Бедствующая земля (fb2)


Настройки текста:



Кэри Мак-Вильямс Бедствующая земля

Вступительная статья

Американские трубадуры империалистической буржуазии используют всевозможные средства пропаганды, чтобы культивировать иллюзии об «устойчивости» и даже «процветании» мелкого фермерства, владельцев так называемых «семейных» ферм. Печать, радио, кино, находящиеся всецело в руках магнатов монополистического капитала, не жалеют ни средств, ни красок для восхваления идиллической картины хозяйства американского фермера. Эта пропаганда представляет собой чудовищное извращение американской действительности. Она, однако, выгодна буржуазии, кровно заинтересованной в том, чтобы сказками о процветании семейных ферм как-то приукрасить, прикрыть зияющие язвы капиталистического строя.

Марксизм-ленинизм давным-давно разоблачил и опроверг буржуазную теорию о некапиталистической эволюции земледелия в капиталистическом обществе. В своем классическом труде о капитализме в земледелии Соединенных Штатов Америки «Новые данные о законах развития капитализма в земледелии» В. И. Ленин писал: «Теория некапиталистической эволюции земледелия в капиталистическом обществе, защищаемая г. Гиммером[1], есть в сущности теория громадного большинства буржуазных профессоров, буржуазных демократов и оппортунистов в рабочем движении всего мира, т. е. новейшей разновидности тех же буржуазных демократов. Не будет преувеличением сказать, что эта теория есть иллюзия, мечта, самообман всего буржуазного общества»[2]. На основе обширных, всесторонне изученных официальных материалов американской статистики Ленин научно доказал, что законы капиталистической эволюции земледелия неизбежно ведут к экспроприации мелкого фермерства.

Развенчивая миф о пресловутом «трудовом», некапиталистическом мелком земледелии в США, Ленин выделил для характеристики особенностей развития капитализма в американском земледелии три основных района: промышленный Север, бывший рабовладельческий Юг и колонизуемый Запад.

В штатах промышленного Севера, где наиболее развита промышленность, колонизация земель давно закончилась. В части из них — Северо-Западных пшеничных штатах — преобладает «экстенсивное» земледелие, а другая часть — Новая Англия — характеризуется высоким уровнем интенсификации. Несмотря на то, что в таких районах промышленного Севера, как Новая Англия и Средне-Атлантический, средний размер земельной площади ферм наименьший по сравнению с другими районами США, здесь наиболее ярко выражена концентрация капиталистического земледелия. На основании этого Ленин вывел общую закономерность капиталистической эволюции, которая характеризуется тем, что процесс интенсификации выражается в росте крупного капиталистического хозяйства при уменьшении среднего количества обрабатываемой земли в хозяйстве. Таким образом, данные об уменьшении среднего размера ферм, фальсифицируемые апологетами капитализма в целях «доказательства» устойчивости мелкого фермерства, скрывают за собой процесс капиталистической концентрации, расширение применения наемного труда, вытеснение крупными хозяйствами мелких хозяйств.

Ленин разоблачил буржуазную легенду о том, что в Соединенных Штатах Америки нет якобы пережитков феодализма. Характеризуя экономику сельского хозяйства бывшего рабовладельческого Юга, он показал, что это район полуфеодальной, полурабской издольщины. «О приниженном положении негров нечего и говорить: американская буржуазия в этом отношении ничем не лучше буржуазии других стран. «Освободив» негров, она постаралась на почве «свободного» и республикански — демократического капитализма восстановить все возможное, сделать все возможное и невозможное для самого бесстыдного и подлого угнетения негров»[3]. В экономическом отношении положение негров в «демократической» Америке то же, что и положение «бывших помещичьих» крестьян в центральных районах дореволюционной России. Ленин показал, что раздробление рабовладельческих латифундий означает переход от барщины к капиталистическому хозяйству. Вчерашние рабовладельцы сочли для себя наиболее выгодным продажу или чаще всего сдачу в издольную аренду мелких участков. Этим самым они обеспечивали себя дешевой рабочей силой негров-издольщиков. Не случайно, что этот район, где широко развито хлопководство, занимал среди других районов самое последнее место по применению машин. На примере бывшего рабовладельческого Юга Ленин снова показал всю вздорность буржуазной теории об «устойчивости» хозяйства мелких фермеров, о его «преимуществах» перед крупным хозяйством.

Буржуазные теории о «процветании» семейных ферм обычно опираются на американское законодательство о гомстедах. Характеризуя колонизуемый Запад, В. И. Ленин отмечал: «В этом районе чрезвычайно сильна колонизация и раздача гомстэдов»[4]. Вследствие этого применение наемного труда в этом районе увеличивалось тогда чрезвычайно медленно. Но колонизация и раздача гомстедов означала наиболее свободное развитие капитализма, не стесненного при наличии большого количества незанятых и необрабатываемых земель монополией частной собственности на землю. Это привело к тому, что на колонизуемом Западе образовалось особенно много крупных латифундий, сильно развивались хозяйства со специальными и высококапиталистическими культурами. Ленин приводит данные, показывающие, что на Западе все количество обрабатываемой земли увеличилось с 1900 по 1910 г. на 17 млн. акров, в том числе в крупных капиталистических фермах на 11 млн. акров.

Значит, и колонизуемый Запад, как и другие районы США, характеризуется господством крупных капиталистических хозяйств. Акт о гомстедах, долженствующий привести к «процветанию» семейных ферм, в действительности превратился в самообман, миф. «Основная и главная тенденция капитализма, — заключает В. И. Ленин, — состоит в вытеснении мелкого производства крупным, и в промышленности и в земледелии»[5]. Создание крупного капиталистического производства в земледелии требует десятилетий. Вытеснение мелкого производителя — фермера представляет собой длительный и мучительный процесс. Это вытеснение проявляется в разорении, в чрезмерном труде, ухудшении питания, обременении долгами мелкого фермера и т. д. Буржуазная статистика всех стран, в том числе особенно американская, в целях маскировки классовых антагонизмов стремится затушевать процесс экспроприации и обнищания мелкого фермерства при помощи «средних» показателей, в которых смешивается в одну кучу и крупное капиталистическое и мелкое крестьянское хозяйство. Вскрывая всю лицемерность и лживость таких приемов, В. И. Ленин показал, что уже перед первой мировой войной около ⅙ капиталистических хозяйств сосредоточивали в своих руках больше половины земледельческого производства; с другой стороны — почти ⅗ всех фермеров, придавленных гнетом капитала, владеют менее чем четвертью общей суммы стоимости валовой продукции сельского хозяйства США!

В. И. Ленин показал огромную роль финансового капитала в обезземеливании и разорении американского фермерства. «Кто держит в руках банки, тот непосредственно держит в руках треть всех ферм Америки, а посредственно господствует над всей массой их»[6].

Все закономерности капиталистической эволюции земледелия, на которые указывал Ленин в своих трудах, получили свое полное подтверждение во всех странах капитализма.

Классическая работа Ленина о развитии капитализма в сельском хозяйстве Соединенных Штатов Америки является научной основой, ключом к пониманию всех современных явлений капиталистического земледелия, в том числе и американского фермерства.

Противоречия империализма настолько обострились, настолько стали вопиющими, что их не в состоянии скрыть даже буржуазная печать. В свете этого большой интерес представляет предлагаемая вниманию советского читателя книга Мак-Вильямса «Бедствующая земля». Мак-Вильямса, который в 1939 г. был руководителем Отдела иммиграции и жилищ правительственной организации штата Калифорния, отнюдь нельзя заподозрить в симпатиях к марксизму. Однако он в своей книге вынужден признать: «Много лет назад Ленин, говоря о переменах, происходивших в земледелии Соединенных Штатов, сказал: «Исследователи как будто даже не подозревают того, какое количество нужды, гнета, разорения скрывается за этими шаблонными цифрами». Теперь эту нужду, гнет и разорение нельзя ни отрицать, ни игнорировать. Мы внезапно столкнулись лицом к лицу с проблемой, затрагивающей жизнь всего американского народа».

* * *

Книга Мак-Вильямса основана преимущественно на официальных документах правительственных комиссий, а также материалах ряда американских исследователей сельского хозяйства. Массовое разорение американского фермерства, особенно усилившееся в начале второй мировой войны в связи с экономическим кризисом, приняло настолько большие размеры, что правительство США вынуждено было создать специальные комиссии для обследования положения фермеров. Одним из поводов к этому послужило появление книги Джона Стейнбека «Гроздья гнева», в которой яркими красками была обрисована трагедия разоренного американского фермера на примере семьи Джоудов из Калифорнии. С тех пор «Джоуды» стало нарицательным именем для миллионов мелких американских фермеров, сгоняемых с земли, превращаемых в резервную армию безработных, странствующих в качестве бездомных рабочих по стране в поисках заработка.

Правительственные комиссии сенаторов Ла Фоллета (1939 г.) и Толана (1940 г.), созданные для изучения «проблемы мигрантов», обнаружили потрясающие факты массовой экспроприации мелких американских фермеров, возрождения рабско-крепостнических форм их эксплоатации, ужаснейшей нищеты, вымирания и деградации культуры. Независимо от субъективных намерений членов правительственных комиссий собранные ими материалы превратились в обвинительный документ против американского империализма, рассеяли миф о «процветании» мелкого фермерства, сдернули покрывало с лицемерной буржуазной демократии.

Мак-Вильямс в своей книге располагает материал в хронологическом порядке, соответственно порядку обследований, проводившихся комиссиями Ла Фоллета и Толана. Вследствие этого, например, проблемы положения фермеров в Калифорнии повторяются при описании других штатов США, куда направлялись комиссии в поисках причин миграции. Естественно, что закономерности капиталистической эволюции сельского хозяйства снова и снова проявляются во всех штатах в аналогичных явлениях. Несмотря на многочисленные повторения, материалы о положении фермерства в отдельных штатах США полезны в том отношении, что они могут быть использованы в качестве конкретных иллюстраций к характеристике, данной В. И. Лениным упомянутым выше трем главным районам США.

Комиссия Ла Фоллета, посетившая сначала Калифорнию, откуда поступили особенно тревожные сведения о бедственном положении сельскохозяйственных рабочих, установила, что основная масса мигрантов — разорившиеся «исконные белые» американские фермеры, которые прибыли из пшеничных штатов северной части Великих равнин. В этой части промышленного Севера сосредоточена «житница» Америки. В результате акта о гомстедах население здесь возросло за первые пять-десять лет со 167 тыс. до 3,5 млн. В связи с ростом механизации зернового хозяйства, т. е. внедрением трактора и комбайна, здесь особенно быстро происходила концентрация сельскохозяйственного производства, выразившаяся в образовании «пшеничных фабрик» и массовой экспроприации мелких и средних ферм. Мелкий фермер, сеющий пшеницу, исчез, превратился в сельскохозяйственного мигранта или бежал в город, пополняя армию безработных. Капиталистическая механизация производства пшеницы и кукурузы не только уничтожила мелкого фермера, но и не оставила места для сельскохозяйственного рабочего старого типа. Ручной труд сборщиков пшеницы заменяет наемный труд трактористов и комбайнеров. Земли, розданные фермерам в прошлом столетии согласно акту о гомстедах, сосредоточились в руках крупных землевладельцев: капиталистических фермеров, банков, страховых обществ. «Землевладельцы, — пишет Мак-Вильямс, — предпочитают сдавать землю крупным арендаторам; во многих случаях они отказываются сдавать землю в аренду лицу, не имеющему трактора и другого необходимого оборудования».

Капиталистические хищники в погоне за высокой прибылью распахивали землю под посевы зерновых культур, не считаясь ни с какими агротехническими правилами рационального земледелия. Бессистемная распашка земель при отсутствии правильных севооборотов привела к эрозии почв, пыльным «черным бурям», к падению урожайности. Например, в штате Оклахома 62 % всего земельного фонда подвержено эрозии.

Из пшеничных штатов Великих равнин, по данным Мак-Вильямса, 350 тыс. мигрантов хлынули в Калифорнию, 450 тыс. — на Северо-Запад и многие сотни тысяч — в другие районы страны. В «житнице» Америки огромная армия обездоленных фермеров обречена на голод. Одни из них отвечали, что их выгнали «черные бури», другие — безработица и низкая заработная плата, третьи — отсутствие перспектив на будущее… Мак-Вильямс отмечает: «Джоуды в такой же мере являются жертвами хищнической эксплоататорской системы, как и пыльных бурь и тракторов. Их нищета есть конечный результат процесса социального распада, который начался еще в 1900 г.»

