, что враги позорят прах доброго витязя! Коль упокоится в земле пепел Победителя хазар, боги вернут свое благоволение! Отразим завтра печенега — Ругивладу ехать к синему морю и вершить службу. И сроку ему даю до Больших Овсеней. И если службу свою справит, то и будет выкупом за Ольгу.

Буревид хотел возразить, но жупан еще не окончил:

— Обычай, меж тем, велит предоставить выбор жениха всесильному Роду. Коли вернется Ругивлад — оскорбленный им сын Буревида может вызвать зачинщика на поединок. Да свершится все, как завязано Пряхами!

ГЛАВА 10. ЯРОСТЬ ЗЕМЛИ ВАНТИТ

…Всю ночь Ругивлад не сомкнул глаз. Ему так и не удалось объясниться с Ольгой. Да словен теперь к этому и не стремился. Женщинам по нраву либо победители, либо калеки. Потому он твердо решил разделаться с соперником.

Обитатели крепости, прослышав о решении Владуха и напуганные смелостью словена на Совете, начали избегать волхва еще больше. Сторонники Буревида выказывали открытую враждебность. Только Волах, который, судя по всему, плел собственную сеть, заглянул под вечер в горницу Ругивлада. Воеводу терзали худые предчувствия. Вскоре он ушел на стену проверять посты, а герой снова остался в одиночестве. Даже вечный насмешник и утешитель влюбленных Баюн куда-то исчез.

Ночь выдалась душной, и Ругивлад ожидал грозу. Несколько раз доносилось ржание лошадей, крики стражи отгоняли полудремоту. Незадолго до рассвета словена разбудил надсадный вой. Казалось, сотни волков вышли на охоту и затянули похоронную песнь по будущим жертвам. В ответ заревел рог, послышался топот людей, лязг стали. Ругивлад выскочил за дверь.

Причитали бабы и ныли испуганные детишки. По улице бежали воины, многие были полуодеты и плохо вооружены. Никто толком не мог ничего объяснить. «Вояки!» — презрительно заметил словен, но вспомнил, что не в Арконе, а среди вятических лесов.

Во широком дворе пред теремом жупана старшие разбивали воинов на группы и отправляли в разные участки крепости. Владух во главе сотни выезжал за ворота. Десятка три ратников выстроились в ожидании приказа. Рядом с ними Ругивлад углядел воеводу, который иступленно спорил с отпрыском Буревида. Не успел черный волхв подойти, как Дорох резко отвернулся в ярости бросился со двора.

— Что случилось?

— Зла не хватает! — ответил обычно спокойный воевода.

— Ну, все еще поправимо! — мрачно пошутил Ругивлад.

— Этому сопляку не нравится, что я распоряжаюсь его людьми, — раздраженно бросил Волах. — Сейчас не время для упреков! Нам силы объединять нужно. Степняки ночью на стену залезли. Спрятались и ждали подхода головного отряда. Но и мы не лыком шиты! Вовремя их заметили. Так они ворота открыть попытались. Половину мы перестреляли, как куропаток. Остальные зажаты во внутренних ходах стены. Возьми с собой человек пятнадцать.

— Это здорово! Все сделаю, воевода! Кого брать?

— Эй, Серый Хорт! — крикнул Волах ладно сбитому, крепкому темно-русому воину.

Вятич обернулся.

— Чужак пойдет с вами!

Хорт кивнул. Его люди один за другим исчезли в черной дыре потайного лаза, что вел в недра крепости.

Продвигаясь по запутанным переходам, Ругивлад недоумевал, зачем Волах отправил его с Хортом. Из всех домагощинских воителей, именно он да еще и сам чернявый сынок Буревида, невзлюбил нашего словена с первого взгляда. Однажды их памятный бой чуть не перерос в настоящий, но вмешалась Ольга, и все обошлось.

Волах видел перепалку собственными глазами. Возможно, он рассчитывал примирить противников. Хотя, со стороны опытного воеводы это было бы удивительно. Возможно, Волах просто забыл о враждебности Хорта. Или же у него не оказалось никого под рукой. А может, он решил избавиться от одного из них, а то и от обоих сразу.

…Шли уже долго, но никого пока не встретили. Проход то сужался, то расширялся вновь. Ругивладу, с его ростом, было тесно. Пахло сыростью и гнилью. Потолок опутывали белые корневища. Так воины добрались к лазу, выводящему на главную площадь, где были встречены сыном Волаха и его отрядом. Выяснилось, что спустившиеся было сюда печенеги получили отпор и пять-шесть оставшихся в живых загнаны назад в тоннель.

Теперь лазутчикам конец. Многие из них ранены. Вятичи потеряли двоих, а запутавшиеся в хитросплетениях хода враги — в три раза больше.

Расставив свежих воинов, Серый Хорт приказал остальным спешить к вратам, под начало воеводы. Сам он, сменив факелы и прихватив четырех ратников, продолжил преследование, желая убедиться, что враг и в самом деле ушел.

Ругивлад двинулся следом. А если вспомнить, что девушкам нравятся именно безрассудные, его поведение вполне объяснимо.

Прорубленный неизвестными мастерами ход уводил все глубже и глубже. Лестница была завалена трупами кочевников. Спуск кончился, и отряд оказался в большой для подземного помещения круглой зале со сводчатыми известняковыми сводами. Из нее в противоположные стороны вели два ответвления.

— Вы туда, направо. — приказал Хорт троим, а сам, вместе с Ругивладом и еще одним дружинником свернул налево: — До Оки им не добраться! — добавил он.

Выбранный коридор вначале широкий, заметно сузился. Потолок опустился ниже. Пришлось перейти на шаг и идти уже гуськом. Ругивлад, замыкавший движение, уже хотел было предложить остановиться, как вдруг раздался крик. Шедший впереди воин внезапно исчез. Колодец? Ловушка была столь глубока, что под тяжестью брони несчастный мгновенно пошел ко дну. Спутники не успели и глазом моргнуть.

Безуспешно пытаясь вытащить бедалагу Ругивлад и Хорт боком-боком как-то поменялись местами, так что оказались по разные стороны злополучной ямы. Еще раз наклонившись к воде, словен понял, что спасти товарища не удастся. Но это движение и сохранило жизнь самому Ругивладу.

Меч Серого Хорта высек сноп длинных желтых искр из стены подземелья, приблизительно там, где мгновение назад находилась голова спутника. Волхв инстинктивно подался в сторону, больно ударился о выступ затылком.

— Ну что ж, — сказал Хорт, — вот и мы, наконец, можем выяснить отношения. В лесу при пожаре я малость ошибся. Здесь нам никто не помешает!

И тогда Ругивлад заговорил нараспев, растягивая слова, низким, леденящим сердце голосом. Так его учили, так поступал он. Дуновение Нави погасило факела. Словен плел колдовскую паутину нида. Волхв слышал, как учащенно забилось сердце врага.

Хорт начал рубить мечом темноту наугад, пару раз чуть было не достав противника, которого выдавало свечение рун на клинке. Но словену удалось парировать. Он продолжал читать нид, а тот уже вершил дело…

Попятившись, вятич решил отступать в проход за спиной. Должно быть подумал, что в темноте Ругивладу не миновать злополучного колодца, коли станет преследовать.

— Постой, чужеземец! Не надо! — выдавил Хорт, глотая кровь, но та неудеожимо поднималась из чрева к горлу.

— Умри, собака! — ответил волхв, завершая заклятье.

…Когда Ругивлад бледнее смерти выбрался на поверхность, там его с интересом поджидал Волах.

— Ну как? — начал было воевода, но осекся под тяжелым взглядом словена.

— Кого ты мне подсунул в провожатые?

За стеной слышался звериный ор иноземцев, звон металла и страшный скрежет, дикое ржание скакунов, испробовавших копья.

Тут заскрипели мощные петли, врата отверзлись. На взмыленных лошадях в крепость ворвался истерзанный отряд Владуха. Воевода поспешил им навстречу.

— Враг здесь! Имя ему — Тьма! Они окружили городище. Мы напоролись на них, как… — прохрипел Владух, неуклюже сползая с седла.

Не договорив, он начал оседать на землю и был подхвачен Волахом. Из плеча жупана, пробив латницу, торчала длинная печенежская стрела. Не разжимая рук, Волах повернулся к воинам и громко выругался. Подбежавшие приняли раненного и кое-как поволокли к терему. Но был он так грузен, что едва взнесли на крыльцо.

Мгновение спустя около него хлопотала, причитая, Медведиха. Рядом бестолково металась облаченная в воинскую кольчугу Ольга. Очнувшись, Владух приподнялся на локте, потом встал на колено, выпрямился и, цыкнув на баб, тяжело поднялся к себе. На лестнице, поддерживаемый дочерью с одной стороны, и подсуетившимся Дорохом — с другой, он остановился. Было от чего! Доносившиеся отовсюду лязг оружия и крики перекрыл какой-то неведомый звук, будто десять ящеров одновременно испустили дух. Все замерли.

Появился Кулиш. Мальчишку трясло. Заплетающимся от страха языком он невнятно пересказал увиденное.

Часть стены Домагоща высилась над крутым обрывом. Приметив на реке движение, дозорные, как еще вчера было приказано воеводой, кликнули Кулиша. Тот, не долго думая, последовал наставлениям чужеземного волхва и вывалил в воду со стены полтора десятка приготовленных заранее дырявых в днище сосудов. Из Окских глубин взметнулись разозленные до невозможности водяные и принялись топить вражеские лодки.

— Это что-то!

— Ты цел? — переспросил волхв.

— Цца-а-арапнуло малость! Ничего! До свадьбы заживет! — Кулиш слабо улыбнулся и присел на камень.

Ночная вылазка планомерно перетекала в штурм. Взять Домагощ наскоком врагу не удалось. Утром силы Яви растут.

— Владух сильно ранен. Боюсь, стрела отравлена! Только он о том и слышать не хочет, — донесся до Ругивлада глухой голос, на лестнице появился Станимир. — Но, что это было? — спросил старик.

— Да Водяного царя разбудили! А владыка вод разбираться-то не стал! Взял всех, кто подвернулся! — усмехнулся Волах и, повернувшись к чужаку, добавил уже серьезно: — Ругивлад, помоги нам еще раз. Бери людей, сколько нужно. Вот тебе знак. Кто не подчинится — убивай на месте!

И Волах протянул жезл, наконечник которого украшала искусно вырезанная голова вепря, символа Сварожича.

Ополоснув лицо в стоящей здесь же, во дворе, бочке, Ругивлад хотел было идти подбирать помощников, но столкнулся с Ольгой. Ее, как обычно, сопровождал неизменный Дорох. Молодой волхв, несмотря на досаду, поздоровался. Ольга прошествовала мимо, скривив губки, но Дорох откликнулся:

— Будь здоров, Ругивлад! Еще встретимся.

— Непременно буду. Чтобы вскоре пожелать тебе покойной ночи. Этим я, боги свидетели, заслужу еще большую немилость у девицы. Да нам не привыкать! — и, подмигнув Ольге, словен удалился.

Напускная веселость волхва в миг улетучилась, как только он отошел на приличное расстояние, с которого девушка не разглядела бы, что с ним творилось. Ну, знаете, эти герои сами не ведают, чего хотят! На них не угодишь!

— Право, друг мой, не стоит мрачно смотреть на мир. Ты не из тех, кого первая косичка сведет с ума. Мы еще поборемся! — обнадеживающе заметил смутно знакомый голос.

Словен обернулся и дикими глазами оглядел стоявших позади.

— Он снова здесь?!

— Кто он, Ругивлад? Промедление смерти подобно!

Перехватив у грудастой селянки кувшин с водой и глотнув пару раз, он поспешил на Южную стену — лишь бы не расправиться в припадке ревности с Дорохом. Еще успеется, да Ольгин жених и не прост, коль ратится как правой, так и левой. С таким ухо держи востро!

На стене гордо пламенели боевые стяги родов и сотен Домагоща. Вой, скрежет, монотонный звон спускаемой тетивы и накатывающийся волнами посвист неотразимых оперенных смертей.

Лучники собрались отменные. Первой стрелой они с двухсот шагов били врага в глаз, а пять последующих, длиной в три локтя, уже гудели в воздухе, настигая очередную жертву. Но пока особого искусства от них не требовалось — окрестные луга были черны от вражьей силы.

Так и в былине поется:

«Нагнано той силы много-множество,
Как от покрику от человечьяго,
Как от ржания лошадинаго,
Унывает сердце человеческо…»

Волах, уже верхом, отдавал последние распоряжения, вселяя уверенность в соратников своим ледяным спокойствием. К нему бросилась Ольга и пожаловалась на отца:

— Он приказал себя окольчужить.

— Настоящего воина не удержать в постели!

— Ты просто хочешь занять место жупана!

— Он, и только он — наш законный правитель. Воин сам защитит себя, а коли суждено погибнуть — на то Воля Макощи.

— Хорошо сказано, воевода! — отозвался появившийся на крыльце жупан. — Вот и встретимся в Ирии! Делай, что должен!

И в самом деле, вождь был одет в новую кольчугу, что охватывала не только тело, но и ноги до колен. Судя по виду, она была легка, почти невесома, но частые кольца свидетельствовали о необычайной прочности.

За Владухом стоял Станимир и разводил руками.

Возле Ольги обретался Дорох, даже в минуты боя веселый и полный желаний. Он нес какую-то похабщину, Ольга делала вид, что слушает все это, но ей было не до любовных словечек.

— Держись Дороха, — приказал ей отец.

Тогда она не выдержала:

— Болтун! Но поглядим, каков он в деле будет!

Владух грозно нахмурил брови, да в перепалку с дочкой не вступил а, поддерживаемый телохранителями, медленно начал обход защитников Западной стены. За ним следовали уже Родомысл с сыном. Они выполнили данное обещание, умереть, но не посрамить Дедославль.

Ревели трубы, волнами накатывались ржание и воинственные кличи. Доносились стоны сотен раненых.

Подозвав Творило, словен отобрал еще восемь помощников. Как он и предполагал, вятичи выполняли указания чужеземца без особого рвения. Ругивладу пришлось вытащить жезл воеводы. Дело пошло живей!

Чаши двух метательных механизмов вскоре были снаряжены горшками, полными какой-то дряни. От них смердило серой, смолой и жженым маслом. Опасаясь черного колдовства, ратники подносили снаряды отвернувшись и на вытянутых руках. Сказать по чести, чародейством тут и не пахло. А если и было оно, так вовсе не то, о котором помощнички думали.

Последнее, о чем волхв позаботился особо, — чтобы ни одна юбка не мельтешила у его людей перед глазами.

Убедившись в исправности конструкции из натертых до блеска щитов, Ругивлад осмотрелся. Он приметил сверху заметно поредевший отряд Волаха, что уходил от следовавшего по пятам скопища печенегов. При взгляде со стены уловка воеводы была понятна даже ребенку. Чтобы добраться до Западных ворот необходимо миновать узкое «горло». На стенах по обе стороны притаились лучники и пращники, готовые в тот момент, когда противник попытается ворваться в городище на плечах преследуемых, обрушить на врага град смертоносных снарядов и стрел. Теперь и Ругивладу пришло время заняться штурмующими, натиск которых вятичи отражали уже с трудом.

То здесь, то там на край (на края стен, наверное) ложились длинные лестницы. Вверх карабкались низкорослые и смуглые воины в кожаных доспехах, вооруженные легкими кривыми мечами. Женщины выплескивали на них кипящее масло, а рослые кузнецы лили вниз свинец. Срывались. Падали, обожженные и изувеченные, но тут же поспевала новая волна. Мужчины встречали неприятеля секирами. Сверху летели камни, бревна, дротики, пущенные неопытной юношеской рукой.

Печенеги не оставались в долгу. Вспарывая воздух, визжали стрелы степняков. Выбив сноп искр, одна ткнулась в бронзовый щит, едва не продырявив Кулиша. Мальчишка выругался.

Ругивлад посмотрел на небо. Безоблачно — око Хорса беспрепятственно посылало лучи. Сосредоточившись, словен плавно потянул рычаг… Солнечный зайчик, размером с корову, притулился на ханском шатре. Взвизгнули механизмы.

— Совсем неплохо, чужеземец! — похвалил Свенельд.

Он появился на стене одетым в броню и будто сбросил с плеч десятки лет.

«Греческий огонь» жадно пожирал войлоки неприятельского стана.

— Помнится, видывал я уже такое. Давненько это было, правда. Но ума не приложу, волхв, как ты выведал у ромеев их секрет?

— То уж моя забота, князь. Но без Творилы я бы не справился. Место на прошлой неделе пристреляли.

— Добро! — еще раз похвалил Свенельд, не обратив внимания на лесть. — Подпали-ка гривы вон той сотне, что мчится в обход! Коли глаза мои не лгут — ведет их сам Ильдей!

— Ничего себе глаза. Сам-то, поди, раза в три меня старше?

— Раньше люди и крепче втрое были, не то, что нынешнее племя, — загадочно отозвался Свенельд, но расспрашивать древнего воина Ругивлад не стал.

Печенеги приметили, как на стене снова что-то ослепительно вспыхнуло. Обугленные трупы и предсмертные хрипы сгорающих лошадей!

— Слава взору Сварожича! — грянули ратники.

По совету опытного Свенельда, Ругивлад метнул еще несколько пекельных «снарядов»… С ужасным свистом огненные ядра понеслись в гущу неприятелей. Обезумевшие люди катались по земле, тщетно пытаясь сбить пламя. Печенеги отхлынули, а до защитников долетел запах горящей плоти.

Хан смекнул в чем дело: раз в силе Сварожич, покровитель непокорных туземцев, никому не выдержать пламенного взора его очей…

На покрытых пеплом южных подступах остались лишь стрелки. Они лихо гарцевали на мохнатых лошаденках в чистом поле, дожидаясь глупца, который бы загляделся на их скок. Такой, к сожалению, то и дело находился средь молодых славян, желающих поспорить в искусстве стрельбы с опытными воинами. Но не успевал иной славянин отпустить тетивы, как в горло или грудь кусала его ядовитая печенежская гадина, и он срывался вниз под горестный стон женщин. Но теперь враги стреляли против солнца.

— Сумеешь ли передвинуть катапульты? — поинтересовался Свенельд.

— Увы и ах! Быстро этого не сделать. Я не Архимед.

— Кто это? Почему не знаю?

— Грек такой был, в прежние времена.

— Тогда поспешим к Северным вратам! — бросил одноглазый воин. — Печенеги все ж перехитрили, коли близко подошли — уже неуязвимы для твоих механизмов. Смекаешь?

* * *

Ругивлад, обходя сновавших тут и там защитников крепости, решил во что бы то ни стало найти Ольгу. Последовав совету воеводы, он направился вдоль стены, на Северный конец. Там не стихал гул яростной сечи. При машинах словен оставил подоспевшего Кулиша.

Руны на мече вспыхнули и засветились, предостерегая. Металл, точно зеркало, отразил три фигуры. Воины настойчиво преследовали чужеземца. Узнав телохранителей Дороха, волхв круто развернулся и крикнул:

— Здорово, братцы! У вас что, дело ко мне имеется?

— Смерть чужаку!

Он уклонился — в вершке над ухом просвистел нож. Рыча, убийцы разом бросились на словена. Но один из негодяев споткнулся, другой приотстал… С каждым случается, хотя волхв и шевелил губами.

Ругивлад принял на меч размашистый удар третьего. Крепкий парень попался. Словен скользящим движением отвел устремленное в грудь острие и внезапно оказался за спиной врага. Клинок разрубил кольчугу и, повизгивая от удовольствия, пустил кровь.

— Скверная рана, но ты сам напросился! — заметил волхв. — Жаль, коль лекарство не по нутру.

Тут подоспели еще двое. Они слаженно атаковали чужака. Словен чуть ли ни одним движением парировал коварные удары, утекая, извиваясь, огибая бойцов, хоть стена была и не так широка.

Один с разбегу сам напоролся на зловещий дар Седовласа. Клинок вошел ему в шею. Не в силах кричать, враг захрипел и, захлебываясь кровью, осел на доски. Во второго угодила «случайная» стрела. Боец безуспешно пытался выдрать ее из бока.

В следующем ударе не было никакого изящества. Меч Ругивлада со страшной силой обрушился на противника. Голова его раскололась, словно спелая тыква, и вятич замертво рухнул с высокой стены. Ругивлад глянул вослед.

Проклятье! Печенеги сумели тараном высадить Северные врата. И на улицах, и на стенах, и под ними кипела яростная сеча. Ряды защитников таяли, как снег по весне.

Ругивлад видел сверху, как на городище из-за леска неудержимо надвигается серая конная масса печенегов. Преодолев утыканный стрелами вал лошадиных и человечьих трупов, степняки устремились к захваченному проходу. Там по-прежнему шла кровавая схватка. Груды хладеющих тел, подрагивающих в конвульсиях.

Внезапно павшие ожили! Вскочили, кинулись навстречу конной лаве с леденящим кровь боевым криком. Казалось, их ждет немедленная смерть. Но славяне присели. Нырнули под скакунов, подсекая ноги и распарывая брюхо то одному, то другому несчастному животному.

Едва всадник слетал на землю, на нем оказывался вятич и коротким движением добивал проклятого врага.

— Русь! Русь! — таков был клич берсерков Арконы.

Именно он неожиданно грянул внизу.

— Русь! — воскликнул Ругивлад, и от этого ярого крика кровь закипела в его венах.

Славяне вторили: «Вятко! Вятко!». И меткие стрелы косили степняков десятками.

Ругивлад заметил неистового богатыря. Он дрался один с десятью противниками, ловко отражая удары наседавших печенегов двумя неестественно белыми прямыми клинками. Высокий и статный, этот воин то стоял твердо, словно могучий вяз, то пускался кружить, насколько это позволяли тела, беснующиеся в предсмертных муках.

Ругивлад вспомнил, что где-то уже встречал этот удивительный цвет. Но размышлять некогда! Он бросился на выручку. Обтекая диковинного воина, через северную брешь в крепость вливались все новые и новые враги. Словен кинулся в самую гущу схватки, заботясь не о том, чтобы непременно убивать, а лишь бы калечить.

Его колдовской меч радостно принял на себя этот труд. Клинок Седовласа отсекал кисти, вскрывал жилы, впивался в непрочную плоть смертных. Справа и слева на трупы валились трупы. Средь них возвышался Родомысл, и с каждым мощным ударом боевого топора к ногам вятича падал сраженный враг.

Груды изрубленных тел покрывали улицы города. Ржавая кровь обратила землю в сплошное месиво.

На словена налетел печенег, целясь коротким кривым мечом прямо в горло. Но ему достался искусный и страшный противник. Не дожидаясь удара, Ругивлад быстро уклонился. Колдовской клинок взметнулся, сверкнув молнией. Холодное к людской боли железо разрубило голову, отсекая следом руку по самую лопатку.

— Кровь за кровь! — прохрипел словен.

Другого печенега он достал секущим ударом через грудь.

Прыгнул в сторону, и снова обрушил Седовласа на ближайшего врага, тут же принимая на меч новый сулейманов клинок.

Могло показаться, что какая-то волшебная сила охраняет словена от печенежских мечей и стрел. Но то лишь казалось его соратникам. Он пропустил сильный удар в спину, потом в грудь. Волхв отметил их как данность, но живя боем, не мог уже остановиться. Броня плотно облегала тело. Из-под пластин сочились грязные ручейки. Рубаха уже сто раз взмокла и липла к коже. Струйки едкого пота стекали со лба, смывая запекшуюся кровь. Шлем брошен — не привык, больно тяжел. Налетавший то и дело ветер рвал волосы и размазывал ковавую жижу по лицу.

Меч сам увлекал руку, а словену приходилось лишь сдерживать клинок, чтоб не вырвался. И он тоже вертелся вЬюном, отражая удары, сыпавшиеся, казалось, со всех сторон.

Сплетение разноязыких криков, испуганное ржание степных конец, жуткий клубок человеческих тел. Здесь, захлебываясь кровью, плевались, проклинали, крушили и резали. Здесь корявые пальцы находили вражье горло, а нож — мягкое брюхо.

Сквозь застилавший глаза кровавый туман Ругивлад видел рубящихся плечом к плечу жупана и его воеводу. Кольчуга на Владухе была рассечена в двух-трех местах, и кровь струилась по ней. Левая рука жупана висела плетью. Перебили ключицу. Предводителю особое внимание!

Ольга с бледным лицом. В руках сломанный лук. Дорох, поражающий противника в горло хитрым ударом… Затем было еще что-то, привлекшее внимание словена, и еще, но все это он плохо помнил… Млада в разодранных одеждах, и Медведиха, принявшая на вилы похотливого печенега. Родомысл в такой же, как и сам Ругивлад, окровавленной броне и с громадной секирой на плече.

Удары рождали ритм, даже не ритм — то была слышимая лишь ему, черному волхву, мелодия схватки. В такт пульсировали виски. Словен начал подпевать бою. Постепенно наращивая темп, взвинчивая его до невозможности… Он танцевал, меняя партнеров каждый раз, когда они ему пытались помешать! За ним не поспевали… Тогда он вновь находил их, слабых, и резал, уставших от танца.

И треклятый дар Седовласа, вторил черному волхву! Он выводил Песнь Сечи!! Упоенно, самозабвенно, восторженно, неистово!!!

* * *

Очнулся словен от боли. Вокруг была знакомая и незнакомая горница, в которой жили голоса без тел.

— Тогда сын Ильдея и говорит: «Пришла пора посчитаться! Тебе конец!» — да как размахнется бичом. А Свенельд встать-то после удара не мог, так он толкнул клинок в сторону печенега. Меч послушный. Ему довольно оказалось, вошел паршивцу в живот по самую гарду.

— Хорошо сквитались они! Скучать теперь Ильдею без любимца! А верно, что…?

— Правда, правда! Откуда еще может быть у Свенельда такое оружие, кроме как от Радигоша? Поговаривают, что Свенельд-то некогда прибыл в Киев из тех же краев… Только он светлый, а этот — чернец.

— Жаль, правда, Кулиша — трудновато пареньку будет без отца!. А еще больше жаль самого Манилу — пропал мужик.

Ругивлад лежал в своей горнице на лавке. Кто-то заботливо постелил на нее шкуру бера. Утыканная гвоздями доска, на которой словен проводил часы отдохновения, валялась в углу. Стол был непривычно чист от сосудов и колб. Кот прихорашивался, сидя на табурете. У отверстия со сползавшей вниз витой лестницей сидели двое. Один неловко клонил на бок перевязанную голову.

— А, волхв! Очнулся, наконец… А мы испужались. Ну и сыпал же ты заклятиями в бреду… Хозяйка!

В комнату быстро вошла Ольга.

«Значит, это она?! Медведиха бы не посмела!»

— Ну, мы пошли… — осторожно начали воины.

— Ступайте!

Ольга повела царственной рукой.

Под холодным взглядом Ругивлада сторожа чуть ли ни кубарем скатились с лестницы. Внизу хлопнула дверь.

Волхв с трудом приподнялся на ложе.

— Отец погиб, — вымолвила Ольга, и точно хладным железом ранил его этот голос.

Узкая бледная полоска сжатых девичьих губ. Ругивладу показалась, уж никогда они не познают ни поцелуя, ни улыбки.

ГЛАВА 11. «НА КРУГИ СВОЯ…»

«За каждым волхованием, несомненно, стоят законы всего сущего. И наши обряды — лишь отражение рун этих законов, — размышлял Ругивлад, поглядывая, как иссеченное печенежским оружием тело Владуха возносят на вершину уже почти сложенного костра: — Знаки слагаются в слова, так и мы читаем Священные Тексты, великую книгу Рода».

Павших было много, очень много. Городище обезлюдело на треть. Смерть не разбирала, кто из Домагоща, кто с Радогоща. В огненном вихре взовьются герои искрами и, ведомые своим жупаном, предстанут пред очами Великого Водчего. А живые махнут на прощание рукой и пожелают им радости в заоблачных высях. Примут пращуры на небесных полях сынов и внуков, и заключат в отеческие объятия. Родичи встретятся вновь, а неостывшие еще прах и пепел будут началом новому кургану… Сколько их уже здесь, на землях непокорных славян? Но частичку пепла все ж положат вятичи под порог — да хранит родитель детей в доме сем!

Выше собственной головы не прыгнет никто. Ругивлад попытался. Получилось. Но толку чуть! Мысли роились, словно пчелы, перелетали с места на место, срывались и этим беспорядком мучили его:

— Мы разные. Ее удел — домашний уют, веселый смех детей, теплые шкуры на скамьях… Неотесанный муж, которого бы за буйный нрав побаивалась, но могла бы крутить им, как захочет.

Конечно, желание счастья порой толкает на поиски чего-то лучшего! Оно у каждого свое. И пути-дороги к нему разные. Почему же я не могу жить, как все, как они? Почему я обречен вечно шагать куда-то, когда вот эта девушка?! Вот она, чудная лесная родина! Чего еще надо, Ругивлад? Почему так тяжело? Зачем эти мысли? В чем мое счастье? А разве можно быть счастливым и свободным, стесняя волю другого?…

Ты противен Ольге по сути! Веря, что не бывает злых созданий, она, однако, не колеблясь берется за лук, когда на родичей лезет из Степи тьма печенегов. Счастье Дороха — в породистых лошадях с богатой сбруей, в веселом хмельном застолье, в красавице жене. И он рвется безоглядно к желанной цели, и берет то, что ему хочется, не подозревая о существовании в мире иных Сил. Вероятно, он прав! Может, и она права? Надо жить проще!

Но почему я не нахожу в этом ничего такого, что удержало бы от простого убийства? Как смею я вмешиваться в размеренную смену времен и поколений?

Покойный Владух, мир его праху, тоже желал счастья дочери, но старался выдать ее замуж, ради спокойствия жупы. Он свершил бы сущую нелепицу … Если я убью Дороха и женюсь на Ольге, то стану одним из многих, поправ ее чувства и свободу. Если я не уничтожу этого молодца — изменю себе снова, ибо отныне в ответе за девушку по праву самозваного героя…

…Пламя лизнуло небо. На север неслись свинцовые облака. Следом рванулись ввысь души усопших. Они летели в обетованный Ирий, туда, где обретают покой и вечность, где находят люди забвение. Но в Самый Последний День они вернутся на землю и примут участие в Битве Любви и Смерти.

— Пусть не печалятся Родичи! Все у нас идет ладно, слава Роду! Дай Бог им доброй жизни на полях у Сварги! — громко сказал Станимир, плеснув в огонь из кубка. — Хвала Радигошу!

— Родичи милые, то-ж вам, тятя и мамка! Все вам Отцы и Прадеды, Пращуры и Щуры! — поддержал Свенельд, и тоже выплеснул кубок, лишь пригубив его.

— Гуляй, народ Домагощинский! Живы будем — не помрем, а представимся — так на Том Свете жизнь, поди, краше нашей будет! — весело крикнул Волах.

Заиграли рожки да сопелки, зазвенели бубны. Хозяйки разносили пирожки и прочую жертвенную еду. Мальчишки без счета били куриные яйца — чье крепче выйдет.

А надо ли горевать? Роды небесные восполнятся новыми воинами, новыми женами. Прибавится у славян заоблачных заступников — глядишь, и в этом Свете от напастей отобьемся.

— За старых верных товарищей! — воскликнул Свенельд, поднимая чару.

— За Удачу! За лучший Удел! — грянули вятичи.

* * *

— Неужто, ненависть, жажда мщения порождает такое стремление к смерти, что даже случайная вспышка ведет в пропасть всякого, кто ждал любви? Слабость стоящих по краям этой пропасти — верный слуга Чернобога. Сколько бы мне не говорили, что Ненависть отступает пред Любовью, это бегство не влечет за собой приход Любви. Мертвое, увы, не вернется к жизни, — поделился Ругивлад с Учителем своими беспокойными мыслями.

— Оказывается, и твой ум бессилен перед чарами древних, — улыбнулся белый волхв Велемудр.

— Выходит, что так! — подтвердил словен. — В чем же смысл, если круг замкнут?

— Не знаю, — отвечал Велемудр, — никто еще не ответил на этот вопрос однозначно, да и вряд ли сумеет сделать это правильно! Мир такой, каков он есть, не лучше и не хуже. Мы должны принимать его таким, и не в силах исправить предначертанное. Смысл жизни — просто в ее продолжении.

— А не в том ли, чтобы когда-то разорвать этот порочный круг?

— Ой ли? Всякий обязан вернуть роду долг. Жизнь должна порождать только Жизнь. Это долг перед отцами и дедами, перед павшими на полях и холмах земли родной, перед теми, кто щедро полил ее кровью, но сберег славные корни.

— Между жизнями пролегла память людская. И кто сохранит эту память лучше, как не черный волхв, отказавшийся от Жизни и Яви…

* * *

Курган покидали столь же шумно, с песнями да музыками, оставив до утра на траве священные дары богам и пищу духам предков. Коль найдут ее завтра нетронутую — знать, прогневали вятичи пращуров.

Ругивлад и Волах отстали от всех, намереваясь закончить важный разговор. Отныне ни один вятич не посмел бы назвать словена чужаком. Отныне они были связаны воинскими узами неразрывно!

— …Жупан погиб, а на его место рвутся ставленники Радогоща, — намекнул Волах.

— По правде сказать, не хотелось бы вмешиваться в ваши дела. Но я беру на себя Дороха! Конечно, если бы Ольга и в самом деле предпочитала его, я и бровью не повел бы! Но девчонка решила меня позлить… Я твой союзник, воевода!

— Мне надоели вечные передряги и стычки за право вершить волю племени. И я, Волах, положу предел вседозволенности вождей! Иначе орды степняков поглотят нас.

— По-моему, они здорово получили, — усмехнулся словен.

— Разве Степь успокоится, пока на пути стоит Лес?

— Делай, как знаешь. Но что же Ольга?

— Я гляжу, по уши влюбился! Обычай велит ждать, пока ты не принесешь обещанное вено. И после поединка с Дорохом — девушка твоя, — размышлял воевода вслух. — Но сын Буревида, да и сам глава всех глав сделают все, чтобы ты не вернулся. Было бы спокойнее не иметь такого долга за плечами! За полгода многое может случиться.

— Пусть назначат время и место, — коротко ответил Ругивлад.

— Оно уже выбрано. Биться будете пешими. Любым оружием. До смерти.

— Тем лучше. Честь не позволяет ни вятичу, ни ругу брать девушек своей крови силой. Но смерть настигнет всякого, кто осмелится посвататься к ней, пока я буду в отъезде!

— Взаимность — редкий зверь, — горько вымолвил Волах. — Женщина полагается на инстинкт — этот зверь много проще, он вовсе неистребим. Если бы ей предоставили право выбора, она легла бы под того, от кого хотела бы ребенка. Баба ущербна, поверь моему опыту. Не переживай о том, поступаешь ли ты достаточно благородно. О каком благородстве может идти речь, если они предают на каждом шагу?

— Это уже мое дело. Я тебя покину. Надо хорошенько выспаться перед поединком, — ответил словен и, получив молчаливое согласие, исчез в сгустившемся сумраке.

Он поднялся в горницу и предался неотвязчивым мыслям о девушке.