* * *

Сотни тысяч сельскохозяйственных мигрантов, т. е. разорившихся фермеров из пшеничных штатов Великих равнин, направлялись в штаты колонизуемого Запада, потому что в первое время здесь было много неосвоенных земель. Но самое главное — в западных районах велось интенсивное капиталистическое фермерское хозяйство, производящее трудоемкие сельскохозяйственные культуры, для возделывания которых требовалось огромное количество сезонной наемной рабочей силы. Например, Калифорния перед войной давала около 40 % всех фруктов и овощей, потребляемых в США. В Северо-Западных штатах — Орегоне, Вашингтоне и Айдахо — широко развито овощное хозяйство, консервное дело, производство хмеля и ягод. В Колорадо сосредоточены крупнейшие плантации сахарной свеклы и обширные фруктовые сады.

Комиссия Ла Фоллета, обратившая особенное внимание на огромную концентрацию мигрантов в Калифорнии, вынуждена была констатировать, что здесь давно уже нет незанятых земель, а механизация так называемых трудоемких культур на капиталистических фермах привела к резкому сокращению потребности в сезонной наемной рабочей силе. Иллюзии разорившихся фермеров Великих равнин восстановить свои фермы в районах колонизуемого Запада остались только иллюзиями, питаемыми легендами о давно минувшем прошлом. Неумолимые законы капитализма привели повсюду к разорению самостоятельного фермерства, к превращению фермеров в бродячих сельскохозяйственных наемных рабочих. Прибывшие в Калифорнию мигранты вместе со своими семьями и скудным домашним скарбом не только не могли на новом месте обзавестись фермой, но многие из них оказались излишними и в качестве наемных сельскохозяйственных рабочих. Большинство из них приехало сюда без цента наличных денег в кармане. Мак-Вильямс указывает, что «в среднем» все достояние семьи в момент ее прибытия оценивалось в 265 долл., а для того чтобы фермерская семья могла заняться земледелием на небольшом участке земли, требовался капитал в 5 тыс. долл. Между тем заработок поденщика составляет в производстве овощей 265 долл. в год, а в свекловичном производстве — максимум 340 долл. Значит, если бы поденщик обладал фантастической способностью робота — не есть, не пить, не одеваться и жить под открытым небом, — ему потребовалось бы около 20 лет, чтобы накопить необходимые средства для обзаведения карликовой фермой. Причем такая ферма через год была бы разорена вследствие недостатка средств для выплаты арендной платы… Так выглядит на практике буржуазная теория «устойчивости» мелкого фермерского хозяйства! Мак-Вильямсу ничего не оставалось, как констатировать тот неоспоримый факт, что тысячи рабочих лишены основных прав, гарантированных конституцией гражданам Соединенных Штатов.

Эволюция капиталистического земледелия характеризуется тем, что в погоне за прибылью капиталисты создают узко специализированные, односторонне развитые хозяйства с резко выраженной сезонностью производства. В соответствии с этим для таких хозяйств необходимы резервы избыточной рабочей силы в виде батрака с наделом — этой типичной фигуры наемного сельскохозяйственного рабочего всех капиталистических стран. «Сельскохозяйственные мигранты» и представляют собой эту форму аграрного перенаселения. «Наниматели, — пишет Мак-Вильямс, — всегда стремятся поддерживать крупный резерв безработных, который давал бы им возможность удовлетворять сезонные потребности в рабочих руках».

Мигранты, прибывшие в Калифорнию, о которой американская реклама говорит, как о «сказочном саде», обычно поселяются на непригодных, бросовых землях или около общественных свалок. Карликовый участок абсолютно неплодородной земли стоит не менее 200 долл. Возникают поселения, насчитывающие от 4 до 8 тыс. жителей. Об этих лагерях разоренных фермеров Мак-Вильямс пишет: «Здесь можно найти любые типы жилищ, начиная от палаток, передвижных домиков, пристроек с односкатной крышей и лачуг и кончая маленькими хижинами в 1–2 комнаты. Хижины, построенные из сучковатой сосны или букса, в большинстве случаев обходятся не более чем в 75 долл. В этих трущобах почти полностью отсутствуют необходимые санитарные условия. Преобладают открытые уборные, нет тротуаров, а дорогами служат обыкновенные тропинки. За воду часто берут столько же, сколько мигрант должен ежемесячно вносить за свой участок. Разведение огородов почти невозможно из-за плохой почвы».

В других штатах колонизуемого Запада, куда устремились разоренные фермеры, та же картина мигрантских лагерей — этих гетто современной американской «цивилизации». В штат Орегон, например, прибыло свыше 200 тыс. разоренных фермеров из других штатов. Имущество такого фермера оценивалось в 100 долл. и меньше.

Уже одно это свидетельствует об абсолютной пролетаризации фермера. Прибывшие на уборку хмеля и ягод селились на местах лесных порубок. Здесь возникали тысячи лачуг — так называемые «козьи ранчо», т. е. «фермы» с такими участками земли, на которых кое-как можно было пасти козу. «В большинстве домиков нет никакой обстановки. Ящики, табуретки и скамейки заменяют стулья. Это предел нищеты, зияющей, как открытая рана». В лагерях при таких условиях широко распространены инфекционные болезни. Медицинское обслуживание почти полностью отсутствует. Процветает знахарство…

* * *

Пролетаризация и обнищание американского фермерства приняли особенно острые формы на бывшем рабовладельческом Юге, в хлопководческих районах Техаса и Оклахомы. Хлопководство, которое требовало в прошлом большого количества ручного труда, стало все более и более механизированной отраслью капиталистического земледелия. Во время сбора хлопка только в Техасе требовалось свыше 800 тыс. сезонных рабочих. Экспроприация самостоятельных фермеров сопровождается распространением феодально-крепостнических форм эксплоатации. Издольщина как пережиток феодально-крепостного строя является одной из самых тяжелых форм эксплоатации фермерства. Однако капиталистическое хлопководство с внедрением механизации по посеву, уходу, а в последнее время и по уборке хлопчатника стало заменять издольщину трудом рабочего-мигранта. Положение сельскохозяйственного рабочего стало еще хуже, чем издольщика. Годовой доход издольщика (кроппера) и арендатора, — указывает Мак-Вильямс, — составлял 800 долл., а рабочего-мигранта в лучшем случае — 250 долл. В Техасе при огромном наличии дешевой рабочей силы негров-издольщиков и мексиканских рабочих положение мигрантов хуже, чем где-либо в другом месте США. Описание положения сельскохозяйственных рабочих в Техасе, приводимое Мак-Вильямсом, напоминает самые мрачные картины времен рабства. «Помещения, в которых живут эти рабочие, — землянки глубиной около метра, с деревянными стропилами и крышей. На данной плантации имелось три или четыре подобных помещения длиной 24 м и шириной 3,5 м. Койки были расположены ярусами, и в каждой землянке жило около 100 человек. Рабочим были предоставлены дешевые печки с дровяным отоплением, причем их приходилось по одной на большое количество рабочих. Вентиляция была исключительно плохой, совсем не было уборных». Или вот другое описание: «Там же, где рабочим предоставляются лагери, они состоят из сараев, помещений для скота, гаражей или из однокомнатных хижин — от 20 до 60 в ряд». За 6 месяцев работы на хлопковых плантациях рабочий зарабатывает 37,5 долл. Не случайно поэтому, что смерть от голода составляет здесь (графство Сан-Августин) 75 % общей смертности. Один негр, которому запретили собирать на полях колосья, так как для этой цели выгодно было разводить кур, справедливо заявил: «В этой стране изобилия куры ценятся выше людей». Положение негров особенно тяжело. Негр в стране хваленой американской демократии считается хуже вьючного животного. Скот надо кормить вдосталь. Негра же, по мнению современных рабовладельцев, кормить не обязательно. Один банковский работник Бюро труда штата Техас делал такие наставления: «Содержите негра впроголодь, чтобы он лишь не валился с ног, и одевайте его так, чтобы он мог едва прикрыть свою наготу, него он задерет нос и возомнит, что он не хуже других людей». С мексиканскими рабочими, указывает Мак-Вильямс, владельцы хлопковых плантаций «обращаются почти как с крепостными».

Впрочем, «белые американцы», прибывшие сюда с Великих равнин, чьи предки в гражданской войне против рабовладельцев Юга боролись «за свободу, равенство и братство», находятся в таком же положении, что и негры и мексиканские рабочие. Рабско-крепостнические формы эксплоатации здесь возрождены вновь в самых жестоких и отвратительных формах. По условиям найма, продиктованным произволом предпринимателей, сельскохозяйственные рабочие не имеют права перейти к другому предпринимателю до того, как полностью не рассчитаются со своим хозяином по долгам, не обработают закрепленные за ними участки.

«Проблема фермерства, — замечает Мак-Вильямс по этому поводу, — возможно, будет разрешена быстрее, чем мы предполагаем, тем, что фермер исчезнет, а его место займет группа своего рода колонов, скрывающих неполноценность своего социального положения за тонкой ширмой вездесущего автомобиля».

Картина «индустриального рабства», нарисованная Мак-Вильямсом, характерна не только для Техаса. Нет такого уголка в Соединенных Штатах, где бы не господствовали крупные капиталистические предприниматели, эксплоатирующие массу наемных сельскохозяйственных рабочих, которые поставлены в варварские условия существования. Таково же положение на свекловичных плантациях в Колорадо, на луковых плантациях в Огайо, на помидорных плантациях в Индиане, на ягодных плантациях во Флориде, на плодоовощных плантациях в Нью-Джерси. Всюду идет массовая экспроприация мелкого и среднего фермерства, которую Мак-Вильямс сравнивает с огораживанием земель в Англии времен так называемого первоначального накопления. Всюду возникли крупные предприятия капиталистического земледелия.

От 1 до 2 млн. «сельскохозяйственных мигрантов» ежегодно кочуют по Соединенным Штатам в поисках заработка. Мигранты передвигаются с помощью разнообразных транспортных средств, проделывая зачастую от 1,5 до 2 тыс. км. Передвижение фермеров вместе с женами, детьми, стариками представляет собой жуткую картину. «Эта поездка напоминает собой ужасный кошмар, — описывает один из таких фактов Вильямс. — Представьте себе 10 тыс. рабочих с женами и детьми, стремящихся ранней весной на север, прячущихся в пути, подобно беглецам, от всевидящего ока закона и спешащих днем и ночью на свекловичные плантации сахарозаводчиков. Мрачная, постыдная во всех своих деталях картина!» На путях этого странствования сельскохозяйственных рабочих происходит наглейшая их экоплоатация. Подрядчики и наниматели используют всякую возможность, чтобы обирать рабочих: берут плату за предоставление работы, за медицинское освидетельствование, взимают повышенную плату за перевозку по железной дороге или на автомашинах. В пути и на месте работы сельскохозяйственных рабочих обирают путем повышения цен на предметы питания. Торговцы спиртными напитками, наркотиками, содержатели притонов морально и физически развращают рабочих.

* * *

В американское сельское хозяйство все в большей и большей степени проникает монополистический капитал, который беспощадно сгоняет с земли самостоятельного фермера, превращает его в пария современного буржуазного общества. Мак-Вильямс приводит ряд, правда, далеко не полных, данных о росте и господстве в сельском хозяйстве США крупных монополистических организаций. Характеризуя высокую концентрацию сельскохозяйственного производства в Калифорнии, Мак-Вильямс указывает, что в начале второй мировой войны 10 % всех ферм Калифорнии получали 53,2 % валового дохода фермеров, 3,5 % ферм владели 62,3 % всей фермерской земли, 7 % всех ферм эксплоатируют 66 % всех сельскохозяйственных рабочих. «Не будет преувеличением сказать, — заключает он, — что из 150 тыс. ферм Калифорнии около 3 тыс. ферм полностью господствовали в сельском хозяйстве этого штата».

Концентрация сельскохозяйственного производства привела к возникновению крупнейших монополий. Характерна, например, монополистическая организация «Калифорния пэкинг корпорейшн» с капиталом в 65 млн. долл. — крупнейшая компания по переработке и заготовке фруктов. Она имеет 50 консервных заводов, филиалы во всех крупных городах страны, 21 тыс. акров фруктовых садов в Калифорнии, в которых занято около 5 тыс. рабочих. Монополистическая организация «Калифорния лэндс, инкорпорейтед» владеет 600 тыс. акров земли; в ее руках находятся закладные на 7398 ферм с общей площадью земли свыше 1 млн. акров и с общей задолженностью в 40,3 млн. долл. «За этими же компаниями, в свою очередь, стоит уже ничем не прикрытая власть финансового капитала. При такой системе сельскохозяйственной экономики фермер становится пешкой в руках промышленности, а ферма превращается в сельскую потогонную мастерскую».