Порою Ругивладу казалось, что он старик, что ему тысячи лет… А ныне он ощущал себя мальчишкой, глупым и неразумным:

— Ах, девчонка! Что же ты делаешь?

Вот Ольга бьется с печенегами в проломе крепостной стены, выпуская стрелу за стрелой, непостижимая в сочетании жестокости и очарования. Вот она протягивает кубок с вязким таинственным напитком. Мечтательная, лукавая улыбка. Глаза словно гордые звезды. Воздушный гибкий стан и упругая грудь. Да неужто девушка достанется какому-то Дороху? За его плечами — род. Ну, а за моими?

Нет горше бабьей доли! Сколько уже их перевидал Ругивлад. Морщинистых, красных от вечного стояния у очага, где кипит грубая похлебка… Во что превратятся ее нежные руки? Родив троих-пятерых, женщины быстро стареют, едва доживая до сорока пяти. Полные, с дряблой кожей и отвислыми грудями, потерявшие все божественное, что имели прежде.

Кто не сомневается — тот не волхв, но иногда и сомнение губительно! Он отпил из кувшина загодя приготовленный отвар. Поморщился. Но это хоть на час-другой обещало успокоить вконец взбесившийся мозг, где спорили голоса:

— К чему ей мудрость и знания древних? Только лишь затем, чтобы идти по дороге, предопределенной с самого начала? Влачить жалкое существование на поводу у неумолимых богов? Она не подозревает о своей участи! Неужели люди ничего не в силах предпринять против Недоли, которую уготовили и самим себе, и потомкам?! — говорил один.

— Ну и пусть каждый живет по своей вере. Живите так, как того заслуживаете! А что можешь дать ей ты взамен пути, на который толкает ее уязвленное самолюбие? Освободишь Ольгу от притязаний Дороха, а дальше что? Может, высшая мудрость в том и заключается, чтобы принимать все так, как оно есть? И не страдать от напрасных сомнений. В конечном счете, боги мудрее смертных. Не волноваться, а сразу положить голову на плаху, — возражал ему другой.

— Гибельно, если она последует за мной, но еще большим злом будет оставить всё на своих местах, — находил что ответить первый.

— С другой стороны, далась тебе Ольга! Вон их сколько вокруг, — не унимался второй.

— Но я — не такой, как все, и сделаю то, что должен, по своему разумению, наперекор обычаю! Он для того и существует, чтобы его изменяли.

— Ты силен, Ругивлад, но правильным ли будет ли использовать эту силу? Кто дал право решать тебе, что Ольге во благо, а что нет?

— Но я люблю ее!

— Тогда откажись от нее!

— Нет! Довольно я побыл несчастным воздыхателем! Надо знать меру всякому сомнению! — победил в нем черный волхв.

— Мрррр… — это кот выгнулся дугой в окне терема, а за ним во все небо расплывалась желтым блином полная луна.

— Кис-кис!

— Чего «кис-кис» да «кис-кис»? У тебя тут ни мяун-корня нет, ни печенки!

— Опять к Медведихе ластился?

— А где еще накормят бедного зверя?

— Ладно, дружище. Посоветоваться надо. Я ждал тебя.

— Ну, если так — выкладывай, что на душе… — протянул Баюн.

Усевшись на задние лапы, он, как ни в чем ни бывало, принялся ковырять в пасти длинным когтем.

— Только вот никак не пойму: чем же вы эти месяцы с дочерью жупана занимались? — с издевкой добавил кот, выплевывая невкусный хрящик.

— Чем занимались, тем и занимались, — отрезал Ругивлад. — Не твое кошачье дело!

— Ну, страдай, страдай! — продолжил котяра. — Баба, она и есть баба, а вовсе не луч света в темном царстве. Вам, смертным, а особенно волхвам, вредны несбывшиеся надежды! Чудак ты, Ругивлад, — мурлыкнул Баюн.

— Чудной всегда совершает нелепости на взгляд простого человека, народ поражается поражаются бессмысленности его непонятных дел. Куда безопасней быть обычным, быть «как заведено испокон веков», подстраиваясь под тот образ жизни, что тебе предложило племя. Жить так, как тебя воспитал род, и двигаться в общей колее. Знать заранее, что случится в будущем: колыбелька, ученичество, первая кровь, в бою ли, на охоте ли… Затем влюбленность, женитьба на совсем другой, волоки да пахота, семья, дети, старость, отбрасывай когти…

— Э… — сказал Баюн. — Не нравится мне, парень, твое настроение. Если решил погубить этого, как его там, Дороха, так и нечего страдать на эту тему. Дело житейское, не ты его, так он тебя…

За окном заорала кошка, и мохнатый бабник заторопился:

— Ладно, мне надо тут. Пора как-то личную жизнь устраивать. Не мальчик уж. Зван в гости…

Ступив к окну, человек распахнул ставни.

Кот мигом прошмыгнул между ними и растворился в ночи.

Даже если бы Ругивлад забылся тем сладким сном, что бывает только у детей, он знал бы, что пробуждение вернет его в действительность… Надо было, конечно, хорошенько выспаться… Но все-то это разумно на словах. А на деле — поди попробуй, когда Ольга так и стоит перед глазами.

Видения мимолетны. Приятные грезы наяву, чуть он задремал, сменились кошмаром: дымящиеся руины городища на берегу моря, она, одна одинешенька, потом вдалеке какие-то фигуры в красном…

Он говорит во сне, говорит с девушкой так, как не посмел бы никогда, но спящему уже ничего не воспрещается. А в ответ лишь: «Мне тяжело с тобой, Ругивлад. Когда ты рядом — опускаются руки и жить совсем не хочется. Уходи! Ты не нужен мне…» Затем, грузно перевалившись через борт лодьи, он видит Фредлава и еще прежних, знакомых ему с детства, людей… Воины толкают судно в море, прочь от берега. Киль оставляет на песке глубокий след. И корабль уходит, а он, черный волхв, не ведая покоя, снова уплывает куда-то от своей любви и призрачного счастья, и проклятый меч Седовласа за спиной, и одежды в крови…

* * *

Ругивлад проснулся в холодном поту, но быстро взял себя в руки. Наваждение снял, окунув голову в ведро с водой. Так-то лучше!

Внизу засвистели.

Роняя капли на дощатый пол, словен двинулся к распахнутому с вечера окну.

Условный сигнал повторился.

— Иду!

Возблагодарив в который раз мастеров Арконы, волхв любовно огладил изумительно легкую и прочную темную броню.

Сборы заняли несколько мгновений. Ругивлад прихватил клинок и крадучись, чтобы не потревожить Медведиху в ее комнатушке на первом этаже, спустился по лестнице к Волаху.

— Я готов. Пошли! — подтвердил он, стиснув рукоять колдовского меча.

* * *

Верный гридень застыл у дверей в покои светлого князя: «Красно Солнышко велел никого не пущать! У него Совет нынче!» — остановил он посыльного Волчка, и, сколь тот ни просил стража, приворотник твердил свое «не велено» и стоял насмерть.

Ох, не поздоровилось бы им, кабы потревожили по дурости мужей за государственным-то делом. Но, по счастью, ни тот, ни другой так и не узнали, о чем же совещались Владимир с дядей за дубовыми тяжелыми дверьми палаты.

— Хочу напомнить, дядюшка! Это ведь именно ты советовал нам повременить прошлой осенью.

— Советовал, и могу еще раз повторить свои слова. Нельзя в болота по осени соваться. По таким дождям лишь грязь месить, и вернулись бы ни с чем.

— Мы бы и не полезли! Говорил я, не Бермяте к печенегам бы ехать. Ты, воевода, на дело скор, да на слово слаб. Уж ты бы, дядюшка, сумел их расшевелить.

Бермята стоял тут же, потупив очи, на душе у него было пасмурно. Ильдей обещался разорить Домагощ и доставить дочку жупана непорченой в условленное место. Там кияне бы лихо отбили девушку у степняков, явившись спасителями. За то Ильдею обещана была круглая сумма и милость самого Киева.

Вспоминая прежнюю дружбу Ильдея с Ярополком Святославичем, это для хана оказалось бы очень кстати — выслужиться перед новым властителем Киявии.

Свои услуги предлагали многие, усмотрев в Ильдее соперника, но Владимир, ловко играя на распрях печенегов, оставил все, как есть.

— Ты бы подумал, племянничек, сперва, что дружина недовольна. Ругают тебя молодцы в Корчме… — продолжил вельможа.

Никто, кроме Малховича, не смел говорить с Владимиром в таком тоне, но князь хорошо знал, чем обязан дяде, и сносил подобные упреки молча.

— И за что нонче кроют князя стольнокиевского?

— Раньше — за то, что Киев да Новгород усмирил, целуясь с варягами…

— Так, где они теперь, эти варяги? — усмехнулся князь.

— Ныне — за то, что милуешься с печенегами!

— Не их песьего ума дела! — нахмурился Владимир, и его пальцы в дорогих перстнях сжали поручни кресла. — Предо мною едины и русич, и словен, и печенег! Мне нужнее сейчас послушный слову Киева кочевник, чем вольный варяг. Глянь, ромеи какую державу отгрохали. Наша тоже не хилой будет — дай срок! И пусть покорятся власти моей дикие вятичи. Им однажды удалось меня провести — ну, да я ученый стал. Пусть теперь с печенегом ратятся. Ни единого дружинника на них не поведу — сами ко мне вятичи прибегут и в ножки поклонятся: спаси, мол, Красно Солнышко, от степняков!

Я державу строю, и всяк, кто супротив двинется — пожалеет. А с печенегами будет так же, как и с варягами… — не договорил он и рубанул рукой наотмашь.

— Но речь не о том, — продолжил Владимир, шумно вздохнув. — Вишь, воевода, с ума схожу по красной девице! Все из рук валится который месяц! Давно со мной такого не случалось! Как ты посмел ее тогда упустить?

— Не вели казнить, светлый князь! Дозволь слово молвить! — поклонился Бермята.

— Да кто тут казнь-то поминал? Реки! — нетерпеливо бросил Владимир, хотя уже не раз слышал эту историю.

— Слугам моим удалось выкрасть девушку из-под самого носа Владуха. Двое суток уходили они от погони. Меняли лошадь на лодку, лодку на телегу, а там и снова верхом… Так и довезли дивицу в лагерь.

Мы тут же тронулись в обратный путь и совсем уже достигли стен Киевских, оставался один переход, как ей посчастливилось бежать. Помогла девице эта чернобровая стерва, ну, как ее… Забыл имя.

Мои слуги преследовали беглянку, но она перехитрила. Направилась не к своим, а в ту же сторону, что и прежде — в стольный град! Поздно сообразили, каюсь.

Был у меня почтовый голубок, так я бересту на лапку повязал — и в небо! Вот, свет-Малхович и подтвердит — получал он весть, али нет.

— Все верно! — продолжил Добрыня. — Я разослал людей по торным дорогам близ Киева, семеро не вернулись. Их нашли вскоре мертвыми. И знахари твои сказы вели — смерть они приняли от большого Страха! Лошади тоже околели. А рядом обнаружили чужие следы. Один — маленький, словно ступал юноша, то скорее всего девчонка, обутая в черевья. Второй — большой, незнакомый.

Рахта-дружинник, что лешего тебе ловил, сказал, таких сапог в Киеве не кроят, словенская, говорит, скрня. А третий след и вовсе звериный. Вот тогда и понял я, кто перебежал нам путь.

Глаза Владимира вспыхнули на миг, но как вспыхнули — так и погасли:

— Дальше молви, дядюшка!

— Было там еще и странное, и жуткое. Печать драконьих лап и полоса от его хвоста. Сперва мы решили, мол, дружиннички перепугались поганого змея да испустили дух. И впрямь, это большая редкость по нашим временам! Последнего пару лет назад Кожемяка пришиб… Но разве лошади мрут от страха-то разом? Это, во-первых. И, во-вторых, змей не тронул ни человечину, ни конину, ни кота, ни чужака! А дочь Владуха благополучно вернулась к отцу — остается удивляться ее храбрости.

Значит, твой незваный гость ведал, как рядиться с чудищем. Этого не удавалось ни Илье, ни тезке моему — все они непременно лезли в драку.

— Да, знаю, знаю я! Почитай, шестой раз слышу. Будь неладен тот чужак с котом своим заморским! Бог поможет — свидимся! Не поможет — всё равно найдут его, — разозлился Владимир.

И, глядя на Краснобая, добавил:

— Надо ж было вам прилюдно Богумила порешить. Теперь получается, чужак — и мой кровник! … — А бабу, во что бы то ни стало, найдите! И живой, ты слышишь, дядя? Целкой, нетронутой притащите ее ко мне!

* * *

…Волхв Станимир, ощупывая стены, поднимался в темноте по крутой лестнице. Чтобы задобрить Домового да женку его, старик еще загодя, напросившись к Медведихе в гости, вроде подлечить бабе зубы, поставил за печь крынку с молоком. Раз нынче духи не мешают, значит, сошло с рук непрошеному гостю.

— Да собственно, чего я перетрусил? — решил он, вскарабкавшись, наконец, наверх. — Это еще неизвестно, воротится ли чужестранец. Боги на этот счет ничего не поведали.

Освоившись в незнакомой темной горнице, Станимир, двинулся маленькими шажками к столу и засветил масляную лампу.

— Чудеса! — пробормотал волхв. — Сработана не по-нашему.

Обычно светильню делали из глины в виде открытого снизу конического стояка. К верхней ее части примазывали глубокое блюдце для масла. Готовили их, как и прочую посуду, на круге и ставили прямо на стол.

У этой лампы была еще и вторая плошка, на которую масло стекало. Глина тоже была какая-то белесая, а не знакомая вятичу горшечная.

— Лампа-то почти не чадит! — продолжал восхищаться Станимир. — А свету дарит больше!

Волхв огляделся. На гладкую и черную, точно от копоти, стену ровными строками ложились незнакомые руны. Были они местами стерты. Связность символов была нарушена.

— А парень-то умен! — ворчал Станимир под нос.

Потом следовали какие-то колонки, крестики и черточки вперемешку со стрелочками. Достав длинный свиток бересты, старик принялся тщательно перерисовывать угольком эти новые для него значки, решив на досуге, если удастся, над ними покумекать.

— Гм… Гхм… Мда.

Волхв вернулся к столу, где в ряд лежали церы — дубовые дощечки, покрытые тонким слоем воска, и несколько свинцовых писал. Острые с одной стороны, писала были толстыми и закругленными с противоположного конца. Как только записи становились ненужными, этой стороной слегка разогретой, воск разглаживали, а значит, можно было писать по нескольку раз на одной и той же дощечке.

Доски скреплялись в тома. И волхв понял, что не успеет… И заплакал…

— Старость не радость! А у мальчишки — все впереди! Годы размышлений, годы ошибок и прозрений, и он сумеет гораздо больше…

— О боги! — прокряхтел Cтанимир, вновь склоняясь над дощечками.

Да, эти руны с ним не говорили. Он даже провел по строкам чуткими пальцами, погладив восковую поверхность.

В какой-то миг ему показалось, что незримый коварный враг накидывает прочную сеть волшебных символов, и старик, на всякий случай, коснулся своих оберегов — когтей петуха и клыка вепря.

Очутись Станимир на улице, он различил бы далекий перезвон клинков, но волхву нет дела до воинских забав, его забава куда увлекательней.

ГЛАВА 12. ГНЕВ НАВИ И МИЛОСТЬ РАДИГОША

…Как и воевода Домагоща, Дорох слыл обееруким. Мягкими и осторожными шагами он приближался к словену. Ругивлад тоже двинулся вперед, не обращая внимания на укоризненный взгляд Волаха.

Тот ведал, что соперник словена не раз и не два участвовал в схватках один на один и настолько умело владел своим парным оружем, что, пожалуй, мог бы рассчитывать на легкую победу. Но здесь поединщик его выдался не из местных.

Дорох ругался цветасто. Словен с трудом улавливал смысл развесистой, как дикий шиповник, брани, что была понятна каждому пацану Домагоща, но не ему, словену по рождению и ругу по воспитанию.

Вдох. Задержка. Выдох.

Внешне Ругивлад казался спокойнее разомлевшего на солнце сытого полоза. Дорох жаждал иного: разозлить, заставить ошибится. Иная оплошность может оказаться роковой для противника.

Снова вдох. Задержка. Снова выдох.

«Попробую, раз и тебе этого хочется!» — решил Ругивлад, отводя первый удар и моментально уворачиваясь от второго. Но злость не приходила, и только когда вятич начал поминать достоинства Ольги, которых словену, понятно, не видать, как своих ушей…

— Зачем она тебе, Дорох? Что ты можешь ей дать? — прорычал словен.

Проклятье! Сбил дыхание, незамедлительно прозевав меткий удар в левый бок. Впрочем, пластины держали.

— Дурак! С бабами надо по-простому! Что она мне даст! — отозвался Дорох и выругался, тут же получив в предплечье.

«Квиты!» — закипело внутри.

Шагах в тридцати от места поединка стояли Волах, непривычно серьезный Кулиш и еще несколько сторонников Ругивлада. По другую сторону поля виднелся стяг радогощинской жупы. Там, у поваленного дерева, расположились столь же немногочисленные люди Дороха и его отца.

Раннее утро и лесная поляна в глуши были выбраны воеводой из желания избежать возможных стычек и окончательного раскола родов земли Вантит.

Присутствующие должны видеть: поединок ведется по всем правилам, и никто не вмешивается в мужской разговор двух женихов. Каждый из них обещал, что не примет помощи со стороны и воспользуется в поединке только тем оружием, что принес с собой.

Буревид не слишком опасался за жизнь сына. По его мнению, чужак, оскорбив «главу всех глав», поступил глупо. А ведь мог бы убираться к Чернобогу — и остался бы цел! В Радогоще уже готовились к свадебным торжествам.

Прежние соратники Владуха, хоть чужеземец и снискал в минувшей битве уважение и славу, тоже не особенно верили в его победу. Были, однако, и такие, что, не сомневаясь в исходе, вначале хотели поединка, а теперь же горько раскаивались в содеянном. Воевода стоял бледнее смерти в ожидании воистину страшного. Он-то видел, что чужак щадит Дороха и забавляется с ним, незаметно подводя врага к развязке.

…Бой продолжался с переменным успехом. Несколько раз обменявшись ударами, противники вели себя куда осторожнее. Они кружили по полю, гоняя друг друга по колено в стелившемся у самой земли тумане. К удивлению невысокого и коренастого Дороха, долговязый чужак ничуть не проигрывал ему в ловкости. Однако у волхва был окровавлен бок, а вятич то и дело опускал вниз задетую руку.

— Не устал, словен? — усмехнулся Дорох.

Звякнув о клинок Седовласа, один его меч скользнул вниз и съехал к гарде, а второй едва не достал врага в живот.

— Куда там? Только разогрелся! — уже зло пробормотал Ругивлад, парируя.

Вдох. Задержка. Выдох.

— Нет, ты все-таки устал!

Довольный этим Дорох вновь принялся без удержу подначивать противника:

— Слабеешь, чужак? Бабы любят веселых, сильных! Бабам нужны мужики, у которых стоит, как кол. Да куда тебе, от одной-то каши? Ты, чужак, и самого простого, как видно, не умеешь… И недели не пройдет, а я введу Ольгу женой в отчий дом! Впрочем, ты этого уже не увидишь, чужак!..

Выдох! Откат! Вдох!

— Вот и она!

Дорох резко подался назад и поднял меч к небесам в приветствии, глядя при этом куда-то за плечо Ругивлада.

— Меня не проведешь!

Вдох! Задержка! Выдох!

— Пора! — решил, наконец, черный волхв.

— Не может быть? — удивился Дорох, почувствовав, как костлявая когтистая лапа схватила его за самый мозг и начала мять, равномерно и безжалостно, все сильнее и быстрее.

«Что это! О, кощеево отродье! Пусти меня!» — он дико вскрикнул, роняя ставшее во сто крат тяжелее оружие.

На месте поединка бушевал смерч. Высокие травы скрутило и смяло, выдернуло с корнем. Вертелись ветки и прошлогодние листья. Ураган завыл, растирая все в труху.

Уворачиваясь от носящейся в воздухе листвы, вятичи силились разглядеть, что происходит на месте поединка. «Нет!» — донеслось сквозь свист и рев ветра: «Пощади!» Буревид узнал голос сына. Он бросился бы на его зов, но друзья повисли на нем, точно псы на вепре, ибо все видели, как чужак-словен, соблюдая правила, воткнул полуторник в землю перед собой.

Воткнул и скрестил руки на груди…

Последнее, что успел разглядеть затуманенный взор Дороха, было исказившееся странным образом лицо врага. Все человеческое в нем исчезло. Лицо превратилось в кошмарную маску, глазницы испускали зеленоватое свечение. Отродье Нави улыбалось, попирая жизнь, его жизнь, жизнь Дороха, ускользавшую навеки сквозь черную пустоту, распахнувшуюся голодной пастью. Столб неодолимой, неведомой Силы ударил Дороха в грудь!

И он рухнул, сраженный, к ногам противника, будто в разверзнувшуюся бездну.

— Пощади!

— Поздно! — ликовал черный волхв, стоя на самом Пороге.

Он ждал этого освобождения, желал его! Ругивлад дышал полной грудью, ибо разрушительная мощь, напоенная кровью жертвы, на время покинула свою обитель. Она оставила служителя, но надолго ли?

Даже воевода, завороженно глядя на вращающийся вокруг чужеземца призрачный конус, не сразу понял, что произошло. И даже когда невесть откуда взявшаяся Ольга вбежала в круг и пропала в вихре, околдованный навью Волах не шевельнулся.

Лес угомонился, омертвели травы и утих листопад. Словен так и стоял со скрещенными на груди руками.

Подбежав к трупу сына, Буревид в ужасе отпрянул. У видавшего вида бойца волосы встали дыбом при одном взгляде на исковерканное тело. В грудной клетке зияла брешь, рядом на траве валялось маленькое вздрагивающее сердце. Никакое, известное вятичу, оружие, не способно нанести такие раны. Жилы по всему телу были разорваны, глазные яблоки лопнули, а язык вывалился наружу из разъятого рта. На три шага вокруг трава покраснела от выплеснувшейся разом руды.

— О боги! — взмолился словен к небожителям.

Пав на колени, Ругивлад в отчаянии склонялся над бездыханной Ольгой. Он припал бы к ее груди…

— Неужели…

Но крик Волаха заставил его обернуться.

— Берегись!

Медленно, слишком медленно. Он был бы убит десять раз, головой поплатился бы за эту оплошность, непозволительную для воина, но простительную для влюбленного.

Воевода с трудом отвел предназначавшийся словену удар секиры.

Его воины навалились на Буревида и выкручивали руки, отбирая боевой топор.

— Навь идет! Навь уже тут! — бормотал жупан, тряся головой, словно сумасшедший.

— Думай, что говоришь! Все мы под защитой владыки — Радигоша! А разить в спину, как последняя сука, каждый умеет! — выругался Волах, но, видно, сам мало верил в сказанное.

— Нет никакого Радигоша! Боги оставили нас! Мальчик мой… Бедный мальчик мой!

— Все видели, он опустил меч! — зло возразил воевода.

Кулиш пытался перевязать Ругивлада, но тот, истекая кровью, стоял на коленях у тела девушки и молчал. Он ничего и никого теперь не слышал. И он не видел ничего и никого, кроме Ольги. По щеке словена сползала одинокая слеза.

Буревида, наконец, скрутили и оттащили в сторону. Волах озабоченно покачал головой. Он давно уже научился не спешить даже в самых неожиданных случаях. «Слабый!» — сказал он и опустил девичью руку на траву, где сверкала кровавая роса.

— Ныне ты вершитель законов, Волах! Предаю себя на суд нового жупана! — громко сказал словен.

И Кулиш и те, что стояли за ним, громко вторили:

— Да здравствует жупан Волах!

— Справедливости! — вопили сторонники Буревида. Кое-кто из них уже хватался за мечи.

— Я убил ее. Мне все равно, — тихо добавил Ругивлад, но его никто не услышал.

— Она жива! — раздался внезапно трубный голос, отразившийся эхом под сводами могучих дубов.

Все обернулись.

И Волах первым преклонил колено.

— Не думал я, что маловерны мои правнуки! — продолжал Хранитель-Радигош.

Величественная осанка бога подавляла. Вслед за воеводой, поспешно склонились и остальный. Ничего не замечая, Ругивлад продолжал шептать у распростертого на земле тела, сгорбленный и сломленный своим преступлением.

— Она жива! — повторил Радигош, простирая руку.

— Убирайся! Я не звал тебя! — непонимающе прорычал черный волхв, поднимая глаза на Хранителя.

В самой глубине его души уже готовилась к прыжку какая-то скрученная доселе в узел ядовитая упругая гадина. Словен пытался бороться, но настолько обессилел, что вот-вот был готов признать поражение.

— Отойди! Или ты хочешь, чтобы она и в самом деле умерла? — властно сказал Радигош, останавливаясь рядом с волхвом: — Прочь! Иначе будешь искать ее у Велеса!

Ругивлад поднялся с колен, но подчиниться не спешил. Нет, он не собирался перечить Сварожичу, но желанное и пугающее похмелье, всегда возникавшее после проявления навьей силы, похмелье, к которому он давно привык и научился не замечать, с неожиданной легкостью сминало его сознание. Он не понял приказа.

Радигош слегка нахмурился, и онемевшие ноги словена внезапно сами увлекли виновника на четыре шага назад. Бог склонился над телом. Из руки Хранителя пролился сказочный алый свет, вокруг Ольги появилось переливающееся сияние. Воздух наполнился удивительными ароматами.

Но тщетно… Сияние ослабло и стало затухать, пока совсем не померкло.

Лес пахнул сыростью.

— Волах, ты отнесешь ее к Станимиру. Я дам ему Силу! — озабоченно произнес Хранитель, но тут же облегченно вздохнул: девушка пошевелилась.

Уловив движение, Ругивлад хотел было броситься к ней, но властная длань Белого бога остановила его порыв.

— Не буди ее, черниг! Сейчас она спит. Не тревожь благой сон!

Потом Радигош обратился к остальным:

— А вы, внуки мои, возвращайтесь в крепость и готовьтесь к новой битве! Единство вам еще понадобится!

— Я тоже вернусь, Волах! — яростно крикнул словен: — И я добуду череп Святослава, как обещал! Клянись и ты, что с Ольгой ничего не случится!

— Страшнее того, что было? Нет, не случится! — молвил в ответ Волах.

Он скрестил взор со взглядом чужестранца и, увидев в зеленых глазах Ругивлада муку, ужасную муку, равной которой не ведал, добавил:

— Мы будем ждать. Ступай!

Легким, не приминающим траву шагом, Хранитель подошел к победителю и взял его за руку. В то же мгновение Ругивлада потерял чувство реальности происходящего, будто мир повернулся к нему спиной. Люди исчезли, на поляне не осталось никаких следов схватки, а в потемневшем небе вспыхивали первые робкие звезды, знаменуя ночь.

— Где мы? Волах, должно быть, унес ее?

— Нет! — возразил Хранитель. — Здесь еще никого не было! Все случится завтра, а я дарю тебе целый день.

Рука Радигоша была жесткой и горячей. Казалось, через нее в уставшего волхва вливается поток дивной созидательной энергии.

— Так вот… — тут Хранитель произнес слово, которое когда-то давно, там, в далеком детстве, служило Ругивладу именем, так называла его мама, — ты немедленно уйдешь от вятичей, ты покинешь пределы Вантит. Я советовал это уже в первую нашу встречу, а сейчас и так все понятно. И уйти тебе придется не простившись.

— Но ведь я уничтожил его?

— Это несомненно.

— А Ольга?

— Ее бы ты тоже убил, но с ней все будет в порядке. Об этом я позабочусь! Только убирайся поскорей! Каждый час промедления увеличивает мощь Нави. Я не просто так дарю тебе эти сутки, но вскоре уже ничем не смогу помочь, … и ей тоже, если ты не покинешь эту землю. Я успел на сей раз, но завтра… Ты уйдешь немедленно! Это лучшее из всего, что Ругивлад может совершить ради любви.

Тут Радигош отпустил руку словена и поднял глаза. Они были совершенно обычные, синие, и только их поразительная детская ясность никак не вязалась с лицом Хранителя.

— Когда-то я тоже, гм…, в некотором роде был человеком. Если хочешь, мне искренне жаль тебя. А вот и твой попутчик!

Ругивлад проследил за взглядом бога и заметил, как из воздуха медленно выкристаллизовывается воткнутый в землю рунический клинок, с повисшим на гарде котом. Зверь выглядел так, будто съел деревянную мышь и сейчас тщетно пытался ее переварить.

— Все помыкают бедным котом, как хотят. Надоело! — сказал Баюн — Прошу учесть, иногда во мне просыпается тигр.

Неожиданно котище стал расти, надуваться, увеличиваться в размерах. Вот он стал с добрую рысь, вот уже похож на крупного барса. Иссиня черный мех кота сменился на голубоватый. Клыки неимоверно вытянулись, и взор не предвещал Радигошу ничего хорошего. Еще миг, он бы прыгнул на Хранителя.

— И почему бы тебе, черный волхв, не испробовать свои кошмарные способности на Седовласе? Может, этим ты от них избавишься? — продолжил Радигош невозмутимо.

— Ну, нет, я так не играю! — обиделся кот.

Казалось, оборотничество волшебного кота не произвели на бога никакого впечатления.

— Глупец! Неужели ты столь несведущ в смерти, что надеешься исцелить её! — бросил кот Хранителю. — Тебе это не удастся!

Радигош улыбнулся словену еще раз и махнул ему рукой на прощание.

— Зато я сведущ в девчонках. Поживем — увидим!

Затем он бесстрашно повернулся к зверю спиной и, не спеша, зашагал себе вглубь леса.

— Коты, между прочим, тоже благородные! Я — не шавка какая-нибудь. Я не нападаю со спины и не кусаю за пятки, пора бы это знать! — ёрничал Баюн.

— Я ухожу, Радогош! Но пусть ждут меня к Великим Овсеням! И тогда уже ничто и никто не сумеет меня остановить, — твердо сказал Ругивлад.

Но бог уже ничего не ответил герою.

Ссутулившись, Хранитель ходил с поляны своей невозможной походкой, медленно растворяясь среди деревьев. Только зычный голос его продолжал звучать так ясно и отчетливо, будто он по-прежнему находился рядом: «Я дарю тебе эти сутки, но вскоре уже ничем не смогу помочь, … и ей тоже, если не покинешь эту землю».

Голос стих. Ругивлад, как прежде, пристроил за спиной меч. На траве валялся все тот же черный кот. Зверь решил отложить разбирательство с Радигошем до лучших времен. Поглядывая на словена, Баюн фырчал: «Ты бы лучше на нем попробовал свои способности…» И зло сверкал зелеными глазищами.

Ругивлад улыбнулся: «А что? Это тоже мысль! Но как ретиться на Радигоша?…»

И он направился в сторону, прямо противоположную Хранителю, прихрамывая от резкой боли, отдававшейся в боку. Повязка под одеждой разбухла от сочившейся крови, и теперь каждый шаг давался раненому не без усилий. Словен прижал к ране ладонь — так легче. Но боль всё равно отдавалась в ногу, и хромота придавала путнику еще более зловещие черты…

Кот изрядно прибавил в весе. Тащить его на себе человек не собирался, да Баюн и не просил. Он семенил следом и бурчал под нос:

— Мальчишка и есть мальчишка! Тоже мне, Сварожич нашелся. Голова — она не только для того, чтобы шапку носить…

Ругивлад уходил, уходил все дальше и дальше, туда, где его ждали новые удары, туда, где он будет наносить их сам, не заботясь о последствиях, лишь бы на миг очиститься от Силы, что составила его сущность. Он шел, и звезды безразлично взирали на этот путь свысока. Холодные маленькие звезды на вечном небе. Травы расступались пред ним и вновь смыкались за спиной странника.

Тишь…

Но она была нарушена звуком его тяжелой поступи, и кровавый след влачился за посланцем Седовласа. Кровь падала в пыль. Пыль скатывалась в шарики. По этому следу, таких, как Ругивлад, всегда найдут гончие псы.

Как говорят мудрецы, обычно немногословные: либо все — либо Ничего. Ему досталось второе. И слуга ему — он, Ругивлад.

Молись, волхв! Взывай к Силам, богам… К кому угодно. Но духи не внемлют мольбам! Ты сам им ровня и пеняй на себя!

Он знал это, и продолжал дорогу во тьму. И это было его право!

«Волшебство любви всегда противно магии, где каждый получает по заслугам, хотя невозможно и предположить, что Лада всегда несправедлива!» — думал пришелец из ниоткуда и путник в никуда.

И уходил все дальше и дальше…


Часть третья. ПРАХ СВЯТОСЛАВА

«Каждый мужчина должен получить свой шанс стать героем, убить нескольких великанов, добыть любимую девушку и побыть богом, пусть ненадолго, но обязательно почувствовать себя ответственным за вселенную…»

Лестер Дель Рей, «День гигантов»

ГЛАВА 13. КАК РУГИВЛАД НАПОЛНИЛ КОШЕЛЬ

Свет настойчиво дергал веки за ресницы. Он послушался солнышка.

— Небывальщина какая-то!

— Гии! Гии! Ара у! — непонятное создание склонилось над ним и что-то призывно лепетало на загадочном языке.

Зашуршало, затопало…

— Где это я? — подумал он, открыв второй глаз, и приподнялся на локте.

— Ор ог! — ответил кто-то, хотя герой не выражал изумление ни единым словом.

— Что? — спросил он уже вслух.

— Ог! Ог! — повторил тот же голос.

Контуры проступали и вновь расплывались, рождая замысловатые образы …

Существа походили на диво, сошедшее с прежних ромейских амфор. Если бы не обилие конечностей, их с полным правом можно было причислить к ныне вымершему племени кентавров. Создания разглядывали … Стоп! А кто он?

— Э ор йо? — вопрошающе посмотрел тот, что поменьше, на ту, что была побольше.

Бесстыдно торчащие четыре сочные груди позволили так решить.

— Йо ро го! Гоар! — последовал ответ.

Он вскочил.

Лес зашелестел листвой, заскрипел могучими вековыми стволами, закачал зелеными макушками. Голова закружилась, неуверенно он сделал пару шагов. Прямо из-под ног испуганной стайкой выпорхнули маленькие птички.

— Не бойся, го! Мы не сделаем тебе ничего плохого! — понял словен.

Оглянулся. «А, они еще здесь? И это не сон!?»

— Кто вы? — он потянул время, пытаясь ощутить за плечами привычный холод рунического меча.

— Э, да ты не слышал о полканах![36] Это мой сынок, а я его мамаша, стал быть, — то ли сказала, то ли подумала самка, указывая на теленка.

— В самом деле? — ощупывая затылок, он начал кое-что понимать.

Меча не оказалось, но для верности волхв «почесал спину». Да, обезоружен! В чем-чем, а в сообразительности отказать ему было нельзя.

«Давненько я не получал так крепко! Голова раскалывается!» — подумал Ругивлад, пытаясь восстановить цепь событий.

— Почему вы так…?