На свекловичных плантациях Колорадо господствует крупнейшая монополия «Грейт вестерн шугар К°», на долю которой приходится одна треть всего свекловичного сахара, производимого в стране. Ее основной капитал составляет 25,5 млн. долл., а актив 75,8 млн. долл. Она выплачивала акционерам ежегодный дивиденд — 43,2 %! Во Флориде действует в области свекловичного производства «Юнайтед Стейтс шугар корпорейшн», имеющая собственные плантации сахарной свеклы в 25 тыс. акров и нанимающая в страдную пору до 5 тыс. рабочих, почти исключительно негров. Крупные монополистические организации имеются во всех отраслях сельскохозяйственного производства. Их список можно значительно расширить. Например, крупнейшей компанией по производству и сбыту натурального молока, сыра, мороженого является «Нейшнел дэйри продактс К°», на долю которой в ряде крупнейших городов США приходится 30–50 % сбыта натурального молока[7]. Согласно данным Бюро внутренних доходов, 4 крупнейшие компании, в том числе «Свифт» и «Армур», сосредоточили в своих руках 45 % суммы продаж мясной промышленности. Они объединяют все стадии мясной промышленности, от закупки скота у фермеров до розничной продажи готовой продукции[8].

Капиталистические монополии овладевают сельским хозяйством по линии финансирования, сбыта свеклы на основе кабальных контрактов с фермерами; они сосредоточивают в своих руках земли, имеют свои собственные плантации с большим количеством наемных рабочих или фермы, на которых работают арендаторы.

В общем в сельском хозяйстве происходит тот же процесс овладения монополиями сферой обращения и производства, какой происходил и происходит в промышленности. Монополистические компании буквально грабят фермеров посредством монопольных цен. Имеется огромная разница между ценами, уплачиваемыми фермерам, и розничными ценами, по которым монополии реализуют продукцию. В период с 1923 по 1938 г. розничные цены на молоко снизились на 20 %, а за это же время цены, уплачиваемые монополиями фермерам, снизились на 50 %. В то время как сотни тысяч мелких ферм во время кризиса разорились, упоминаемая выше компания «Нейшнел дэйри» получала в среднем 13 % прибыли на свои капиталовложения. С каждого доллара, уплачиваемого за молоко потребителем, фермеры получали лишь 35, а компания — 65 центов[9]. Мак-Вильямс приводит такой факт. Потребители платили при розничной продаже 4,08 долл. за ящик в 24 банки консервированных персиков. А за 45 или 50 фунтов свежих персиков, из которых были приготовлены консервы, садоводы получали 20 центов, или около 5 % розничной цены. Роль финансового капитала в американском сельском хозяйстве выросла настолько, что Мак-Вильямс не без основания характеризует его как «монополистическое земледелие».

Колоссальная армия разорившихся фермеров, полуголодных и оборванных, именуемых «дорожными скитальцами», «черными дроздами» и т. п., с одной стороны, крупные монополистические организации и капиталистические фермы, наживающие огромные прибыли, с другой — вот два полюса — нищеты и богатства, разоблачающие миф об устойчивости мелкого и среднего фермерского хозяйства. «Получается парадокс, — пишет Мак-Вильямс, — богатая земля, но бедный народ».

В среде разоренного и разоряемого фермерства все более пробуждается классовое самосознание. В сельском хозяйстве, особенно в Калифорнии, перед войной прошла широкая волна забастовок сельскохозяйственных рабочих.

Буржуазные лицемеры пропагандируют, что Фермерская ассоциация якобы призвана защищать интересы мелких и средних фермеров. Мак-Вильямс характеризует эту организацию как фальшивый фасад, так как в действительности она финансируется заправилами капиталистических монополий. Во главе любого отделения Фермерской ассоциации стоят те же тузы финансового капитала или их представители. Львиная доля государственных субсидий фермерам попадает в руки капиталистических фермеров.

* * *

Книга Мак-Вильямса вышла в свет в годы второй мировой войны. Военная конъюнктура американского хозяйства привела к увеличению занятости рабочей силы, к сокращению безработицы. Миллионы мигрантов из сельского хозяйства устремились в 1941 г. в военное производство. Часть их была мобилизована в армию. Военная конъюнктура создала повышенный спрос на сельскохозяйственные продукты. Индекс физического объема сельскохозяйственной продукции в 1945 г. превысил довоенный уровень на одну треть. Цены на сельскохозяйственные товары возросли более чем в 2,5 раза.

Буржуазные экономисты на основе этих излюбленных ими «средних» показателей, скрывающих действительное положение вещей, усилили пропаганду о росте благополучия мелкого и среднего фермерства. В действительности же война не только не прекратила роста концентрации сельскохозяйственного производства и вытеснения семейных ферм, а, наоборот, усилила эти процессы.

По неполным данным сельскохозяйственной переписи, проводимой в США, общее число фермеров за десятилетие 1935–1945 гг. уменьшилось почти на 1 млн. Процесс классовой диференциации американского фермерства виден и из того факта, что число крупных ферм неуклонно растет, а вместе с тем увеличивается число мелких и мельчайших фермерских хозяйств. Что касается роста денежных доходов фермеров, то надо иметь в виду, что покупательная способность американского доллара за время войны вследствие инфляции понизилась, по официальным данным, на 70 %. Соответственно этому возрос и индекс стоимости жизни. В книге Ли Фрайра «Американский фермер», вышедшей после второй мировой войны, указывается, что из 6 млн. фермеров 2 млн. находятся в тяжелой нужде, а 2 млн. — в «умеренной» нужде. В качестве иллюстрации положения фермера второй категории, т. е. находящегося в «умеренной» нужде, он приводит пример фермерской семьи Тома Джонса, которая имеет валовой годовой доход в 995 долл. Но для достижения нормального американского прожиточного минимума, по расчетам Ли Фрайра, необходимо иметь валовой доход не менее чем в 2500 долл., чтобы семья имела на свои денежные расходы 1400 долл. Ясно, что положение фермеров первой категории еще хуже. Всего фермерского населения насчитывается 30 млн. человек. «Около двух третей этого фермерского населения, т. е. 20 млн. человек, как правило, не могут добиться нормального американского жизненного минимума. Свыше 10 млн. из них живут в жестокой нужде». Далее необходимо иметь в виду, что в связи с ростом цен выросла арендная плата за землю и цена земли. Индекс цены акра земли возрос с 83 в среднем за 1935–1939 гг. до 142 в 1946 г., т. е. более чем на 70 % (1912–1914 гг.= 100). Наряду с этим возросли и цены на товары, покупаемые фермерами. Ипотечная задолженность фермеров банкам, несколько снизившаяся во время войны, после войны вновь стала расти, достигнув 8,5 млрд. долл. против 6,6 млрд. долл. в 1940 г.

О концентрации сельскохозяйственного производства свидетельствует тот факт, что, по подсчетам американских экономистов, одна треть всех ферм производит 79 % валовой продукции сельского хозяйства, а на долю двух третей ферм приходится только 21 %. В действительности концентрация еще выше. Крупные производители дают около 90 % всей товарной продукции сельского хозяйства. Подсчитано, что в США около 60 % всех ферм получают только 10 % всего фермерского дохода. От повышения цен во время войны нажились крупнейшие капиталистические фермы и монополии. Например, среднегодовая прибыль пищевых монополий, составлявшая за период 1935–1939 гг. 435 млн. долл., возросла за период 1941–1945 гг. до 1382 млн. долл., т. е. в три раза.

Послевоенный период развития американского сельского хозяйства показал, что военная конъюнктура высоких цен была временной, преходящей. Тенденция к снижению сельскохозяйственных цен, наблюдавшаяся в последнее время, необычайно обостряет противоречия в американском сельском хозяйстве. Трумэн уже заявил о том, что в 1949 г. предполагается сокращение посевов. Конечно, это означает новый удар по мелкому и среднему фермерству. «Если цены на продукты питания упадут до уровня 1939 г., миллионам мелких фермеров грозит полное разорение, так как их фермы слишком малы и не оправдывают себя», — пишет Ли Фрайр в упоминавшейся книге. Американское сельское хозяйство находится под угрозой нового аграрного кризиса, чреватого глубочайшими последствиями. Рост безработицы в США является важнейшей для этого предпосылкой. Надвигающийся экономический кризис в США не в состоянии предотвратить и пресловутый «план Маршалла».

Книга Мак-Вильямса «Бедствующая земля» является обличительным документом против американского империализма. Правда, это в основном только книга фактов. И в этом ее ценность. Советский читатель, вооруженный марксистско-ленинским учением, разберется в этих фактах. Они подтверждают закономерности капиталистической эволюции американского земледелия, вскрытые В. И. Лениным почти 35 лет назад.

Мак-Вильямс как реформист не видит, что разорение и обнищание фермерства порождается капитализмом. Для него капитализм — явление навсегда данное и неустранимое. Этим объясняется и характер всей его книги, в которой проблемы американского фермерства сведены главным образом к проблеме миграции. Между тем это только часть всего вопроса о судьбах американского фермерства. Под словом миграция Мак-Вильямс пытается скрыть усиливающуюся массовую диференциацию американских фермеров, образование резервной армии труда, скрытой формы безработицы в виде аграрного перенаселения. Понятно, что никакие реформы не могут ни предотвратить действие стихийных законов капитализма, ни, хоть в какой-то степени, облегчить трагедию американского фермерства.

* * *

Всемирно-исторические победы социализма в СССР доказали всему миру, что только «колхозный путь, путь социализма является единственно правильным путем для трудящихся крестьян» (И. Сталин).

Колхозный строй в СССР, созданный в результате осуществления сплошной коллективизации и ликвидации кулачества как класса, является одним из величайших завоеваний советского народа. Создание самого крупного в мире социалистического сельскохозяйственного производства в кратчайший исторический срок привело к ликвидации нищеты и бедности в деревне. Победа колхозного строя освободила советское крестьянство от кулацкой эксплоатации и открыла ему путь к зажиточной и культурной жизни.

В противоположность социалистическому пути развития капиталистический путь развития сельского хозяйства, как это особенно ясно видно на примере Америки, означает экспроприацию большинства фермерского населения, неисчислимые бедствия и неизмеримые страдания для разоренного фермерства.

Советское государство создало для обслуживания колхозов широкую сеть машинно-тракторных станций, вооруженных самой передовой сельскохозяйственной техникой, которая используется в интересах всего народа. Крестьянство, организованное в колхозы, впервые в истории приобщено ко всем достижениям современной техники. Высокая техническая оснащенность колхозного производства создала условия для неуклонного повышения урожайности всех сельскохозяйственных культур и роста благосостояния колхозного крестьянства. Не стесненное частной собственностью на землю и орудия труда, крупное общественное хозяйство создало самые благоприятные условия для высокопроизводительного использования тракторов, комбайнов и других сельскохозяйственных машин. В результате этого при меньшем тракторном парке, чем в США, у нас в 1940 г. три четверти всей пахоты в колхозах и более половины посева производили тракторами, а половину площади зерновых культур убирали комбайнами. В то же время в США имелась только половина тракторной пахоты и одна треть тракторного посева. Механизация крупного капиталистического земледелия неизбежно сопровождается разорением мелких фермеров, их обезземеливанием, усилением их эксплоатации, образованием огромной армии безработных. Каждый новый трактор в сельском хозяйстве США, по признанию самих американцев, приводит к разорению минимум одной фермерской семьи или 1–5 арендаторов.

В Советском Союзе национализированная государством земля является всенародным достоянием. Советское крестьянство получило ее бесплатно из рук рабочего класса на второй день Великой Октябрьской социалистической революции. Земли, занимаемые колхозами, закреплены за ними в вечное бесплатное пользование. Громадные фонды земель нашей страны оценивались перед революцией в сумме 44,8 млрд, золотых рублей. Все это стало достоянием народа. Дань, уплачиваемая крестьянами помещикам в виде арендной платы ежегодно в сумме более чем полмиллиарда рублей, была навсегда отменена. В США цена земли и земельная рента, особенно абсолютная земельная рента, отвлекают огромные средства на паразитическое потребление и обогащение крупных земельных собственников. Мелкий фермер опутан ипотечной задолженностью. Арендная плата за землю пожирает не только прибавочный труд, но и значительную часть необходимого труда мелкого арендатора. Мелкие и средние фермеры США в 1945 г. уплатили в виде арендной платы крупным земельным собственникам 2,4 млрд. долл.

Плановая социалистическая система хозяйства дает возможность советскому государству осуществлять в области сельского хозяйства грандиозные мероприятия по преобразованию природы в масштабе всей страны.

Величественной программой обеспечения высоких и устойчивых урожаев является грандиозный план лесонасаждения, введения травопольных севооборотов, строительства прудов и водоемов в степных и лесостепных районах СССР, принятый по инициативе товарища Сталина. По поводу этого плана буржуазная, особенно американская печать подняла дикий вой. Лакеи империализма пророчествовали неминуемый «провал» этого плана. Но прошло только два месяца, а на колхозных полях уже появились защитные лесонасаждения на площади почти в 200 тыс. га, в колхозах сооружено 2812 прудов и водоемов! Таковы факты. Они показывают, что только на основе плановой социалистической экономики возможно преобразование природы, создание самых высоких и устойчивых урожаев. В сельском хозяйстве США продолжается хищническое использование земли, которое уже привело к опустошительной эрозии, пыльным бурям и т. д. По заявлению д-ра Беннета в комиссии конгресса в 1939 г., эрозия вывела из строя 112 800 тыс. га земли.

Попытки США предпринять кое-какие правительственные меры против эрозии почв и пыльных бурь оказались настолько малозначащими, что о них не стоит говорить.

Только советское государство, играющее решающую роль в развитии советского общества по пути от социализма к коммунизму, способно осуществлять грандиозные планы по преобразованию природы. Передовая мичуринская агробиологическая наука поставлена на службу социалистическому земледелию. Она стала достоянием миллионов колхозников.

Советский крестьянин уверенно смотрит в завтрашний день. Перед ним открыт путь нового мощного подъема социалистического сельского хозяйства, дальнейшего роста зажиточности и культуры колхозного крестьянства. Масса американских фермеров смотрит в будущее с тревогой и страхом. В недавно вышедшей в свет книге «Американская демократия» лейбористский реформист Гарольд Ласки так оценивает перспективы американского фермерства: «С полным основанием можно сказать, что не пройдет и десяти лет, как фермеры в США, какую бы культуру они ни возделывали, окажутся в совершенно безвыходном положении. Механизация и применение научных методов обработки земли, развитие консервной промышленности, транспортные средства и реализация урожая все более будут концентрироваться в руках монополий, и у мелкого фермера останется все меньше шансов уцелеть. Человек, владевший в конце первой мировой войны прекрасной фермой, теперь превратился в сезонного рабочего, ищущего случайной работы… или же он превратился в издольщика, которому будущее ничего не сулит, кроме нищеты». По словам Ласки, такова судьба сотен тысяч людей. К этому можно только добавить, что спасение фермеров отнюдь не в социальных реформах.

Только путь социалистической революции и коллективизации сельского хозяйства может разрешить неразрешимый при капитализме многовековой крестьянский вопрос. Большевистская партия под руководством великого Сталина на опыте коллективизации в СССР показала путь и формы разрешения крестьянского вопроса. В этом одна из величайших заслуг партии Ленина — Сталина перед всем прогрессивным человечеством.


Проф. И. Лаптев.

Введение

На обширные американские просторы пала все удлиняющаяся тень. Эту тень бросает армия согнанных с земли, кочующих фермерских семей. С этой тенью сливаются движущиеся тени сезонных рабочих-мигрантов, совершающих свой привычный маршрут в поисках работы по сбору урожая. Несмотря на быстрый рост армии мигрантов, внимание общественности лишь весьма недавно оказалось привлеченным к этой проблеме. В результате постепенного ознакомления с тем, что происходит, мы, наконец, осознали присутствие на дорогах этих тенеподобных существ, но далеко еще не уяснили себе всего значения этого факта. Только теперь мы начинаем исподволь понимать, что несут с собой эти люди. Ибо мигранты, как сказал Джонатан Даниэльс, «только вестники, возвещающие своей печальной, позорящей страну участью о происходящих переменах». Появление мигрантов говорит о том, что в сельском хозяйстве Соединенных Штатов происходят исключительно важные изменения, что промышленная революция, наконец, ударила по фермеру.

Многие изменения, происходящие в сельском хозяйстве Соединенных Штатов, в течение долгого времени оставались «скрытыми», «спрятанными» и «незамеченными». Ослепленные нашим традиционно-сентиментальным отношением к фермерству, мы упорно отказывались обращать серьезное внимание на процессы, протекающие в сельском хозяйстве и преобразующие его. В нашем представлении ферма осталась все той же фермой, а фермер — таким же фермером, как и был. К тому же технологические изменения в сельском хозяйстве не так бросаются в глаза, как аналогичные изменения в промышленности. Когда введение нового технологического процесса лишает работы несколько тысяч фабричных рабочих, издавна живущих в одном районе, то это производит сильное и незабываемое впечатление. При слове «безработица» перед нашими глазами встает картина бездействующих заводов «Амоскиг» в Нью-Гемпшире, или же мы представляем себе рабочих, стоящих в длинной очереди перед биржей труда или за получением тарелки бесплатного супа. Но когда какое-либо новое приспособление, прицепленное к трактору, лишает работы в кукурузном поясе тысячи сельскохозяйственных рабочих, нам весьма трудно представить себе этот процесс и еще трудней понять его последствия, ибо эти сельские рабочие разбросаны по многим фермам, а не сосредоточены в одном районе, и их увольнение не производит поэтому столь драматического впечатления. Последствия этого процесса редко проходят перед нашими глазами. Уволенные батраки просто исчезают, не оставляя за собой следа. Говорят, что сельский рабочий — это «безгласное существо, человек, который при отсутствии работы на ферме ищет ее где-либо в другом месте и о котором мало что слышно». Так же и арендатор, вытесненный в Айове с земли из-за роста арендной платы или слияния ферм, безропотно снимается с места и уезжает искать себе новую ферму. Когда же этот арендатор со своим сравнительно более совершенным техническим оборудованием и капиталом (как бы ограничены они ни были), в свою очередь, вытесняет фермерскую семью в Арканзасе и последняя отправляется в Калифорнию, то мы не связываем появление в Калифорнии этих «арки»[10] с процессами, происходящими в сельском хозяйстве штата Айова. На самом же деле, как сказал д-р Пол С. Тэйлор, «между вытесненными фермерами Среднего Запада и Джоудами[11] существует прямая, жизненная связь».

Вследствие того что технологическое вытеснение приводит в сельском хозяйстве к иным последствиям, чем в промышленности, мы имели склонность преуменьшать серьезность этой проблемы. Технологические изменения в промышленности часто проявляются двояко: они уменьшают возможности, существующие в одной области, но зато открывают новые возможности в другой. Например, когда рабочие перестают производить фонографы, они начинают делать радиоприемники. Но в сельском хозяйстве работу предоставляет земля, а ее природные возможности ограничены. Люди, бывшие в течение многих поколений фермерами или батраками, оказавшись вытесненными из сельского хозяйства, не имеют почти никакой возможности заняться чем-либо другим. Сейчас, когда все более увеличивается перепроизводство сельскохозяйственных продуктов и проводятся мероприятия по значительному сокращению посевных площадей, кажется парадоксальным высказывать предположение, что в Соединенных Штатах нехватает земли. Все же, хотя для снабжения коммерческого рынка земли имеется более чем достаточно, ее нехватает, чтобы обеспечить фермами всех нуждающихся[12]. Земли оказывается недостаточно, чтобы дать возможность вытесненным фермерским семьям заняться нетоварным сельским хозяйством. Они обычно не имеют возможности вновь «осесть» на землю.

Сельское хозяйство, особенно в прошлом, играло роль экономического «амортизатора». Вытесненные фермерские семьи в течение некоторого времени еще могли оставаться в сельских районах, правда, влача жалкое существование, так как земля их кое-как кормила. Но по мере ускорения процессов, вызывающих вытеснение, они скопляются в так называемых «бедствующих сельских районах» и в конце концов снимаются с места, ища выхода в миграции. Трудно точно определить размер сельской безработицы или частичной занятости. Имеется тенденция рассматривать увеличение нищеты и бедствия в сельских районах как обострение сельскохозяйственной проблемы, в то время как в действительности обострилась лишь проблема сельской безработицы. В нашем представлении обеспеченность работой не отождествляется с наличием земельного участка. Ведь, например, вытесненная фермерская семья может поселиться в заброшенной лачуге и кое-как поддерживать свое существование небольшим количеством выращиваемых ею овощей. Но по существу такая семья является безработной, вне зависимости от того, обращается ли она за получением пособия, или нет.

В период с 1929 по 1934 г. около 2 млн. фермеров испытывали такую нужду, что были вынуждены искать работу на стороне (будучи лишь частично заняты у себя на ферме). В 1934 г. из четырех таких фермеров по меньшей мере три были заняты неземледельческой работой. С 1930 по 1937 г. 3,5 млн. сельских семей, т. е. более одной из каждых четырех семей, живущих на фермах и в сельских местностях, получали пособие от государственных или частных организаций[13]. Несмотря на это, мы до сих пор считаем сельскую безработицу гораздо менее острой, чем безработицу в городе. На самом же деле сельская безработица представляет собой теперь даже более серьезную проблему, понимание которой, однако, затемняется изоляцией и разбросанностью ферм, вкоренившимся веками в наше сознание сентиментальным представлением о «фермерстве, как о способе жизни» и тем фактом, что даже вытесненный фермер может выращивать немного овощей и откармливать поросенка. Поэтому последствия технологического вытеснения в сельском хозяйстве бросаются нам в глаза лишь тогда, когда фермерские семьи, решившись на крайний шаг, выходят на дорогу и становятся мигрантами. Лишь тогда вскрывается перед нами весь ужас их нищеты. Но пока сельские семьи остаются скрытыми в отдаленных бедствующих районах, на них не обращают внимания, несмотря на наличие многочисленных статистических данных, свидетельствующих об их бедственном положении. Даже когда они становятся мигрантами, принято не замечать их мучений. Это ведь просто беженцы. Они, как тени, скользят по земле, но не организуют бурных демонстраций в городах и не протестуют перед зданием конгресса.

Только благодаря все возрастающему значению самой сельскохозяйственной миграции мы стали постепенно осознавать, что в сельском хозяйстве происходит революция. И в данном случае процесс познавания развивался медленно и шел окольными путями. «Миграция, — как указал д-р Картер Гудрич, — остается не замеченной случайным наблюдателем». Когда основной массой наших мигрантов были только мужчины, они по временам привлекали к себе внимание: например, бросалось в глаза, когда тысячи людей вылезали из товарных вагонов на Среднем Западе, чтобы принять участие в сборе урожая пшеницы; когда они в городах выстраивались зимой в длинные очереди за получением бесплатной тарелки супа; наконец, когда в 1914 г. в Калифорнии они направились в Сакраменто в составе возглавляемой Келли армии безработных. В моменты острого кризиса мигрант становился зловещим символом. Тени мигрантов сливались вместе, образуя грозные тучи. Однако тучи как-то всегда рассеивались, и мы снова забывали об этих тенеподобных существах, которые кочуют по дорогам, спят в лесу, летом странствуют в набитых доотказа товарных вагонах, а зимой валяются в мрачных ночлежных домах.

Эти семьи обладают исключительной способностью не привлекать к себе внимания. Их почти невозможно заметить и исключительно трудно обнаружить. Подобное стремление семей мигрантов остаться в тени далеко не случайно, их вынуждают к этому обстоятельства. Многие из них путешествуют по ночам не потому, что это им нравится, а потому, что на их машинах старые регистрационные номера, и они стремятся избежать полицейских патрулей на больших дорогах. В силу этой же причины они нередко выбирают проселочные дороги и двигаются кружным путем. Временами путешественники замечают, как какая-нибудь старая автомашина, набитая доотказа людьми и вещами, пыхтя, пытается осилить подъем или же чинится у дороги. Но в наши дни большинство людей мчатся так быстро, что редко замечают бесчисленное количество старых, изношенных машин мигрантов, мимо которых они проносятся по дороге.

Для ночлега мигранты обычно выбирают дешевые автомобильные и туристские лагери или же походные лагери вдали от главной дороги. Если бы они намеренно избегали возможности быть обнаруженными, то вряд ли могли бы лучше скрыться. Если же они останавливаются по пути, то обычно располагаются в какой-нибудь роще, под мостом или в излучине реки, укрытой от непрошенных взоров. Довольно крупные лагери могут размещаться под мостами, по которым ежедневно проезжают в автомобилях тысячи людей, даже не подозревающих о существовании этих лагерей. В течение почти 20 лет каждую весну 10–15 тыс. мексиканцев отправляются из Техаса в Мичиган для работы на свекловичных полях. При этом они проезжают через несколько штатов и бесчисленное количество городов и поселков. И все же эта миграция проходит столь незаметно, чтобы не сказать таинственно, что почти никто из местных жителей никогда не замечает, как эти мексиканцы проезжают мимо них на север, а затем возвращаются домой, на юг. В Мичигане их тоже обычно никто не замечает, так как они работают не в городах, а на полях, и не крупными партиями, а небольшими семейными группами.

Прибытие мигрантов в какую-либо местность не сопровождается звуками труб и фанфар. Но их появление проходит незаметно не потому, что они прибывают тайком, а затем прячутся. Скорее это объясняется тем, что они просачиваются в данную местность отдельными семьями, машина за машиной, в разное время и из различных мест, а не мигрируют крупными сплоченными отрядами. Например, сегодня в данной местности может не быть ни одной мигрантской семьи, а завтра их скопится уже несколько сотен. Мигранты не сосредоточиваются в центре города, а ютятся на его окраинах. Они производят свои покупки не на главных улицах города, а в дешевых придорожных лавчонках. Жители многих местностей даже в самый разгар сезона часто и не подозревают о присутствии среди них тысяч мигрантов.