— «Мыслим», а не «говорим»? Никто не знает «почему», но на Краю Степи… — при этом она махнула правой верхней лапой, куда-то в сторону, и путешественник мог лишний раз убедиться, что не спит, — … На краю степи тебя вряд ли кто-нибудь понял. А здесь, у перепутья, где уже не чаща, но еще и не Степь, все языки и наречия смешались чудесным образом — я давно перестала удивляться. Понимаем мы, понимают и нас…

«Ах, да!» — появились некоторые проблески.

Вечор они с котом забрели в какую-то усадьбу. Жил там боярин Стоич, из новых, не из местных. Таких теперь много по славянским землям. Было сему достойному мужу далеко за пятьдесят. Жил старик по-простому, как и положено вояке на покое. Служил он верою и правдою Святославу, затем служил Ярополку, довелось ходить на радимичей и при нынешнем князе, Володимере. Да принял рану боярин на поле брани, и до сих пор не оправился. Владимир наградил селом, да пожаловал шубу с плеча — честь немалая, разве Муромец такого удостоился и Микитич Добрынюшка.

Встретил боярин путников хлебом-солью, накормил, напоил да уложил почивать. Наутро, после не менее сытного завтрака, стали хозяин да жена его молодая расспрашивать гостя: откуда идет, далеко ли путь держит. Все им интересно, места Черниговские глухие. Бывает, иная весть сюда много недель спешит-торопится, да никак не доберется.

Хозяйка пошла за Стоича не то чтоб по любви, а по жалости, да из благодарности. Как-то отбил ее боярин у лихих людей. Не убоялся шестерых, а сам был один, да израненный — так женщина и осталась с ним весны коротать. Жили тихо, с соседями ладили, мужиков Стоич судил-рядил по справедливости. И все бы ничего, да вот каждое лето с середины Кресеня до самого Китовраса[37] повадился кто-то на поля посевы топтать, траву мять. Селу убыток, боярину разор сплошной. Терпели, терпели селяне, да и к Стоичу: «Коли владеешь нами — оборони луга и поля!». Делать нечего — как нынешнее лето приспело, травы налились силою, вышел боярин со слугами в ночной дозор…

Приметил Стоич стадо. Чай, не в первый раз врага выслеживать. Но больно чудной супостат оказался. Вежливо попросить непрошеных гостей: «Поищите, мол, иные нивы!» — боярин не решился, может, соседа подставить не хотел, а может испугался впервые.

— Правильно сделал, — отметил Баюн, — В брачную пору и кобылы, и люди одинаково твердолобы.

Вот тогда, чтобы отплатить Стоичу добром за хлеб, за соль, за заботу и ночлег, словен вызвался уладить дело. Кот отговаривал человека. Но если волхв уперся — никакой гамаюн не переспорит. Ругивладу и самому было интересно посмотреть на живого полкана. Много он слышал о загадочных созданиях, а видеть доселе не приходилось.

Ну, и свиделись, будь они неладны!

— Еще бы немного, и череп расколол, злодей!

Теленок нетерпеливо бил о землю копытом и неуклюже чесал левой нижней пятерней затылок, в правой верхней лапе у существа была увесистая дубина. Его мамаша отгоняла надоедливых насекомых хвостом и застенчиво прятала глазки.

Некоторое время спустя Ругивлад угощался дарами леса и пил во славу отца этого семейства. Пировали под сенью старого морщинистого вяза, вооружившись по случаю знакомства парой кружек с полведра, не меньше. Особенно усердствовал старик, тогда как герой незаметно сливал драгоценную брагу в сторону. Нижней частью старейшина стада походил на мерина-тяжеловоза, но верхней части необъятного туловища позавидовал бы сам Муромец. На мощную грудь кентавра спускалась окладистая тронутая сединой борода. Густые нечесаные космы верховного полкана охватывал серебряный венец. На лошадиных «коленях» хозяина красовался шитый златом том.

— Ты, мил друг, прости мого маленького! Зашиб он тебя по глупости. Думал — охотник. Бабам, когда телятся, нужен покой. Моя старуха еще ничего, а молодняк просто бесится. А ты, знать, неспроста искал встречи?

— Еще бы. Сам напросился… — украдкой словен посмотрел на меч.

Парой верхних лап Полкан бережно держал клинок, разглядывая таинственную руническую надпись. В правой нижней лапе у старейшины была кружка, а левой — он листал страницы.

— Пустяки! — улыбнулся в бороду Полкан, не поднимая глаз, — До свадьбы заживет.

— До свадьбы, конечно! — согласился волхв, хотя предчувствовал, не видать ему Ольги, как своих ушей.

— Эй, мать! У меня пусто!

На зов папаши прискакала старшая жена. Как и прежде, красуясь пышными грудями пред человеком, она буквально гарцевала под сладострастные взгляды сородичей, что паслись неподалеку… Но кобыла была не про них, пока вожак в силе.

— Когда я не прав, так и говорю! Мне жаль, что пострадали поля твоего друга. Больно травы хороши! — продолжил Полкан, протягивая гостю его оружие рукоятью вперед, — Занятная, кстати, вещица! Помнится, встречал я уже героя с этой штуковиной. И звали его… Вот память-то дырявая… Кажись, Персом? А может, Арсом? Перием? Арсием? Ну, не важно! Жизнь его была ярка, но коротка. Вел он роды свои из-за южных гор в нынешние киянские, тогда киммерийские степи, и всяк склонялся пред этим мечом. Хотя сперва то был клинок подземного Эрмия. Чую, и погиб герой из-за меча своего.

Разминая суставы разом на всех четырех мощных, как у сельского костоправа, ладонях, Полкан сладко зевнул и продолжил:

— Не советовал бы вот так запросто носить это проклятое всеми богами оружие. Надпись на нем лжива. Железо смочено ядом Медузы.

— А кто таков этот Эрмий?[38] — спросил Ругивлад, подозревая недоброе.

— Надо ж!? Дожил-таки я, старый, до счастливого дня, когда имя это ни о чем не говорит! Хвала Великой Кобыле! Ну, если тебе и впрямь интересно — слушай сюда… Эрмий в прежние времена был вельми знаменит в той южной стране, которая населена ромеями. Люди приносили требы к каменным грудам, считая, что от них нарождаются ребятишки, и потому груды сии именовали эрмами. Порушить столпы считалось ужасным святотатством и могло иметь роковые последствия. Ну, да речь не об том… Сам бы Эрмий от этого обрезания не пострадал. Он никогда не был евнухом. Полный лукавства и вожделений бог тешился с самой Афродитой. Вы ее то Ладой, то Прией кличете. А сынка от потехи той Купидой назвали.

— Вон, в стольном-то граде Киян, говорят, храм стоял, — поддержал разговор Ругивлад. — Владимир ихний большой любитель до баб и девок. До тысячи баб у него выходило, для услады уд, стало быть, да и жен семь-восемь было, кияне считать устали. Ему ли богине любви честь не воздать? С размахом отгрохал, да беда, пришлось сносить. Больно уж сестра кесаря ромейского приглянулась, да и честь царская — не каганская. Ромеи уперлись — ломай хоромы Ладины, и без того бабу ромейскую не отдавали никак, хоть умри.

— Да, кто ж устоит-то, когда хочется… — рассмеялся Полкан. — Вот и я, как видишь, не сумел, — молвил Полкан, кивнув на свое семейство, — Особенно неистово проказил Эрмий по весне. И всяк, кто бесится в эту пору в пляске на траве или в постели обязан ему. И зверь, и человек! Ведь он не разбирает — у кого копыта, а у кого персты.

— Но, по-моему, у тебя, почтенный Полкан, есть и то, и другое! — возразил кентавру словен.

— В том-то и дело. Дый, что правил богами в ту пору, говорит Эрмию: «Нет у тебя власти над полканами, они — не скотина какая-нибудь!» А тот ему в ответ: «Коль с хвостом — все одно скотина». Вот тогда племя наше его и возненавидело. Видано ли, чтоб полкан тянул ярмо? Что мы, бараны? Ах, да! Помнится, освежевал он как-то раз кучерявого, и, ну, на шкуре той золотом чертить… Слыхал поди? Из-за руна такая котовасия случилась — аж подумать страшно. Словом, ромеи препоручали скотьему богу стада, а коль недостача — украсть у соседа милое дело. И не было лучшего ворюги, чем Эрмий. Ему это — раз плюнуть! Прикажет Луне не светить — и ничего ты с ним не поделаешь в потемках, потому как он еще и Лунный бог. И через это дело, — кентавр поднял кверху палец, — на всех баб сильное влияние имел — и на тех, что с хвостом, и на тех, которые о двух копытах, бесхвостых. Подружиться с Эрмием можно, и дружба его, слыхал, счастье приносила. Как сейчас — не знаю. Он ведь случай может и так, и эдак повернуть. Скачешь, бывало, по нивам раздольным, орешь во все горло: «Жизнь прекрасна!», а он тебе камень под копыта сунет — и не заметишь… Так что, иная дорога зеркалом, а бывает — скатертью. Сам Эрмий непредсказуем, когда добр — то справедлив и судит по чести, и в бедах великих — он первейший покровитель. Но можети такую пакость сотворить — век не отмоешься! Запорошит глаза или усыпит вовсе — это для него тоже пустяковина. Но особенно нужна помощь Эрмия, коль надо кому отмстить, немало героев погибло с его легкой руки, хитростью да обманом никому не сравниться с этим поганцем.

Тут к ним приблизилась девочка-телушка — пятнистые бока, покачиваясь, придавали походке особое очарование:

— Деда! А что такое «поганец»? — спросила она нежным голоском.

— Где твоя мать!? — рассердился Полкан, — Я же предупреждал, что рано дитям средь взрослых ошиваться. «Поганец», маленькая — это слово нехорошее теперь, князь-то киян все с ног на голову поставил, а народ его дурь подхватил с такой же дури.

На поляну, громыхая копытами, высыпало стадо полканских мужей. Кентавры были вооружены громадными, с косую сажень луками. Имелись и увесистые сучковатые дубины. Они что-то кричали на тарабарском языке, и герой ничего не понял, да и не пытался понять, он размышлял об услышанном. Волхва занимали старинные руны, которые создатель меча (Уж не Эрмий ли?) разместил на клинке.

— До сих пор он служил верой и правдою, а иного у меня нет. Выбирать не приходится! Но что же здесь написано? — поинтересовался волхв.

— Надпись оружие магией древних владык наделяет! А начертал на мече мастер безвестный: «Зло, доведенное до исхода, да воплотится во благо! Было оно концом — станет началом всему». Ложь! Никогда еще зло не рождало ничего путного!

— Что означает эта большая руна? — Ругивлад провел пальцем по странному знаку, напоминавшему Z.

— Не знаю? Да и руна ли? Скорее — знак ремесленника, — удивился в свою очередь мудрый Полкан, еще более внимательно рассматривая символ у основания клинка, которое оружейники обычно называют пятой, — Я бы не стал долго раздумывать, а вышвырнул бы железку куда подальше! Да чую, так просто от нее не избавиться. Меч всюду найдет тебя! Ведь, если это клинок Эрмия — помни, ты играешь в плохую игру с самим богом Смерти! Звали его ловкачом и изворотливым, докой и хитрым пролазой, звали его — быкокрад и сновидений вожатый, разбойник, подглядчик в двери да ночной соглядатай. Мало веселого в знакомстве с ним, хотя он плут, но в итоге Эрмий всегда смыкал мертвые очи у жертвы, чтобы вести ее сквозь врата к земным пределам. А назад возвращения нету!

…С ними поравнялся молодой мускулистый полкан в бронзовых доспехах, лапы его по локоть были в густой рыжей шерсти. Он завел с предводителем беседу. Как заметил Ругивлад, всякий разговор, даже у полканов, о людях и вспоминать не надо, начинался с ритуальных выражений, ни к чему не обязывающими затем — о погоде и здоровье, о корме и семье.

— Прощай, странник! Пора расставаться. Степь снова зовет нас, — поднялся старейшина, обнаруживая под крупом меж лошадиных ног полное сил мужское естество, — Не забывай о том, что услышал!

— Да будут богатыми на жере… на ребятишек твои жены, почтенный Полкан! — вымолвил волхв, косясь на «чудо».

— Можешь передать боярину, сюда мы боле не вернемся, зорить не станем. И осторожнее с мечом! Мне-то уже всё равно — я века отжил. А вот за детишек боязно стало! Избавься от клинка, едва представится случай! Здесь настоящее может помочь колдовство, а не забавы, чем промышляют неразумные волхвы. Главное — выбрать единственно верное, нужное слово и произнесть в должное время и в правильном месте.

— О чем это ты, почтенный? А разве есть места неправильные?

— Много, ведь неправильное место — где правила не выполняются… Дар Эрмия черен и страшен, освободиться от него можно только там, где получил! И вернуть меч сумеешь лишь тому, кто его дал, не спрашивая!.. Прощай!

— Может, также, найдется безумная и добровольно согласится разделить твою незавидную судьбу?! — донеслось уже издалека под перестук копыт.

Ругивлад понял мало, но вдаваться в тонкости не стал. Ловить же чужие мысли, как то проделывали новые знакомые, молодой волхв не умел. Нежно погладив хладный металл, словен двинулся в обратный путь. Вяз одобрительно заскрипел. В тени густой листвы могучего лесного великана вспыхнули и погасли два зеленых огонька.

— Никак леший? — приметил словен и зашагал еще быстрее.

Чу! Остановился, прислушался… И скорее почуял, чем расслышал, следом кто-то крадется.

Тетка, да приветит ее Велес, любила, когда вокруг собиралась пытливая ребятня. Лечила скотину, пользовала змеиными ядами, принимала роды, но никто в роду не умел лучше ведуньи сказывать истории.

— Тетка Власилиса, вчера ты обещала по хозяина лесного?!

— Что ж, ведаю и про него. Слушайте, пострелята.

Лесун обычно живет в самой глухой и непроглядной чащобе, но только минует половина велесеня — провалится он под землю до самой весны. А напоследок расшалится, зверье распугает да разгонит по логовищам, поломает деревья, завалит ими дороги прямоезжие. Ежели увидите филина в дупле старой вербы — то обязательно леший. Не пугайте его свистом — вихрем пронесется птица-демон над полем — поутру скирды разбросаны да разметаны. А коли лесовик бушует — ничем, кроме доброй буренки его злость не унять. Лучше остаться без одной коровы, чем без целого стада.

— А Богумил говорит, супротив Лешего одна головешка поможет! — прервал он тетю.

— Много знает твой Богумил, — улыбнулась она, — Ну, сказываю дальше!

Когда же встретится лесовик с другим лешим — обязательно игру затеют. И нет у них иного богатства, окромя зверья да птицы звонкоголосой. Всякий охотник знает — коль пропала дичь лесная — значит местный леший ее в кости и проиграл, от того и стараются задобрить лесного хозяина.

Раскрыв рот, затаив дыхание, слушали Власилису веснушчатые племянники, внимал и он, Ругивлад — маленький, несмышленый, слабый.

— Еще мой дед сказывал: «Чуть солнцеворот начнет поворот, пойди ночью в лес да сруби осину, чтоб упала макушкою прямехонько на восток. Затем стань на том срубленном пне и посмотри позади себя промеж ног, приговаривая: „Дядька леший, покажись не бурым бером, не совою лупоглазою да не елью жаровою, а таким, каков я есть, покажись!“…»

Позади снова скрипнуло. Словен мигом выхватил меч, изготовился к нападению. Никого!

— Чтоб тебя Шут забрал! — выругался волхв.

— Мррр! Зачем же так сразу? — Баюн, ловко перескочив через куст, подбежал к Ругивладу и, вытянув хвостище трубой, требовал ласки.

— Тьфу, напасть! А что как я не сдержался бы?

— Тебе, парень, подлечиться бы родниковой водой? Холодная, она от всего помогает…

— Это точно, — горько усмехнулся черный волхв.

* * *

«Только считается, что всяк правит на свой манер, а на самом деле одна власть похожа на другую по сути. Пришедшие на гребне народного возмущения правители, скинув предшественника, твердят нам о справедливости и почитании традиции. Но затем, утвердившись на троне, стараются еще более изощренными средствами превратить подвластный им народ в стадо недоумков, какими легко управлять. И человек, позволяя надругательство над свободой становится достоин правителя. Все повторяется на кругах истории.

Остаются и боги, меняя имена и личины. Они по-прежнему могущественны, но суть одна — их вершины, их глубины доступны только дерзким. Кто такие боги — это те, что обрели полную и безраздельную власть над собой и обстоятельствами, но видно, она и есть сама Неволя».

Размышления Ругивлада прервал корчмарь, приблизившийся к столику. За хорошую плату он обещал свести с нужными людьми. В прошлое посещение этого заведения волхв не расплатился, и цена была, действительно, велика.

Но словен не поскупился, стремясь расположить хитрого хозяина к себе. Ругивлад с процентами возместил убытки от той, ставшей знаменитой на весь Киев, попойки, когда шестеро стражников так и не просохли. А чтобы не продал — вручил неплохой залог в счет будущих услуг. К этому кот прибавил свои уверения в дружбе и клятвенно обещал хозяину корчмы оторвать руки-ноги, если вдруг вздумает надуть.

Впрочем, черный волхв не особо горевал бы, случись еще одна драка, потому что навь, копившаяся в душе, рвалась наружу и только ждала подходящего случая. Он истязал себя мыслями, от которых другой бы либо спился, либо свихнулся. Но с кем же еще разговаривать волхву, даже черному, и собенно черному, как не с самим собой?

«В толпе для правителя, восседающего на троне, все лики схожи. Все похожи на один.

Сколь ни именуй себя Солнышком — вся твоя сила в их безликости, а попадись богатырь — и меркнет твое сияние, самодур. Таких лучше держать на заставе, на выселках.

Подлинный же властитель замкнут, волхв не нуждается в подтверждении собственной силы, унижая тех, кто вокруг. Нет снаружи ничего того, что бы не существовало в нем самом. Но разве, чтобы оценить чистоту вод горного озера, не стоит ли окунуться в такое дерьмо, что запомнилось навсегда? Многие задавались этим вопросом. И вместо лесной пещеры или кельи отшельника ждут волхва дороги. Там проверит он выстраданные мысли. И зачем? Чтобы снова, оставшись в одиночестве, творить очередные безумства?»

— Все скифы[39] были родом кияне! — ударил кто-то кулаком по столу, да так, что кружки подпрыгнули вверх.

— С чего бы это вдруг? — не поверили ему.

— Про Киявию и ныне ромеи говорят — Скуфь Киевская.

— Так, значит есть еще какая-то другая Скифия, — резонно отметил Ругивлад из своего угла.

На него оглянулись, оглядели с ног до головы, как несмышленого пацана, пьяным взором и объяснили:

— Чудак ты, братец! Сам посуди, приехал к нам в Тьмутаракань ихний волхв… Кажись, Геродором звали, а может, Дероготом? Встретился тут ему киянин, он и спрашивает: «Откуда, мол, ты?». Мужик и отвечает: «С Киева!». А Дерогот глухой, небось, понял, что «скиев» — значит, скиф. Вот с тех пор и говорят про скифов, а на самом-то деле все они нашенские.

— Где ж ты, Туполоб, видал, чтобы в Тьмутаракани кияне водились. Там сейчас одни пархатые козары спасаются… — возразили шибко грамотному богатырю подстрекатели.

Коль пошла такая тема, волхв решил благоразумно промолчать. И правильно сделал. Всяк спор хорош к месту, а этот — и вовсе после штофа.

В предсмертной записке Богумил тоже называл себя потомков скифов. Ругивлад хранил бересту на груди, не раз перечитывал заветные слова, хотя помнил их уже наизусть: «… были мы скифы, а за ними словены да венеды, были нам князи Словен да Венд». Скифская земля раскинулась от гористой Фракии до самого Гирканского моря, которое часто теперь называли Хвалынским. С кем только не сражались пращуры? Били кимров, ратились с персами — из рода в род передавали легенды о том, как один великий завоеватель, чьи лошади уже готовились осушить море-Окиян, едва не сгинул вместе со всем войском в бескрайних скифских степях. Не даром, знать, возносились богатые жертвы священному мечу! Не зря славили Великую Мать, коль жены народили славных воинов!

А потом явились ромеи, а за ними и готы, потом конными массами ярились по всей степи гунны… Ну, и где ж все они теперь? А Скуфь Киевская — Киявия — стоит, да и стоять будет.

— Дураки вы все, а еще умными прикидываетесь! — не унимался кто-то из собутыльников — Скифы — это просто сыромятники, скифы — это наше прозвище! Предки издревле мяли кожи, а ромеи как пришли на Русское море, так и, не разобравшись, обозвали нас. «Скуфис или скифис» по-ромейски и есть кожа. Скитались мы тогда в широких степях, а как греки понаставили городищ — завели торг, первым делом у нас скот и покупали. А когда научились русичи первыми выделывать-то ее сыромятным образом — тут и совсем сарматами кликать стали…

Связи «по кулинарной части» при дворе Владимира очень пригодились хозяину корчмы. Ему не стоило особого труда выудить через своих доверенных столь нужные волхву сведения. Не прошло и дня с момента прибытия Ругивлада в славный Киев-град, а он уже знал, где искать кочевья хана Куря, дядюшки Ильдея. По рассказам Свенельда герой знал, что к юго-востоку от земель вятичей, примерно в десяти днях пути от славянских пределов, есть гора. Там собираются на Совет водители печенежских орд, а таких было восемь. Четыре кочевало в степях, примыкающих к Русскому морю, остальные обретались в излучине Дона при Готском море, которое именовали еще Меотийским.

Полностью подтвердил эти слова хозяин корчмы, недавно вернувшийся в свое веселое заведение:

— Болтают, есть за Сафат-рекой великий вал, прозванный Стеною Слез и Отчаяния. Печенег, как известно, не строит городищ, но на сей раз Куря, убийца Святослава, там прочно обосновался. Стан Кури именуют Песчаным. Тысячи пленных день и ночь возводят вкруг него стены, и бесконечна их работа. Такую изощренную пытку придумал хан рабам. Ветер рушит созданное — все повторяется заново. Шатер хана посреди, сотни лучших воинов стерегут покой хозяина и повелителя. Смеется жестокий степняк: «Коль построите велик вал повыше этих скал — все пойдете по домам!» Да никому пока не посчастливилось из несчастных…

Ругивладу в этот раз было чем расплатиться, хотя серебро, выигранное котом, давно кончилось. В дороге, как читатель уже знает, подвернулась доходная служба, которую он и выполнил со свойственной каждому герою долей безрассудства. Боярин Стоич щедро отблагодарил гостя и спасителя, поэтому, даже после расчета с хозяином корчмы и покупки коня, в кошеле у Ругивлада еще позвякивало серебро. Воины севера обычно не воевали верхом — лошадь была еще более дорога, чем в Киявии, а снаряжение и того дороже. Святилище Арконы содержало лишь триста всадников. Вятичи в дремучих лесах Вантит придерживались тех же обычаев — сражались пешими, хотя на рать добирались где верхом, а где и вовсе, спускались по рекам на лодьях. Волхв привык полагаться на пару резвых ног с меньшим риском свернуть себе шею, но на сей раз не оставалось ничего другого, как пересесть на спину еще более скорого существа.

— По лесным-то дорогам сгодился бы верховой лось, — вслух размышлял кот, — но в степи лосей нет, оленей постреляли. Будем брать коня, даже двух!

Минул уж лунный месяц с тех пор, как словен оставил Домагощ…

Он собирался было покинуть хлебосольное заведение, но тут приметил упитанного воина, рисующего в воздухе какие-то знаки костью, с остатками мяса на ней.

— Сон меня одолевать стал, как сейчас помню, аж за три версты. Ну, думаю, котище где-то близко. Надел я тогда на голову три шелома, да иду себе, а ноги-то еле волочатся. Где не иду — там ползу вовсе. И снова иду…

— Фарлаф! Да як же ты ползешь, когда у тебя такой курдюк? — потешались над толстяком собутыльники.

— Плохо на пустой желудок ползется! — добавил кто-то из угла корчмы.

— Еще бы! — согласился богатырь, обгладывая индюшачью ногу — Старушонка мне с собой лишь куриные окорочка положила.

— Тяжелы, знать шеломы на пустой-то голове, — донесся тот же голос.

Вокруг заулыбались, хотя и не так уверенно, но Фарлаф в то время вылил в глотку штоф медовухи и пропустил замечание. Язык еще более развязался, и он продолжил героическое повествование с новыми силами:

— Гляжу — столп высокий, а на нем зверь сидит невиданный. Увидал и меня, поганец, да как прыгнет на плечи. Вмиг один колпак разбил, вот и второй — разодрал, уж за третий шелом принялся и совсем было достал.

— Ух! Ну, а ты-то что? — подначивали богатыря завсягдатаи корчмы.

— А я как скину кота на землю, да как дам ему промеж глаз прутом-то железным.

— Тут из кота и дух вон, — ляпнул кто-то.

— Как же, «дух вон»! Ему этот прут нипочем, сломался прут железный о лоб кошачий.

— Твердолобый, стало быть, кот попался тебе! — опять раздалось из угла.

Это Ругивлад платил Баюну за прежние насмешки.

— Ты, знай меру, волхв! Что положено Велесу, не положено Сварожичу, — возразили ему живо из-под стола.

Впрочем, словен по-прежнему думал о своем, и помешал Фарлафу не со зла:

«— Ну, какого рожна, Ругивлад, ты вбил в голову мысль о своем уродстве? — шептал ему внутренний голос.

— Как же! Не я ли прибил Дороха на глазах у Ольги? А что он мне сделал? — винил себя Ругивлад.

— Дорох — не пара дочери Владуха! — возражал тот же голос.

— А я ее об этом спросил? — терзался словен. — Есть такие бабы, что любят насилие над собой, и при этом испытывают наслаждение. Ядрит — знать любит! И по какому такому праву вторгся я в чужую жизнь, порушил чью-то судьбу?

— А не долг ли волхва, хранителя знания, вершить судьбу там, где того требует его ум, — оправдывал его этот всезнающий, тот, который в черепке, в душе, или где-то там еще… — Надо ли вмешиваться, если тупость попирает тонкость чувств? Можно ли сидеть в углу? Вот, ты сидишь, а этот желудок, величиной с человека, самодовольно орет, глумясь над скромностью тишины и уюта. Кто не любит тишины — тот презирает одиночество, кто не терпит уединенности — тот не может быть свободным.

— О, рассудок, враг мой! Вечно тебя что-то не устраивает».

— Ну, а дальше-то чего было? — толкали Фарлафа собутыльники.

— Хвала богам, остался у меня оловянный прут. Стал я зверюгу по бокам охаживать, стал Баюна как Сидорову козу угощать, — разошелся Фарлаф, сопровождая быличку резвыми жестами, глядя на которые, кота и впрямь следовало пожалеть, — А ему сперва и это мало оказалось. Он мне про Фому, да про Ерему, да про царевну-лебедь и всякую там белку, что золотые яйца несет.

— Тогда уж, орехи, — поправил рассказчика тот же голос.

— Они самые. И осилил-таки я его! Неможется коту — стал просить, уговаривать. Все сробить обещал, о чем ни попрошу.

Хозяин заискивающе посмотрел на Ругивлада, но было поздно. Кот, до сей поры дремавший у словена на коленях, вскарабкался на скамью, выгнул спину, разминая толстые лапы, да как прыгнет на варяга.

— Ну-ка котик, покажи бахвальщику страсть большую, чтоб век помнил.

Баюн о кольчугу варяжскую когти точит — на Фарлафа прилаживает! Желает котяра белу грудь ему разодрать, да сердце отведать!

Вскочил богатырь, даже стол опрокинул, а кот сидит на нем и орет благим матом:

— Посторонись! Посторонись! Зашибет!

Хотел было Фарлаф схватить зверя за хвост, но разве такого поймаешь. Еле спасся он от напасти, вспомнил — не любят кошки воды, и ну себя пивом-то поливать из кружек. Что за шиворот пролилось, что на пол, но и Баюну досталось. Выпустил зверюга бахвальщика, а тот и рад — ноги в руки да наутек.

— Ты видал? Ну, ты видал? — обиженно ворчал котище.

— Не любо — не слушай, а врать не мешай! — усмехнулся волхв, — Пора и нам!

— Поспешай медленно, — получил он едкий ответ.

— Так что? Торная дорога нам теперь через Козарские, то бишь Жидовские ворота, и до самых Меотийских степей… — молвил Ругивлад и протянул Баюну тряпицу. — На, оботрись! Сильно пивом разит! Не иначе — по уши в братину лазил…

— Нет уж, спасибочки! Мы как-нибудь языком обойдемся, — ответил котофей.

С улицы донеслось сочное:

— Ммее…!

В дверях возникла рыжая козлиная голова. Хозяйским оком дереза оглядела присутствующих, трясанула бороденкой и остановила сердитый взгляд на рослом, могучем воине, который моментально повернулся спиной и втянул голову в плечи.

— Сидор! — окликнули богатыря собутыльники, — По твою душу! Пора! Женка караул прислала.

— Эрмий! Эрмий! — сказал себе Ругивлад. Едва коза появилась на пороге, мысли его потекли в иное русло. — И впрямь! Тоже был рыжий! Друг Фредлав, как что не так — всегда его поминает, Локи зовут рыжего у мурманов. Варяг говорит, это и есть кузнец всех бед на земле. И не сыскать в светлом небесном Асгарде большего чернеца средь богов, чем извечный сеятель раздоров, наветчик и обманщик. Он виновник распрей, но ни одно сколь-нибудь значимое дело не обходилось без Локи. Асы не раз попадали из-за него в беду, но часто он же выручал их своей изворотливостью…

* * *

Кот вызвался постеречь скакуна, и Ругивлад обещал мохнатому спутнику вскорости вернуться.

Бабий торжок встретил волхва неласково. Может, отвык от толчеи. Куда там захолустному Домагощу до стольного града?

Он мигом почуял неладное, едва смешался с толпой. Торговля шла на редкость грубо. Куда девалось купеческое радушие? Его то и дело пихали в бока, оттесняя от прилавков. Приказчики орали, мальчишки визжали. Степенные киевские матрены так и норовили придавить выпуклостями, да округлостями. Словен с великим трудом протиснулся к оружейникам. Здесь было поспокойнее, но в воздухе висела все та же нервозность.

— Не подскажешь ли, мил человек!? Что стряслось в добром Киеве? — обратился он к старшему из кузнецов, что безуспешно предлагал одетому в кожи воину боевой топор — Смотрю на торжище — дивлюсь! Неужто, беда какая приключилась?

— Ты, чужеземец, наверное, давно не гостил в стольном городе? — отвечал оружейный мастер, — А того не знаешь, не ведаешь, что свалили на Бабьей площади кумир Велеса. Под самый корень подрубили! А еще срыли по всему Киеву груды в его честь поставленные. И нет теперь никакой подмоги нам от «скотьего бога». Пустая торговля — суета, а все без дохода! Озлобился князь на жрецов — немало голов полетело, а уж столпов — без счета.

— Вот оно что? Выходит, зря я сюда топал, поклониться Водчему пред дальней дорогой?

— Нет удачи ныне ни купцу, ни страннику. Печенеги совсем обнаглели! Разграбили богат караван самого Дюка Волынянина…

— Спасибо, кузнец! Пойду я, поспешать надо! — недослушал Ругивлад.

— Дорогу! Дорогу!

Он обернулся. Хорошо, что ростом вышел! С того конца торжища, расталкивая толпу, к оружейной лавке продирались стражники.

— Вот Нелегкая повела! И вроде мел кончился! И свисток дурацкий потерял!

«Лукавый Локи злобен нравом и очень переменчив! Он превзошел всех людей той мудростью, что зовется коварством!» — так рассказывал Фредлав о своем Чернобоге. Эта фраза мигом всплыла у волхва в памяти, едва он сопоставил недавнее крушение кумира и ту легкость, с которой слуги Краснобая доселе находили его.

Не долго думая, словен перемахнул через прилавок, растолкал оторопевших подмастерьев, и, выскочив с другой стороны оружейни, растворился средь киевлян.

— Держи! Хватай его! — заорал было какой-то мальчишка, но кузнец отвесил неразумному подзатыльник, и тот умолк.

Правда, стражники были совсем рядом.

— Малец, ты кричал?

— Ну, я? А чего, нельзя?

— Поговори еще! Куда он побежал?

— А вон туда! — кивнул пацан совсем в другую сторону.

— Всыпать бы вралю по первое число, да некогда! — выругался главарь, и махнул рукой — Живо за мной!

— Дорогу! Дорогу!

…Кот живо сообразил, только глянув на волхва, что дела плохи. Наскоро попрощавшись с хозяином корчмы, Ругивлад взлетел в седло. Кот прыгнул следом и вцепился всеми лапами в толстые кожи словенской рубахи.

— Спятил!? — рявкнул человек на зверя.

— Сам такой! — нашелся кот, — Неча по улицам шастать!

Конь рванулся, закусил удила, и ринулся, точно чумной, по быстро пустеющей улице.

— Если не успеть к воротам — ночью перевернут весь город, а княжьего обидчика сыщут! — подумал словен.

На счастье словена, Киев и впрямь был великим городом. Самый проворный посыльный из Золотой палаты, будь у него на ногах даже волшебные сапоги Локи, не опередил бы волхва теперь.

К вечеру селяне стремились под защиту мощных крепостных стен. Преодолевая встречный поток скрипящих телег, тяжело нагруженных повозок и разноцветных кибиток, оставив по боку калик и странников, просителей и торговцев, Ругивлад вскорости очутился у Козарских врат.

Теперь предстояло отвести стражникам глаза, коль станут их пытать — кто да куда выехал. Иметь на хвосте погоню — мало радости! Проход оберегали пятеро. Один — старый, наверное, начальник. Пара приворотников оглядывали вьезжающих. Двое других пристально осматривали тех немногих, кто покидал Киев.

Волхв представил женские руки, гибкие и тонкие, точеные девичьи персты, слегка придерживающие повод. Белая кожа, ни единой родинки. Он вообразил, как русые локоны спадают на плечи, его плечи, и переплетаются, рождая длинную косу. Словен явственно ощутил, что спереди прибавилось — острые груди вызывающе натянули платье. Бедра раздались настолько, что пришлось сесть иначе — свесив стройные ножки, обутые в сафьян.

— Эй, краса-девица? Не боязно ли на ночь в дорогу отправляться? — окликнул Ругивлада усатый стражник.

— Мне тут недалече будет! — проворковал волхв, еще более вживаясь в образ.

— А то, смотри! Смена скоро! Могу и проводить, ежели что? — разохотился мужик, положив горячую ладонь на щиколотку улыбчивой поляницы.

— Отстань, негодный! Я сама от кого хочешь отобъюсь! Но, пошла милая!

— Ну и баба! — расслышал словен уже за спиной, — Правду люди говорят, есть женщины в русских селениях!

— Угу! — ответил другой приворотник, — Я бы, например, на ночь глядя через леса поостерегся…

ГЛАВА 14. НЕ ВСЯКУЮ ГОЛОВУ ЖАЛКО ПОТЕРЯТЬ

В горнице царила прохлада. Трое мужчин вели неспешную беседу.

Первым говорил Волах, что день назад получил из рук Станимира венец жупана. Так решил Совет родов, решил назло мстительному Буревиду, который, казалось, помешался после гибели единственного сына.

— Я дал слово чужаку. Как смею нарушить его? Еще пару недель назад ты, волхв, утверждал, что девушке нельзя не то что ходить, но даже сидеть.

— Мне слышен глас Сварожича, Волах. Уж не тебе сомневаться в могуществе Радигоша! Хранитель открыл мне — страшная опасность грозит всем нам. Нет, не одним вятичам! Всем смертным! Ибо, пока по тропам земли идет Ругивлад — это ступает сам Чернобог. С каждым днем мощь Нави растет. Если мы промедлим — страшное рабство у печенегов окажется пустяком в сравнении с тем, что чужак способен натворить. Он не ведает о своей Силе, он слепое орудие! — так убеждал жупана Станимир, и ужас все еще прятался в его глазах.

— Чужеземец немало помог нам. Нельзя отплатить черной неблагодарностью, даже если все сказанное тобой — истина.

— Поверь, Волах, это самое лучшее, что мы сумеем сделать для черного волхва! Ныне он ищет прах Святослава, завтра встретит кровников, а что будет потом? К чему направит он свою неукротимую темную мощь, — возразил жрец.

— А что посоветуешь ты, мудрый Свенельд? — обратился Волах к древнему одноглазому воину, сидящему от него по другую руку.

— Когда я увидел чужака впервые, меня поразила Тьма в его очах. Я старше вас обоих и повидал немало. Отправляя словена за проклятой чашей — у меня не было сомнений, он добудет ее. Так ли важно, что для этого предстоит свершить? Печенеги — мои враги, они и ваши враги. Я остался в Домагоще, чтобы принять из его рук драгоценный прах, как оправдание прожитой жизни. Но сейчас, Волах, даже единственным глазом, я вижу гораздо больше, чем открывает сам Радегаст! Многие весны и лета назад я служил при Великом Храме. Война, поединок, честный бой — другое дело, но Свентовит не выносит кровавых жертв, коими я как-то раз осквернил святилище Арконы. Мне пришлось покинуть остров, породивший и воспитавший меня. Я примкнул к князю Игорю. Хотя даже теперь, и особенно сейчас, уже на закате лет, я слышу глас Свентовита — помощь Тьмы никто не получает даром. Не получит ее и Ругивлад! Навь потребует от служителя новых жертв, с каждым разом все больше и больше. Станимир прав!

— Так, как же вы, опытные, убеленные сединами мужи, советуете мне отдать на заклание любимое чадо Владуха? — изумился глава Домагоща.

В то же миг кружка в его руке просто лопнула, окатив Волаха брызгами сурьи.

— Стоит ли много жизнь девушки пред благом всего племени? — невозмутимо спросил старый волхв. — Да, ты и сам знаешь это! Пока Ольга здесь, киевский князь не оставит попыток натравить на нас Степь. Пока она в пути — соглядатаям труднее и сыскать ее, чтобы погасить неуемное княжье вожделение, — продолжал Станимир. — Да и Ругивлад не вернется, если Ольга найдет его. Она сильна, я чувствую это! Так сказал Радигош, творец и вершитель жизни. И ничто не устоит пред ее силой, разве только сама Навь. Пускай они встретятся еще раз! И я не знаю, кто победит. Она устояла пред Навью дважды.

В это мгновение слово старого волхва звучало столь убедительно, что было похоже на глубокий, всепроникающий глас Хранителя. Волах не решился спорить дальше, но не отказал в удовольствии проворчать:

— Как же тогда Сварожич, столь сильный, могущественный, справедливый не разделается с Ругивладом сам?!

— Никакое волшебство не сравнится с чудесами, что творим мы, смертные! — молвил Свенельд, — Боги рано или поздно уйдут, как удалился на покой даже сам Род, а мы, люди, останемся! И еще. Думаю, зажился я на Белом Свете. Не гоже воину Свентовита умирать в постели. Я поеду с девушкой и разделю ее участь. Я знаю, кто нам поможет или даст совет.

— Добро, Свенельд. Отговаривать бесполезно — ты сам себе хозяин, и у меня нет власти над тобой. Так, не возьмешь ли кого из воинов на подмогу?

— На верную смерть никого не возьму, разве лишь того паренька. Он и так себе места не находит, как отца пленили. А маленький отряд приметить труднее, — отвечал Свенельд, сверкнув единственным глазом.

— Не отдам я Кулиша! Кто, как не он, знает тайны чужеземца.

— Ничего он не ведает. Твой волхв, — Станимир опустил очи, — вона сколько сидел над его берестой — ничего не разобрал. А с метательной машиной Творило и один управится.

— Нет! Из мальца добрый воин выйдет, а так, погибнет парень и пресечется род Манилы, — отпирался Волах.

Станимир согласно кивнул.

* * *

— Милая, нельзя к ним! Ну, куда же ты! Волах шибко гневаться будет! — Медведиха загородила дверной проем, расставив руки.

За ее могучей, округлой во многих местах фигурой едва угадывался силуэт Ольги.

— Всё равно пусти!

— Да, что же с тобой поделаешь! Ну, ступай!

Невысокого роста, сложенная, как богиня, прекрасная в гневе, девушка могла бы в этот миг соперничать с самой Зеваной. Заплетенная в косу волна мягких темно-русых волос, спускавшаяся ранее до самой талии, а теперь, собранная в узел, пряталась под легким шеломом. Ольга, одетая словно безусый молодой дружинник, только на ногах у ней были черевья, прошла мимо оторопевшей от такого напора Медведихи и оказалась в горнице. Волах встал, приветствуя ее. Подслеповатый Станимир даже не взглянул в сторону Ольги, точно был виновен в чем-то. Тяжело поднялся и Свенельд, расправляя широкие богатырские плечи.

— Добром прошу, Волах! Дай мне уехать! Тошно здесь, да и вам спокойнее будет.

Новый жупан удивленно посмотрел на волхва — неужто и тут поспел, старый хрыч!?

Не дождавшись ответа, Волах махнул рукой:

— Не могу я тебя неволить, дочка, — так он называл Ольгу с тех пор, как погребальный костер унес в Светлый Ирий душу прежнего жупана, — Но помни! Опасность будет грозить повсюду. Не вышло бы худо!

— Хуже, чем теперь, не станет! Буревид винит меня в смерти сына. Киевский князь домогается моей любви. Чужестранец обещался вернуться за мной к Великим Овсеням. Но я не достанусь никому, я выбрала свой путь.

— Страшно? — спросил ее Свенельд.

— Вот еще, — храбрилась она.

— Тогда, может, нам по дороге? — подмигнул он единственным глазом.

— А ты со мной поедешь? — удивилась она.

«Все, успокоилась девка», — подумал Волах.

— Куда, коль не секрет, конечно, — слегка улыбнулся Свенельд.

— Я скажу. Только скорее, — кивнула ему Ольга.

— Так тому и быть, — сказал Волах, положив ладонь на стол и давая понять, что беседе конец.

Еще не началась седьмица, как древний витязь и с ним девушка покинули Домагощ.

* * *

Ехал бы себе Ругивлад, ехал, не сворачивая, да раскинулось перед ним широкое поле. А на поприще том рать лежит побитая, печенежская рать, иноземная.

— Эй, есть кто живой! Кто побил войско большое?

— Дурак ты, а еще волхвом называешься. Во-первых, не «побил», а подавил! — отозвался кот, высунув морду из заплечного мешка, — Это только в сказках раненные сто лет кряду могут на поле валяться и путь указывать. Разве ослеп? Воронье трупам глазки повыклевало, тление всюду и смрад стоит. Двинулись! Какое тебе дело до горемык? Любопытство замучило?

— Ты сидишь там? Вот и сиди, помалкивай! — ответил словен зло, но сам подумал, — А ведь, прав, кошак. Хоть и балаболка, а умен, зараза!

— Угу! — послышалось в ответ, и кот притих.

Тронулись дальше, да проехали недалеко. Ветер снова донес запах разлагающихся трупов. Вторая пажить пред ними открылась, больше первой. Глядь, и здесь рать лежит, будто раздавленная, лошади да люди вперемешку. А меж трупов и костей рыскают степные звери.

Осмотревшись, Ругивлад приметил вдалеке здоровенный камень. А у скалы той, вроде, всадник. Может, читает что, а может — думу думает? Подъехал ближе и диву дался — то совсем не камень, и не холм какой, а голова великанская! Лежит себе, точно сенная копна, да храпит.

Витязь, заслышав иноходь, мигом обернулся. Вынув долгомерное копье из ноздри спящей Головы, он направил оружие в сторону быстро приближающегося Ругивлада и прикрылся шитом.

— Как звать-величать тебя, воин? Чьих родов будешь? — окликнул богатырь проезжего.

Сам витязь с ног до головы был закован в дорогие тяжелые доспехи. Островерхий шелом и характерная роспись на щите выдавали если не земляка, то и не иноземца. Он выглядел молодо — широкое, румяное лицо, бычья шея, могучие плечи, и в седле богатырь сидел, словно влитой.

— Я из славного Новагорода, а путь держу из Венедских краев. Звать меня Ольгом, но не ошибешься, коли назовешь Ругивладом. А ты кто?

— Из Индии говоришь? Бывал я в Индии у тамошнего князя. Богатая, славная южная страна, — миролюбиво отозвался витязь, опуская копье, — Имя мне Русалан, сын я Святозаров, но с некоторых пор кличут отчего-то Ерусланом Лазаревичем, и я не обижаюсь.

— Ты что-то путаешь, богатырь! Венедия далеко на севере будет, а иначе зовут ее Вандалией.

— То другая Индия, Северная, — отозвался богатырский скакун, — Меня, кстати, Орошем Вещим кличут.

— Гляди-ка, и впрямь вещий! — вроде бы удивился Ругивлад, тогда как у самого в мешке дрыхал доселе говорливый кот, но кошачий храп, отдававшийся в спине дрожью, заглушала исполинская голова. — Где такого сыскал, Святозарич?

— Где сыскал — там уж нет. Слыхал, разве у Ильи Муромца, славного богатыря киевского, есть такой же — Бурушка Косматушка. А как обрел я Ороша — то история целая. Люблю ее рассказывать! Коль не спешишь — могу поведать.

— Что ж, можно и привал устроить? — согласился Ругивлад, которому после стольких дней пути выпала удача поговорить с человеком.

— А это что за чудо? — спросил он, косясь на живую скалу, и все еще не решаясь спешиться. — Многое перевидел, но такого не встречал еще.

— Да это Росланей! Мы с ним старые знакомые! — сказал Святозарич, сам немало обрадованный, что есть с кем словом обмолвиться, конь, понятно, не в счет.

Спящая голова пугала размерами. Лицо великана было пепельно-землистого цвета, поэтому издали его можно было принять за каменную глыбу. Кожу покрывал толстый слой грязи. Неухоженные волосы были в репьях. Птицы сновали в густой, как заросли, копне в поисках живности. Чудовищные ноздри вздымали пыль при каждом выдохе…

Богатырь, как ни в чем ни бывало, скинул шелом, отложил и щит. Копье к голове прислонил — чего с ней станется. Ругивлад подивился его беспечности, потому сел к голове не спиной, как витязь, а лицом… Достал флягу. Русалан принял ее с поклоном.

— Хороша водица! — молвил он, пригубив. — Отведай-ка и ты из моей.

Обычаю были соблюдены, и ничто не мешало богатырю продолжить занимательный рассказ, чем он и не преминул воспользоваться.

— Мой стрый, Святозар, был славным витязем Картаусова королевства аланов, — говорил витязь, ломая лепешки надвое. — Я ж его единственный наследник — нет иных детей у отца да матушки. Мне три весны минуло, а уж грамоту разумел, да книжки читывал, что и в десять лет не ведают. В буках тех про Руса сказано, что силен был князь и хорош собой. Вот и стал я на Картаусов двор побегивать, да с детьми боярскими в русов поигрывать, да по младости, несмышлености уж шутил я с ними шутки нехорошие. Пришли бояре к отцу, да слезно молят: «Уйми, Святозар, ты сына. Мол, в великой обиде на него мы и дети наши малые! В играх твой Рус удержу не знает, кому руку вывернет, кому ноги вывихнет».

С тех пор и пристало ко мне прозвище — Еруслан. Как встречу кого, сниму шелом:

— Я Рус, алан!

А мне в ответ:

— Ну, здоров! Живи еще сто лет, Еруслан.

Сперва обида брала. Сейчас свыкся.

Я, про тот разговор услышав, приходил к батюшке, в ноги ему кланялся, говорил тятеньке таковы слова: «Вы, не гневайтесь на меня, родители, не держал я на детей боярских злого умысла, и вины вашей в том нету. Видно, время мне Белый Свет повидать да себя показать. Достать бы меч булатный по руке, да коня бы еще иноходного! Я доспехи-то и булат-клинок подберу, а скакуна-то для меня на конюшне не нашлось богатырского. Всех, говорю, до единого испытывал. Руку брошу на холку — так сразу на коленки падает». Вот батя меня и послал, а послал далеко… На луга заповедные, где табунщик-Фрол сторожил коней, иноходцев чудных, необъезженных. Фрол мне в ответ, что есть такой конь. Богатырский, всамделишный! Когда воду пьет — на озерах волны ходят, а всхрапнет — так шишки в лесу падают…

— Да, ладно, загибать-то! — молвил снова Орош, пощипывая травку, — Все было не так! Это я поддался, а не ты взнуздал! Вспомни, сколько раз на задницу валился, прежде чем круп вскарабкался…

У Святозарича аж дыхание перехватило от наглости, ухватив за узду, он притянул к себе конскую морду. Орош невозмутимо глядел человеку в глаза и все так же мерно жевал.

— Ах ты, волчья сыть, травяной мешок! — разозлился витязь, вскарабкиваясь в седло.

Он взялся за нагайку, но Ругивлад, пожалев болтливого коня, решил повернуть беседу вспять.

— Ладно, прощевай, богатырь. Мне пора.

— Зря, а то мы еще бы посидели! Я б тебе все про эту голову порассказал… — огорчился Русалан.

И богатырь вновь глубоко сунул копье в нос великану, а точнее тому, что от него осталось.

— Что за шут такой! — взревела голова, приоткрывая глаз. — Мало я вас, окаянных подавил, так кто-то еще уцелел?

Конь под Ругивладом взбрыкнул, но волхв усидел, а вот Орош Вещий даже ухом не повел. Любопытный кот выглянул из мешка и уставился на говорящее диво.

— Не кипятись! То снова я, Русалан Святозарич! — ответствовал смелый богатырь.

— Какого шута надобно! Не видишь, почиваю! — буркнул Росланей, но уже не так грозно.

— Шлепнул я обидчика твоего, ну ентого, как его…

— Огненного щита, что ли?

— Его самого. Так голову и снес, пусть теперь безголовым походит. Ой, прощения просим… Да больно много у хана воинов оказалось. Не совладать одному. Ты бы подсобил малость, Росланей! А? Спишь снова?

Ответом служил раскатистый храп.

— Сматываем удила, — мяукнул кот Ругивладу, — Чую, они без нас лучше договорятся. Каково сердить голову, ты и сам видел.

Словен тронул коня, и махнув витязю на прощание, пожелал ему удачи. Но Святозарич сосредоточенно ковырял копьем в исполинской ноздре и потому не ответил.

— Просыпайся, Росланей! Мне надо к тестю свому поспевать на выручку, а тут такое дело. Для тебя же стараюсь! — донеслось из-за спины.

Голова чихнула.

Оглянувшись на велетов* чих, волхв не сразу приметил Ороша. Вороной лежал на боку, силясь подняться. В десятке шагов за ним, весь в пыли, ползал на четвереньках в поисках шелома Русалан, выбитый из седла. Витязь проклинал все на Свете.

— Ну, покатили, покатили! — согласилась голова, — Только потом меня расчешешь и умоешь! Я ж не Колобок какой. И чтобы без обману, знаю тебя, Лазаревич!

Когда Ругивлад обернулся последний раз, Еруслан был уже далеко. Орош Вещий мерил степь богатырским скоком, а следом за всадником катился, подпрыгивая, громадный камень, пыхтя и ругаясь, когда что-либо попадалось на пути.

— Это лишний раз доказывает, что одна дурная голова не дает покоя другой голове, а вовсе не ногам! — вставил зверь.

— Бывает же такое, — согласился волхв, и усмехнулся при мысли о хитросплетении судьбы, сам-то он ехал за мертвой головой Святослава.

— Глядишь, где-нибудь и все оставшееся бегает, и давит себе людей без разбору. Этот-то хоть смотрит. Отсюда следует, что именно отсутствие головы не дает ногам покоя, — продолжил Баюн.

— Ладно, проехали и забыли. Давай о чем-нибудь более насущном.

Лишь слегка придерживая поводья, словен снова доверился умному скакуну.

— О насущном заказывали? Изволь! Скажи мне на милость, чем тебе не угодила Ольга? Что ты так долго копался в чувствах? Надо же, прорвало. Не слишком ли ты многого хочешь от бабы?

— Я ничего от них не требую.

— Тогда, мой милый, ты уже дважды дурень! — едко заметил кот, — Стоит ли усложнять жизнь?

— Создавать богинь, а после развенчивать их. Воздвигать преграды, и героически потом преодолевать. Благодарю покорно, горький опыт уже имеется, — молвил словен, — Но если тебе интересно, пожалуйста! Чтобы понравиться мне, девушке не надо стараться выглядеть умней, чем она есть на самом деле.

— Эк, куда хватил! Невыполнимое условие, — прискорбно мурлыкнул кот.

— Не стараться выглядеть красивей, чем это уже сделано природой. Красоту не померяешь и не взвесишь. Красота человека, а женщины в особенности, — не познаваемы. Для одного — и милее не сыскать, для другого — уродина.

— Мда. По счастью я не задумываюсь над эдакими сложностями.

— Поэтому ты просто кот, хоть и балаболка, каких поискать.

— Я — Кот. И не нахожу в этом ничего оскорбительного!

— Наконец, девушка, должна ценить свободу. Иначе, как она поймет ту жертву, что приносит мужчина во имя любви. Да, страсть безусловно освобождает человека на время от мрачных мыслей, но очнувшись после первой схлынувшей волны, придется выполнить все прежние дела, если не поздно.

— Теперь я понял, чего ты так боишься! Временности чувства. Увы, ничто не вечно под луной.

— Может и так. Зато когда я перестану предугадывать исходы и считать меру успеха, так сразу пойму, что полюбил по-настоящему!

Рукоять меча отливала холодом, такой же холод рождал туман, заполнивший широкую балку. По дну оврага протекала небольшая речка. Спускаясь к воде по склону, конь насторожился, фыркнул кот. Ругивлад присмотрелся. В студеной голубизне, у самого бережка бесстыже нежилась ключанка. Ее синеватые волосы мягкими волнами ниспадали на полупрозрачную округлую грудь. Большие синие глаза внушали любовь и желание, а свежие синие губы неодолимо влекли всякого, кого вдохновляет Прия, богиня весны и страсти. Невозможно было отыскать более нежную кожу, более роскошные бедра, не говоря обо всем остальном, ниже которого серебрилась чешуя.

— Иди ко мне, храбрый воин! — позвала русалка, — Я покажу то, чего у тебя нет!

— А у тебя оно есть? — похабно заметил кот.

— Обижаешь, выдра сухопутная! Конечно есть! — рассердилась ключанка и поправила груди.

— Ну, парень, сам решай! — ухмыльнулся Баюн.

— Чего решай? — не понял словен.

— Уважим хозяйку, али так переправимся?

Русалка захохотала, дала ладонью по волнам — их окатило студеными брызгами.

— Иди же ко мне, любимый! — заслышал он долгожданный голос.

Сам того не желая, Ругивлад выпустил повод и, цепенея, шагнул к воде, где, свесив ножки, на камне сидела Ольга.

— А я бы повременил! — промурлыкал котяра, и зацепил когтистой лапой его доспех.

— Брысь отсюда! Крыса ушастая! — не выдержала водяница.

— За крысу ответишь!

Но волхв уже сбросил наваждение. Полупрозрачная фигура утратила знакомые черты. И казавшиеся еще мгновение назад самыми желанными, теперь они пугали человека.

— Я венков тебе не дарил! Не обессудь, Ключана — нам поторапливаться надо!

— Вот козел! — услыхал он.

Обиженно плеснув хвостом, русалка исчезла в волнах, словно и не было…

Есть во Славии, да и Киявии тоже, русалий праздник. И почитаем он по всем городам и весям. Ведомо каждому волхву — русалочки бывают разные. Родятся одни из дождя, солнцем озаренного, да от росы. Были с крыльями русалочки, как птицы, а были и с хвостом рыбьим. Небо-то славяне окияном небесным рекли. Вот и летали русалки с небес на землю. Все в перышках, а как переселились на океаны, реки, моря земные, они перышки скинули, и хвостом рыбьим обзавелись. Какие из них на небе остались — те с перышками, с крыльями, все порхают. А какие русалки приглядели себе для жилья речки, озера лесные — те полурыбами стали. Русалочки-полуденницы, те по ржи бегают, по полю. Польют весной дождем землю, достаток в домах будет, но и разгневаться они могут, тогда бурю нашлют.

— То ж русалка иная была — соображал Ругивлад, — речная. Не знался он доселе с народом вод, вот и подзабыл, чему учен был прежде арконским волхвом Велемудром. — Есть у нее, говорят, гребень волшебный, так, спасибо, что не вытащила. Волосы свои зеленые она им украшает и расчесывает. Гребнем тем сети шибко жадных рыбаков рвет, и жернов мельничный, катаясь на нем при луне, попортить может. Чтобы воду в реке ее зазря не мутил. С гребнем этим и в лесу жить русалочка может, без водицы любимой. Но горе тому парню, который подсмотреть за русалкой сумеет, как за девкой деревенской. Защекочет его до смерти, коль подманит. Тут или ноги уноси, или из белены-полыни сухой порошок ей в глаза кидай — очень она его не любит.

Но если пожалеет кого русалка и полюбит, — учил Велемудр, — будь то хоть парень, хоть девка, и случись с ним смерть лютая, заплачет она над ним. А слезинки ее — вода живая, жизнь дарующая.

— Эта не заплачет! — мяукнул кот. — Эта злая русалка, и неча жалеть, спасибо, ноги унес.

— Угу! — отозвался, наконец, словен. — Спасибо, кот! Чего-то я совсем раскис! — молвил Ругивлад, когда они, мокрые и усталые, вскарабкались на склон.

— Все об Ольге думаешь, несчастный! А не кажется ли тебе, волхв, что ты убедил себя в предначертании, и получил его согласно своему же настроению? Если это так — ты еще больший дурень, чем я полагал. Твоя ненаглядная колечко — то в самый прорубь кинула, вот нам русалка-то и явилась, стерва.

— Оставь ее имя в покое. Лучше, послушай! Нет ли кого поблизости?

— Совсем голову потерял, — буркнул Баюн.

Да, с мозгами у волхва и впрямь было что-то не в порядке! За сотни верст от девушки, заслонившей ныне весь мир, Ругивлад складывал ей длинные письма. Чтобы увековечить его бредни не хватило бы никакой березы, даже если такая и попалась средь бескрайних полей и редких дубрав.

Он называл Ольгу добрым, милым, беспечным другом. Беспечным потому, что позволила некогда приблизиться и заговорить.

— Прогони сейчас же! Окончательно! Бесповоротно! Исправь оплошность, что свершила, раз поманив! А может, ты сделала это, поддавшись милосердию? Так, прогони, но во имя того же милосердия убей меня сразу! Эти сплетенные тонкие персты, ломкие запястья, естество мягкой нежной кожи… Эти обворожительные белизной плечики и тихий девичий лепет подсказывают несчастному — умереть тебе, Ругивлад не вдруг, а изрядно помучившись…

Все, что есть в мире от Белбога, теперь открывалось словену в удивительном свете простоты, чистоты и ясности. Словно какие-то невидимые, незримые оку смертного лучи исходили от потерянной любимой, с легкостью преодолевая далекие расстояния. И он ловил лучики, питаясь их неестественным огнем. Он вспоминал сияние ее очей, карих бездонных, колдовских. И Ругивлад был по-своему счастлив этим таинственным взором, ради которого можно сделать все, пьян и счастлив. Рассудок твердил влюбленному, что она смертная во плоти и крови, но нечто выше разума обожествляло девушку.

И снова в грезах Ругивлад беседовал с Ольгой, убеждая приснившуюся почти что заоблачную диву в том, чего не посмел бы молвить девушке. А она исчезала, ускользала, ловкая, невесомая, неуловимая:

— Так, не отказывайся от этого венца, моя милая! Может, так оно и есть, просто, ты забыла, зачем сошла на Землю? Не потешайся, это слишком серьезно, чтобы смеяться надо мной! А впрочем, нет, улыбайся! Если я не могу развеселить мою задумчивую подругу, то пускай хоть помешательство Ругивлада придаст ей немного веселости. Прав тот книжник, что сравнивал девушку с непрочитанной берестой, но эта не имеет конца. Я смотрю на знаки, да не могу начитаться. Они слишком слабы, чтобы передать те чувства, которые переполняют глупое сердце. Ты находишь, Ругивлад болен? И болезнь эта, как и всякая другая легкая влюбленность, вскорости пройдет? Тогда представь себе, что в свои тридцать с лишним весен я никому не говорил таких слов. Они, между тем, всегда были со мной и ждали, ждали мига, пока не выплеснулись наружу с удивительной силой, да так внезапно, что тебе, вдруг стало не интересно. Знай, грубый корявый язык не способен отразить и малой толики того, о чем спорят мой истерзанный рассудок и сердце. Нет и не будет предела этому восхищению и любованию твоим изящным, стройным телом, шелковистостью мягких длинных волос и странной, чарующей улыбкой на притягательных губах. Никакие цветы, никакие яхонты, никакие слова, ничто в мире не способно вознаградить Ольгу за то, что ты, сама не подозревая, подарила Ругивладу, путнику-страннику, нищему чужаку. И это, несмотря на все ухищрения, уже не сумеешь отнять. Вот, не подумал бы никогда, что буду такое говорить кому-нибудь.

Я разрываюсь на две части — наивного ребенка, верящего в Истину, а вторая моя сущность — черный волхв. Стоит, однако, представить, что ты рядом, и Тьма отступает, кусая локти. Твои холодные тонкие персты слегка касаются моей ладони — уже одно это удерживает ту вторую страшную суть, которая так крепко вцепилась в меня. Неужели, это только сон? И по спине пробегает дрожь, как я подумаю, сколько тьмы я еще сумею породить в этом светлом мире.

Лишившись тебя, я обрету былое единство, но перестану существовать, как глупый мотылек без света лампы. И потому я боюсь такой утраты. Мне необходимо постоянно видеть Ольгу, говорить с ней, ловить дыхание, касаться рук и подносить к губам драгоценные хрупкие пальчики, согревая их поцелуями. Впрочем, это не отрезвит безумца. Оля, Оля, Оля! Трижды повторяю дорогое имя моей ненаглядной. Что случилось со мной? Так, пусть и тебя поразит мой недуг, пусть и Ольга отведает лакомого сумасшествия, и тогда, наверное, поймет меня и простит, если в чем-то провинился.

Снова и снова, как в бреду, он слышал насмешливый девичий голос, при звуках которого неожиданная слабость подкашивала колени, у Ругивлада перехватывало дыхание, а все вокруг было исполнено восторженной волшебной легкостью. А он клял себя почем свет стоит, ибо не мог быть слабым, особенно теперь.

Порой ему слышалась тихая незатейливая мелодия, человек подпевал ей, складывая то балладу, а то и колыбельную. И сумасшедший, он сам баюкал свою мечту, упиваясь мгновениями покоя.

— Но как же пробудить тебя, моя спящая княжна, чтобы вновь ощутить близость заманчивого локона над маленьким терпеливым ухом, щекотание вызывающе пушистой русой косы? Что сделать мне, дабы испить из чудесных чистых источников этих очей? Как долгожданный яд, утром и вечером, ночью и днем…

А сон рано или поздно обрывался, рассудок вступал в свои права, и снова была Явь, ничем неотличимая он Нави.

— Только пытливый ум рождает героев из толпы тех, кто живет чужим умом. Порядок, особенно государственный — это всегда стеснение свободы. Но и свобода не может, однако, быть полным безвластием. А власть в своем вечном стремлении попрать чью-то свободу далеко не так умна, какой себя мнит. Разум — свойство вольных, — так рассуждал Ругивлад, покачиваясь в седле.

— Свобода, Разум, Власть, Любовь, а вместе — это Воля. И не советую, о волхв, я с этой Волей спорить! — нараспев промурлыкал Баюн, решив во всем следовать привычкам. Словен не стал ему отвечать, но мысли потекли в ином русле:

— Конечно, Воля! Вот та «Сила», что связует умы воедино. Она — Водчий людского рассудка в беспорядке мироздания. Правильнее сказать, что Воля и есть сам Бог. Но ничего нового, я, кажется, не открыл. Мы вообще ничего принципиально нового для Воли не открываем, да и не можем это сделать. Все уже имеется в закоулках Сущего. Ромей Платон заметил как-то: «Называя вещи, мы подражаем их сущности». Только «подражаем», словно пению птицы. Сколько имен ты Богу не давай, он к этому безразличен и тем свободен от смертных?

Конь оказался на редкость понятливым и не нуждался в понукании, на вторые сутки пути они уже превосходно понимали друг-друга, и волхв был доволен покупкой. Вдали померешилась длинная скальная гряда, скакун уверенно направился к ней. Словен положился на чутье животного. Он не сомневался, что конь легко найдет проход, а сам вновь погрузился в размышления:

— А вот, и нет! Нарекая кого-то, присваивая кому-то или чему-то имя, я, лично я, волхв Ругивлад, уже участвую в простейшем событии истории. И то, какое имя родится из моих уст, скажем для ребенка, — это повлияет на всю его дальнейшую судьбу. Так каждый ответственен за имена, что он дает, но волхв более других, ибо обучен называть…

— Ну, а ентого ты как наречешь? — заорал кот, — Смотри, куды правишь, раззява!

Конь рванулся, едва не скинув седока.

— Провалиться мне сквозь землю! На этот раз — он настоящий! — не унимался кот.

Кошмарный скалистый змей, перебирая короткими передними лапами, сползал на дорогу. Справа и слева над проходом нависли Сорочинские горы. Тропа резко сужалась и терялась где-то впереди, огибая утес, в боку которого чернела пещера — змеиное логово.

Змей грозно шипел. Медленно, но неуклонно он извлекал из норы кольцо за кольцом. Глаза чудовища были безжизненно ужасны, Ругивладу почудилось, что гад может убить одним только немигающим взором. К счастью какая-то заблудшая овца, а может, столь же неосторожный путник, уже распирали змеиный желудок. Словен решил, что сытая змея не нападет.

Более благоразумный кот вмиг очутился на крупе скакуна и с перепугу выпустил когти. Конь взбрыкнул.

Словен вылетел из седла, не успев и вскрикнуть, но быстро вскочил, а меч словно сам скользнул в руку.

Обезумевшее от страха животное ринулось прочь — вцепившись в гриву, на нем чудом держался усатый наездник.

Змей бросился к самонадеянному волхву с неожиданной стремительностью. В воздухе пронеслась темно-зеленая извивающаяся молния. Тупая морда с узкими щелочками ноздрей метила точно в грудь. Уклониться словен не поспел. Страшный удар швырнул его в дорожную пыль. Замутненным взором Ругивлад углядел, как враг, снова неспешно, тяжело, но верно, подтаскивая толстое тело, приближается к оглушенной жертве, чтобы обвиться вкруг и прикончить ее в смертных тисках объятий.

Перекатившись, как учил Лютогаст, словен постарался встать. Это удалось ему с великим трудом. Его шатало, ребра стонали, тупая боль застилала все прочие ощущения. От нового выпада Ругивлад ушел с трудом, а будь змей слишком голоден — это был бы его последний бой, но удача улыбнулась словену.

Он оказался сбоку от противника. Пока гад разворачивался, волхв уж оседлал змеиное тело. Меч с силой опустился на бронированную бородавчатую шкуру аспида. Хладное железо вклинилось в едва различимую щель меж пластин. Клинок со свистом врезался в безобразную плоть, окрасив чешую алой рудой.

Но то была лишь царапина. Змей поднялся над землей, опершись на кольца своего продолговатого туловища. Рывком он постараясь сбросить наземь дерзкого человечишку. Словен едва удержался — обдирая пальцы, он обхватил извивающуюся шею. Змей тут же повалился на бок. Волхва бы раздавило, но он вовремя соскочил с опасного «скакуна».

Гадина вывернулась, нанося удар толстым, словно бревно, хвостом. Ругивлад подпрыгнул, под ногами что-то чиркнуло. Приземлился. Сверкнул металл — клинок по локоть погрузился в змеиное тело. Он налег на меч, проталкивая глубже. Кладенец вершил черное дело, выпивая из врага Силу.

Второй удар ужасного хвоста был более метким. Человек отлетел, больно ударившись о скалу спиной. Змей навис над обезоруженным словеном разевая пасть, полную острых, как ножи, зубов, но в боку у него по гарду сидел дар Седовласа. Еще немного — чудовище бы раздавило словена, но в тот же миг стало оседать, заваливаясь назад, будто под шкурой ничего больше не было. Тяжело дыша, Ругивлад опустился на каменистую твердь. Чуть погодя, сквозь гул и бешеный стук в висках, он расслышал цоканье копыт.

— Эко ты его отделал? — промурлыкал Баюн, стекая с коня вниз.

— Он тоже не лыком шит. Все ребра, гад, переломал.

— Пустяки! Героям положено страдать. Скидавай броню — лечиться будем!

— Сказать — проще, чем сделать.

— Экий ты бледный, волхв!

Но Ругивлад, проваливаясь в пустоту, уже ничего не слышал.

* * *

— Ответствуй, Ругивлад! — спрашивал Высокий[40] мастер, — Что есть Триглав?

— То великое единство! — отвечал он, — То колено рода божьего. Ибо нет прочнее традиции, чем от отца к сыну, а от деда к внуку. Триглав — это древний, зрелый и младой.

— Добро усвоил речи ученые! Так, поведай нам, Ругивлад, о таинстве, что минувшие дни обращает в настоящие, а их — в грядущее завтра, — вопрошал Равновысокий.

Собравшись с мыслями, слегка робея, юноша держал ответ пред вторым из мастеров:

— Мир так устроен Родом, что Навь всегда сменяется Явью, а, затем, наоборот — свет меркнет и вновь сгущается тьма. Лишь захотел он так — и вмиг случилось. Удалился Род от дел, и потому, то уж прошлое нынче. Сидит Род дивом, безмолвствуя, на самой макушке Мирового Древа, и никто не знает, слышит ли он, видит ли он, что творится. Сила Рода была безмерной, она высшая, древняя и первая. Лишь он ведает свою силу до конца, смертным же нет дела до непознанного.

Есть великий Бог — сама воля Рода, воля жить и возрождаться, воля умереть и упокоиться. Он страж и властитель перекрестков, и никто не минует его. То мудрый Велес, и когда так зовут его, он навий бог, что готовит мертвое к грядущей жизни. Потому он еще сивый мороз, и холод — его стихия.