Не менее трудно обнаружить эти тенеподобные существа во время полевых работ, так как они почти сливаются с землей. Они никогда не работают на одном месте. Сколько бы вы ни возвращались на то же поле, вы вряд ли их там увидите. Весьма просто встретиться с рабочими швейной фабрики, побеседовать с ними, получить сведения об их заработках и об их условиях жизни. Но сельскохозяйственный мигрант обычно не имеет ни дома, ни адреса. В подавляющем большинстве случаев работодатель даже не знает его имени. В течение сезона мигрант работает не на постоянном месте у определенного хозяина, а в разных графствах[14] и даже штатах на полях многих предпринимателей. В Калифорнии насчитывается 5474 частных лагеря для сельскохозяйственных рабочих, но, несмотря на это, можно исколесить все основные шоссе штата и не заметить ни одного из этих поселений. Владельцы этих лагерей не хотят размещать их вблизи больших дорог. Даже в самый разгар сезона путешественник может не заметить, что в одной только долине Сан-Хоакин работают 150 тыс. мигрантов. Вы не видите их ни на полях, ни на больших дорогах, ни в городах. Вы не ощущаете присутствия тысяч рабочих, как вы это чувствуете, например, при посещении большого завода. Даже тогда, когда вы замечаете людей, работающих на полях, вы можете составить себе совершенно неправильное представление об их численности. С большой дороги может показаться, будто над работой в полях склонилось около десятка рабочих. Но выйдите из машины, пройдите в поле и сосчитайте их. Не удивляйтесь, если вы насчитаете несколько сотен.

Существует много причин, объясняющих, почему так мало известно о кочующих сельскохозяйственных рабочих. В истории трудовых отношений в США почти нет упоминаний о труде в сельском хозяйстве, не говоря уже о сезонных рабочих-мигрантах. Библиотекарь министерства земледелия может принести вам множество брошюр и книг по вопросам культуры хмеля и его выращивания, но вряд ли вы найдете там хоть одно серьезное упоминание о сборщиках хмеля. Для статистики труда сельскохозяйственные рабочие, повидимому, вообще не существуют. В Соединенных Штатах почти нет таких уполномоченных по вопросам труда, которые могли бы сообщить цифру занятых сельскохозяйственных рабочих, не говоря уже о сведениях, касающихся их заработка, часов работы или ставок заработной платы. Чрезвычайно трудно собрать какие-либо достоверные сведения о положении сельскохозяйственных рабочих. В той или иной местности сельскохозяйственный сезон может наступить позже или раньше или же урожай может оказаться уничтоженным дождем. Продолжительность сбора урожая, даже когда посевная площадь остается без изменений, никогда не будет одинаковой два сезона подряд. Метеорологические прогнозы и рыночная конъюнктура вызывают частые переключения фермеров с одних культур на другие. Поэтому, вследствие этих исключительно переменчивых факторов, число рабочих, необходимых для уборки урожая, может сильно колебаться в зависимости от сезона. В результате очень трудно точно определить масштабы технологического вытеснения в сельском хозяйстве. Вследствие того что никому не известно, когда и сколько имелось занятых сельских рабочих до повсеместного введения механизации, число фактически вытесненных людей остается во многих случаях невыясненным.

Мигранты обычно не только не имеют дома или адреса, но очень часто и удостоверения личности. Каждый год, во время сезона, калифорнийские газеты полны сообщений о мигрантах, сбитых на шоссе грузовиками или легковыми машинами. Дело в том, что водителям машин часто бывает очень трудно заметить мигрантов, идущих ночью по шоссе. Особенно трудно бывает их различить в темноте, когда дорога пролегает вдоль бесконечных фруктовых садов. Следует отметить, что даже при катастрофе мигрант остается в тени. Так, в газетном сообщении можно прочесть следующее: «Прошлой ночью на шоссе грузовик сбил и задавил насмерть человека — повидимому, сборщика фруктов». 20 августа 1940 г. принадлежащий подрядчику грузовик, на котором ехало 60 сборщиков помидоров, потерпел аварию вблизи Стоктона (Калифорния). Сборщиков выбросило на шоссе. Двадцать девять из них получили увечья. Но когда через три дня я попытался выяснить обстоятельства катастрофы, я смог найти лишь 7 или 8 человек. Остальные рабочие уже бесследно исчезли. Урожай собирается теперь исключительно быстро. Большие толпы мигрантов, подобно саранче, появляются на полях, «очищают» их и тут же исчезают.

Даже когда происходит скопление мигрантов-одиночек на окраинах городов, расположенных в сельских местностях, легко ошибиться относительно их численности. Можно проехать через такой типичный трущобный район и не получить никакого представления о том, сколько человек слоняются по улицам, торчат в игорных домах и пивных, ждут работы возле контор по найму или же находятся в дешевых меблированных комнатах и гостиницах. Поздно вечером трущобы оживают, тысячи людей, не знающих куда себя девать, заполняют улицы. Но чтобы составить себе правильное представление о жизни этой окраины, надо быть там в 5 час. утра, когда туда подкатывают грузовики для вербовки поденных рабочих прямо на улице. Когда какой-либо грузовик набирает полную партию рабочих (от 50 до 60 человек), он снимается с места и отправляется в поле. После 7 час. утра улицы снова пустеют. Рабочие возвращаются с полей лишь после заката солнца. Днем на окраине можно увидеть лишь отдельных рабочих, вернувшихся раньше с полей, да новое пополнение, прибывшее из сельских мест. На окраине никто не имеет адреса и никого не называют по имени. Людей знают лишь по кличкам: «Тонкий», «Сам», «Толстяк» и т. д. Около полудня можно увидеть пьянчуг, отправляющихся в центр города выпрашивать медяки, пока их не погонит полиция. Все же, если вы не посетили окраину в 5 час. утра, вы никогда по-настоящему не видели всех этих тенеподобных существ — безыменных, обезличенных, оборванных людей, которые то появляются из трущоб, то снова пропадают в них.

Сельскохозяйственный мигрант не только почти не видим, он к тому же безгласен. Если вы прочитаете протоколы прений в конгрессе по сельскохозяйственному законодательству, то не найдете в них нигде даже упоминания о сельскохозяйственных рабочих. Если же взять социальное законодательство, то можно подумать, что сельскохозяйственные рабочие вообще не существуют: они ведь не имеют политического влияния, и поэтому никто не интересуется их судьбой. Если же кто-либо и выступает в защиту их прав, то это обычно человек, не имеющий решающего голоса. Все попытки помочь им носят столь же неорганизованный характер, как и сама жизнь этих людей. Сами же они редко когда имеют возможность лично высказаться, описать свой печальный опыт и рассказать об истинной причине своего плачевного положения.

Все же за последние 2 года эта возможность была им предоставлена, и вряд ли следует говорить о том, что они ничего не утаили. Когда в Калифорнию начали прибывать десятки тысяч джоудов (за 3 года их появилось 350 тыс.), они привели в движение целое колесо событий, заставивших общественность обратить внимание на проблему сельской миграции. Обнаружив появление сельскохозяйственных мигрантов, мы сделали открытие, что в сельском хозяйстве происходит революция. К тому же мигранты нашли себе союзника в лице Джона Стейнбека, который в 1939 г. с такой силой описал их печальную участь, что всколыхнул всю Америку. После опубликования им «Гроздьев гнева» в Калифорнию была направлена комиссия Ла Фоллета, которая, расследуя случаи нарушения гражданских свобод, более или менее случайно открыла существование индустриализированной фермы и вскрыла процессы, быстро преобразующие сельское хозяйство Соединенных Штатов. Вслед за комиссией Ла Фоллета последовало создание в 1940 г. комиссии Толана. Затем Временная национальная экономическая комиссия провела исследование технологических изменений в сельском хозяйстве, Администрация общественных работ издала ряд монографий по вопросу о вытеснении в сельском хозяйстве, а сельскохозяйственные колледжи и правительственные организации наводнили страну множеством специальных исследований и статей.

Волна обследований прокатилась по всей стране. Вскоре жителям Флориды, Мичигана, Техаса, Огайо и Колорадо начали доказывать, что у них тоже существует проблема мигрирующих рабочих и что в их сельскохозяйственных районах происходят перемены. В ходе своей работы комиссия Толана установила, что в сердце таких сельскохозяйственных «империй», как Айова и Иллинойс, промышленная революция вызывает столь же разрушительные последствия, как и в Техасе, где тысячи фермерских семей были согнаны с земли и превратились в мигрантов.

* * *

В этой книге повествуется о двух типах мигрантов: о «вытесненных» мигрантах и о «постоянных» мигрантах. В первом случае речь идет о фермерах, которых разорил кризис. Эти фермеры оказались, подобно Джоудам в «Гроздьях гнева», вытесненными из сельского хозяйства и стали кочевать. Во втором случае имеются в виду «привычные» мигранты, или сезонные сельскохозяйственные рабочие, из года в год совершающие свой обычный маршрут в поисках работы по сбору урожая. Тесно связанные и часто переплетающиеся друг с другом, обе эти группы в конечном счете являются жертвами промышленной революции в сельском хозяйстве. На протяжении всей книги я пытался уделять основное внимание этим людям и их печальной участи, а не процессам, превратившим их в мигрантов. Но для того чтобы понимать этих людей, необходимо знать кое-что об их окружении, об их жизни до того, как они стали мигрантами, и о процессах, приведших к их вытеснению. Материал расположен в хронологическом порядке и соответствует основной линии обследований, проводившихся комиссиями Ла Фоллета и Толана.

Понять и разрешить проблему миграции можно лишь, как сказал Джонатан Даниэльс, «беспрерывно следя за ней. Эти люди не перестанут умирать с голоду или же кочевать, если мы предадим их забвению». Тысячи обнаруженных в Калифорнии мигрантов заставили говорить о себе. Их не замечали в родных местах и не обращали на них внимания, когда они превратились в кочевников, но зато их быстро обнаружили, когда они, приехав в Калифорнию, очутились в вопиющем противоречии с развитой системой индустриализированного сельского хозяйства. Незаметные в ходе передвижения, они стали чересчур заметными, когда начали скопляться в поселенческих лагерях, где их нищета служила молчаливым доказательством процесса вытеснения фермеров из сельского хозяйства, а также провала концепции, идеализирующей фермерский образ жизни. Однако, к сожалению, существует опасность, что мигранты не будут продолжать пользоваться тем вниманием, которое совершенно необходимо ввиду чрезвычайной важности проблемы, трагическим порождением которой они являются. Ведь в прошлом их уже «открывали» лишь для того, чтобы снова затем о них забыть. Комиссия по вопросам промышленных отношений обнаружила их в 1915 г. так же, как их обнаружили — в 1939 г. комиссия Ла Фоллета и в 1940 г. комиссия Толана. Кроме того, проведенные этими комиссиями обследования совершенно не коснулись тысяч мигрантов, о которых страна никогда ничего не слышала или же, услышав однажды, давно об этом забыла. Речь идет о тысячах фермерских семей, которых сейчас вытесняют с земли и которые через несколько лет последуют за Джоудами.

Для большинства американцев «проблема мигрантов, — сказал д-р Пол Тэйлор, — кажется очень далекой. Но они глубоко заблуждаются. Переселение на тихоокеанское побережье не является лишь следствием великой засухи на равнинах. Этот поток человеческих страданий представляет собой не что иное, как конечный результат длительного процесса, охватившего наши земледельческие районы от Нью-Джерси до Калифорнии, от Северной Дакоты до Флориды. Американцы в своем большинстве не имеют даже представления о том, какие огромные силы вызвали столь трагические последствия. Они не осознают всей разрушительной мощи этих сил и не понимают, что и к ним приближается гроза». В этой книге преследуется цель описать действие этих сил и те трагические последствия, которые они вызывают; показать, что на землю действительно пала тень.

Дороти Брюстер отметила, что когда Оливер Гольдсмит написал свою поэму «Заброшенная деревня», все восторгались красотой его стихов, но скептически относились к приводимым им историческим фактам. Джонсон считал, что Гольдсмит нарочно сгустил краски, чтобы придать поэме драматическую силу. Маколей высказал предположение, что Гольдсмит сознательно подменил английскую деревню ирландской. Но через 142 года после выхода в свет этой поэмы Дж. Л. Хаммонд и Барбара Хаммонд в своей книге «Английский крестьянин» описали на основании фактических данных, что произошло с сельскохозяйственным населением Англии в период «огораживания» и начала промышленной революции. В ходе своего исследования они столкнулись с большими трудностями. Им пришлось самим разыскивать фактический материал, так как на все, что касалось «деревенских революций», была наложена печать молчания. «Класс, — писали они, — оставивший столь блестящий след своей деятельности в литературе, искусстве и политике, оставил лишь тусклые и скудные сведения об обездоленных крестьянах, бросающих тень на его богатства, об изгнанных батраках, бросающих тень на его развлечения, и о нищих деревнях, бросающих тень на его силу и гордость». На наши богатства и развлечения, на нашу силу и гордость тоже падают тени. Мы тоже имеем свои «заброшенные деревни», своих «обездоленных крестьян» и своих «изгнанных батраков». Мы даже имеем собственное движение «огораживания». Снова промышленная революция подрывает сельскохозяйственную экономику, но на этот раз идет революция не в промышленности, а в самом сельском хозяйстве. В то время как раньше тень, падавшая на наше богатство и роскошь, сливалась с землей и была почти невидимой, сейчас, когда людей оторвали от земли, она поднялась вместе с ними и стала заметной. Я попытался в этой книге обострить наше восприятие этой тени, которую бросают на американскую землю тысячи кочующих мигрантов.