Будет весна, это знает каждый селянин, и явится тогда сын Велесов, Яровит. Позовет парней и девчат яроваться в хороводы, затеет горелки да игры костровые — слюбятся смертные, и жизнь старая породит новую. Прольются вешние воды на луга и нивы — восстанет Мать Сыра-земля ото сна, взойдут брошенные загодя семена, и вновь зацветет все кругом.

Мороз ругается с Ярилой, отец ретится с сыном. Прежнее всегда спорит с грядущим. Минувшее все умиротворяет, стирая грани, а новое — манит и будоражит да пробуждает от смерти. Сойдутся боги — точно Навь сшиблась с Явью в буйной сече, но и тот и другой есть справедливый Велес, и то таинство Триглава. Каждой весной молодой Ярила сменяет сивого Мороза, а новый Велес заступает на место старого, но вскоре все повторяется.

Куда ж, казалось, на Ярилу-то Зимнего сеять? Овсени на дворе, солнце идет на убыль, вот-вот ударят морозы. Но ведут селяне братьев меньших на снег и кажут им где созвездие Лось.[41] Накормят скотину досыта, напоят, ублажат. B Велесовы дни снова досыта кормят они рогатых лучшими снопами. Кинет старый человек топор поверх стада крест на крест, а сын-то к нему подойдет и в ноги поклонится, приговаривая: «Батька Власом уважай, будет добрый урожай». Так каждый родич должен чтить пращуров, так Ярила кланяется отцу своему Велесу.

Чествуем его мы и в Ярилин Велик день. В разгар Цветеня выйдут первые пахари орать да ярить. И гонит селянин скот во поле, и кладет дань бескровную богу скотьему и сыну его ярому. Должен каждый волхв нивы обойти, да окликнуть покровителей: «Буй-тур ты наш храбрый! Ой, спаси скотинку добрую в поле и за полем, в лесу и за лесом, от волка хищного, от медведя лютого, от зверя лукаваго!»

И не тронет хозяин лесной ни телушку, ни быка. Он их выведет из чащи, коль заплутают, и к самому дому доставит, где чтут его и потому себя коровичами тоже кличут. Так водит он, пастырь, наших пращуров на лугах Ирийских, на полях кощных.

— И еще думаю, мастер, неспроста волхвы на Коляду по трое в избу заходят, — продолжал урок Ругивлад, — Сам видал, когда мал был. Чудными мне тогда казались. Ныне вижу — мудрость то стародавняя. Шел первый волхв очень стар в черной шубе, шерстью наружу, лохматый, страшенный. Шел с сумой через плечо, а в ней-то зерно, одно к одному, наливное, крупное, ярое. А другой, что вторым был — в рыжей шерсти, могучий и широкий, у него целых две сумы. Третий заходил — в белой шубе, совсем молод он, и сопель гудела в суме третьего, да не время ей до весны.

— Что ж, ладно речешь, юноша! — приступал к испытанию Третий мастер, — Ты ответь нам, тогда, отчего кличут Велеса Туром буйным. Коль сумеешь найти отгадку — ты минуешь первый порог. Лютогаст и Велемудр тобой не нахвалятся, да не главное для волхва — ратиться. Я подсказал Ругивладу тропочку! Выведет ли она на дороженьку?

— По весне всяк зверь ярится, — ответствовал словен. — Бер, покинув убежище, голоден и зол. Тур не терпит соперников и одного за другим бросает наземь в едва заметную ярь. Так мужи неистовые сходятся в лютой схватке проведать силушку, где мечи ломаются булатные — там на кулак находится кулачище. Пляшут ряженные и скоморохи в масках турьих, подзадоривая да подначивая. Все они под покровом водчего Велеса, который «велий есть», ибо по воле его смерть уступает жизни, а покой — яри.

Кратка молодость, не может смертный вечно яриться, вот и Яровит, великий воин, уснет смертным сном, чуть минует праздник Купалы и закрутится новый солнцеворот. Но пока рвется на свободу буйна сила — ничто не сумеет ее победить. Рьяный берсерк в краткие мгновения сечи равен Яру, и не даром чтит он любимца Велеса, и зовется именем его подлинным, и носит в себе дух его. И никому не устоять супротив берсерка, кроме другого буй-тура. Так и волхв, обращаясь к богу, становится им самим.

— Что порешим, братья? — спрашивал Третий у двух иных мастеров, Высокого да Равного Высокому.

— Вельми речист, словно соловей, но добрый молодец растет! Пусть идет себе, и да пребудут с ним боги! — молвили те.

— Ступай Ругивлад, но помни — даже в ярости жалко терять голову! — напутствовал словена Третий мастер, выпуская из пещеры.

И шел себе, юноша, и думал он о вещах чудных. Что иной народ идет супротив другого, а не ведает темный — одним богам молятся. Король данов — тот одарил Храм Свентовита белыми конями, а думает, будто умилостивил светлейшего аса — Хеймдалля.[42] Вот и свейские конунги гостили — те клали требы Велесу, точно своему Вальфёдру,[43] а потом почтили кровью вепря венедского Радегаста, именуя его лучшим из ванов — Фрейром.

Лишь волхвам да вождям доступно ныне древнее знание, лишь калики да бояны слагают былички о делах давних и сами же в них верят, и заставляют силой слов верить в эту придумку честной люд.

* * *

Через Сорочинские скалы путники перебрались с большим трудом, пестрые они, да больно острые.

— Просто чудом коня схоронил, — радовался словен, — Кабы знать, где проход — не полез бы ни в жизнь напрямик.

Заржал и скакун, когда, одолев последний склон, пред ними расстелились чистые поля, которым, казалось, нет ни края, ни конца.

Изумился словен раздолью широкому, как не дивился уж давно — просто любовь награждает человека совершенно иным зрением.

— Вот она какая, земля-красавица! Видывал я дальние моря, видывал чащи лесные, бывал в горах высоких да снегах. Не встречал лишь я доселе степных просторов. Говорят, что князь Владимир, Красно Солнышко, хоть и нравом крут, да не дурень вовсе — то с его руки, по его велению сторожат заставы богатырские эту землю от печенега, да хазарянина.

Не успел он так подумать, как почуял, дрожит земля. Огляделся волхв, не видать ли беды какой — и точно, слева на обзоре замаячили два силуэта. Присмотрелся — скачут витязи, блестят долгомерные копья, скачут — не иначе по его душу.

— Да, Шут с вами! — думает, взял и свернул навстречу.

Всадники это заприметили, и их кони умерили богатырский скок.

— Эй, кот! Тут гости пожаловали, ты подсоби мне, если что! — тряхнул он мешок.

— Раскинь мозгами, а уж потом буди по пустякам! — донеслось оттуда, — То, не иначе, дозор киевский. Будут сумы осматривать, на лапу просить. Вот и смекай!

— А ты не в курсе, кошачья шкура дороже веверки?[44]

— Нахал, а еще волхвом называешься! Ты пальцем в небо ткнул, и там бы неприятность нашел! Степь вона какая — одно слово, степища, да и то угораздило нарваться.

Скоро воины приблизились настолько, что словен сумел их хорошо разглядеть. Оба были высоки и статны, у того, что постарше, доспех показался ему проще, но надежнее. Кабы колол, наверное, уложил бы такого не сразу. Второй носил богатую злаченую броню, она выглядела поновее, наметанный глаз волхва не различил на ней никаких следов не то что ремонта — даже удары еще не ложились на нее.

— Кто таков будешь, путник-странничек!? Ты откуда держишь путь и куда тебе надобно? — окликнул Ругивлада тот, что помоложе.

— Погоди-ка! — прервал молодого сотоварища второй, — Если уж по писаному, так это нам сперва представляться надо. Мы стоим заставой крепкою на краю печенежской степи. А и могучи на Руси богатыри, но сильнее нет атамана нашего, храброго Ильи Муромца. А помощник ему первый — Добрыня Микитович, что из славной земли вятичей. Добры молодцы наши дружинники, все единой клятвой повязаны: «Не пропустим ни пешего ворога, вору конному нет пути на Русь. Зверь рыскучий мимо не проскользнет, сокол высь не пронзит незамеченным». Так, чего же ты, проезжий, стороною следуешь, не заглянешь на заставу богатырскую, не развяжешь тороки, не предъявишь сумы переметные, не почтишь атамана славного с есаулами?

— Я скажу вам по чести, по совести, мне таить от вас нечего, — говорил им тогда словен, — Сам я буду из Велика Новагорода, а гостил я давеча на земле славной вятичей. Нынче путь лежит в Степь печенежскую к хану ихнему Куре-басурманину. А везу я супостату диковинку от самого князя стольнокиевского — сильно дикого кота говорящего.

— Вот так встреча! Никак земляки! Я ж со Славны буду. Только говор у тебя не нашенский, не словенский говор у тебя, путник.

— Да, чего с ним лясы точить! — взялся за копье молодой, — Повели к Олешке! Там и спрашивать станем!

— Яки пес на своих не бросайся — зелен ты еще! То ж не на Киев едет, а с Киева, — приструнил соратника бывалый витязь.

— Я с Прусского конца, земляк, да по морю ходил немало, — объяснил Ругивлад, покосившись на клинок, но руны молчали.

— То-то и смотрю, лицо знакомое. Уж, не Велимудров ли ты сын?

— Он самый, но отец мой лет уж тридцать как в Ирии. А ты знал его, богатырь? — спросил Ругивлад, повнимательнее вглядываясь в собеседника.

— Как не знать! Славный он воин, вот только погиб зазря в морях чужедальних. Я мальчонкой был — Велимудр мне лодьи резал, так и плыли те кораблики по седому Волхову, а назад не возвращались… Брат-то его старший, стало быть, дядя твой, Соловьем прозванный — слыхивал, нынче он в большом почете, мил богам и вольным людям новгородским.

— В таком почете, что убит ножом предательским. Но об том не хочу молвить, то моя боль великая.

— Все там будем, земляк. Извини ты меня, служба цепная. Я-то в родном городе, почитай десять весен не гостил. Значит, говоришь, дело у тебя? Диковина заморская? А ну, покажи!

— Мне что? Больно зверь дикий — кабы беды не случилось! — отвечал Ругивлад, запуская руку в мешок.

— Дырявая у вас граница, друзья мои! Дырявая! — промурлыкал кот, и зевнул, прикрывая лапой пасть.

— Надо же? По-нашему брехать умеет? — поразились богатыри.

— Уж, кто брешет, так только не я! У вас там по тылам печенежские рати бегают, да башка Росланеева за ними гоняется! Ну, чего глаза раззявили, да рты выпучили? Броня крепка и кони наши быстры? — заговорил их чаровник.

— Мы чего? Мы ничего, — отвечал молодой, смущенно, поддашись мурлыканью лихоимца.

— Атаман до Киева подался, боярскую измену изводить, и Добрыня с ним. Третий год почитай жалование не плотют, подножным кормом живем, все развалено, разбазарено! — забедовал молодой, — А в головах ныне Лешка, поповский сын, есаул наш — он и недоглядел.

— Так, какого рожна вы мозги полощите? Сдалась нам застава! А ну, где здесь ближайший брод? Чай, не мальчик уж — не охота мне в Сафат-реке шкуру мочить, — продолжал Баюн чародейство начальственным тоном.

ГЛАВА 15. КУДА МОЖНО ЗАБРАТЬСЯ, ШАГАЯ ЗА КЛУБКОМ

Владимир склонился над доской. Фигуры из кости неизвестного животного — говорили, будто у него, зверя дивного, два хвоста, спереди и сзади, — были позолочены. Таврели князю подарил богатый персидский гость, да называл их почему-то шатрангом, Владимир приказал мастерам выточить игру по образу и подобию заморской забавы. Когда высочайшее повеление исполнили — таврели начали триумфальное шествие по Киявии. Не было в столице такого боярского двора, где бы не держали на всякий случай клетчатую доску про запас. Глядишь — заглянет светлый князь, Красно Солнышко — будет чем высокого гостя потешить.

Сам Владимир догадывался о подобном лизоблюдстве, ибо толком играть в таврели умели немногие. Он же слыл весьма сильным игроком, хотя подозревал, слуги уступали господину из боязни.

Пуская кровь даже родным братьям, бабьей крови князь стеснялся. Поэтому, если не спалось, а у баб его многочисленного гарема, как на зло, месячные, коротал Красно Солнышко такие ночи за партией с Рахтой.

Этот старался изо всех сил и лебезить не умел, словом рос настоящим богатырем, за что князь Рахту и жаловал. Неплохо разбирался в защите и Волчок, но отрок не посмел бы напасть на боевые порядки хозяина. С десяток дружинников, обученных Добрыней Микитичем, как-то раз на торжественном приеме в честь Царьградского посла побили иноземных мастеров по всем статьям. Перевес киян был настолько велик, что с тех пор князь и впрямь гордился слугами, а все победители удостоились чести пировать в Серебряной палате.

Сам Микитич как-то сразился с одним германским конунгом. Подробности партии знал разве Муромец, тоже весьма неплохой игрок. Илья был несдержан на язык и под большим секретом проговорился в узком кругу, то-ли Сухмату с Бояном, а может, молодому дружиннику Рахте, что Добрыня-то Микитич ту первую битву на доске как раз проиграл в пух и прах. Богатырь долго дулся на атамана, но было поздно, миф о непобедимости Микитича развеялся, как дым. Муромцу верили в дружине, вот только всякий раз, игрывая с ним, богатырь Рахта почему-то просил Илью вновь поднапрячь память и восстановить подробности великого боя:

— Ты опять победил, Илья! — молвил Рахта и вздыхал, — Неужели, я так никогда и не смогу тебя обхитрить.

— Обмануть меня не долго, — соглашался бывалый воин, — но только не в шатранге! Разве что Мишатка Потык… Но с тех пор, как мы его с Добрыней из камня-то вновь в человека обратили — он забыл не то что таврельные начала, а даже названия фигур.

Тут Муромец явно погрешил супротив истины. Если Потык и лишился какой-то памяти, то Илья-то должон помнить, кто да как им с Микитичем помогал.

— А что за Добрыню скажешь, Ильюша? — вновь спрашивал кто-то из дружинничков, подначивая, — Ведь он, сказывают, тоже в шатранге силен? Давеча и песню пели, как он короля немецкого обыграл?

— Обыграл? — удивлялся Илья, — Он в первый раз королю проиграл! И то — позор для русов!

— Но опосля же два раза побеждал?

— Ну и что? Ведь одиножды продул! А германец-то скажет, что не однажды! Вот и учись после этого… — отвечал Илья, уверенный в своей правоте.

— А я научусь! — вторил Рахта Муромцу, — И будет еще за мной победа!

— Тогда покрепше Велесу молись, парень! — соглашался Илья.

Сам он скотьего бога не чествовал, да и тот, скорее всего, не жаловал Муромца, больно имя у атамана поганое, ненашенское было имя. Потому история с Потыком стала всем известна лишь со слов правдивого Добрыни Микитовича.

Была у Потыка молода жена, лебедь белая. Сущая ведьма, кожа, да кости и внутри — крокодил, но мужики, вроде Мишатки по молодости и дурости, только на таких худыщек и купятся. Не даром и Марьей ее звали. Сама-то хазарянка, а мужика, как водится, русича отхватила. Прибрала Марья к руках хозяйство Потыково. Муж во всем бабу слушается, во всем ей потакает, души не чает в жене молодой. И столь он ей покорен стал, что до смерти надоел Марье муженек. Решила она извести Потыка, предала молодца. Побежала кудесница за тридевять земель с полюбовником, а слух распустила, что похищена.

Потык скоренько в дорожку снарядился, с братьями названными Ильей да Добрыней простился. Он просил было подмоги, но те отвечали:

— Не честь-то нам хвала молодцам ехать за чужой женой вослед. Отправляйся-ка ты один, Потык! А едь-ко, ничего не спрашивай, коль застанешь ты их на чистом поле — отсеки похитителю буйну голову.

Видели Илья с Добрынею, как Потык на коня садился, да моргнуть не успели, его и след простыл. Нагнал женку с похитителем в чистом поле, спали полюбовники во шатре, обнималися. Не поднялась у Потыка рука богатырская — а срубил бы он злую голову. Просыпалася Марья — лебедь белая, говорила мужу прежнему речи сладкие, что силком увез ее супостат. Наливала Мишатке зелены вина, добавляла ведьма питей сонных. Выпивал чару Потык, да и падал он на сыру землю.

Тут будила Марья полюбовника — отсеки, мол, Мишатке, неразумну голову. Но, видать, и у того совесть имелась:

— Да ах же ты, да Марья лебедь белая! Не честь-то мне хвала молодецкая сонного то бить, что мертвого. А лучше он проспится — протрезвится, дак буду бить я его силою.

Как эта тут Марья лебедь белая
Взимала тут Мишатушку Потыка,
Как бросала его через плечо,
А бросила, сама выговариват:
А где-то был удалой добрый молодец,
А стань-то бел горючий камешок,
А этот камешок пролежи да наверху земли три году,
А через три году проди-ко он сквозь матушку,
Сквозь сыру землю.

— Век бы лежать Потыку твердью хладной, — расссказывал Добрыня Микитович, — Да на счастье на Мишаткино прибежал во Киев его верный конь. Увидали мы с Ильей скакуна Потыкова — вмиг смекнули, что беда с братом названым приключилася. Седлал Илья Бурушку-Косматушку. Садились мы на добрых коней, да ехали след угоною. Выезжали мы во чистое поле, то не наша степь — басурманская, а Мишаткин верный конь наперед бежит. Да не видать, не сыскать братца названого…

Опечалились богатыри, закручинились. Глядь — выходит Старик со сторонушки:

— А здравствуйте-ко, добры молодцы, а и старый казак Илья Муромец, да и тебе привет, Добрыня Микитиныч!

Витязи и не знают, кто он таков — зато Старик про них ведает.

— Род вам в помощь, зеркалом путь! А не возьмете ли меня во товарищи?

Призадумались богатыри: отказать Древнему — не учтиво, с собой звать — так не поспеет за конями дедушка. «Шут с ним!» — думают, и взяли калику во товарищи.

Пошел с ними рядом перехожий, сперва возле них, а после и совсем обогнал. Семенит себе Старик, не торопится, а кони богатырские спешат — не поспевают. Стали Илья со Добрынею просить попутчика, чтоб не так быстро шагал. Тут калика и останавливается, да говорит им такие слова:

— Что же вы, витязи, прошли мимо брата названого, молодого Мишатки-то Потыка? Ну, теперь вертаемся…

Приводит Старик братов к бел-горючему камешку.

— А скидайте-ка вы, богатыри, с плеч подсумки,
А кладите вы броню на сыру землю.
Тут лежит ваш названый брат.
И заклятье на него крепкое положено.
А кто-то этот здынет да камешок,
А кинет этот камень через плечо, —
Тот Мишатку-то Потыка и ослободит.
Соскочил-то тут с коня Добрынюшка Микитич-он,
Хватил этот камень, здынул его,
Здынул-то столько до колен-то он,
А больше-то Добрынюшке не по силушке,
И бросил он этот камень на сыру землю.
Подскакивал ведь тут Илья Муромец,
Здынул он этот камень до пояса,
Как больше-то Ильюшенька не мог здынуть.
Как этот Старый Старик тут подхаживал,
А этот-он ен камешок покатывал,
А сам он камешку выговаривал:
— А где-то был горючий белой камешок,
А стань-ко тут удалый добрый молодец,
Подлекчись-ко, Потык, лекким-лекко! —
Взымал-то ен, словно перышко, да кидал через плечо,
А позади там стал удалой доброй молодец.

— Тут я Старца ентого выспрашивал: «Как звать! Как величать тебя, дедушка!? Сколько лет хожу по белу свету, а таких могучих не видывал?!» — завершал быличку Добрыня, — Говорил тогда нам Старый Старик, ответствовал, что всяк именует его по-своему, но чаще называют Седовласым — так оно и есть. Как молвил — только мы его и видели…

— Ну, а что же Мишатка-то? — интересовались молодые дружинники.

— Чего ему будет? Плюнул он, да нашел жену себе новую, не чернявую — златокосую, не сварливую — терпеливую, не хазаринку сыскал себе — нашу, русскую. Если Потык и лишился через такой оборот памяти, то не всем же в таврели игрывать! — заключил Микитович грустно.

Наблюдая за персидской забавой, недоумевал разве один княжий волхв. При дворе его оставили лишь за то, что хорошо зубную боль лечил. Так старик говорил, что забава сия совсем не заморская, что издревле игрывали в таврели на Руси, а шатрангу и слыхом не слыхивали, но так и не сумел доказать своих слов. А поверил ему разве мурманский ярл, но при этом убеждал собеседников — таврели занесли на Русь варяги, и сами эти варяги ихнего роду, и пошла игра сия не иначе как от великого Одина и его асов. Родич ярла даже вспомнил пару строк из древних северных сказаний, но мурманов тоже высмеяли, а сами песни их объявили новейшим сочинительством.

Нет худа без добра! Дряхлый волхв, коему смех людской по глухоте слышен не был, завел в свою келью мурманских витязей и долго расспрашивал их про то, да про се, щедро угощая стоялыми медами. Отрок, что служил при волхве писцом, спешил занести истории на буковые доски. Покачиваясь, ярл вещал нараспев словами великой Эдды:

«Селились Асы
на Идавёлль-поле,
дома и храмы
высоко рубили,
ремесла спознали,
горны раздули,
снасти ковали,
казну и утварь,
играли в таврели,
весело жили,
злата имели
всегда в достатке».

— Только из злата были таврели!? — восхитился молодой писец.

Эдакое внимание со стороны некогда могущественного жреца и мурманам пришлось по душе. Вскоре они свели волхва со своим земляком, что знал немало таких распевок наизусть. И закралась дерзкая мысль в мудрую голову, что не есть ли Сварга Небесная этот самый их хваленый Асгард, и не та ли это Валльхала, кою он Ирием зовет. Но о прозрении волхв промолчал, решив обмозговать все на досуге.

А повел искусник скальдскапа[45] речь о знаниях древних, о великой стуже, да о битве небожителей, и о том, как сгинут бессмертные боги, но воплотятся вновь в своих потомках. И золоченые таврели, как лучшее из погибшего, прошлого мира, сохранят асы да ваны в мире грядущем, народившемся заново.

Только Красну Солнышку те песни без надобности. Нет утешения в чудесных сказках, когда плоть иного просит. Вот и в эту ночь Дрема ленился, и сон к князю никак не приходил, да настроение у Владимира выдалось под стать игре. Рахта разошелся не на шутку и грозил обрушить мощь черных фигур на непрочные ряды воинства светлейшего.

В массивную дубовую дверь опочивальни осторожно постучали.

Рахта схватился за меч. Вздрогнули клевавшие носом по углам горницы воины, разом превратившись в верных псов, готовых положить за господина жизнь.

— Кого там Чернобог принес? — бросил Владимир, обдумывая ход.

— Добрые вести, племянник! — отозвался Краснобай, просовывая голову в дверной проем.

— Настолько добрые, что ты, дядя, сам поспешил о них сообщить? — удивился князь, двинув таврель.

— Добрые, но секретные, — подтвердил вельможа, показавшись в дверях целиком.

Он выпятил грудь, огладил пышную черную бороду, едва тронутую сединой, исподлобья глянул на стражников. Подхватив бердыши, те охотно оставили свои места и потопали вон.

— Завтра доиграем, Рахта! Ступай! — молвил Владимир, протягивая богатырю белу руку для лобзания.

Дождавшись, когда удачливый дружинник притворит за собой дверь, Малхович приблизился к постели, где на пуховых подушках развалился племянник, и поклонившись, продолжил:

— Человек мой с Радогоща речет, дикие вятичи давеча все перессорились, едва победили Ильдея. Наш старый знакомый, этот словен из Ладоги, убил на поединке Буревидова наследника. Голова-то вятичей вне себя и готов на все, лишь бы отомстить.

— Удобный повод, чтобы поправить наши дела на востоке, но личного желания Буревида маловато. Ни единого воина не двину отродясь на болота, ни один воин Киявии больше не прольет в эту грязь своей драгоценной крови — пусть, наконец, Ильдей покажет, на что он горазд.

— Все складывается — хвала небесам! Чужеземный волхв, разметавший печенежские отряды под стенами Домагоща, ныне покинул вятичей. А недели три спустя новый жупан удалил от себя и дочь Владуха.

— Продолжай, — Владимир жадно схватил рассказчика за руку.

— Дружины Бермяты стерегут пути, так что вскоре тебе доставят и Ольгу, и насмешника с чудесным котом.

— Добре! Утешил ты меня, дядюшка! Проси, чего пожелаешь — все исполню, что в моих силах. А силы есть немалые.

— Просьба моя пустяшная и никаких трудов не потребует, — отвечал Краснобай, — Прикажи, племянник, тотчас, как схватят волхва того молодого — предать его смерти лютой. То же прикажи сделать и с провожатыми Ольги, если таковые найдутся.

— Гм! Чую, просишь, ты больше, чем говоришь. Ну, да я от слов своих не отступлю! Только кота мне привези — вельми речами красив. Да, и с пленницы пусть глаз не спускают — волос с ее головы упадет — ты, дядя, в ответе будешь. Не посмотрю, что родичи. Так-то оно лучше!

— Было бы неплохо, кабы волхвы твои архангелу Илие, да Перуну своему, хвалы пропели. Завтра праздник.

— То по нашим старым обычаям… А вообще, я так кумекаю — на Вышнего надейся, но сам не плошай! — отвечал Владимир, но потом добавил, примирительно, — Все сделают, был бы толк! Они, почитай, осьмой день готовятся.

— Сделают ли? После того, что я им учинил в Новом городе — у волхвов зуб вырос. Половину в Волхов загнал, других каликами по свету пустил, — засомневался Малхович.

— Вот ты и заверь стариков, что дожить им век будет спокойнее, коль сговорчивыми станут. Ступайте, дядя, мне недосуг о том на сон грядущий раздумывать. И так все ночи тревожные, душные — как вспомнишь чего нехорошее — так и гложет меня изнутри. Я бы к травникам подался — так вы ж их с бермятой всех распугали, один лишь остался. Но он глух, точно тетерев, особенно по ночам…

Как прозорливо заметил князь, его дядя и впрямь знал куда больше, не так прост был Краснобай, каким казался племяннику — может, в чародействе тоже что-то соображал, может, служили ему лучше, чем Владимиру. А проведал он, к своему ужасу, что едет ныне дорогами русскими древний витязь Свенельд. И у старца сего еще хватит сил посчитаться и за сына, и за воспитанника, и за друзей погибших. Буревид, съедаемый ненавистью, сам объявился в стане Бермяты и поведал воеводе всю свою историю с глаза на глаз. А врать ему не к чему — на все пойдет, лишь бы стереть Домагощ с лика земного. Ну, с этим Киев решил не спешить, а вот богатыря Свенельда словить не мешало бы. Бермята, крепко повязанный с Краснобаем прежними злодействами, не замедлил прислать гонца с берестой. Сам гонец, понятно, черты да резы не разумел. Кем бы он был ныне-то, Бермята, кабы не покровительство Малховича? Но даже сам Владимир не подозревал, куда там воевода, какие тайны скрывает черная душа стрыя княжьего.

Оставив племянника, Краснобай первым делом велел разыскать Свенельдова младшего сына — Мстишу, да не спускать с него глаз. Вдруг, отец захочет повидать, каков вымахал, — тут его и поймают. Говорили, что богатырь отбыл по дороге на древлян, взыскать с них очередную дань.

Наконец, вельможа затворился в тереме, приказав слугам никого к нему не пускать под страхом смерти, а отвечать: «Отъехал, мол, ранехонько к сынку своему в Новый Город!» Такой ответ не вызвал бы нареканий. Там у дяди князя был двор побогаче киевского — отгрохал еще в ту пору, как пробрался к словенам опекуном малолетнего Володимера. Да и сын Малховича — ныне тысяцкий в Новгороде. Если бы опосля вельможа появился на княжьем пиру — так, какой спрос с холопьев?

* * *

Белый Хорос, бог дневного светила, три раза открывал очи, прежде чем Ольга и Свенельд миновали Домагощинские леса, а после и вятическое Ополье, перевалив за край земель Вантит. Три раза ночевали они у костра, ибо опытный воин не хотел, чтобы кто-либо из местных, если бы просились на постой, навел охотников на их след. А такие найдутся — в том бывалый Свенельд не сомневался.

К исходу четвертого дня, накануне полнолуния, было решено свернуть на Черниговскую дорогу, что и вела из вятичей до самого Чернигова. Смеркалось, когда руг постучал в крепкие ворота усадьбы, стоявшей на холме средь роскошных лугов. Недалече тускнело огоньками захудалое сельцо.

Забрехали псы, затем кто-то вышел на крылечко и, уняв сторожей, окликнул прохожих.

— Нам бы водицы испить, хозяин! Да еды какой, я щедро заплачу.

— Сколько вас?

— Сосчитай по одному — не ошибешься! Я, да со мной дочка будет. Кабы не она, не напрашивался бы. Нам ночлег не к чему, коль ягненком разживемся, только путь-дорогу укажи — и наш уж след простыл.

— Добрых людей и пустить не жаль. Этот дом всегда приютит путников, — отвечали из-за ворот, — И куда вам на ночь ехать? Оставайтесь на постой, места всем хватит!

Затем послышалось какое-то звяканье, шарканье. Ольга посмотрела на Свенельда, но тот успокоил ее. Он еще не был настолько глух, чтобы не различить поступь хромого, к тому же одного.

Дверца калитки приоткрылась, хозяин двора разглядывал путников через образовавшуюся щель. Они не торопили.

— Всемогущие боги! Свенельд? — в проем им навстречу грузно шагнул человек.

Спутник Ольги отпрянул — в руке мигом оказался меч.

Девушка успела отметить, что хозяин и сам в летах, хотя гораздо моложе руга. У него оказалось смелое, мужественное лицо, а ворот рубахи обнажал жилистую шею, да так, словно она просилась под удар.

— Стоич? Вот так встреча! — изумился Свенельд, опуская клинок.

Боярин, названный Стоичем, поклонился воину и молвил:

— Что же мы на пороге стоим? Пожалуйте в дом! Жена! Чего есть в печи — все на стол мечи! …

— Мир тесен. А слух был, что ты смерть во поле нашел. Да, хвала Роду, не всякий слух верен! Ну, будь здрав, Свенельд! — сказал Стоич, роняя голову на грудь, и Ольга поняла, что еще пара кружек, и язык хлебосольного хозяина совершенно ему откажет.

— Почти нашел, да, слава Велесу, потерял ее там же, — горько усмехнулся Свенельд.

— Дела давние, не сподручно мне расспрашивать. Да живу в такой глуши, что любая история кормит разум многие месяцы. Одичал я здесь совсем, но, оно и хорошо. Стар стал. Тоскливо мне в Киеве — не смог принять порядки новые!

— Рано на покой собрался, Стоич. Еще успеешь повоевать, даром что хром, силы в тебе пуще прежнего, — ответил ему Свенельд, пригубив из кружки.

— Ой, гости дорогие, да что же вы не пьете, не едите! — хлопотала у стола хозяйка, — Вот грибки соленые, вот оладушки крапивные, вот пироги с капустою.

— Спасибо, хозяйка, за хлеб и за соль!.. Добрая у тебя женка, а нам поспевать надобно. Продашь ягненка-то?

— Да, ведь, ночь на дворе, Свенельд! У меня дом просторный. Ну-ка мать, постели гостю, а дочке тоже комнатку отведем, — забеспокоился Стоич.

— Нет, больно служба срочная, — отозвался Свенельд, и поднялся из-за стола, но затем снова сел, и опрокинув кружку до дна, продолжил, неожиданно — А коль смерть доведется принять мне в скором времени, так знай, друже — в гибели князя моей вины нет! То не иначе супостат Краснобай, сын Любчанина, уведомил печенега. Он за племянника горой стоял, да завидно стало, что во Киеве не Владимира посадили. Знаю, и не такое способен, злыдень. Не послушал меня Святослав, сгинул по гордыне своей. Да и я учил — от смерти не бегать. А как подступили дружины варяжские к Родне-городу, прислал Малхович человека к Ярополку: «Нет твоей вины в смерти Олеговой! Виноват во всем коварный Свенельд, воевода твой!» Так вещал посол речами сладок, что совратил-таки сына Святославова, подговорил со мной расправиться. В ту пору при Ярополке печенеги обретались Ильдеевы, клятву ему на мече давали. Он и выслал их следом, числом тридцать воинов. Все лежат теперь во степи, да волки их кости гложут. Вот и весь мой сказ, боярин! Разумей, кто я ныне. Так что, дай ты нам скотинку, и поедем мы подобру, поздорову. Не поминай лихом, Стоич!

* * *

— Но почему Радигош так уверен во мне? Почему я, а не иная? — молвила Ольга, выслушав рассказ старого Свенельда.

— Ты первой столкнулась с Навью. Лицом к лицу! И выстояла! Ты осталась жива! — ответил спутник, прислушиваясь, но ничто, кроме звука копыт, да слабого блеянья несчастного ягненка, задыхающегося в мешке, не тревожило тишь.

— Значит, Ругивлад все-таки плохой человек? О, как я винила себя в той ужасной смерти Дороха!

— Судя по нему, вершить злое чужак желал менее всего. Но какое-то проклятие тяготеет над словеном, снять которое сумеешь лишь ты, — вымолвил он, вглядываясь в едва различимую тропу под копытами вороного, и оговорился — Если вообще его можно снять!

— По силам ли мне? Я у бабушки лишь четыре весны в ученицах ходила.

— Тебе не потребуется ворожба. Так вещал Радигош, коль волхв не путает. И впрямь будет разумнее нам испросить совета у богов помудрее его. Готова ли ты, девица? — спросил Свенельд и добавил, нахмурившись, — Гляди — отступать поздно будет!

— Знаю о том. Я давно готова! — ответила она, глянув в бледное, как смерть, одноглазое лицо древнего воина.

Неожиданно, лес расступился. Кони вынесли их по раздавшейся в ширь дороге во чистое поле. Росой серебрились густые травы, в каждой капле отражался огромный светло-желтый лунный диск.

— Время приспело! Вон и распутье, — проговорила Ольга, тронув гнедого.

Вороной Свенельда шагом двинулся за ним.

— Ну-ка, еще раз, девочка! Что тебе велела колдунья-то?

— Как настанет полнолуние, дочка, выйди ты в светлу ночь на росстань, — пересказывала Ольга вещание старухи, — Встань у груды каменной, принеси дань-почесть Велесу. Он хозяин всех путей, на земле ли, под землей ли, да и в небе. Принеси жертву Яге-матушке, неумолимой супруге его, рыжекудрой Владетельнице Колеса. Брось клубок перед собой, — куда он покатится, туда ты и ступай! Иди, точно следом, да не упускай из виду! По сторонам не оглядывайся, — пропадешь! Приведет тебя клубочек мой к порогу божьему. Там совет найдешь, коль слово искала. Там покой обретешь, коль жизнь не мила стала.

— Думаю, если кому и окончить с Живой счеты — не тебе, а мне старому! Но совет надобен, — вымолвил Свенельд, останавливая коня. — Гляди-ка, какой здоровенный камень! Плоский. Точно самого Сварога[46] наковальня.

Вот и девушка подумала о кузнеце, вот и вспомнила, сердечная, как молила Вышнего, как творила ворожбу в Лялин день, жениха провораживая:

— А идти мне из двери в двери; в три двери, из ворот, да в ворота; в трое врат! Выйти мне в чисто поле к самому синему морю! А на море том, на Окияне, на острове на Буяне стоят две кузни незыблемы. Куют свадебки там Сварожич да со Сварогом. Ты, Сварожич-кузнец, не куй белого железа, а прикуй доброго молодца кожею, телом, сердцем, с русыми кудрями да зелеными глазами. Не сожги ты, пламень, орехового древа, а сожги ты ретивое сердце в добром молодце! В естве бы не западал, в поле бы не загулял, в питье бы не запивал, во сне бы не засыпал, с людьми бы не забаивал, в сече бит бы не бывал, во всем меня бы почитал и величал, светлей светлого месяца, красней красного солнышка, милей отца, матушки, роду и племени. Ключ — небо, замок — земля. Скуй мне судебку, небесный кузнец!

…Спешились. Ольга дрожащей рукой достала из седельной сумки клубок, который в лунном свете показался ей будто из серебра. Шерсть поблескивала и бросала на девичье лицо причудливые блики.

— Ругивлад как-то рассказывал об одной женщине, заморской княжне. Она спасла своего героя, подарив ему вот такую вещицу. Он шел за нитью и сумел избежать всех ловушек, что устроили враги.

— Может, и придумал волхв — может и нет! Да только нам отступать нельзя. Возьми! — Свенельд протянул Ольге широкий, острый, как бритва, нож.

— Он такой беззащитный! — произнесла девушка, поглядывая на связанное по ногам маленькое кучерявое блеющее существо.

Ягненок распластался на камне. Бока вздымались, он жадно ловил холодный ночной воздух.

Молодая ведьма распустила косу. Ветер растормошил волосы, и они змеями колыхались на ветру. Засмотрелся старый Свенельд на дивицу.

Почему так поведлось — всем замужним бабам запрещалось выходить за порог, коль без платка. Волос — бог любовной силы, он правит страстями. Любая скрутила бы чужого мужика в бараний рог, коли дала б ему знать таким образом о желании, призвав этого владыку.

Ольга что-то горячо и страстно шептала, но Свенельд не разбирал слов. Единственное око старого воина уже холодно и отрешенно разглядывало жертву. Наконец, девушка занесла нож над головой. и…

— Я не могу, Свенельд! Не могу! Он живой, он смотрит на меня! Я…

— Живо в седло, трусиха! Я сейчас, — оборвал старик Ольгу, принимая у нее оружие.

Рука его много раз за долгую, полную приключений и опасностей жизнь разила быстро и умело, вот только ныне чуть не дрогнула. Он обернулся. Девушка с испугом взирала на страшного одноглазого воина, застывшего пред жертвенным камнем.

— Помоги нам боги! — молвил древний воин и одним движением перерезал горло трепыхавшемуся малышу.

Черная дымящаяся жижа полилась по камню, стекая на землю. Холодная твердь потрескивала. Еще мгновение — Свенельд был в седле.

Ольга, размахнувшись, бросила клубок на мокрую от крови траву. Тот вспыхнул и засветился волшебным лунным светом, а потом, вдруг, подлетел на месте, завертелся, разматывая нить и… И покатился, перепрыгивая через кочки и обегая кусты, словно живой.

— По сторонам не оглядывайся! Пропадешь! — услышала она чей-то голос.

Но Ольга и не подумала бы этого сделать — гнедой уверенно нес ее над нивами, и колдовская путеводная нить горела у скакуна под копытами. Порою девушке чудилось, что впереди, на огромном призрачном скакуне, скачет кто-то Третий, но проверить это никто бы не сумел. Как не смог бы ни один самый быстрый на Свете конь угнаться за черным призрачным всадником — ночь кругом.

— Глупости! Кому тут еще быть! — успокаивала она себя, — А что звук такой — так ведь на вороного и гнедого восемь ног приходится.

Свенельд не отставал от Ольги, благо, след был хорошо различим, но пару раз он не удержался, и обернулся на проносившиеся мимо тени.

— Великая Мать!

Стук копыт заглушил возглас, у него возникло неясное предчувствие… Да нет! Он был уверен, что кони скачут совсем не по земле, а будто бы под ними дерево. Корень исполинского древа, каких на свете просто не сыскать! Словно подтверждая эту догадку, вороной оступился, заскользил… Но корень, хвала Садовнику, оказался столь широк, что Свенельд удержал скакуна в каких-то аршинах от бездны, в которой мерцали звезды.

Клубок катится да катится, нить его тянется да тянется. Всадники следом спешат, поторапливаются…

Долго ли, коротко ли поспевали они — никому не ведомо. Стал клубочек совсем-совсем маленьким, точно яичко перепела, не видать его, да и нитка тускнет стала. А может, просто, рассвело? След вывел людей к развалинам какого-то гигантского строения, впрочем, от него и остались-то, разве громадные врата, сквозь которые куда-то вверх вела мраморная лестница.

У самого входа в таинственное святилище путники заметили женщину, и она приветливо улыбалась смертным. Свенельд вздрогнул. Он ведал, где ныне очутился. Теперь он знал, кому принадлежал волшебный клубочек и что это за Иггдрасиль,[47] с которого он чуть не сорвался давеча в звездную пропасть. Еще бы ему этого не понять, всаднику Свентовита, прошедшему все ступени посвящения.

— Приветствуем тебя, Великая Мать Судеб! — воскликнул Свенельд, преклонив колено. — Славьтесь вовек, мудрые девы рока! Не гневайтесь на нас, что нарушили ваш покой. Вышло то без злого умысла.

Волшебница, снова улыбнулась, и Ольга, не замедлившая последовать примеру седовласого воина, заметила в руке ее что-то блестящее и продолговатое. Когда она вновь подняла глаза, то вмиг осознала, с кем имеет дело.

Это было веретено, и на нем, так по крайней мере людям казалось, блестела та самая путеводная нить, что ввела смертных в обитель Великих богинь. Молодая, высокая, светлоокая, в пурпурных одеяниях, плавностью и легкостью движений Пряха напоминала Хранителя.

— Здравствуй, дочь гордых вятичей! Здравствуй и ты, Свенельд-воин. Видать, признали меня. Я — Доля ваша!

К людям приблизились три, не менее обворожительные, чем сама Ольга, девушки в тонких зеленых одеждах. Были дивы столь соблазнительны, что даже старый Свенельд с трудом удержался от искушения — ущипнуть одну из них, но он оробел пред богиней. Лицом, цветом глаз, статью они были похожи одна на другую, точно капли воды из Источника Судеб, а может, Свенельду только показалось. Жрицы вынесли три серебряных кубка, где шипел и пенился чудесный напиток, а также совсем непостижимые для привыкшего к грубой пище воина кушанья.

— Пей, дочь моя! В нем вся сила Земли! — молвила Пряха.

Она взяла у служительницы кубок и протянула Ольге:

— Здесь вам ничто и никто не посмеет угрожать. Ведаю, привела вас нужда великая. Рады мы помочь всякому, кто попал в беду, только помощь эта не всегда обернется благом.

Девушка, доверчиво принимая напиток, нечаянно коснулась руки богини. Кожа была обжигающе горяча. Живительное, чудодейственное тепло разлилось по телу, заглядывая в каждый уголок, в каждую клеточку израненной Навью души.

Владычица и сама пригубила из чаши, взглядом приглашая подозрительного Свенельда последовать ее примеру. Он так и сделал. И чудо! Кости перестали ныть, затекшая спина распрямилась, словом, всю усталость как рукой сняло.

— Оставьте скакунов тут. О них позаботятся.

Младая Пряха знаком предложила путникам следовать за ней в святилище, или то, что казалось таковым. Едва Ольга и старый воин переступили порог, как явь обернулась к людям совсем иной стороной. Тишь, величие и торжественность, царящие здесь, всколыхнули у Свенельда воспоминания о Великом храме Свентовита, при котором прошли детство и юность.

Тишину нарушали лишь плеск и журчание чистого источника, скользящего с неизмеримой высоты по ослепительно белой скале, да отзвук тяжелых шагов старого Свенельда. Его спутницы ступали бесшумно, едва касаясь волшебной лестницы, уводящей ввысь. Сводов у святилища просто не было. Как не оказалось и стен, если смотреть изнутри. Свенельд не верил глазам — в сознание смертного не укладывалась такая бесконечность.

По правую и левую сторону таинственной дороги гордо вздымали ветви к солнцу первородные сады. Под одной яблоней, мурлыкая, валялся на спине пятнистый барс, гоняя в воздухе большую бабочку, но это была только игра. На ступени выскочила лань и удивленно глянула на людей крупными карими глазами. Впереди резвились маленькие пушистые полосатые зверята, очень похожие на белок. Они свистели незатейливые песенки и не обращали никакого внимания на толстого полоза, что дремал тут же, свернув смертоносные кольца. Изредка на Свенельда и Ольгу слетали живительные капли того странного водопада, того удивительного Родника, который стремительно нес свои воды уже где-то над головой. И волшебная прохлада вместе с влагой ниспадала на сей благословенный мир, куда двум смертным приоткрылась дверь.

Восхождение, впрочем, было недолгим. Вскоре они достигли просторной беседки, колонны которой поросли диким виноградом. Но когда Ольга оглянулась — земли там, внизу, не оказалось, она пропала из вида. Рваные свинцовые облака неслись с юга на север, сгущая мрак над ее родиной, страной лесов и озер. А здесь, на вершине, все по-прежнему цвело и радовалось жизни, не зная времени.

Свенельд, впитавший с молоком матери чувство опасности, тоже посмотрел назад, это бывает полезным иногда, чтобы отчетливей вообразить будущее, дабы не забыть обо всем на свете.

— Высоко же мы забрались!

Волшебница пригласила Ольгу и ее верного спутника войти в чудесную беседку. Возможно, здесь отдыхали все из тех немногих отважных, кто решился поговорить с самой Судьбой, выслушав предсказание. Девушка опустилась на скамью, свитую из ветвей, а старый воин расположился на ступенях лестницы, что уходила в бесконечность, на дороге, что вела в сказочное никуда.

Виноград карабкался по колонне, заползал на купол, и уже оттуда клонил вниз полные соком грозди. Младая Пряха предложила гостям отведать ягод, а сама исчезла.

По обычаю извинившись пред деревцем за боль, Свенельд сорвал сочные дары и протянул Ольге, хотя сам рассчитывал на что-то куда более питательное. Да, разве осмелится он охотиться в волшебных садах? Девушка, заметно проголодавшись в пути, охотно приняла в ладони спелые, душистые грозди, затем ее правильные коралловые зубки надкусили нежную кожицу волшебных ягод, брызнул сок. Ей стало сладко и покойно.

Ольга наслаждалась беспечностью, царившей вокруг, ее уже не волновали, как Свенельда, мысли о завтрашнем дне и предстоящем возвращении. Ей хотелось, чтобы так было всегда, как здесь, как сейчас, в загадочной беседке под Источником Прях. Сладкая, сладчайшая истома овладела всем девичьим телом.

Она вышла наружу, едва не задев спящего Свенельда, и присела на зеленую шелковистую траву. Старик дремал, уронив голову на колени. Не допуская и тени мысли, что пища отравлена, девушка еще раз с беспокойством взглянула на древнего воина, но и ее веки, словно повинуясь чьей-то воле, смежились. Она пыталась сопротивляться чарам, но побежденная волшебством, тоже уснула. Последнее, правда, что могла углядеть Ольга сквозь слипающиеся ресницы — это крошечный прозрачный человечек. Он приложил к губам столь же маленькую трубочку и дул в нее, целясь девушке в воображаемую точку меж очей. Там, где сходятся надбровные дуги, она и впрямь ощутила приятный холодок: «Что же, пусть так и будет, если вы хотите…»

— Дело сделано, госпожа! — молвил альв, отвешивая поклон Доле.

— Спасибо, Нокке, — ответила волшебница и добавила, — Спи, бедное дитя!

ГЛАВА 16. КРЕПКИ УЗЛЫ НА НИТИ ПРЯХ

Пробудившись ото сна, Ольга с удивлением обнаружила, что укрыта легким, но теплым покрывалом из неизвестной ей серебристой ткани. Свенельд спал, как убитый, на ступенях бесконечной лестницы, по которой, быть может, им еще предстояло долго идти. Даже птицы, и те не нарушали мудрого покоя, царящего ныне на вершине Прях. Вот только неугомонный ручей во глубине яблоневого сада по-прежнему нес в долины хрустальную божественную влагу. Скинув одежды, обнажив стройный стан, девушка шагнула в студеный поток, испытав несказанное блаженство за все минувшее время с тех пор, как они оставили Домагощ. Вода и впрямь оказалась ледяной, точно Тур с серебряным копытцем уже побывал здесь раньше срока.

Маленькие худенькие плечики, белоснежные руки, упругая девичья грудь, плоский живот, округлые бедра — все трепетало в водах этого удивительного источника. Ручей журчал, брызгался, щедро делясь с девушкой первозданной радостью бытия. В таком неописуемом состоянии восторга и застал Ольгу приход Доли. Та улыбнулась смертной и спросила:

— Хорошо ли почивала, дочь моя?

— Сном младенца! — ответила Ольга и приветствовала кудесницу низким поклоном, не стыдясь наготы.

Она быстро оделась и, приблизившись к владычице, поцеловала ей руку.

— Нам многое открыто про тебя, и потому не утруждайся напрасным пересказом. Ты хочешь спросить нас о многом, но что-то мешает? Скромность делает девушке честь. И все же, раз ты преодолела страх, последовав за клубком Пряхи — победи и смущение, оно сковывает слова!

— Что со мной? Найду ли я то, что потеряла?

— Идем! Мы заглянем в грядущее, коль ты и в самом деле решилась сразиться с посланцем Чернобога. Но сперва о прошлом, ведь, без него нет и настоящего. Делай все, как я скажу, и ничего не бойся! А сейчас, закрой глаза и открой глаза!

Ольга так и сделала. Теперь они находились в просторном пустом зале, впрочем, оглядеться девушке не пришлось. Волшебница усадила ее на край мраморного ложа и приказала положить ладони на колени. Сама кудесница встала рядом. Опустив кисть в громадную чашу, она молвила:

— Следи за звуком! Считай звук!

Зазвенел сладкозвучный колокольчик, но делал он это размеренно, выверяя мгновения и паузы:

— Динь-динь, динь-динь!

На десятом ударе холодные мокрые пальцы Пряхи заскользили по девичьему лицу, начиная со лба, от бровей и до самого кончика подбородка. А колокольчик все также ритмично исполнял свою партию:

— Динь-динь, динь-динь!

Вот персты коснулись глаз, вот очерчен контур маленького прямого носика. Все повторялось, звенел колокольчик, мокрые пальцы не спеша скользили… Она и сама не поняла, сбившись со счета, на каком же ударе провалилась в небытие, но голос предсказательницы девушка слышала отчетливо. Та повторяла нараспев, может и не повторяла, а только какой-то глас, очень похожий на голос самой Ольги, вещал ей:

«На беду тебе встретился путник в Ничто.
Хоть он молод на взгляд, но ему сто веков.
Сам возводит преграды и бьется о них,
Кто душою — ребенок, рассудком — старик.
Пусть силен и коварен, ученый и шут,
Но он Времени раб, словно тлеющий трут.
Кто с судьбой всегда на ножах — тот беглец,
но ему не сбежать!
Потому и неиствует злоба в груди,
Потому и страшатся Рогволда враги,
Потому и тебя он навек потерял,
Потому не нашел он того, что искал!
Волхв в гордыне своей не признается нам,
Одержим и безумен, кровь льется из ран…
И в бессилии себя побороть —
лижет раны да пьет эту кровь».

…— Что ты с ней сделала? — воскликнул Свенельд.

Битый час руг искал спутницу в тенистых волшебных садах Прях, пока не обнаружил вход в ту часть святилища, где властительница Доля «спрятала» Ольгу от его глаз.

— Стой, где стоишь, Свенельд! И не смей входить с мечом! — услышал он и застыл на ступенях.

Но и оттуда вся зала была как на ладони, и воин, разглядев среди мрамора, белое, как мел, лицо Ольги, немного успокоился.

— Я же сказала, витязь — здесь вам никто не угрожает. Она слышит то слово, какое хотела бы услышать. Очередь за тобой, Свенельд!

— То, что было со мной — я и так знаю. Ну, а что случится — того не миновать, со временем станет ведомо и это, — отвечал старый воин.

— Мудрые речи. Тогда оставь нас и приготовься к дальней дороге. Вскоре понадобятся все твои знания и весь твой опыт, — посоветовала кудесница.

— Далеко ходить не надо, память со мной всегда! — отозвался суровый Свенельд, но вложил меч в ножны.

— До свидания, витязь, нам еще предстоит последняя встреча — да не признаешь меня в тот час. Ступай! Ты найдешь судьбу у Готского моря.

Ольга смотрела пророческие сны. Ей грезился громадный песчаный вал, за которым словно в самую бездну спускались круги, и бесконечные толпы пленников брели по ним во тьму. В тряпье и рванине, в грязи и шерсти, и лица их не выражали боле ничего человеческого. Били барабаны, толпы выстраивались в колонны и снова шли, шли… Вниз, вниз! Случалось, кто-то вырывался из строгих рядов и пытался одолеть песчаную стену, но то был Вал Отчаяния. Вдруг, она, совершенно отчетливо, представила себе какую-то сухощавую фигуру в черном. Она стояла на самом дне гигантской песчаной воронки, а вокруг по-прежнему копошились пленники. Девушка попыталась разглядеть лицо незнакомца, да капюшон плаща скрывал лик, только зеленые глаза светились в тени мрачной одежды. По кому же этот траур?

И тут края песчаного конуса начали осыпаться, осыпаться, а пленные и их стражи карабкались вверх, но накатывающиеся желтые волны возвращали всех назад. Черная фигура раздвоилась, растроилась, она множилась, рождая близнецов. Закипел бой, ужасный по жестокости и бессмысленности. Демоны не щадили никого, но на них и кидались все, по щиколотку, по пояс, по горло в смертельном песке, а всё равно бросались в страстном порыве — укусить, загрызть, растерзать в клочья. Чернецы делали свое дело, вертелась кровавая мясорубка, а пустыня смыкалась над головами дерущихся… Кто-то рванул за плечо, вовлекая в сумасшедшую, бешеную сечу. Прочь!

— Это он! Я узнала! — воскликнула Ольга, но больше уже ничего не видела, она очнулась.

— Ты и так проведала многое. Не всякая смертная сумела бы выстоять, соприкоснувшись с самой Навью. Тебе это удалось. Только ты сумеешь усмирить посланца Черного бога, он и сам того хочет, — разъяснила Пряха.

— А что же Вы, могучие и древние боги не смирите эту Силу? — удивилась Ольга.

— Она должна быть! Так установлено Родом. Навь можно успокоить, но победить ее невозможно — так устроен мир. Иди же, дочь вятичей! Пусть враг не спасется от твоих не знающих промаха стрел, но пощади больного, исцели раненного, не тронь того, кто способен испытывать боль, — так молвила богиня, едва они покинули залу и шагнули в густой, невесть откуда принесенный в эти заоблачные сады туман.

В руках у Доли вновь возник клубок волшебных нитей.

— Но как? Как я, такая маленькая и неразумная справлюсь с тем, против чего не смеют выступить даже небожители? Я должна ему отдаться? Да?

— Не он ли отказался от тебя? Так и не задавай глупых вопросов. Когда вы с ним встретитесь — все и решится само собой, к радости или к горю. То и мне не открыто, и даже сестра моя старшая ничего про то не ведает. А если и ведает — не скажет. Коль захочешь найти своего героя — вот тебе клубочек, бросишь его наземь — и ступай следом. Ты ведь этого желала, и за этим приходила. Прощай! Мы не скоро с встретимся.

С этими словами Пряха вдруг стала медленно растворяться средь утреннего тумана, пока совсем не утонула в нем златокудрым видением.

Кто-то потерся о плечо, она вздрогнула, но то оказался гнедой. Мокрым, шершавым языком конь лизнул руку. Свенельд уже был в седле. Он молчал. Молчала и Ольга.

Когда туман рассеялся, и они огляделись — кругом была бесконечная степь, и ничего, кроме этой голой незнакомой степи, чуждой всякому северянину.

— Знать, Пряха что-то да умеет? — нарушил тишину старый воин.

Ольга молча согласилась с ним.

— Перед дальней дорогой не плохо было бы подкрепиться, — предложил Свенельд, — Кони, я смотрю, сыты. И на том, спасибо! Да и в сумках полно овса. Но зато я голоден, как волк.

Заботливая женка Стоича положила им немного вяленного мяса, да ячменные лепешки. Они оказались на удивление свежими, так что первое время путникам было чем утолить голод. В флягах булькала чистая родниковая вода, отведав которой, и девушка и Свенельд заметно приободрились.

— Спускаться вниз было бы тяжко. Я мечтала остаться там навсегда, — наконец, вымолвила девушка.

— Уж я догадался о том, — усмехнулся старик, прибирая на ладонь крошки со скатерки, — Двинулись, что ли?

— Чародейство! — только и сказала Ольга, разглядывая клубочек Доли.

— Ладно, ты думай пока, кидать тебе его али нет. Нам бы какую примету сыскать, чтоб знать, прямо ли едем. Поскорей бы солнышко выглянуло!

* * *

Человек богатой души, усмотрев рядом подобие своей мечте, помещает этот образ в самое сердце. Там он живет уже независимо. Там, в непонятых глубинах он испытывает волшебные превращения, какие вовек не случились бы здесь, снаружи. Лягушка сбрасывает бородавчатую кожу, сраженный людской злобой — воскресает, неизведанные пространства мироздания умещаются в крохотной песчинке, клеточке с серым веществом.

«Ты вдолбил себе в голову, что не можешь жить без Ольги. Но, ведь, живешь!? Да и та ли это девушка, чей портрет рисуешь каждое свободное мгновение в неуемной памяти? Не обманывайся! Отражение во много крат лучше — к нему ты приложил себя, то светлое, что в тебе осталось, детские сны под колыбельную матери… Об Ольге же позаботились обстоятельства, в просторечии их и зовут Судьбой», — слышалось волхву.

Уж сколько раз он подумывал решить все сомнения одним движением лезвия и пуститься в сладкое последнее плавание по реке забвения!

«Разве не высшее предназначение женщины, ее предначертание — служить вечным источником вдохновения? И одно то, что Ольга способна удержать тебя, Ругивлад, на пути разрушительной, ниспровергающей работы — одно это доказывает реальность девушки. Вот ведь, точно вырвали изнутри что-то легкое и нетленное! Может, это и есть душа?» — размышлял он.

— Душа? У тебя? Откуда она взялась? — отозвался кот.

Ругивлад по привычке всех одиноких людей говорил вслух и совсем забыл о существовании зверя.

— Я, наверное, излишне откровенен?

— А с собой так и надо. Кто ж тебя еще сумеет выпороть? И по спине! И по спине! И пониже, и повыше! Вообще-то, ты столько всего болтал, и так заумно, что скромному коту захотелось жрать. Вот уже третьи сутки, волхв, как ты терзаешь бока этого благородного скакуна, да тиранишь собственную задницу. Ведь, ездок ты посредственный, это прямо скажу. А я хочу жрать! Много и долго! Пусть это грубо и не столь возвышенно, я — кот. И если помнишь, приставлен к тебе только для того, чтобы доводить всякую умную мысль до конца.

— Да ты на себя посмотри! Тебе поститься и поститься!

— Я сделан из мяса и костей, а не из железа. И хотя за эти месяцы сильно привязался к тебе — ты величайший жмот!

— Каждый волхв жмот, — не соврав, ответил Ругивлад и начал пристально всматриваться вдаль, где заметил какое-то движение.

Баюн не увидел этого, потому что морда его, торчащая из мешка, глядела в прямо противоположную сторону. Это не мешало зверю вещать, упражняясь в насмешках:

— Я тебе нравлюсь, волхв?

— Ты ж не красная девица. Допустим, да, — улыбнулся себе Ругивлад.

— Так, можно ли быть таким жмотом с тем, кого любишь? — поддел его зверь.

— По этой причине, кот, я и боюсь любить. Вот и выходит, что я слуга своей непобедимой гадкой трусости.

— Дай мне пожрать, несносный, — взмолился тот.

— Все о своем? Ну, вот взберемся на тот холм — пообедаем, — успокоил словен попутчика.

— Можно подумать, мы завтракали! — обиделся Баюн.

Густые травы смыкались за спиной всадника, скрывая след. Степь шептала, точно молила небеса о влаге. Некогда проезжая дорога, ныне — едва заметная узенькая тропа круто вздымалась, заползала на склон и терялась в ковылях, выцветших под взглядом лучезарного Хорса. На холме высилась массивная каменная баба, обдуваемая всеми ветрами. Она более чем наполовину вросла в землю и, наверное, могла бы так стоять до скончания времен, если бы не дожди, которые обещали окончательно смыть с нее все человеческие черты, обратив в груду.

«Вот она — судьба! Так и девушка, прекрасна, пока невинна, а привяжи к дому, да поставь хозяйкой — и неподражаемая флейта мигом обратится в балалайку, сама того не заметит. Нежные слова, вздохи да ахи, страдания под крылечком, цветы да веночки — все это еще не любовь, а только лишь внимание мужика к красивой вещи на торжище, обзавестись которой страсть как хочется. Зажиточный покупатель выбирает дорогой товар, но не от того, что это действительно нужно — зато он будет выглядеть лучше среди прочих, подобных себе купцов. Вещь недолговечна, она надоедает — заменяют иной. Образ же любимой хранят в сердце, в худшем случае — в памяти, но им живут, с ним и умирают. Любовь — это помешательство без прозрения, это состояние больной души, но совсем не купля и не продажа. Вера стоит вне рассудка, и потому она — безумие. Любить искренне, по-настоящему, можно только ту, которая одной веры с тобой. Мы разные с ней — и даже если этот поход закончится удачей, как смею я воспользоваться законами рода, коль они столь несовершенны?»

— Что, волхв, приумолк, али беду какую почуял? — спросил котофей, запихивая в пасть последний ломоть вяленного мяса, — А вот не хочешь ли загадочку — развеяться?

Баюн был сыт, а потому и заботлив.

— Ты сожрал все наши запасы.

— Не беда, завтра кого-нибудь поймаю. А может, нас кто-то словит? Разница не великая… А загадка-то простая! Что такое «сзаду да в рот»?

— Яйцо это, куриное! — не задумываясь ответил волхв, — Ладно, тут и заночуем! — молвил он затем, обтирая усталого скакуна.

Мысленно словен похвалил себя, что давеча на Пучай-реке до отказа наполнил меха. Конь пил за семерых.

В полумраке мир изменил очертания. Странными казались длинные стебли, будто вырастали из шелестящей густоты бесчисленные тонкие тела. Вилы, скользя в росистой траве, затеяли пляс. В лунных бликах чудилось, множество влажных блестящих глаз смотрит отовсюду, и в очах этих настойчивая, но призрачная нежность, а тысячи, тысячи гибких рук, взметнувшиеся средь ночной мглы, колышутся волнами на бескрайних степных просторах. Завороженный, Ругивлад так бы и сидел на склоне, любуясь движением трав, да с удовольствием вдыхая свежий запах ночи, но меч, что лежал на коленях, вдруг вспыхнул рунами, а по лезвию побежал серебристый огонек.

Он вскочил, резко обернулся и обомлел…

— Матерь родная! Никак Полевица!?

У нее была восхитительного пшеничного цвета кожа, твердые, высокие острые груди, упругие ягодицы. О, несравненная девичья стать! Широкие бедра и прочие прелести могли свести с ума любого, сколь-нибудь подвластного плотским утехам. И вожделение сочилось из всех пор чаровницы.

— Иди ко мне, воин! — позвала она взглядом, обещая такие ласки, что не снились ни одному смертному.

Поддавшись чарам, словен выронил меч и шагнул навстречу. Властительница притянула к себе человека и впилась в холодные уста северянина. Язычок русалки, глубоко проникнув ему в рот, жадно слизывая слюну. Тело пахло полем, степной травой и пашней, синеглазым базиликом и клевером. Руки сами собой вдруг сомкнулись вокруг тонкой талии. Длинные пушистые волосы щекотали ладонь. Еще миг, и он ощутил, как падает в глубокие нивы, и не нужно больше ничего, ничего на свете. Нежные пальцы полевицы направляли легкий бег его губ, так они спустились до талии, до первых изгибов бедер и живота. Русалка отвечала прерывистым дыханием, в котором проскальзывало воркование. Кожей он ощутил сладкие спазмы ее прекрасного тела, и от этого непостижимо радостного чувства в нем проснулась волна наслаждения. Она вздымалась и подхватывала, и несла их… пока розовый стяг зари не взвился над бескрайней степью и стало невыносимым ощущение конца.

* * *

— Ночь дремлет — бодрствует любовь? — ухмыльнулся котяра, — Ну-ну! Сенява кого хочешь соблазнит! Так что, ты не переживай! Одной бабой больше — одной меньше… — утешил он, и запел вдруг, затянул, загорланил…

На гряной неделе Русалки сидели.
Ой рано й ру!
Русалки сидели,

Поутру, когда словен забылся в детском сне, полевица исчезла. Лишь измятые травы помнили о событиях дня минувшего.

— Не надо о грустном! Я чувствую себя предателем. Лучше кумекай, как нам с печенегом управиться! — отозвался Ругивлад.

— Нет, очего же? Разобрало меня на пение! Теперь, терпи — «щаз ещо запою»:

У ворот береза зеленая стояла,
Зелена стояла, веточкой махала,
На той на березе Русалка сидела,
Русалка сидела, рубахи просила:
«Девки-молодухи, дайте мне рубахи!
Хоть худым-худеньку, да белым-беленьку!»

— Ты мне брось это дело, ну, переспал и переспал. К тому ж, она богиня… И зубы мне не заговаривай, коль никакой хитрости измыслить не можешь! — повел разговор словен.

— А чо? Богиня — она тоже баба, и все у нее, как у женщины, надо полагать… Разве не так? — насмешливо промяукал зверь. — А о хитрости? Cтарая шутка лучше новой. Скажешь, есть у тебя иноземное диво для ихнего хана…

— Дважды сработало, но, чую, в третий раз это нам не поможет, — возразил Ругивлад.

— Слушай сюда, парень, да запоминай! Как сменяешь меня на чашу — кончай пировать с печенегами, а скачи обратно путем-дорогой. Я тебя нагоню. И не вздумай выручать — знаю, «за друга в огонь и воду»! Мне сбежать от них — раз плюнуть!

— Больно приметы плохие, кот. Помнишь нищенку?

Пару дней назад, когда они перебрались через Сафат-реку, встретилась Ругивладу на дороге женщина. Нельзя сказать, что она была красива, но и безобразной словен ее бы не назвал. Одетая в лохмотья, сидела себе в пыли, не обращая на путников никакого внимания. Нищенка прижимала к груди спеленатого младенца, и, уставившись невидящими глазами в горизонт, напевала колыбельную:

Есть поверье на Руси: «Коль счастлива мать —
Суждено ей прежнее время повстречать».
Понарошку «Дочки-матери» игра —
Вот свою дочурку нянчить мне пора:
Розовое личико, глазки-огоньки…
Ах ты моя маленькая! Спи родная! Спи!
Песню колыбельную мама напоет,
А за нею следом сладкий сон придет…
Он в тебя проникнет теплым молоком,
Беззаботным, ласковым будет этот сон!
Вырасти красавицей, моя крошка-дочь!
Дни, недели мчатся, убегают прочь —
Ты губами цепко мне сжимаешь грудь, —
Но как выйдешь замуж — маму не забудь!
Пусть весь Свет завидует — будет у тебя
Маленькое, хрупкое, милое дитя…

— Не подскажешь, милая, далеко ль до Песчаного Стана? — спросил нищенку Ругивлад, но та не ответила.

Он спешился, поделиться с убогой своей нехитрой едой, как вдруг заметил, что ребенок на руках ее мертв, и уже давно. Несчастная нянчила маленький трупик. Чуть поодаль словен приметил тело селянина. Мужик лежал, широко раскинув руки, в одной ладони еще был зажат топор, а в груди, средь разорванного веретья, сидело две стрелы.

Волхв повидал немало смертей, но впервые она предстала пред ним во всей своей бессмысленности и уродстве. Ругивлад, разостлав скатерку, положил к коленям сумасшедшей одну из фляг, три лепешки и кусок мяса. Нищая не притронулась. Тогда он подобрал крому, валявшуюся тут же, и сунул туда нехитрые дары. Проголодается — авось, найдет!

Он уже был в седле, когда кот зашипел, а меч, вдруг, обжег хладом спину. Волхв внимательно осмотрелся. Степь пустынна — не иначе, враг затаился на пути.

— Шш-ш! Брысь негодная! — снова угрожающе зашипел Баюн.

Мех на звере стал дыбом, а пушистый хвост стал нервно хлестать по спине скакуна.

— Дело нечисто! — понял Ругивлад, и начал читать запасенный по такому случаю стих.

Чем отчетливей были заклинания, тем яснее становился и взор. Вскоре он различил черные полупрозрачные ткани, витавшие в воздухе, а затем и хозяйку зловещих одежд, что кружила, прихрамывая, возле нищенки с ее мертвым ребенком. В руке у колдуньи он заметил веретено с черной нитью, и если бы еще присмотрелся, то увидел бы, что нить постепенно опутывает жертву. Рукоять рунического меча сама прыгнула в ладонь, клинок дрожал и гудел, знаки мерцали зеленоватым пламенем. В сей же миг ведьма обернулась, их взоры скрестились.

— А, словен? Право, не знаю, как мы не встретились доселе! — молвила женщина в черном, продолжая отматывать нить.

Она была прекрасна, пышные волосы, темные, точно вороново крыло, ниспадали на плечи. Кожа незнакомки казалась белее самых чистых снегов. Если бы не хромота, волхв смело бы мог сказать, что нет в целом Свете красивее ее. Да, вот еще очи! Очи ведьмы оказались столь же черны, как незабываемые глаза Седовласа. Пусты и безжизненны, как сама смерть! И не было в них ничего, кроме косой да нелегкой. Ругивлад отвел взор.

— Что сделала тебе, Кривая, эта несчастная.

— Экий ты любопытный, волхв! Ехал, так и езжай себе дальше!

— Боюсь, она права, парень! — вдруг посоветовал кот, — Нам не стоит задерживаться!

Ругивлад тронул коня, но оглянулся еще раз. Нищенка лежала у дороги, все так же прижимая к груди драгоценную ношу. Темная Пряха махала ему вослед, и рваные нити колыхались на ветру.

— До встречи, волхв! — донеслось вдруг.

И смертный испугался. Страх, великий и непобедимый Страх пред незнаемым обуял человека. Он сдавил бока скакуну, и тот рванул по голой степи, словно мысли всадника передались коню.