Часть первая

Глава I Комиссия Ла Фоллета в Калифорнии

Комиссия Ла Фоллета начала свою работу 6 декабря 1939 г. в Сан-Франциско. С первых же дней деятельность комиссии протекала в чрезвычайно напряженной обстановке вследствие исключительно грубого, вызывающего тона ее противников. Немедленно после того, как сенатор Ла Фоллет объявил первое заседание открытым, руководитель Фермерской ассоциации (Associated Farmers) Фил Банкрофт потребовал, чтобы сенатор прекратил «оказывать помощь и поддержку коммунистам», не вмешивался бы в чужие дела и отправлялся бы назад в Висконсин. В течение первой недели работы комиссии Фермерская ассоциация провела свой ежегодный съезд, на который собралось свыше 2 тыс. членов. Выступления на этом съезде носили характер открытого вызова комиссии Ла Фоллета. На протяжении многих лет поля Калифорнии были свидетелями частых волнений, насилия, бунтов и временами кровопролития. Но уже и без того трудная проблема сельскохозяйственных рабочих рук резко усложнилась в 1933–1939 гг. из-за появления в Калифорнии из засушливых районов страны, в которых свирепствовали пыльные бури, около 350 тыс. ищущих работы мигрантов. Эти сотни тысяч людей внезапно столкнулись в Калифорнии с новым типом сельскохозяйственной экономики, столь же необычным для них, как и для большинства населения Соединенных Штатов. В «Гроздьях гнева» сбитый с толку, раздраженный Мьюли гневно спрашивает: «В кого же стрелять?» Мигранты, дававшие показания сенаторам Томасу и Ла Фоллету, казались такими же пораженными и смущенными. Ведь широкие долины Калифорнии представлялись им такими прекрасными, девственными и манящими к себе. И вдруг они стали местом ожесточенных битв. Как будто в стоге сена была оставлена остро наточенная коса и люди, порезавшись, отскакивали потрясенные и окровавленные.

Еще в самом начале работы комиссии в Калифорнии сенатор Ла Фоллет вскрыл некоторые важные моменты, давшие ключ к объяснению грубых, разнузданных действий виджилянтов[15]. Он выяснил, что первопричина осложнений кроется не в поведении возмущенных и озлобленных фермеров, но в поразительных изменениях, происшедших в отношениях между различными земледельческими группами, а также между этими группами и промышленными кругами. Именно эти изменения, являющиеся следствием промышленной революции в сельском хозяйстве, и породили напряжение, приведшее к насилию и беспорядкам. Уже в первую неделю работы комиссии сенатор Ла Фоллет приступил к обсуждению экономических проблем индустриализированного сельского хозяйства. Он начал правильно, ибо эти изменения носят в Калифорнии гораздо более ярко выраженный характер, чем в других районах Соединенных Штатов. Однако, как будет видно из дальнейших глав, взаимоотношения, вскрытые сенатором Ла Фоллетом в Калифорнии, показательны также и для тенденций, уже начинающих проявлять себя в других сельскохозяйственных районах страны. Поэтому, приподняв, пусть хотя бы слегка, завесу над картиной индустриализированного сельского хозяйства Калифорнии, Ла Фоллет как бы показал, что ожидает вообще все сельское хозяйство Соединенных Штатов. По всей вероятности, мало кто из бежавших от пыльных бурь мигрантов, выступавших перед комиссией, когда-либо прочитают ее отчет. Однако, если бы они это сделали, они поняли бы причину того странного приема, который был им оказан в Калифорнии. Они поняли бы также, что в своих поисках возможности вновь осесть на землю они пришли не туда, куда следовало. Они, вероятно, поняли бы, что американская экономика нигде больше не сможет предоставить им эту возможность, ибо комиссия Ла Фоллета, допросив членов конгресса, установила, что процессы, имеющие место в Калифорнии, представляют собой лишь более яркий вариант аналогичных процессов, происходящих во всем сельском хозяйстве Соединенных Штатов.

Консультант комиссии Генри Г. Фаулер привел статистические данные относительно напряженного экономического положения в сельском хозяйстве Калифорнии в результате наплыва мигрантов из засушливых районов страны.

С 1 января 1933 г. по 1 июня 1939 г. (годы самой интенсивной миграции) в Калифорнии произошло около 180 забастовок сельскохозяйственных рабочих. Эти забастовки имели место в 34 из 58 графств Калифорнии, в каждом значительном сельскохозяйственном районе и в каждой крупной отрасли сельского хозяйства. Общегосударственное значение этих забастовок может быть лучше всего оценено, если учесть, например, что Калифорния дает около 40 % всех фруктов и овошей, потребляемых в Соединенных Штатах. Хотя в Калифорнии обычно занято всего лишь 4,4 % всех сельскохозяйственных рабочих, имеющихся в стране, в этом штате происходит ежегодно от 34,3 до 100 % всех забастовок, возникающих в сельском хозяйстве. Значение этих забастовок может быть проиллюстрировано на многочисленных примерах. Из 180 забастовок, зарегистрированных за этот период, 113 забастовок охватили около 89 276 рабочих. В 65 случаях из 180 имели место гражданские беспорядки. Во время 39 забастовок были произведены аресты. После окончания 15 забастовок имели место случаи выселения и ссылок их участников. 1937 год — год наибольшего расцвета миграции из засушливых районов — был также годом, когда произошло 14 бурных забастовок.

Во всех расследованных комиссией Ла Фоллета случаях разнузданных действий виджилянтов отчетливо сказывалось влияние миграции из засушливых районов на и без того чрезвычайно острую проблему сельскохозяйственных рабочих. «Абрикосовая» забастовка в Винтерсе (Калифорния) в 1937 г. (один из случаев, расследованных комиссией) представляет собой типичный пример деятельности виджилянтов: выселение, использование специальных понятых, создание полицейского «абрикосового патруля» и обычные методы насилия и произвола. В этой забастовке участвовало около 3,5–4 тыс. мигрантов. При расследовании грубых методов, применявшихся Фермерской ассоциацией в графстве Контра-Коста (где ни один человек не может выйти на работу в поле, не зарегистрировавшись и не подвергшись допросу со стороны шерифа), выявилось то же самое. Так, например, в 1939 г. в этом графстве в абрикосовых садах работало 2046 мужчин и 626 женщин. Среди них были рабочие из 43 штатов США; кроме того, 123 рабочих из Мексики и 31 — с Филиппин. В начале сезона 1939 г. там имелись мигранты из следующих штатов: 549 человек — из Оклахомы, 256 — из Техаса, 228 — из Арканзаса. Другим случаем, расследованным комиссией, была «персиковая» забастовка, вспыхнувшая в Мэрисзиле в 1939 г. Большинство свидетелей, дававших показания о методах, применявшихся виджилянтами для борьбы с забастовкой, были мигрантами из Оклахомы, Небраски, Айдахо, Иллинойса, Техаса, Миссури, Мичигана, Канзаса, Огайо и Южной Дакоты. Пятью главными свидетелями были «оки»[16]. Среди свидетелей не было ни одного местного жителя Калифорнии.

Вряд ли существует необходимость подробно описывать различные забастовки, в которых участвовали мигранты, или же, основываясь на множестве документальных данных, содержащихся в отчете комиссии Ла Фоллета, заниматься анализом диких методов, систематически практикуемых в Калифорнии Фермерской ассоциацией, чтобы держать в постоянном страхе и повиновении сельскохозяйственных рабочих. Все это описано и подтверждено документальными данными в отчете комиссии. Кроме того, ведь ни техника, ни методы, применяемые Фермерской ассоциацией для подавления забастовок и при попытках воспрепятствовать сплочению рабочих, не представляют собой ничего нового. Как убедительно явствует из прежних расследований, проведенных комиссией, черные списки, шпионаж, использование наемных убийц и гангстеров, подстрекательство местных жителей против забастовщиков, собачья преданность государственных чиновников частным компаниям уже давно представляют собой более чем типичное явление для американской промышленности. Основное же значение проделанного комиссией Ла Фоллета в Калифорнии обследования заключается в том, что эта комиссия в ходе разрешения своей основной задачи, так сказать случайно, сделала открытия большой важности.


1. Новый стиль

Первое, что открыл сенатор Ла Фоллет, было существование в Калифорнии высокой степени концентрации сельского хозяйства. Доктор Пол С. Тэйлор сообщил, что в сельском хозяйстве Калифорнии при общем числе ферм в 150 тыс. господствуют 2892 крупные фермы. Составляя всего лишь 2,1 % всех ферм, они дают по стоимости 28,5 % всей сельскохозяйственной продукции штата. На долю этих ферм приходится 35 % всей заработной платы, выплачиваемой в сельском хозяйстве штата, и они используют труд 200 тыс. мигрирующих рабочих. В 1930 г. свыше 30 % всех ферм Калифорнии не имели наемных рабочих, а в январе 1935 г. наемных рабочих уже не использовали 70 % всех ферм. Для иллюстрации концентрации сельского хозяйства в Калифорнии д-р Тэйлор представил ряд диаграмм, из которых явствовало, что на 10 % всех ферм падает 53,2 % валового дохода фермеров; 9,4 % ферм расходуют 65 % всех сумм, уплаченных рабочим за их труд; 7 % ферм используют 66 % всех сельскохозяйственных рабочих; на долю 6,8 % ферм приходилось в 1934 г. 41,6 % всей площади убранного урожая, а в 1935 г. 3,5 % ферм (в количественном выражении) владели 62,3 % всей фермерской земли. Такая концентрация характерна не только для одной определенной сельскохозяйственной культуры или какой-либо отрасли сельского хозяйства. Она распространяется на выращивание абрикосов, спаржи, хлопка, хмеля, лимонов, салата, оливок, винограда, апельсинов, персиков, картофеля, слив, риса, сахарной свеклы, пшеницы и даже на производство молочных продуктов и разведение кур. В 1938 г. 2 % ферм (в количественном выражении) Калифорнии получили 43,6 % всех премий, выплачиваемых на основании закона о регулировании сельского хозяйства. Поэтому не будет преувеличением сказать, что из 150 тыс. ферм Калифорнии около 3 тыс. ферм полностью господствовали в сельском хозяйстве этого штата. Эти 3 тыс. ферм фактически не что иное, как «фабрики в поле», хотя, по мнению Фермерской ассоциации, «фабрики в поле» — лишь плод «больного воображения».

В ходе расследования забастовки, происходившей в Мэрисвиле (Калифорния) в мае 1939 г. при участии нескольких сот мигрантов из засушливых районов, сенатор Ла Фоллет выявил интересные факты об одной типичной для Калифорнии «фабрике-ферме» — «Эрл фрут К°». Эта компания представляет собой дочернее предприятие акционерной компании «Ди Джиорджио фрут корпорейшн». Она владеет 27 фермерскими хозяйствами, которые обрабатываются ею как единое целое, и, кроме того, дополнительно арендует 11 фермерских хозяйств. Кроме того, она скупает значительное количество свежих фруктов, выращиваемых мелкими садоводами. Ей принадлежат в Калифорнии 11 упаковочных предприятий, и она ежегодно упаковывает и отправляет на рынок по поручению других садоводов около тысячи вагонов фруктов.

Представляя собой типичное современное промышленное предприятие, эта компания распространила свой контроль на смежные отрасли производства. Ей принадлежит 95 % акций компании «Кламат ламбер энд бокс» (вырабатывающей 25 млн. футов[17] древесины в год), и поэтому она имеет возможность покупать ящики и корзинки, используемые для упаковки фруктов, по себестоимости. Она контролирует в Калифорнии 2 винодельческих завода, один из них самый крупный в Соединенных Штатах. Кроме того, ее собственник — «Ди Джиорджио фрут корпорейшн» — владеет 37,5 % акций мощного объединения «Италиен — Суис колони» (одно из крупнейших в Калифорнии объединений виноградарей и владельцев винодельческих заводов). Но синьор Джо Ди Джиорджио не только садовод, он к тому же и торговец фруктами. Поэтому «Эрл фрут К°» владеет балтиморской фруктовой биржей и имеет большие капиталовложения в компаниях, занимающихся продажей фруктов в Чикаго, Нью-Йорке, Цинциннати и Питсбурге. В течение последних 3 лет «Эрл фрут К°» использовала на работе в среднем 2887 сельскохозяйственных рабочих. Это, бесспорно, новый тип фермы, содержащей круглый год 3 тыс. рабочих и выплачивающей сельскохозяйственным рабочим 2,4 млн. долл. заработной платы в год. Через еще одно из своих дочерних предприятий компания владеет 13 833 акрами[18] фруктовых садов в других штатах. В 1938 г. стоимость земли и инвестиций компании «Ди Джиорджио фрут корпорейшн» составляла 10 955 418,48 долл., а ее годовой торговый оборот достигал почти 7 млн. долл. Из 5 тыс. мигрантов, находящих себе работу в графстве Саттер в период сбора персиков и груш, свыше половины работают на эту компанию. А это лишь одна из нескольких крупных «фабрик-ферм», обследованных комиссией Ла Фоллета.

Все же, как выяснил сенатор Ла Фоллет, было бы ошибочным прийти к выводу, что крупное производство в сельском хозяйстве равнозначно переходу производства сельскохозяйственных продуктов в руки корпораций или же что о масштабах производства можно судить по фактическому объему землевладения. Концентрация контроля достигается различными методами и самыми различными путями. Простейшим методом концентрации сельскохозяйственного производства была, конечно, непосредственная концентрация землевладения. В начале 1939 г. компания «Керн каунти лэнд» имела около 1,1 млн. акров земли в штатах Орегон, Аризона, Нью-Мексико и Калифорния (413,5 тыс. акров). Ей принадлежал также весь акционерный капитал компании «Керн каунти кэнал энд уотер», которая, в свою очередь, руководит деятельностью 14 компаний, снабжающих фермеров графства Керн водой. Большая часть принадлежащей ей земли отведена под животноводство, но в Калифорнии компания владеет нефтяными промыслами и большими хлопковыми плантациями, на которых работают арендаторы. В 1938 г. ее валовой доход от разведения и продажи скота составил 1163 тыс. долл., от сдачи в аренду земельных участков под хлопок — 127,3 тыс. долл., под зерновые культуры — 62,9 тыс. долл. и от нефтяных промыслов — 1931 тыс. долл. Когда в графстве Керн вспыхивают забастовки, компания устанавливает охрану у входов в свои владения и делит все расходы по охране пропорционально между собой и примерно 25 или 30 крупными арендаторами[19]. Графство Керн привлекло, вероятно, больше мигрантов, чем любой другой сельскохозяйственный район Калифорнии; в этом графстве книга «Гроздья гнева» была изъята из всех публичных библиотек. Хотя, начиная с 1870 г., в этой местности для компании «Керн каунти лэнд» было сколько угодно «жизненного пространства», для мигрантов там земли не оказалось.

Образцом компании, приобревшей большое количество фермерской земли вследствие просрочки закладных, служит компания «Калифорния лэндс, инкорпорейтед» — дочернее предприятие «Трансамерика корпорейшн» («Бэнк ов Америка»). В 1936 г. эта компания хвалилась, что стала «крупнейшей в мире многоотраслевой земледельческой организацией, имеющей и обрабатывающей примерно 600 тыс. акров земли»[20]. В 1936 г. эта компания собрала урожай 17 различных культур и отгрузила 4121 вагон продукции. На 31 октября 1939 г. компания имела 1718 ферм стоимостью 25 млн. долл. Общая земельная площадь этих ферм составляла 395,8 тыс. акров[21]. Доход, полученный компанией в 1937 г. от сельскохозяйственных операций, составил 2 511 643 долл. В эти цифры не входит стоимость принадлежащих банку «Бэнк ов Америка» закладных на 7398 ферм с земельной площадью в 1023 тыс. акров, с общей задолженностью в 40 340 тыс. долл. Сюда не входят также стоимость закладных под урожай и суммы, затраченные на организацию сбыта сельскохозяйственных продуктов, что косвенным образом дает банку значительный контроль над сельским хозяйством Калифорнии[22].

Другой вид концентрации осуществляется путем «обработки многочисленных земельных участков». Для того чтобы бесперебойно поставлять свои продукты на рынок, крупные предприниматели могут снять землю в аренду в 6 или 7 различных графствах или иметь десяток арендованных участков в одном графстве. Землевладельческие компании часто сдают в аренду всю свою землю крупным арендаторам. В Калифорнии имеется компания, сдающая в аренду примерно 60 тыс. акров прекрасной пахотной земли 600 «текучим» арендаторам, которые почти ежегодно переходят с одной фермы на другую. Уолтер Паккард рассказал комиссии об одном предпринимателе, который слил 78 независимых ферм по 65 акров каждая в «фермерскую фабрику» с общей площадью в 5 тыс. акров и в результате стал получать 70 тыс. долл. прибыли, в то время как 78 независимых фермеров оказались вытесненными. Подобный результат часто достигается не путем приобретения земельных участков в собственность, а посредством аренды.

Третий метод, обычно используемый при товарных культурах, заключается в том, что крупный предприниматель еще до наступления сезона заранее договаривается о покупке урожая с определенного земельного участка и о финансировании производства. «В огородничестве, — указал д-р Пол Тэйлор, — достигнута исключительно высокая степень концентрации. Нередко одна компания сосредоточивает в своих руках все процессы, начиная от посева и кончая отправкой продукции на рынок в города, находящиеся на расстоянии около 5 тыс. км. Земельные участки некоторых компаний разбросаны по всему пути от штатов Вашингтон и Аризона до Флориды. Управление этими участками сосредоточено в центральных конторах, которые поддерживают прямую телеграфную связь с подверженными сильным колебаниям рынками Восточных штатов». Очень часто такую же концентрацию всех операций, начиная от работы в поле и кончая упаковкой и отправкой на рынок, можно встретить теперь в садоводстве и плодоводстве[23].

Корпорации в первую очередь заинтересованы в получении дешевых рабочих рук, а фермер, вкладывающий лишь свой собственный труд, — в обеспечении себе нормального «существования», являющегося в сущности его заработной платой. Поэтому его труд непосредственно конкурирует с дешевой рабочей силой крупных ферм. Более того, уже самый масштаб деятельности этих корпораций указывает на то, что наше прежнее представление о ферме отжило свой век. Эти корпорации не имеют ничего общего с традиционными фермами прошлого: это промышленные предприятия, мало чем отличающиеся от фабрик.


2. Вторжение на поля

Комиссия Ла Фоллета обнаружила, что за пять лет компания «Калифорния пэкинг корпорейшн» выделила из своих собственных средств или из средств, полученных от других компаний, 74 161,09 долл. на деятельность Фермерской ассоциации в Калифорнии. Этот солидный вклад представляет собой не больше не меньше как 41 % всех поступлений в кассу Фермерской ассоциации за тот же период. На всей территории Калифорнии буквы «КПК»[24] можно увидеть на плетеных корзинах для фруктов и на ящиках, стоящих на полях у дорог или возвышающихся на грузовиках, мчащихся по шоссе. Вскрытые комиссией Ла Фоллета факты, относящиеся к деятельности этой корпорации, без труда объясняют, почему эта компания так заинтересована в деятельности Фермерской ассоциации.

«Калифорния пэкинг корпорейшн» с капиталом в 65 млн. долл. — крупнейшая компания по заготовке и переработке фруктов. Хотя основной вид ее деятельности заключается в консервировании и сушке фруктов, она, кроме того, через посредство дочерних предприятий занимается продажей свежих фруктов, упаковкой кофе и даже консервированием рыбы (компания «Аляска пэкерс ассошиэйтед» — ее дочернее предприятие). Эта компания имеет примерно 50 консервных заводов в Калифорнии, на Среднем Западе, в Юте, Орегоне, Вашингтоне, Флориде, Нью-Йорке, Миннесоте, Иллинойсе, а также на Гавайских и Филиппинских островах. Ее торговые конторы имеются во всех более или менее крупных городах Соединенных Штатов, а ее отделения разбросаны по всему миру. Годовой торговый оборот компании достигает 60 млн. долл. В 1939 г. она реализовала свыше 2 млн. ящиков консервированных персиков и свыше 600 тыс. ящиков консервированной спаржи (примерно 25 % всей спаржи, законсервированной в том году в Соединенных Штатах). Но вдобавок ко всему «КПК» является также и «фермером». Она владеет плодородными землями на Среднем Западе, на Гавайских и Филиппинских островах, а в Калифорнии она имеет свыше 21 тыс. акров фруктовых садов. Все же о масштабе операций «КПК» нельзя судить только по ее непосредственной фермерской деятельности, так как она, кроме того, закупает фрукты и овощи на договорных началах у других садоводов. «КПК» не только покупает фрукты и овощи, поставляемые на ее многочисленные заводы, но также договаривается до наступления сезона о закупке всего урожая на месте. Так, в 1939 г. в одной лишь Калифорнии она заключила договоры с 4713 садоводами на покупку урожая с 82 тыс. акров земли. Это количество земли в сочетании с площадями, которыми эта компания сама владеет и непосредственно обрабатывает, дает полное представление о масштабе ее фермерских операций.

Вышеупомянутые соглашения о закупке урожая создают лишь фиктивные юридические отношения между «КПК» и садоводами, как между покупателем и продавцом. В действительности же они гораздо более походят на обычные взаимоотношения между работодателем и служащим. Согласно типовому договору подобного рода компания берет на себя уборку урожая, выступает в роли советника относительно того, какого сорта и качества следует выращивать фрукты, и оставляет за собой право определять время и способ их уборки. При помощи подобных соглашений о закупке урожая компания обеспечивает непрерывный поток сырья для своих перерабатывающих заводов.

Компания такого типа выступает в двойной роли — как землевладелец и как собственник консервных заводов. С другой стороны, типичный мелкий садовод Калифорнии полностью зависит от цены на свежие фрукты. Он не может заработать на консервированных или переработанных продуктах, а может получить деньги только за сырье. В случае необходимости «КПК» может себе позволить заниматься земледелием в убыток, так как она зарабатывает на консервировании. Поскольку компания покупает больше фруктов и овощей, чем выращивает сама, она в первую очередь заинтересована в низких ценах на покупаемое ею сырье. Мелкий садовод должен продолжать выращивать фрукты, сколько бы они ни стоили, в то время как «КПК» в зависимости от рыночной конъюнктуры может перерабатывать фрукты и овощи или же отказаться от этого. Компания такого типа не только может вести двойную игру, но к тому же ее отношение к рабочей силе резко расходится с интересами мелкого садовода. «КПК» использует тысячи сельскохозяйственных рабочих (около 5 тыс. человек, общая заработная плата которых составляет 1 098 520 долл. в год), а мелкий садовод почти или совсем не пользуется трудом наемных рабочих. Поскольку «КПК» конкурирует с мелкими садоводами, возможность использовать дешевый труд дает компании решающее преимущество. Поэтому совершенно естественно, что «КПК» заинтересована в существовании Фермерской ассоциации и не жалеет денег, чтобы всемерно поощрять ее разнузданную деятельность.

Комиссия Ла Фоллета установила, что в настоящее время многие консервные заводы обрабатывают большие площади фермерской земли[25]. Четырнадцать консервных, заготовительных и сахарных компаний в Калифорнии владеют 106 900 акрами и арендуют еще 24 417 акров фермерской земли. В 1935 г. 10 консервных заводов имели договоры с 25 724 садоводами на закупку урожая с 97 237 акров земли[26]. Возросший во всей стране спрос на переработанные продукты увеличил долю фруктов и овощей, предназначающихся не для продажи в свежем виде на рынке, а для переработки на консервных заводах. Это касается не только Калифорнии. Компания «Кэмпбел соуп» в Кэмдене (Нью-Джерси) во время сезона ежедневно покупает 300 тыс. корзин помидоров. Каждый год она подписывает с 2 тыс. фермеров соглашения, на основе которых фермеры обязуются выращивать для нее помидоры. Эта компания «терпеть не может покупать на свободном рынке» и предпочитает подписывать с фермерами индивидуальные контракты с заранее оговоренной ценой. Совершенно очевидно, что подобная практика, столь характерная для консервной промышленности, ослабляет позиции фермеров, выращивающих помидоры. «Кэмпбел соуп компани», по заявлению журнала «Форчун» (ноябрь 1935 г.), «держит своих фермеров в руках».

В результате подобной практики во многих районах и во многих отраслях сельского хозяйства процессы переработки и распределения продукции оттеснили на задний план чисто земледельческие процессы. В этих «фабричных районах» — в производстве сахарной свеклы, помидоров и многих других культур — ферма, с помощью различных методов финансового контроля, превратилась в поставщика сырья для завода. Она связана с заводом многочисленными узами, видимыми и невидимыми; она стала частью завода, или, другими словами, завод вторгся в поле. Крупные компании вторглись в сельское хозяйство: фермеры уже не ведут с ними торговли, они работают на них. Сельское хозяйство действует под диктовку промышленности, подобно тому, как промышленность стала действовать под диктовку финансового капитала.