* * *

Оставив многие версты позади, Свенельд и его очаровательная спутница очутились пред скалистой грядой, которую пронизывал, судя по всему, единственный в этих местах проход. Разнуздав коней, старик сказал, что переждут здесь ночь. Опрометчиво было слишком полагаться на выносливость скакунов, если не дать и им передохнуть. Древний воин недоверчиво поглядывал в сторону ущелья, нависшего над проходом. Ольга нарезала пучки выцветшей травы, скупо разбросанной по пустоши, задав корм животным. Теперь следовало бы позаботиться и о себе. Запасы еды подошли к концу, еще хуже обстояло дело с водой, а рассчитывать на их скорое пополнение в незнакомой местности не стоило и подавно.

— Гляди! — воскликнула девушка, заметив крылатую тень, перемахнувшую с одной скалы на другую.

— Вижу! Не вспугни! — подтвердил Свенельд и взялся за лук.

— А может, не надо?

— Сперва говорит «смотри», а затем — «не стоит»… — буркнул Свенельд.

— Тогда, пошли вместе! Мне одной оставаться страшно, — с надеждой в голосе предложила она.

— Да, что ж с тобой поделаешь? Идем, но ступай как можно тише, — прошептал воин и начал, словно кошка, выслеживающая неразумного воробья, осторожно взбираться по гряде.

Им не мешало бы подстрелить любое бегающее, прыгающее или летающее на ужин, но на сей раз старания оказались напрасными. Едва люди вскарабкались на скалы, с тем расчетом, что если бы птица вздумала выпорхнуть — ей не миновать бы вертела, как воздух огласил предсмертный хрип скакуна. Очень часто охотник напротив обращается в дичь. Девушка хотела кинуться на выручку, у виска нервно забилась синяя жилка, но старик предупредил порыв:

— Не мытьем, так катаньем. Нет худа без добра. Кто бы там ни был — мы обеспечены кониной, а до моря Готского — рукой подать.

— Я не посмела бы убить коней! Это, как предательство, а друзей — не предают.

— Поэтому я и рад, что кто-то сделал нам маленькое одолжение, — ответил практичный Свенельд, — И с этим благодетелем не худо было бы познакомиться, пока он не сцапал нас безо всяких церемоний.

— Ты нарочно бросил их! Теперь я понимаю! — вспыхнула девушка, но воин и бровью не повел.

Тонкие губы Ольги исказила усмешка, убийственная, если бы Свенельд обратил на нее внимание. Но он вслушивался в опасность, он впитывал тревогу и был слишком напряжен, чтобы заметить подобные ужимки. В мозгу вспыхивали и гасли образы врагов, с которыми ему довелось встретиться на своем длинном веку. Нет, ни один из них не подходил под тот набор звуков и запахов, что уловил мужчина. Более всего Свенельд недоумевал по поводу отменной базарной ругани, что доносилась с места кровавого пиршества. А в этом уже никаких сомнений не было, чавканье порою заглушало раздающуюся брань.

— Га-га, га-га! Га-га! Га-га!

— Теперь скорее! Или они оставят нас без мяса!

— Вот уж, спасибо! Сам ешь! — обиделась она, но стрела послушно покинула колчан.

— Эко диво, так уж диво! — огорчился Свенельд, рассматривая врагов из-за скалы, — Преследовать черного колдуна — не самое милое занятие, но что ужаснее воевать с бабами? Может, договоримся полюбовно?

— Да, кто же там? — изумилась девушка, нагнав старого воина, и в свою очередь выглянула из-за укрытия.

Стая крикливых пернатых созданий обгладывала круп бедного вороного. Обычные человеческие голова и пышная грудь удивительным образом переходили в тело птицы. Рук у них вовсе не было, но крылья, блещущие медью в лучах заходящего светила, достигали в размахе косой сажени, а то и больше. Четырехпалые лапы, как выяснилось тут же, венчали острые, словно кинжал, когти. Мощными нижними конечностями гарпия рвала тушу, выламывая ребра и кости с кусками дымящейся плоти, затем отлетала в сторону и терзала поживу, обнаруживая при этом длинные клыки. Они выступали над нижней губой, и когда чудовище обсасывало лакомые места, то было особенно заметно.

Одна из клуш предводительствовала стаей. Когда, едва обглодав кость, то одна, то другая гарпия кидалась в драку за свежий кусок, эта чинно сидела в сторонке. Шипение, звон, визг, пух… Да-да, кое-где на теле птиц и в самом деле проглядывал серый пушок, но вообще, гарпия казалась совершенно неуязвимым существом из-за своей брони, перышко к перышку.

— Тяжко им, должно быть!? — предположила Ольга.

— Ты их еще пожалей. Ладно, пошел на переговоры. Сиди тут, и постарайся не промазать, коли мы не сойдемся характерами. Бей точно в голову.

Она кивнула и снова взялась за лук.

— Хлеб да соль, девушки! — поздоровался Свенельд, приблизившись.

Лесть с точностью стрелы попала в цель.

— Здорово, дед! Присаживайся! — ответила приветливо старшая, по-птичьи восседая на голове гнедого, валявшегося тут же.

Его пока не трогали — держали про запас.

Свенельд принял приглашение, опустившись рядом на землю. Краем глаза он еще раз пересчитал подружек. Их было шесть.

— Твои лошадки-то?

— Мои, стало быть… — завязался разговор.

Ольга с интересом наблюдала, как по зову предводительницы пернатые твари, оставив трапезу, сгрудились в кучу, и что-то оживленно обсуждали. Но она облегченно вздохнула, когда Свенельд, повернувшись к гарпиям спиной, зашагал обратно. Вскоре он был уже рядом. Птицы разрешили воину забрать сумы, благо, что предпочитали парить голышом.

— И что? Милашки не склонны к дележу?

— Отчего же? Мы вполне договорились. Гагана, так зовут их старшую, принесла от имени стаи искренние извинения. Одна загвоздка! Никто не смеет беспошлинно миновать ущелья. Подают чаще натурой, это они взяли и без нашего согласия, а кроме всего прочего — свежими сплетнями. Что может быть милее и приятнее для сердца пернатой тетки, как не бабий треп?

— Но, но! Не очень-то!

— Из правил, конечно, бывают исключения, но они лишь подтверждают общий неутешительный итог, — поклонился Свенельд.

— И в чем загвоздка? — недоумевала Ольга, вскинув брови…

— Мы согласны! — крикнул воин подружкам издали и подтолкнул девушку, а сам еле слышно прошептал ей, — Заговори этим дурам зубы, а я уж позабочусь, чтобы нас не съели.

— Век будут помнить, старые сплетницы! — так же тихо ответила Ольга и не спеша двинулась к стоянке. — Ишь, раскудахтались! — подумала она, расслышав, как птицы наперебой обсуждают ее женские достоинства.

Понятно, что себя клуши почитали верхом совершенства.

Гагана выплюнула хрящик, икнула и прикрикнула на стаю:

— Ну, тихо там! А то перья повыдергаю!

Сообразила медноперая, коль девица обидится — не видать им с подружками свежих сплетен, как своих яиц.

— Значит так, красна девица! Коли твои истории будут убедительны, но стары — мы вас, — она снова икнула, — слопаем!

— А если — и стары, и плохи? — съязвила девушка.

— Тогда мы вас сожрем не слушая! — хохотнула одна из гарпий, но ей крепко дали в бок, и она замолкла на полуслове.

— Как бы не так? — разозлилась Ольга, но покосившись на медное перо, что, точно нож, вонзилось в голову гнедого, вслух заметила, — А коли вы устанете слушать?

— Что ж? — Гагана сплюнула, — Половина клячи — ваша, и ступайте на все четыре стороны. По рукам?

— Тогда уж по ногам? — усмехнулась Ольга, а Гагане ответила — Идет! Усаживайтесь поудобнее!

И она начала рассказ, чуть-чуть заикаясь от волнения и мысли об озорстве, каковое решила учинить: «Жила-была маленькая девочка, и звали ее…»

Стая прекратила гонять въедливых насекомых — гарпии оказывали одна другой маленькие услуги — и расселась вокруг сказочницы, взяв в кольцо.

Воспользовавшись этим, Свенельд извлек из переметных сумок склянку с маслом, какие-то тряпки и разложил стрелы пред собой. Как ни прочны перышки у птичек, а супротив огня ни один зверь, кроме саламандры, не полезет! Еще через некоторое время, нарубив колючий сухой кустарник, что покрывал гряду, ему удалось запалить костерок, совсем неприметный за скалой. Не даром старик положился на хитроумие и красноречие спутницы — хищницы так увлеклись повествованием и, пожалуй, дернул одну такую за хвост — и то не заметила.

— Во, заигрывает! Во, заигрывает! — ляпнула одна из птиц.

— А где живет твоя бабушка? — продолжала Ольга воодушевлено и подмигнула Гагане.

— Крутой чувак! — сказала Гагана, позвякивая когтями и переминаясь с лапы на лапу.

Увлеченные историей птицы еще ближе пододвинулись к рассказчице. Кружок сомкнулся. Тут Ольга уловила немалый интерес не только к бедной девочке и ее не менее несчастным родственникам, но и к себе, потому что медное птичье крыло скользнуло вдоль девичьего бедра…

— Тук-тук! Кто там! — продолжала она, сделав вид, что не заметила поползновений.

Звон наполнил ущелье, одна из гарпий вывалилась из тесного кольца слушательниц, лапами кверху, и распластав крылья. Это Гагана, укрощенная волшебной силой искусства, наказала потаскуху, вступившись за Ольгу.

— Бабушка! А почему у тебя мужские руки? — приблизились они к кровавой развязке.

— Гляди, гляди! Во, кобель! Рот с таким не разевай! — затараторила умудренная жизнью птица и поправила отвислую грудь.

— Да, тише ты, Скопа! Слушать мешаешь! — цыкнули на нее.

— Ну и поделом, дурочке! Все они такие, мужики! — высказала общее мнение Гагана.

— Так, еще не конец! — поправила Ольга, — Ведь, мимо шли охотники!..

— Так ему, кобелю рожалому! — воскликнула Скопа, и в восторге застучала крылом о крыло.

Зазвенели и другие, что молотом по наковальне.

— Ну, чего? Полетели, бабы? — глянула на сестриц Гагана.

— И как это он к ней: «Вот это перышки! Вон какой носок!» — кудахтала Скопа…

Так и снялись, рассекая вечерний воздух могучими крылами. Так и полетели, горлицы медноперые.

ГЛАВА 17. ПОЛЕ ТЫСЯЧИ РУК И КОТ ИЗ МЕШКА

«Давай, Ругивлад, спокойно поразмыслим, какого дурака ты свалял, по уши влюбившись в тобой же созданный образ по имени Ольга. Начнем хотя бы с того, что если девушке и приходит в голову некая удачная, острая мысль, она никогда не будет развита до конца. А коли девушка и потратит кое-какое время на ее обдумывание, то после первой же заминки откажется от всякого продолжения. И что бы ты ни говорил об Ольге, ни одна женщина не сумеет посмотреть на мир с нескольких сторон, ни одна не представит себе его общности и многообразия, как это способен сделать мужчина! Словом, равенства тебе, Ругивлад, не добиться! А собственной ущербности, находясь рядом, гордая дочь Владуха не потерпит.

Женщине не хватит ни постоянства мышления, ни выдержки, ни решительности. И, значит, мой милый, ты попросту поддался на ее чародейство. Ты поверил, глупец, что твою возлюбленную мучают те же вопросы, на которые тщетно ищет ответы Ругивлад.

Мужчина желает познать, но Ольга-то хочет, как и всякая другая, только одного — быть познанной. Не способная к рассудительности, девушка желала последовательности в поступках от тебя. Этим неустанным требованием женщина и вдохновляет каждого мужчину на невозможное! Этим она восполняет собственную ущербность. Так, скажи Ольге спасибо, но не принимай всерьез девичьи речи — ты говоришь сам с собой».

Вот как размышлял герой, не ведая покоя и сна. И впору было бы пожалеть его, но правильно говорят — «Богу — богово, а кесарю — кесарево!» Право, ведь никто не виноват в том, что человек совершенно обделен известным чувством юмора.

— Будь ты непоследователен в мыслях и желаниях, Ольга презирала бы тебя, Ругивлад. Стремятся лишь к тем, кто умеет что-то такое, чего не в силах сделать другие. И если бы ты уступил покойнику Дороху — ее презрение не преминуло бы обратиться в бич. Сразившись с ним — ты поступил верно. Поединок есть то подтверждение ценности Ольги, которого она так тщетно искала у тебя. Этим же объясняется вечная тяга женщин к словоизлияниям. Словоохотливость и неспособность хранить сколь-нибудь значимые секреты, вечное хихиканье в кругу подружек, когда девушка поверяет сердечные тайны, ловя завистливые взоры — все это игра, все это торговля. Торговалась и она, как бы подороже продать себя.

Верно подметили волхвы, женщина может забыть что угодно, но только не ту глупость, которую шептал ей влюбленный. Что до ее занятий под присмотром мудрой старухи и те умности, которые она твердила наизусть — девушка ни во что не ставит все известные ей мужские увлечения. Ольга занималась этим лишь из желания понравиться, глупец! Она бы делала все по-своему, если бы не признавала за тобой, как мужчиной, то, чего сама лишена.

Ты, Ругивлад, реже, чем следовало, подтверждал в глазах Ольги ее ценность, ведь любимый человек — не должен стать предметлм торга — думал ты, и ошибался. Оказалось, иная лесть может стоить человеческой жизни. Не так ли? Особенно, произнесенная вовремя. Ты сделал хуже, ты попытался убить Дороха, того, кто чаще других напоминал Ольге о ее несравненной красоте. Он мертв — и безмерная жалость захлестнула девушку. Но к убитому ли? А вдруг, к себе? Дело еще можно было бы поправить, коль подыскать ей нового утешителя. Но если бы ты смалодушничал, оставив Дороха в списке живых, то перестал бы быть в ее глазах героем. Любой расклад, бедняга Ругивлад, не оставлял тебе ни единого достойного выхода. Как учит жизнь, ничего совершенного в мире нет и быть не может…

— Совсем оглох? Так, я могу вылечить! — рявкнул на волхва кот, до половины выбравшись из заплечного мешка.

— Что ты орешь! Неужто Сумерки Богов настали?

— Скоро настанут, олух, если ты не прекратишь копания в себе. Нас уже битый час преследует эта троица, — кот указал когтем на фигуры, выросшие на песчаном холме слева.

— Знаю. Так, ведь не трогают пока! Лошадки у них низкорослые, шеломы да брони не блестят — знать из кожи. Мы на верном пути, кот! Это никак печенежские дозорные. А не трогают потому, что едем сами к волку в логово.

— Доходчиво объяснил, — промяукал Баюн, — Да прийти в себя не мешало бы. Одному мне не справиться. Малость подсобить — это я всегда готов, но работенка тебе предстоит не из легких! Сам напросился.

Словно расслышав, что речь идет о них, печенеги начали спускаться со склона, наперерез Ругивладу. Он не торопился предупредить это движение.

— Далеко ли путь держишь, чужестранец! — хрипло спросил один из печенежских воинов, приблизившись настолько, что волхв сумел заглянуть в большие, хищные глаза и прочесть там неподдельное удивление.

Двое других застыли тут же, нацелив на странника острые стрелы.

— Еду я из русских земель к шатру великого хана Кури. Везу ему диковинку из дремучих лесов. Слышал я, скучает храбрый вождь — так у меня есть чем потешить славного властителя! Не скажешь ли, витязь, как мне найти его стан?

Обстоятельный и вежливый ответ вполне удовлетворил печенега. Перекинувшись парой фраз с напарниками, он вновь повернулся к волхву:

— То, что повелитель наш велик — это ты верно заметил. Слава о нем идет по всей Степи. Коль желаешь предстать пред светлые очи хана, тебе лучше будет ехать с нами. Как солнце станет в зените — мы уж доберемся.

На том и порешили.

Кот не проронил из мешка ни звука, понятно, не окликнул его и Ругивлад.

Печенеги молча взяли чужака под опеку, двое пристроились сзади, один — старший, с которым договорился словен, ехал чуть впереди.

Стало припекать, хотя на исходе Червеня Хорс уже не столь силен, когда вдали, на фоне черной полоски скал, волхв различил очертания циклопического вала. Но отсюда он казался совсем маленьким, словно крепость на морском бережку. И только приблизившись на четверть поприща Ругивлад сумел по достоинству оценить его громаду.

— Вот он какой, Вал Отчаяния!?

* * *

— А, ничего девочки! — бросил Свенельд, когда худшие предположения не оправдались, и клин гарпий скрылся в багровых облаках, — Одна мне глазки так и строила, так и строила…!

— Сказала бы я, да не поверишь! — рассердилась девушка, — А вот конину есть не стану!

— Куда денешься? — усмехнулся воин, подбирая медные перья, — Авось, на ножик метательный сгодятся, — добавил он.

Ольга не ответила, но не без досады вспомнила, что дома ныне празднуют Медового Даждьбога-Спасителя. Небось Медведиха пироги печет вкусные, маковые, чтоб Мара проклятая стороною дом обходила. А тут тебе конину предлагают! Решительно, она не готова для походной жизни, но ведь, терпит же!

— Я хочу пить!

Свенельд передал девушке флягу, где плескались остатки воды.

— А ты? — спросила Ольга, еще не пригубя.

— Можем поменяться! — предложил старик, протягивая ей чашу с теплой лошадиной кровью.

В эту минуту он стал чем-то похож на матерого хищника. Ольга уловила запах пота, отдаленно напоминавший мускусный, столь острый, что не составило бы труда даже с закрытыми глазами определить, где древний воин находится, кабы вздумал отойти.

Бабушка учила Ольгу, что запахи весьма коварны — тот, кто их издает, сам своего запаха не ведает. Но охотник должен помнить об этом, потому он подкрадывается к добыче с подветренной стороны.

— Ругивлад тоже ведь имел какой-то аромат, но я забыла, — думала девушка, — Волхв вечно возился со своими мерзкими склянками. Но подходил он ко мне совершенно особо. И приближение чужака само уже было волшебством… Дорох — этот чем-то мазался — от него вечно шел запах амбры, не лишенный пряности. Купил, конечно, у восточных гостей, там, на Дедиловском торжище. Мужчины ни в чем не знают меры… Ах, какие были у Дороха волосы! Красивые, гладкие, черные. Мне они всегда нравились. А Ругивлад, этот безумный косматый бородач. Внешне он мало отличался от моих земляков…

Она вспоминала, как, увлекая словена одной из бесчисленных быличек, сама не уловила момент, когда он завладел ее рукой, стал медленно поглаживать кожу. Затем его губы слегка коснулись ладони и ощупали каждую ямку меж тонких пальцев. Это было ошеломляюще! Нежная игра серебряными кольцами, такой же серебристый, смазанный лунный свет и мерцание внимательных зеленых глаз.

Девушка не заметила, как спустилась в царство Дремы. Свенельд, окончив, разделывать тушу, закопал останки поодаль. Руг нарезал конину узкими полосами и разложил на раскаленных камнях, окружавших костер. Он еще долго сидел у огня, поворачивая сочные ломти — мяса хватило бы надолго, но вот вопрос — далеко ли лежит их путь. На него мог ответить разве клубок Прях, да кинуть его на землю Ольга все не решалась.

Глядя сквозь пламя, Свенельд погрузился в воспоминания. Он не отказывал себе в этой маленькой слабости, поскольку ничего, кроме них, у древнего воина не осталось. Он вновь перенесся на далекий остров, где двадцать лет, с самого рождения, постигал премудрость боя и искусство беседовать с духами.

Наиболее простым стилем единоборств, которым можно было бы при желании овладеть параситу,[48] являлся «Огненный Волк». Сын всадника и сам всадник Свентовита, он любил огненную стихию превыше иной.

Едва мальчику исполнилось четыре весны, отец посадил его на ослепительно белого коня. В семь — мать рассталась с сыном, которого отдали на воспитание Старшему из параситов великого Храма.

Он был вынослив и ловок, и менее всего юнца интересовали «черты и резы», которыми, по настоянию учителя, ему предстояло овладеть. Не проходило и вечера, чтобы собравшись тесным кружком вкруг древнего седого совсем уже слепого волхва, мальчики бы не услышали красивую легенду из прошлого.

Днем проходил он совсем иную науку — имя ей было «выживание». Воином-оборотнем надо родиться, и потому, когда миновали еще четыре весны очень немногие были допущены к первейшим ритуалам великих бойцов Арконы. Так начинался круг, именуемый «Дух Волка». Он длился три лета, а следующие два года у юноши уходили на постижение звериных премудростей и изучение владения различным оружием. Сей круг звался «Волей Волка». В пятнадцать волхвы выбирали среди юных параситов самых одаренных. Каждый из них продолжал изучать магические искусства Севера, получая наставника, и это время знали как «Истина Огня». Молодые мужчины, ступая в покои Свентовита, давали клятву — не знать тело женщины до тех пор, пока не окончится их ученичество при Храме.

Ему открылись секреты превращения мертвого в живое и наоборот. Он постиг тайны врачевания и овладел внутренней силой. Он ведал тайные и явные имена богов и духов. Немало дней требовалось на то, чтобы пройти Девять Пещер, а вместе с ними и Великое Испытание, кое устраивали всякому, кто достигал двадцатилетия.

Молодой Свенельд надолго запомнил тот день, когда спустившись под землю, он очутился пред Тремя Мастерами. Эти старцы и решали — достоин ли он большего. Высоким именовали первого, и Навь стояла за ним. Другой звался Равным Высокому, он воплощал собой Явь. Третий был Высочайший, он следил, чтобы суд явился справедливым, он и сам Суд. И вместе они были Единым, и все волхвы слушали старцев, не смея перечить.

— Расскажи ты, нам, юноша, отчего говорят мудрые: «Изъян у доброго сышешь, а злой не во всем нехорош», — вопрошал Высочайший — Как ведут спор господин трижды светлой Арконы и Черный властитель?

— Я отвечу Вам, отцы, то, что ведаю, а коль ошибусь — вы меня поправите, — молвил им Свенельд, собираясь мыслями, — Бел Свентовит, вечно юный, и этим тревожит от темного бога, старого старца, хоть оба они изначальны, Род сотворил их первыми. Наш Свентовит лучший из лучших, он родитель живущих, лик его — красное солнце и златом светятся чудные бога чертоги, легко отыскать, где его терем стоит.

Седовласым зовут Чернобога, Навь стихия ему, и потому он Владелец Павших, Душ Исторгатель и Морок, Губитель в битвах и Рознь. Сеет Черняг по земле раздоры, но подвластна ему чернота и на вечном небе, и в мире подземном, где обретаются тени чтодневно в битвах убитых, и посреди. Ибо ничто не уйдет от смерти, когда Свентовита смыкаются веки, и он отвращает сияющий лик.

Вещий ворон, рыскучий волк да змей подколодный — слуги Навьего бога и ему сыновья. Но не сравниться вороне с орлом, хорт не догонет златорогого тура, и светлый воин сразит ползучего гада. Падальщик — ворон, часто волкам достаются трупы, рыщут по свету псы Чернобога, мертвых алкая, а змея обретает жилище в черепе конском. Сокол летит в поднебесье, тур мчится стрелою, поля рассекая, а воину стыдно таиться в пещерах.

Темен Черняг, а Свентовиту все видно с престола, зрит он миры и деянья людские, но ведома суть им обоим. Оба они над древами корпели, судьбы не имевших, оба рождали Иваса и Иву — первых людей. Блага и знанье щедро дарит Белый бог, скуп и коварен извечный его супротивник, и вредит он людям немало…

Одолев Девять Пещер в двадцать с небольшим, Свенельд мог с гордостью называться молодым Мастером. Он сумел бы подняться и выше, но неодолимая страсть к немой жрице Матери Сырой Земли, чье святилище находилось неподалеку, всецело завладела им. Тот год выдался несчастливым и для него, и для возлюбленной. Как червь точит могучий дуб, так корысть съедает человеческое нутро и заполняет душу. Среди параситов нашелся завистник, который не замедлил рассказать обо всем волхвам. Предатель поплатился жизнью, некстати поскользнувшись на пороге Свентовидова Храма, и то оказался куда более тяжкий проступок, чем любовь к служительнице Великой Матери. Свенельда изгнали.

В ту пору на острове гостили новгородцы. Князь их, Ингвар, о чем-то вопрошал вещих да подыскивал на Ружном буйных воинов, отдавая дань памяти своего великого отца.

От того, что при Храме учили неповторимому искусству боя, остров именовали еще Руяном, а бывало и Буяном, под сим названием он и вошел в память народную да заговоры волшебные.

Так пересеклись судьбы Свентовидова всадника и Ингвара. Молодой витязь увязался за словенским вождем, а вскоре стал при нем воеводою и правой рукой князя. Так он покинул Аркону, чтобы больше не вернуться туда никогда…

Не раз и не два спасал своего покровителя воин Арконы. Горяч был Рюрикович, горяч и упрям. Три весны воевали его дружины с уличами — еле осилили. Ходил Свенельд с князем и на ромеев, и на хазар, служил престолу русскому верою и правдою. Возвысил Ингвар воеводу, одарил землями широкими, да вот беда, после Свенельду и позавидовал. Может, кто сказал ему, что де жена князя, тоже Ольга, неравнодушна к славному витязю.

Словом, так случилось, что возле Ольги в смертный Игорев час, не осталось никого, кроме Асмунда, да того же Свенельда. Души не чая в малолетнем сыне, отдала княгиня Святослава в руки храбрых мужей Арконы. Асмунд, как старший и более опытный, стал при нем дядькой, Свенельд остался воеводою.

Давно то было! Очень давно! Эх, старость — не радость…

* * *

В эту ночь Ольга проснулась, разбуженная восхитительной мелодией хрустальноголосых колокольчиков. Музыкант исполнял партию с удивительным изяществом, а звуки лились столь неподражаемые, что девушка невольно открыла глаза и осмотрелась. Млечный путь звездной рекой стремился в черную даль, прочь от ужасного нагромождения скал. Волны свободной, легкой, незатейливой мелодии, нахлынув, отбегали, но лишь для того, чтобы с новой силой ринуться в душу и заворожить, околдовать и увлечь беспечную красавицу вятических лесов. Ольга забыла о всякой осторожности, вдруг она так и не проснулась, а лишь очутилась в чьем-то чужом и вечном сне. Говорят же, что люди и то, чем они живут — это сон всесильного Рода.

Редкие кусты вереска подставляли едва уловимому ночному ветерку слабые листочки, и он ласково гладил поросль, благословляя травы. В их тихом шелесте девушке и почудилась божественная, неземная музыка. Она навевала легкую лень, увлекая за собой все ночные страхи и сомнения, она несла покой и безвременье.

В воздухе, невдалеке от стоянки, сгустилась молочная пелена — то пряди Волосынь[49] коснулись земли. Девушка заметила, как из небесного молока выкристаллизовался незнакомый силуэт и заскользил вниз под все те же божественные переливы и сладкоголосый перезвон. Ей сразу бросилась в глаза растрепанность и бесшабашность этого удивительного путника, что шагал себе вниз по одной из серебристых троп, как ни в чем не бывало. Незнакомец носил серый, подобный паутине с запутавшимися в ней звездами, плащ. Он шел, как-то сильно согнувшись, выставив голову вперед, высоко поднимая короткие слегка кривоватые ножки, а от того выглядел уродцем. Но вскоре девушка поняла, что его ступни даже не касаются лунной пыли, из которой сложилась тропа, а как бы отталкиваются от пустоты. Он приближался, а вместе с карлом ей навстречу спешил звон чудесных колокольчиков.

Да то и не карлик! Как раз напротив, незнакомец был гибким и тощим, словно жердь. Он подкатил на прозрачном, как стекло, колесе, чьи хрустальные спицы приводил в движение длинными худыми ногами. Удерживая равновесие, незнакомец стряхнул с одежды, коей действительно был грязный, изрядно потрепанный плащ, звездную пыль и снял шляпу:

— Три, два, один! Добрая ночь, дитя! Не так ли?

Ольга опешила и смогла лишь согласиться с ним:

— В эту пору все ночи такие…

Тут она снова замешкалась, так как не сумела ответить на простой вопрос: «Сколько же лет страннику?» Будь он старик, она бы обратилась к нему «дедушка», если бы незнакомец выглядел молодо — назвала бы «красным молодцом», но длинноволосый мужчина на хрустальном колесе не был ни стар, ни молод, он вообще не имел возраста, а потому Ольга немного испугалась. Немного, ведь не гарпия же это! Две ноги, две руки… Одет, правда не по-нашему, да, может, варяжский гость! К тому же — это только сон…

— Не будем терять времени! Один, два, три! У меня под полой заяц, который пригодился бы тебе, дитя!

Ольга знала, зайцы бывают белыми и серыми, еще иногда солнечными, но этот уродился на свет черным, как ночь. Хозяин хрустального колеса полез рукой под лунную материю и вытащил оттуда что-то большое, мягкое, пушистое. Оно моментально расправило четыре лапы и хвост, да фыркнуло, едва опустившись на траву.

Незнакомец улыбнулся, Ольга улыбнулась в ответ, существо на проверку оказалось котом, который уморительно чихал и фырчал, пытаясь освободиться от засевшей в густой шкуре всякой небесной всячины.

А хрусталь все звенел, и звуки его, колокольчиками, этими маленькими озорными музыкантами, тревожили тишь мертвого плоскогорья:

«Из ночи соткан день,
А потому — любите ночь!
У сказок — добрый конец,
Иначе — это быль…»

— Грустная песенка, — заметила девушка, осмелев.

— Что же в ней грустного? Шесть, семь, восемь!

— Время течет, и все меняется.

— Время стоит на месте, а текут события, — возразил незнакомец.

— Вот так и путешествуете? — вежливо спросила она.

— А разве плохо?

— Ладно! Подвез! И кати себе дальше, ума палата! — подал голос Баюн, прокашлявшись, — А то совсем ей мозги запудришь!

— Так, кто же он? — изумилась девушка.

— Чему тебя только старая ведьма учила! Это ж Повелитель Чисел! Слыхала, наверное, — продолжал кот, гнусавя и передразнивая, — «Священные Числа правят миром…»

И тут она, действительно, вспомнила слова того священного гимна, что частенько заставлял учить отроков дряхлый Станимир:

«Сюда ты придешь,
И тут же служитель откроет врата,
И пустит тебя
В прекрасный сей Ирий.
Течет Ра-река там,
Она разделяет небесную Сваргу и Явь.
И Числобог наши дни здесь считает.
Он говорит свои числа бога,
Быть дню Сварожьему, быть ли ночи,
Время ли спать,
Поскольку он Явий
И сам в божьем дне».

— Ну, мне пора! Я и так задержался! — молвил Числобог и крутанул что-то ногами.

Колесо зазвенело, затренькало, завертелось все быстрее и быстрее, да так, что, покачиваясь из стороны в сторону, стало медленно и уверенно взбираться вверх по Млечному пути, оставив по боку неясные очертания скал, увлекая ввысь своего водителя.

— Где ж мне равняться с вами, — подумала Ольга, глядя ему вслед, но затем, словно спохватившись, крикнула, — Не откажешь ли в ответе, мудрейший? Где нынче Ругивлад, черный волхв? Я невеста его!

— За поворотом Судьбы! — услыхала она.

— Будь счастлива! — донеслось мгновения спустя уже из какого-то звездного скопления.

— Хорошо вам, герои, парить в небесах! На нашу долю выпадают вполне земные заботы, — промолвила Ольга.

— Любая девушка становится такой, какой ее видят мужчины, — возразил ученый кот, — Вернее такой, какой они хотят видеть возлюбленную. Свенельд, это он там спит, если глаза не врут? Твой спутник снисходителен, ты заменяешь ему убитого сына. Но всё равно, для него ты баба, которая обязана чистить рыбу и готовить мясо. Ругивлад просто втюрился в тебя — а у глазах влюбленного — каждая покажется богиней… Для меня ты — источник пищи и тепла. Эти насекомые жутко кусаются! Ну, будь хорошей девочкой — почеши спинку! — мурлыкал усатый нахал.

Ольга схватила было зверя за шкирку, но одумалась и положила Баюна, где взяла:

— И что, по-твоему, мне следует сделать, если я хочу остаться собой!?

— Прежде всего — отпустить меня!.. Спасибо, — добавил кот, приземлившись. — И это молодая ведьма, постигшая секреты ворожбы, спрашивает бедного Баюна?

— Ведьмой мне быть не приходилось, но сейчас… — Ольга вскинула руки к небу, и рассмеялась, вспомнив, как неуклюже колдовал Ругивлад тогда на дороге, сотворив трехголовое чудовище.

— Э! Осторожнее! Не подпали мне шкуру! Она единственная в своем роде.

Но уже вскоре зверь оставил юродство, он выгнул спину и тихонько заурчал, довольный ласками. Ольге очень хотелось расспросить Баюна о том, что давно не давало покоя, но он свернулся на груди клубком и задремал, утомленный своими путешествиями. Девушка не поверила усатому обманщику, уши его по-прежнему хищнически ходили на макушке, выискивая опасность. Имея такого сторожа, можно было спать спокойно, если она вообще просыпалась…

— Очнись! Ольга, очнись!

Девушка открыла глаза. Над ней склонился Свенельд, он был уже полностью готов и тревожно поглядывал в сторону ущелья.

— Доброе утро! — потянулась она.

— Ты чуешь тревогу!? В воздухе повисла смерть! Здесь находиться опасно. Давай-ка быстро перекусим, да и уходим!

— А где кот?

— Какой кот? — не понял старик.

— Значит, это только сон? — огорчилась девушка и увидела, как Свенельд ловко орудуя ножом, разделывает закопченную конину.

— Как бы не так, — промурлыкал Баюн, облизываясь.

— Вот и он!

— Ну, Свенельд! Не жадничай! Я голоден, вечно голоден! Мне, пожалуйста, вон то ребрышко, — немало не смущаясь, зверь показал острые белые клыки.

— Погоди, а где же твой хозяин? Где Ругивлад, черный волхв?

— Почем я знаю! — с ожесточениемя чавкая, кот разделывался со своей долей, — Дайте пожрать спокойно! Когда я ем — я глух и нем.

Девушка глянула на Свенельда, тот подцепил на острие ножа дымящийся аппетитный ломтик и отправил в рот. Все-таки подобное злодейство было для нее через чур. Ольга порылась в переметных сумах и нашла обломки лепешек, они и составили завтрак. Древний воин ел методично, пережевывая конину маленькими порциями. Кот кромсал мясо, наклоняясь мордочкой к куску так, что когда левая часть кошачьей челюсти уставала, Баюн поворачивался другой стороной и продолжал трапезничать, блаженно закатывая глаза. Наконец, он прекратил жевать, и, уже вылизывая роскошный иссиня-черный мех, зверь вступил в перепалку со Свенельдом.

— Я сыт, благодарствуйте! Но, честно говоря, мясо не дожарено! Оно с кровью, и разит как сапог печенега. Где вы умудрились подобрать бедных лошадок?

— Поел — и помалкивай! Тоже мне, стряпуху нашел! — грубил в ответ Свенельд, укладывая куски в мешок про запас.

Тут Ольга и поняла, что вечером ей-таки придется отведать конины, если не посчастливится в дороге.

— И заруби на носу! Терпеть не могу кошек, особливо говорящих!

— Много ты их видал, одноглазый!?

— Будешь возникать — мяса не проси! — окончил мысль Свенельд и перебросил поклажу за спину.

— А ты, старче, будешь мне хамить, — отвечал Баюн, — так ничего не скажу вам про то, где сейчас ваш словен. Хоть до следующей весны бродите — ничего не найдете!

— Ну, котик, не сердись! — успокаивала волшебного зверя Ольга, — Расскажи, где ты оставил Ругивлада — не он ли тебя прислал?

Ущелье гарпий лежало перед ними, проход был куплен ценою в два коня и сказку на ночь. Кот побежал вперед, далее следовал Свенельд, девушка замыкала шествие, с луком наготове и солидным запасом гарпийских перьев на поясе. Баюн обещал поведать свою историю, как только минуют опасное место. По ту сторону ущелья Свенельд рассчитывал сделать привал, но случай распорядился иначе.

Совершенно неожиданно кот, вырвавшийся далеко вперед, вернулся и прыгнул девушке на руки, изображая великий ужас. Он заикался и не мог связать двух слов. Древний воин приказал Ольге затаиться и указал на камень, из-за которого просматривалась вся тропа, сам же он продолжал продираться сквозь высокий колючий кустарник, нисколько не заботясь о производимом шуме. Наконец, старик скрылся из виду, оставив за собой узкий проход. Вот уже стихла поступь шагов, а затем и вовсе настала мертвая тишина…

Ругивлад любил тишину, Ольга это знала.

— Кроме этого он, наверное, ничего и никого не любил! — думала она, — Разве, еще изредка что-то напевал себе под нос. Нет! Ему никто не нужен! Холодный, злой человек. А ты злишься на него, дурочка! Как это он ловко переиначил твое имя: Ольга, Оля, Ляля… У него низкий и хриплый голос, который напрочь исключает всякий спор. Он умел говорить убедительно, но не о том, вечно не о том. Словен из породы молчунов. А вот Дорох — этот напротив, разговорчив и словоохотлив. Он подхватывает любые твои слова, но с такой податливостью, что просто неприятно… Зато, Дорох умел улыбаться, он хорошо улыбается, с ним весело и беззаботно, а чужак постоянно думает о чем-то своем, и заставляет тем самым думать тебя, глупая. С ним тягостно, но к Ругивладу меня всегда манила некая недосказанность и таинственность. Только ли? Дороха-то я видела насквозь, мне ясны все его глупые слова и желания… Вот, он что-то шепчет мне на ухо, я смеюсь, потому что щекотно, этот прохвост слегка касается губами шеи, с риском вывалиться с крыльца. Краем глаза я замечаю Ругивлада, он притаился, он выжидает… Ну, и пусть смотрит, так ему, истукану, и надо! Я смеюсь еще громче, Дорох целует меня. Это уж слишком! Куда же он делся? А, уходит!.. Я возвращаю поцелуй. У Дороха мокрый подбородок, я ощущаю на губах ни с чем не сравнимый вкус мужского пота. Но почему таким эхом отзываются эти шаги?

— Скорее, дура! Иначе поздно будет! — орал кот, тормоша Ольгу лапой за край рубахи.

Миновав заросли, она снова выбралась на едва заметную тропу, кот уверенно семенил впереди.

— Не отставай! — мявкнул он и припустился черной тенью средь камней и трав.

Девушка не скоро нагнала юркого зверя, но, увидев, как Баюн затормозил всеми четырьмя лапами у крутого спуска, сама еле удержалась, чтобы не скатиться вниз.

Отсюда открывался вид на унылую желтую долину. Вдалеке маячили песчаные холмы, да и все вокруг было погружено в песок, колкий и холодный. У подножия горы, где столь внезапно окончилась тропа, сидел Свенельд, он усиленно работал руками, разгребая всепоглощающую зыбь.

— Я сейчас! Я здесь! — крикнула она и поспешила спуститься. Это не заняло бы и двух мгновений, но Свенельд, заслышав шум наверху, оглянулся и крикнул:

— Берегись! Тут кругом смерть!

Осторожно ступая по рыхлой коварной среде, девушка стала пробираться к нему на подмогу, но сделать это было труднее, чем подумать. Ноги проваливались в пески по колено, один раз что-то противное, костлявое и когтистое мертвой хваткой вцепилось в лодыжку.

— Мама! — Ольга вскрикнула от неожиданности, но кот, более легкий, устремился к ней и яростно куснул Это.

Тщетно, враг еще сильнее сжал бедную ножку.

— Следы останутся на всю жизнь! — подумала девушка.

По счастью Свенельд оказался уже рядом. Сверкнул металл. На поверхности валялась кисть, обрубок дергался и трепетал, орошая песок густой кровью. Несколько капель попало девушке на щеку, но она не заметила этого — вокруг творилось ужасное. Казалось, целое войско силой каких-то причин вдруг оказалось погребенным под слоем губительного песка. Тем, кого накрыло сразу, повезло больше, чем отчаянно боровшимся за жизнь — их ожидала медленная и мучительная казнь. Всюду, куда достигал взор, она видела лишь руки со скрюченными пальцами да головы с грязными кровавыми дырами вместо глаз. Бывало, до людей доносился крик о помощи, то падальщики, расхаживая среди останков, делали свое дело.

— Пить! — раздалось совсем рядом.

Усилия Свенельда, наконец, увенчались успехом. Он выволок на поверхность какого-то человека и медленно, осторожно, чтобы не причинить раненному боль, перевернул на спину.

ГЛАВА 18. ДУХИ ЧУЖДЫХ ПЕСКОВ

Оставшись один, Краснобай разоблачился до пояса, обнажив еще весьма и весьма привлекательный для женщин торс. Стянув дорогие красные сапоги с острыми, загнутыми кверху мысами, зло швырнул их в угол.

— Спокойно! Только успокойся! Надо решаться — иначе будет поздно.

На столе слуги оставили кувшин с любимым дорогим вином из Корсуни. Год назад вельможа там неплохо погулял и приказал вывезти в Киев несколько бочек. Хлебнув прямо из кувшина, Малхович подошел к окну и сквозь щель в неплотно прикрытых ставнях глянул во двор. Стражи исправно несли службу. Дворовые ходили на цыпочках и вели себя тише мыши. Никто не посмел бы нарушить покой разгневанного хозяина. Однако, Краснобай решил дождаться сумерек, а пока он занялся необходимыми приготовлениями для задуманного таинства.

Вернувшись вглубь светлицы, вельможа направился к самому темному углу и надавил на одну из гладких, ничем неприметных досок. Стена подалась, и он, сдвинув искусно сработанную дверцу, скрылся в потайной комнате. О ее существовании больше не знал никто. Мастеров, возводивших терем, по приказу Краснобая удавили, тогда еще Святослав был жив — зятек несостоявшийся.

Содержимое комнаты тоже не предназначалось для чужих глаз, хотя терем строили с расчетом, что из нее открывался вид на Днепр, и раздолья, расстилавшиеся за рекой. В лунную ночь здесь бывало светлее, чем днем, если приоткрыть занавес, скрывавший единственное окошко. Как раз днем Краснобай думал входить сюда реже всего.

В покоях не было ни скамьи, ни стола, ни кровати, пол был устлан черной материей. Такая же плотная, непроницаемая для лучей ткань покрывала алтарь, составленный из двух больших и гладких камней, лежащих посреди комнаты. По углам стояли светильни, полные дорогого масла, которое совсем не коптило. Если бы их зажгли сейчас — то можно было бы разглядеть, при алтаре, вокруг него лежали предметы, укутанные в разноцветный шелк. Каждый имел свое особое место. Камни поддерживали пятый предмет, также скрытый под коноватым покрывалом, но в очертаниях угадывалось блюдо с чем-то большим и округлым на нем.

Человек, раздевшись уже донага, запалил огонь, притворил потайную дверь и опустился на колени подле алтаря. Он развернул один из свертков и накинул на себя белоснежную суконную мантию, рукава которой едва достигали локтей, а низ платья расширялся колоколом. Положив руки на колени и закрыв глаза, он вознес к небесам какую-то молитву, а затем обратился к загадочным вещам, по очереди извлекая их из-под шелка и приговаривая шепотом.

Первым оказался черный шнур — и смертный тут же опоясал себя:

— Сделанный, чтобы измерять! Созданный, дабы связывать! Прочнейшим будь, ты, Шнур, мной сплетенный! Такова моя Воля и да будет так!

Затем опоясанный обратил лик на Север, для чего ему пришлось развернуться к алтарю спиной, и отбросил шелка черного цвета — под которыми оказался искусно сработанный свинцовый пентакль.

— Йуд, Йебешас, Йуд! — молвил он и положил символ Земли на прежнее место уже ничем не прикрытым.

Обратившись на Запад, маг, прошептал:

— Йуд! Йам! Йуд!

С этими словами он поставил справа от себя медную чашу, полную влаги, а под ней оказались голубые шелка.

Оставаясь лицом к алтарю, то была южная сторона, склонившись над ним, посвященный торжественно сдернул кроваво-красный шелк с жезла и кадильницы, что лежали вместе.

— Нун! Нур! Нун! — таковы были слова, прозвучавшие в тишине.

Теперь предстояло обратиться на Восток, что он и не замедлил сделать, обнажая кинжал, укутанный в желтые ткани и указывая им налево.

— Реш! Руах! Реш! — сказал человек, заклиная воздух.

И точно, в комнате заметно похолодало, может сквозняк, а может и сам Рафаил соизволил заглянуть на огонек.

Он прислушался, нет, решительно ничего!

Как поведал Бермяте оскорбленный Буревид — чужеземец был в ладах с духами огня, не даром он так просто спалил стан Ильдея под стенами Домагоща. Михаэл с пылающим мечом вряд ли бы откликнулся на призыв сейчас.

Малхович знал также, что кровнику удалось непостижимым образом договориться со змеем, и значит, альвы воздуха также покровительствовали врагу.

Не укрылось от Краснобая и то, как на помощь осажденному городищу вятичей пришли все водяные Оки. Потому он не осмелился молить о помощи Гавриила.

Была лишь одна стихия, союзом с которой Ольг из Ладоги не посмел бы хвалиться.

Все эти мысли пронеслись в воспаленном мозгу княжьего уя, едва явился гонец Бермяты. Ныне он вступал в царство Каббалы[50] во всеоружии, чтобы закабалить подходящего Духа Земли. Маг решил воспользовавшись мощью самого Ориила. Для того предстояло выполнить очень хитрый и опасный обряд Пентакля.

Не все ритуалы были ему ведомы. Чему-то научили хазарские колдуны, когда Святослав, еще будучи при голове, опрометчиво отправил «свояка» с посольством в Каганат, высмотреть и вызнать о его силах. Что-то Краснобай узнал с детства от матери — Малки, а кое-что выведал сам.

Этот обряд Малхович не просто любил, он его чувствовал. Взяв в руки свинцовый пентакль, на котором проступали едва заметные символы, человек стал похаживать возле алтаря. Двигался он так, что земляной знак Севера всегда сменялся воздушным символом Востока, а не наоборот. Стал похаживать да приговаривать:

— О Ты, стоящий у начала времен, ты, который и Мать, и Отец Всему, Ты, скрытый за сенью небесной, твоим именем святым Господним Адонай, именем тайным твоим Цафон, истинным именем твоим Йуд-Хе-Вав-Хе, — вибрировал голос посвященного, — заклинаю и умоляю! Даруй мне силу и зрение видеть то, что недоступно иным в твоем скрытом Свете!

Прошу Тебя, как ученик Твой смиренный! Ниспошли архангела Своего Ориила сопроводить меня, раба твоего, на пути тайном! Отправь ангела Своего Форлоха, чтобы защитил меня, раба твоего, на дороге полной загадочного.

Пусть правитель Земли, властный князь Церуб, волей Вечного Йуд-Хе-Вав-Хе укрепит силы тайные и добродетели сего Пентакля, дабы мог использовать его к вещей славе Господа моего, Адонай!

Затем маг поднял кинжал и остановившись лицом к Северу принялся медленно вычерчивать в воздухе пентаграмму Земли:

— Святым именем Господа моего, держащим стяги Севера, вызываю тебя, Ориил. Явись! И да вольется мощь в сей Пентакль. Дай ему Силы покорять земные творения, как повелевает Он!

Положив кинжал обратно, маг обеими руками приложил Пентакль к груди и завершил вызывание духов Земли:

— О, могущественные князья, я заклинаю вас и прошу услышать нижайшую просьбу слуги вашего быть здесь. Одарите ж Пентакль мощью, коей обладаете!

Покончив с этим он обошел алтарь, каждый раз останавливаясь возле магического орудия и взывал к властителям стихий и святейшим ангелам, ибо на земле все они обретали единство. Нааоэм отвечал за сверкание Земли, ангел Энфра следил за водой, Энбоцод правил воздушными потоками. Последним, вернувшись на север, смертный обратился к Энроаэму:

— О правитель плотных сторон! Заклинаю тебя! Будь здесь! Одари Пентакль мой той магией, что подвластна тебе, чтобы мог я править духами, для которых ты есть Бог!

Едва он произнес эти слова, как почувствовал, что свинец весит в сто раз больше, чем было до этого. Он наливался сказочной силой, он заряжался недоступной никому, кроме посвященного, энергией. Властители оказались сегодня щедры, а через Пентакль она вливалась в самого человека, хитрого раба осмелившегося потревожить непостижимое.

Наконец, он сорвал коноватое покрывало с предмета, что лежал на самом алтаре. Под ним оказалась скрюченная фигурка младенца, искусно вылепленная из красной глины.

— Именем Йуд-Хе-Вав-Хе! И да поможет мне Ориил! — воскликнул маг, выводя на лбу ребенка-голема надпись острым углом Пентакля.

Оно соответствовало словенскому — «ПРАВДА».

Едва маг начертал последний знак, глазенки малыша открылись и непропорционально великая голова глиняного существа стала медленно поворачиваться в сторону дерзкого смертного.

* * *

— Кого там Шут принес?

Приоткрыв веки, еще не оправившись после тяжелой ночи и короткого сна, Краснобай глянул на дверь опочивальни, в которую кто-то долго и настойчиво стучал.

Аккуратно стучал, даже как-то застенчиво.

— Хозяин! Не гневись! Дозволь ответ держать! — узнал он голос старого слуги.

— Как ты посмел, песья твоя душа?

— Мне все одно помирать, так уж лучше от суда твоего, чем от ручищ Муромца. Он приехал в Киев засветло, с ним Добрыня, который Микитович. Я сперва-то не признал — все в пыли, одежа драная, и кони в грязи да косматые. Мы Илье: «Пущать не велено!». Так он ворота внизу выломал, за тугой лук разрывчатый взялся — полосы булатные, рога медные, тетивы шемаханских шелков! Стоит средь двора, постреливает, а каждую калену стрелу вострую заговаривает: «Вы летите ко высоким кровлям, сшибайте с теремов боярских златы маковки!». А еще тот Муромец вопит: «Собирайтесь, люди нищие! Подбирай, голь перекатная золотые маковки! Неси в кабак, пей вино, ешь калачей досыта! Я боярский заговор повыведу! Я измену в Киявии под корень изведу!». И об чем это он — понять не можем, но только шибко гневается, все тебя видеть домогается.

— Сейчас, спущусь! Вели платье красное подать. А Илье с Добрынею выкати бочку зелена вина — пусть угостят голь перекатную, — буркнул Краснобай.

— Корсуньского?

— Совсем дурак? Обойдутся бессарабским.

Приоткрыв ставни, вельможа выглянул во двор. Средь него высилась скала, две скалы, поблескивая металлом. Да, нет! То не горы толкучие — не иначе, сами гости нежданные, Муромец со Добрынею.

— Погоди, Илья, треба все миром решить! — увещевал друга богатырь. — Говорил я, надобно идти к князю!

— Умный ты, Добрынюшка! Но вот так бы и прибил на месте, кабы не был мне братом названым. Ты удержишь руку, да сердце не смиришь! — басил в ответ Муромец.

— Фьють!

Каленая стрела насквозь прошибла ставеньку. Кабы не была она прочна и толста — боярин поплатился за любопытство.

Выругавшись, Краснобай поспешил вниз. Он прибыл вовремя. Илья успел вышибить днище у бочки и даже опрокинуть штоф, а то и два. Стражники, да телохранители Малховича жались по углам. Никому не хотелось попасть под горячую руку могучего атамана.

Хоть Добрыня был не столь крепок, как друг — но никто в Киявии не сумел бы одолеть Микитича в честном бою. Высокого росту, ладный, темные русые волосы — на молодца засматривались красны девицы, да что там девицы — и хозяйки улыбались богатырю.

— Илья!? Добрыня? Какими судьбами в Киеве? Мы-то думали, вы на заставе, ворога стережете? Неужели, беда какая на Русь идет? Ты бы вестового прислал, Илья… — двинулся Краснобай к Муромцу, раскрывая объятья.

— Я с тобой не лобзаться пришел! Нутром чую, зреет в стольном граде заговор! У меня на заставе ни шиша нет! Жалование за три года не плочено, кони свежие да сменные не дадены! Подножным кормом живем, боярин! Что во степи поймаем — то и вкушаем, — свирепо продолжал Муромец, уклоняясь от рук Малховича.

Но тот все-таки обхватил богатыря за плечи, насколько это вообще было возможно, и положил голову на широкую грудь.

— Ну, хорош! Хорош! Я сюды не целоваться ехал… — уже более миролюбиво бормотал смущенный Илья.

Благоразумный Микитович поспешил на помощь атаману:

— Да, хранят тебя боги, князь Малхович! Нам на полпути встречался Бермята. С ним дружина славная. Так все на них сидит новехонькое. Кони у них сытые, и про каждого смена имеется. И каленых стрел запас в тулах, и провианта на неделю вперед. Мы же третий год стоим в Степи, защищаем рубежи Киявские от печенега — а никакой помощи из града стольного и не видывали.

Сказал, да и подивился, больно стар дядька Владимира стал. Весь высох, пожелтел, под глазами круги синие, пальцы, прежде пухлые и налитые силой, теперь странно вытянулись и придавали сходство с пауком.

— Никак, сильно зашибает боярин! — прикинул Микитич.

— Знаю! Все знаю, свет Добрынюшка, — обратился к нему Краснобай, раскрывая и тезке объятия, — Времена ныне тяжелые, неурожайные. Ни радимичи, ни вятичи, ни древляне лохматые полюдья не дают. Уклоняются, поганцы, от налогов. А на крайнем западе ратились мы с ляхами, да друзья наши прежние долгов не спешат отдавать — вот и пуста казна княжеская. Сами у Царьграда выпрашиваем. Вы уж, богатыри бывалые, затяните туже пояса. Чем сумеем — поможем. Я самолично прослежу, чтоб в самом необходимом застава ваша ущерба не знала. А коль был у бояр кособрюхих умысел — ту измену я изведу, повыкорчеваю… Да, что же мы на крыльце-то стоим, сядем-ка за стол, осушим-ка братину вина зеленого!

— С дороги не мешало бы в баньку, — проговорил Илья, покосившись на бочку — Да, больно пить охота! Только ты, князь, эту гадость можешь псам отлить, у них и то, наверное, от такого живот пучит.

— Есть у меня, богатыри, вино всамделишное, заморское, не в пример бессарабской кислятине, — отвечал Краснобай, увлекая воинов за собой в терем, — Так, где это вам воевода встретился?

— Уж виднелись вдали Сорочинские кряжи, выехали мы на чисто поле — глядь — там лежит сила печенежская. Вся побитая, да подавленная. Как же думаем, проморгали? Сокол мимо не пролетит незамеченным, а чтоб орда степняков? — заговорил доверчивый Илья.

— Так, то, может, кто из ханов с Ильдеем схватился — они ж ныне данники Киявии и служат Красну Солнышку почище некоторых. Вот, беда, меж собой не ладят! — обеспокоился Краснобай.

Идут они эдак, а Добрыня-то Микитович все по сторонам посматривает, да на обзаведение угрюмо поглядывает. Только шаг через порог в другую горницу — а там по стенам развешаны богатырские доспехи да оружие разное, все серебром горит, переливается червонным золотом. А тулы с ножнами да рукояти мечей дорогими каменьями изукрашены. Входят они в гостиную, глядь — стол винами, медами и всячиной разной заставлен. Притворил Краснобай дверь, и снова к Добрыне Микитичу:

— И много ли степняков порубано?

— Нет, князь! По ним будто скала проехала, там не сеча и не рать была, — ответил Добрыня Микитович и довольно улыбнулся, видя такое беспокойство тезки.

Сам он не верил ни в какие союзы с басурманами, а потому только радовался при каждом случае, когда исконным врагам доставалось на орехи.

— Вот у тех-то гор Сорочинских мы Бермяту и встретили. Он, выходит, гнался за кем, все нас о девице одной расспрашивал. Не признал, должно быть, торопился. Мы в ответ, что не худо бы поздоровкаться с атаманом, что давно уж женщин не пробовали. Бермятины воины насмехаться стали, горемычные: «Не отсохло ли, мол, у старца за ненадобностью». И пошли эти шуточки соленые, а сами — юнцы безусые. Ну, Ильюша и не сдержался, — пояснял Добрыня. — Кабы я руку-то богатырскую не отвел — не поздоровилось бы и воеводе.

— А вот это зря. Как так можно — на людей княжих с кулаками? — еще больше расстроился Краснобай, — И что, не видали вы той девицы?

— А чего они первые полезли? Ни одной бабы за три года! Так и помереть можно, посуди сам! — расхохотался Илья и дружески стукнул хозяина по плечу, так, что тот еле устоял на ногах.

— Дак, и это дело поправимое, Ильюша! — скорчил вельможа улыбку.

— Ты, Илья, запамятовал, небось, — поправил атамана доходчивый Микитич, — До Перунова-то дня еще полмесяца было, а вдруг вбегает Лешка и кричит: «Быбы! Бабы идут!». Я думаю, чего-то он перепутал — и точно, скачут во чистом поле поляницы, только пыль столпом. Так, наши богатыри, кто в чем был — все за ними…

— Это ж, Царь-девица, — уточнил Илья, мечтательно заведя глаза.

— Дивица она, а не девица, — ответил Добрыня, а Малхович вновь усмехнулся.

Верно приметили люди, что ежели три мужика собрались за столом, то разговор у них все об одном и том же.

* * *

— Как звать тебя, молодец!? Ты какого роду-племени, да с чего очутился здесь? — спросил Свенельд незнакомца.

Но, как живо поняла Ольга, сделал он это скорее для того, чтобы отвлечь раненного от мучительной боли. У спасенного ими в правом боку сидела печенежская стрела. Причем били в спину, железко выглядывало чуть ниже последнего ребра, а обломок, лишенный оперения, торчал сзади.

— Пить, во имя всего светлого!

— Терпи, воин — может в князи выйдешь! — молвил старый Светельд, надрезая и без того драную рубаху близ раны, — Воды у нас нет. И коль ты мужик — терпи!

— Звать меня Фредлавом, — сбивчиво заговорил спасенный, пока случайный лекарь осматривал бок, — Я буду вольный человек с Ладоги, свободного варяжского роду. А лодью вел ныне из Славии к Русскому морю. Зиму коротал в хлебосольном Киеве, а по весне, когда без лишних хлопот можно миновать тернистые пороги, вышел на Царьград. Везли мы базилевсу ихнему бобра да рыжей кумы знатный мех, куницу да черна соболя. А еще везли мечи с самого Новагорода, да Людота, то кузнец киянский, мне десяток подбросил… Ох! Ты полегче, старик — так и помереть можно!

Но Свенельд не ответил.

— А дальше-то что было? — спросила Ольга Фредлава, отвлекая его.

Варяг скрипнул зубами, но продолжил:

— Сам я принадлежу к тому великому товариществу, что на Венетском взморье зовут волынью. Наш глава — славный Дюк из Волина, то-бишь Венеты.[51] Честь ему и хвала! Славен Дюк Венедич силой-храбростью, да и тем, что пораздвинул раз горы толкучие. С тех-то пор на Киев-град стала дорога прямоезжею. Я ему был помощником первым. Да, видать, нынче прахом тот союз — никому не миновать чар Лелиных. Полюбил вожак красну девицу, а она-то люба самому князью киевскому. Словом, бросил Дюк дела купеческие, ищет он на страсть управу… Ах! Старик, старик!

— Ничего! Уже скоро! — молвил Свенельд, и зашептал, зашептал древний, заговорил скоренько так. — Во имя Триглава Великаго, к трем стреловержцам взываю я, к Сварогу, что кует стрелу, к Дажбо, сыну его, что кладет на тетиву, да к самому Стрибе, он несет стрелу. Не от Стрибы, не от Посвиста пришла сия стрелочка каленая — от врага лютаго, печенега проклятого. Как пришла — так выходи стрела, из Фредлава на уклад, да на железо и на масло! Тенись, не ломись и не рвись!

Кот, что валялся себе в теньке, приоткрыл сонные глаза и хотел было вставить какую-то гадость, но смолчал.

Фредлав нервно сжал ладонь спасителя и продолжил:

— Шли мы по Дан-реке. Уж совсем было спустились к Русскому морю, да не судьба моим товарищам искупаться в черных водах. Удача оставила нас!

Редкая стрела долетит до середины той великой реки — потому, как заметили мы разъезд печенежский, так сразу решили убраться подальше от берега. Смешно, если бы сорок здоровых мужиков не выгребли бы? Да и летела лодья по течению. Вдруг по борту правому вижу я из мутной-то воды морда страшная поднимается! Лошадиная ли, змеиная ли — не ведаю. И шея-то у гада гибкая, а с хорошую сосну в обхвате будет! Не успели опомниться мои товарищи, змей башкой твердолобой как ударит нашу лодочку! Чуть надвое не расколол, страшилище. Все, кого прочь не вынесло, взялись за луки да секиры острые. Но стрелы от брони змеиной поотскакивали.

Изловчился я, да поразил гада в самый глаз. Промахнуться было сложно, очи чудо-юдовы с тарелку округлостью. А когда он разинул пасть — в ход пошли дротики, впиваясь в красную мякоть ужасного языка.

Змей глубоко нырнул, а потом как даст еще раз в борт! И точно — пробоина! Приказал я править снова к берегу, так он навис тушей над лодьей и рухнул всей тяжестью. Судно в щепы!

Начал гад пожирать моих товарищей, кого перекусывал, кого целиком смолотил — на песок мы выбрались втроем. Печенеги уж поджидали, словно знали о том, точно чудо-юдо у них на довольствии. Да, трудно взять нахрапом вконец озверевших мужчин! Мы мечтали подороже продать свои жизни. Я уложил наземь троих, прежде чем петлю накинули. А потом уж ничего не помню… Проклятье!

— До ста лет проживешь, варяг! Удача вернулась к тебе вновь! Вот стрела — сохрани на память! — молвил Свенельд, подавая Фредлаву извлеченную из тела погибель, — А теперь, ну-ка, прикуси ее, чтоб перед бабой не стыдно было!

Раскалив в пламени кончик ножа, он прижег кровавую рану со спины. Зрачки у варяга расширились, да стрелу чуть не расщепил. Затем, положив Фредлава, Свенельд повторил все то же с другой дырой, где хлюпало и пузырилось.

— Ну, вот, и ладно! Твоя очередь, девица!

Свенельд поднялся на ноги и с трудом разогнул спину, годы брали свое.

— Видать, старик, не миновать мне моста Калинова, — проговорил варяг.

— Все там будем, да рано ты собрался на ту сторону. Погоди, еще детей наплодишь — тогда ступай себе, хоть в Пекло![52]

Ольга подсела к варягу и отерла тряпицей пот. Затем она возложила тонкие холодные персты ему на лоб и заговорила, затараторила, запричитала:

— О, Великий Велес, все, чем виновен пред Тобой сей человек, словом, делом, помышлением. Ты, как милостивый, прости ему это и дай Фредлаву мирный и покойный сон. Ты, Хранитель душ и тел наших, мы возносим Тебе хвалы и славу Тебе поем! Отними же боль Фредлавову, ибо он верный помощник Твой на земле и исполнитель заветов Твоих, о мудрый Велес! Услышь мой голос, Волос! Волос! Не быть боли в белом теле, красной руде, буйной голове…

С этими словами девушка срезала у себя прядь и вложила в руку Фредлава.

— Ты красивая! — успел вымолвить он, засматриваясь на младую ведунью, — Как звать, милая!

— Ольгою, — ответила она, улыбнувшись.

Когда варяг заснул, укрытый сребристым покрывалом Прях, Свенельд отправился собирать поживу для огня. Продолжать поиски словена, имея такую обузу, они уже не могли.

— Да и куда деться без воды, без лошадей? — раздумывал он, — Разве, чародейский клубок! Уж он-то выведет из западни. Но захочет ли того баба? Хоть и говорят, боги желают того же, но, по всему видать, здесь их намерения впервые разошлись.

Подбросив веток в огонь, чтобы озноб не доконал варяга, он и сам подсел к жаркому пламени, погреть старые косточки. Свенельд вспоминал Волынь, ибо не раз и не два бывал там с волхвами по делам Храма, сопровождая учителей. А писали о чудесном граде Дюковом первейшие враги славян вот что:

«При устье реки Одры находится великий Волин, или Узнов, знаменитая пристань, куда съезжаются окрестные народы — варвары и греки. Он, без сомнения, самый большой из всех градов Европы, в нем обитают славяне вместе с другими народами. Саксонские пришельцы также пользуются равным правом сожительства с коренным населением его, но под условием не обнаруживать, живя там, веры своей чуждой. Весь же народ тамошний еще предан заблуждениям язычества, но несмотря на то, трудно найти относительно нравов и гостеприимства людей честнее и благодушнее. Город богат товарами всех северных стран, он имеет все, чего ни спросишь приятного и редкого. Из него в короткий срок суда ходят с одной стороны в Дымин, с другой в Семландию, которой обладают пруссы. Сухим путем от Лабы достигнешь Узнова на седьмой день пути, а чтобы доехать до него морем, надо сесть на корабль в Старграде, из Волина ж, плывя под парусами, на день четырнадцатый приходишь к Ладоге, Руси».

Свенельд знал, неприступной крепостью высится Волынь на пределах земель славянских, но не ведал он, не гадал, долго ли стоять так отпущено. Это прозрели разве небожители.

Ольга растормошила дремавшего после утренней пробежки кота, чтобы тот порассказал ей о своих злоключениях. События мчались сегодня вприпрыжку и вот, наконец, остановились, словно увязли в песке времени.

— Ах, да! Раз обещал — изволь. Потешу я тебя историей, вот только конец у нее огорчительный, как вижу, — промяукал Баюн.

Зверь почесал лапой за ухом, и его пышные усы, обычно торчащие во все стороны, опустились вниз.

* * *

— Вот она, гора печенежская, о которой Свенельд сказывал. Вот он какой, Вал Отчаяния! — смекнул волхв, опытным взглядом оценивая высоту песчаной стены.

На самом деле сооружение имело форму громадной подковы, внутри которой правильными кругами стояли просторные шатры. Подле каждого находились рослые смуглые копейщики. Почти у всех были изогнутые сулеймановы мечи. Арабы славились оружием, а Куря, видать, жаловал восточных купцов.

Въезд располагался так, что все жаркие степные стрибы обрушивались на стену, а за ней царило безветрие. На самой вершине сооружения он приметил ряд лучников. Спускаясь к центру Вала, за ним следовал второй ряд и третий. А меж ними в рванине и тряпье брели бесконечные вереницы рабов. Израненные, измученные, голодные, грязные. У каждого на спине был мешок, полный сыпучего материала, они-то и обновляли Вал Отчаяния. Казалось, нет на свете более безумной и бесполезной работы, чем эта. Следуя мимо, Ругивлад пытался вглядеться в их лица, но увы, в мутных глазах он не прочел ничего, кроме обреченности. Обнаженный до пояса шаман бил в бубен, пленные двигались по кругу, послушные его воле.

— Вот, мы и у цели, чужеземец! — сказал провожатый, — Хан ныне пирует с родичами да сотниками. Ему уже доложено о твоем приезде, но если хочешь лицезреть нашего повелителя — меч ты обязан оставить при входе.

— Изволь! — усмехнулся Ругивлад, передавая полуторник.

В последний миг он заметил, что руны на клинке светятся недобрым злым зеленым огнем, но делать было нечего.

Воины подхватили мешок с диковинным котом и потащили вслед за гостем. Словен изумился — еще вчера возил звереныша за спиной, а сейчас два здоровяка еле волокут котяру.

На площадке перед шатром в пыли валялись пленные, связанные по рукам и ногам. Одежды на них еще не светили прорехами — знать, поймали недавно. Люди ожидали незавидной участи.

— Ольг! — услышал он знакомый голос, но не обернулся и прошел мимо, хотя сомнений не было — то, конечно же, Фредлав.

Вот где Кривая да Нелегкая свела!

Их останавливали два или три раза. Осматривали, оглядывали, может, только не ощупывали, прежде чем, миновав последний занавес, Ругивлад не явился пред очи хозяина.

Шатер был убран богато. Мягкие пушистые ковры делали шаги бесшумными. Пировавшие сидели кругом. Точно напротив входа на возвышении развалился хан. Разноцветные полупрозрачные ткани танцовщиц, скользящих пред гостями, позволяли разглядеть всевозможные прелести женского тела, если бы он того пожелал. Рабыни ловко сновали меж гостями — серебряные да златые блюда со всевозможными яствами, стояли точно там, где ступала иная стройная ножка. За гостями, также кругом, застыли безмолвные стражи. Истуканы, волхв принял их сперва за светильни.

Куря был поджарым, сухощавым мужем, который, однако, уже перешагнул порог старости. Кожа на его лице имела какой-то желтоватый оттенок, а при тусклом свете выглядела просто дряблой. При хане слева сидел красивый, еще молодой мужчина с правильными чертами лица, у этого кожа казалась посветлее, чем у смуглых печенегов. Тонкие усы огибая уголки губ обращались в короткую острую бородку, но при этом подбородок точно под нижней губой был гладко выбрит. Ругивладу показалось, он уже где-то видел этого вождя. Все, кроме хана и его наперсника, оказались одетыми так, точно через миг им уже быть в седле и скакать, выполняя веление господина, за тридевять земель. Однако, оружия при них тоже не было!

Куря провел рукой, приказавл танцовщицам убраться прочь. Они убежали, скрылись, умчались, точно неуловимые тени.

Ругивлад низко поклонился хозяину, не погнушался словен, положил он поклоны и его сотрапезникам. Воины, сопровождавшие чужеземца — те вовсе упали ниц и поцеловали ковер, оставив мешок в покое.

— Здравствуй, великий хан! Да будут щедрыми к тебе боги! Пусть табуны твои никогда не оскудеют! Пусть жены твои подарят миру еще много храбрых джигитов! — приветствовал печенега волхв.

— Правдивые речи милы моему сердцу, но сладкие речи вредят моему слуху, — отвечал Куря, — Эй, слуги! Поднесите воину чашу! Тот, кто смел — люб нам, даже если это враг.</