Чтобы понять, каким образом целые отрасли сельского хозяйства подпали под господство промышленности, можно для примера остановиться на какой-либо определенной культуре. В 1939 г. спаржа, предназначавшаяся для консервирования, выращивалась в Калифорнии 338 предпринимателями. Из этой группы всего лишь 36 предпринимателей, или 10,8 %, поставляли на консервные заводы 57,4 % всей спаржи, предназначенной для консервирования. Кто же были эти 36 предпринимателей? Четверо из них были консервными компаниями. Под спаржей у них было занято 11 787 акров земли, т. е. 14,2 % всей земли, отведенной под спаржу; кроме того, они имели договоры еще на 11 007 акров земли, так что фактически контролировали 27,5 % производства спаржи. В данном случае мы имеем дело с завершенной концентрацией всех процессов, ибо эти четыре консервные компании не только являются крупнейшими производителями спаржи, но, кроме того, в их руках сосредоточено 67,4 % переработки спаржи в Соединенных Штатах. Спаржа всего лишь одна из многих культур, почти целиком втянутых тем же способом в «орбиту индустриализма»[27]. В Калифорнии, где имеются тысячи плодоовощных ферм, насчитывается всего лишь 78 консервных заводов, объединенных при этом в мощную торговую ассоциацию «Кэннерс лига», существующую уже свыше четверти века. Вместо того чтобы торговаться с фермерами о цене, консервные предприятия, естественно, предпочитают поощрять их снижать заработную плату.

Консервные предприятия не только финансируют Фермерскую ассоциацию, но имеют также свою собственную организацию, ведающую вопросами рабочей силы, свой собственный трудовой «фронт», возглавляемый ассоциацией «Калифорния просессорз энд гроуерз, инкорпорейтед». Ведь для того чтобы держать в беспрекословном повиновении 60 тыс. рабочих, им приходится использовать всю свою объединенную экономическую мощь. Правда, аналогично тому, как владельцы консервных заводов «помогли» фермерам организоваться против сельскохозяйственных рабочих, так и им самим было оказано «содействие» в создании трудового «фронта». Дело в том, что за спиной владельцев консервных предприятий стоят компании, изготовляющие консервные банки. В то время как в одной лишь Калифорнии насчитывается 78 консервных заводов, на всей территории Соединенных Штатов имеется только четыре крупных компании, занятых изготовлением жестяных банок. Комиссия Ла Фоллета выявила, что приходная часть бюджета «Калифорния просессорз энд гроуерз, инкорпорейтед», равная 144 795,61 долл., состояла из сумм, вносимых компаниями по производству консервных банок, делающими, в свою очередь, соответствующие отчисления с консервных заводов. Компании по производству консервных банок не только занимаются сбором отчислений с консервных заводов для пополнения бюджета «Просессорз энд гроуерз, инкорпорейтед», но также вносят крупные суммы в созданный этой организацией фонд борьбы с требованиями рабочих. Подобно тому, как Фермерская ассоциация финансируется промышленными фирмами, связанными с сельским хозяйством, точно так же и организация «Просессорз энд гроуерз, инкорпорейтед» финансируется узким кругом фирм, связанных с производством консервов. Используя такие же грубые и разнузданные методы, как и те, которые практикует Фермерская ассоциация, «Просессорз энд гроуерз, инкорпорейтед» при любом случае терроризирует рабочих консервных заводов.

Почему компании по производству консервных банок так заинтересованы в финансировании антирабочего фронта консервных заводов? Ответ совершенно ясен. В декабре 1938 г. потребители платили при розничной продаже 4,08 долл. за ящик в 24 банки консервированных персиков. За 45 или 50 фунтов свежих персиков, вошедших в эти банки, садоводы получили 20 центов, или около 5 % розничной цены. Стоимость самой банки составляла непропорционально большую часть фактической цены консервированных фруктов. По данным Временной национальной экономической комиссии, в 1929 г. 24 цента из каждого доллара, который платил потребитель за консервированные помидоры, шли на оплату консервным заводом стоимости банки. Подобно тому, как консервные заводы занимают сильные позиции в своих сделках с садоводами, так и компании по производству консервных банок диктуют свои условия консервным заводам. Опасаясь, что объединенные протесты со стороны владельцев консервных заводов отразятся на установленных монопольных ценах, компании по производству консервных банок предпочитают поощрять консервные заводы компенсироваться за счет рабочих.

Обращает на себя внимание неравенство в положении внутри каждой из этих групп, существующее при заключении сделок. Сенатор Ла Фоллет обнаружил, что в 1934 г. 4 % всех садоводов, выращивающих в Калифорнии персики, идущие на консервирование, держали в своих руках 41,4 % всего производства персиков. В отношении заводов по консервированию персиков мы наблюдаем аналогичное явление. В 1935 г. четыре крупнейших консервных предприятия Калифорнии перерабатывали 34,6 % всего количества персиков, консервировавшихся в Соединенных Штатах. Итак, крупный садовод (который может быть одновременно и владельцем предприятия по переработке) господствует в производстве, крупная консервная фирма господствует в процессе переработки, а компании по производству консервных банок подчиняют своему господству консервные предприятия. За этими же компаниями, в свою очередь, стоит уже ничем не прикрытая власть финансового капитала. При такой системе сельскохозяйственной экономики фермер становится пешкой в руках промышленности, а ферма превращается в сельскую потогонную мастерскую. В самом же низу этой экономической пирамиды находится бесправный мигрирующий рабочий. Медленно передвигаясь по дорогам в своей допотопной, изношенной машине, карабкаясь на фруктовые деревья, живя в придорожном лагере, он имеет лишь самое смутное представление о том комплексе сил, жертвой которых он является.


3. Промышленники-«союзники»

В период с 1 мая 1935 г. по 31 октября 1939 г. в фонд Фермерской ассоциации поступило 178 542 долл., причем непосредственно от «фермеров» было получено лишь 26 % этой суммы. Вот список организаций, внесших наиболее крупные суммы, начиная с 1934 г.: «Саузерн калифорнианс, инкорпорейтед» (группа промышленников), «Саузерн пасифик К°», «Санта-Фе рейлроуд К°», «Пасифик гэз энд электрик К°», «Индастриал ассошиэйшн ов Сан-Франциско», «Кэннерс лига ов Калифорния», «Холли шуар корпорейшн» «Сан-Хоакин коттон ойл К°», «Спрекелс инвестмент К°». Комиссия Ла Фоллета обнаружила, что, передавая Фермерской ассоциации средства для финансирования ее разнузданной деятельности, большинство этих компаний считало необходимым дать следующее наставление: «Для того чтобы Ассоциация могла сохранить свое собственное лицо, как организация «фермеров», мы считаем целесообразным, чтобы имя нашей компании ни в коем случае не упоминалось».

Почему же компании, владеющие предприятиями общественного пользования, железные дороги и консервные заводы так ревностно и вместе с тем столь скрытно поддерживают антирабочую организацию сельскохозяйственных предпринимателей? Объясняется ли это лишь желанием скрыть подлинный характер этой организации и тем самым ввести в заблуждение общественное мнение или же это делается для того, чтобы избежать необходимости открытого признания факта господства промышленности над сельским хозяйством? В действительности в каждом отдельном случае существуют разные причины, зависящие оттого, является ли данная компания лишь одним из членов «группы промышленников-союзников» или же она сама имеет непосредственное отношение к сельскохозяйственному производству.

Многие промышленные компании, субсидирующие Фермерскую ассоциацию, относятся к числу фирм, составляющих, по определению торговой палаты штата Калифорния, «группы промышленников-союзников», т. е. промышленные группы, якобы являющиеся союзниками сельского хозяйства. Сюда относятся компании, которые за свои услуги и поставляемые ими материалы в течение долгого времени облагают большими поборами сельское хозяйство. К этой категории, по существу, относится «любая группа, имеющая дело с сельскохозяйственными продуктами на их пути к рынку, как-то: железные дороги, предприятия общественного пользования, компании, снабжающие электроэнергией, поставляющие бумагу, ящики и другие материалы, используемые для упаковки». Характер союза этих групп с сельским хозяйством весьма нетрудно продемонстрировать. Хотя компания «Краун Вилламет пейпер» не занимается сельским хозяйством, тем не менее она жертвует крупные средства в фонд Фермерской ассоциации. Характер ее заинтересованности в сельском хозяйстве очевиден: компания ежегодно продает садоводам южной Калифорнии различных изделий из бумаги на сумму в 3 млн. долл. Компании, владеющие предприятиями общественного пользования, также вносят крупные суммы в фонд Ассоциации. Ведь одна лишь такая компания ежегодно выжимает из фермеров Калифорнии 17 млн. долл. (причем мелкие фермеры платят примерно в 2½ раза больше за киловатт-час энергии, применяемой при ирригационных работах, чем крупные предприниматели). Сборы, которые взимают железные дороги, также огромны. Они состоят не только из стоимости транспортировки, но также из крупных сумм, ежегодно получаемых за замораживание и хранение продуктов в холодильниках. Во многих местностях местные холодильные предприятия косвенным образом также чрезвычайно тесно связаны с сельским хозяйством. Список различных видов предприятий, входящих в эту категорию, может быть еще значительно расширен.

Осуществляя свои экономические интересы, подобные компании не только не находятся в союзе с сельским хозяйством, а, наоборот, они враждебны ему. Эти компании продают фермерам свои услуги и материалы. Они черпают свою долю из общей суммы дохода сельского хозяйства. Поэтому весьма понятно, что они хотят скрыть свое благожелательное отношение к Фермерской ассоциации. Фактически они являются «молчаливыми» партнерами в этом деле. Сознавая, что превосходство на стороне этих групп, фермеры вынуждены были согласиться на те различные поборы, которыми они облагают сельское хозяйство — подобно налогам, взимаемым с промышленности. Это тяжелый и жесткий налог, не поддающийся никакому контролю. Поскольку нет почти никакой возможности снизить расходы, связанные с платежами за эти услуги и материалы, давление на доступные изменению эксплоатационные расходы, а именно: расходы на рабочую силу, становится все более интенсивным. «Союзные» промышленные группировки, естественно, дружественно относятся к любому движению и к любой организации, которая согласна руководить волнениями среди фермеров, направленными не против них, а против рабочих. Поэтому они готовы финансировать деятельность виджилянтов, подстрекающих фермеров ненавидеть рабочих. В связи с этим встречающееся в изданиях Фермерской ассоциации упоминание о «красной опасности» преследует лишь цель отвлечь внимание фермеров от основного вопроса.

Итак, все грубые, разнузданные действия против сельскохозяйственных рабочих Калифорнии направляются крупными сельскохозяйственными предпринимателями, образовавшими между собой союз, и «союзными» промышленными группами. Ознакомление с составом советов директоров местных отделений Фермерской ассоциации показывает, как осуществляется этот союз. В 1938 и 1939 гг. в правление отделения этой организации в графстве Кинг входили директор банка «Ферст нейшнел бэнк ов Коркарен», представитель бостонской земельной компании «Бостон лэнд К°» (владеющий в этом округе земельной собственностью на сумму в 957 518 долл.), представитель одной из упаковочных фирм и представитель крупной хлопкоочистительной компании «Дж. Г. Басуэлл К°». В графстве Керн в состав правления входили представители компаний «Керн каунти лэнд К°», «Бэнк ов Америка», «Коттон ойл К°», «Фарм имплемент энд энджин К°», «Эрл фрут К°», «Ферст нейшнел бэнк ов Делано» и «Сан-Хоакин коттон ойл К°». В графстве Сан-Хоакин в правлении местного отделения этой ассоциации были представлены компании «Хант бразерс пэкинг К°» (владеющая земельной собственностью на сумму в 503 016 долл.) и «Андерсон орчард К°» (владеющая земельной собственностью на сумму в 235 953 долл.). В числе предприятий, отпускавших крупные суммы в фонд местного отделения Фермерской ассоциации, были также такие «фермеры», как «Калифорния дельта фармс» (владеющая земельной собственностью на сумму в 750 425 долл.), «Эмпайр фармс, инкорпорейтед» (владеющая земельной собственностью на сумму в 960 840 долл.) и «Гринфилд К°» (принадлежащая Герберту Гуверу), владеющая земельной собственностью на сумму в 196 803 долл. Как установила комиссия Ла Фоллета, просмотр состава правления почти любого отделения Фермерской ассоциации вскроет аналогичную картину. Поэтому, хотя многие мелкие владельцы ферм являются членами Фермерской ассоциации и иногда даже выдвигаются на руководящие «роли», фактически всем заправляют крупные сельскохозяйственные предприниматели и субсидирующие Ассоциацию промышленные предприятия (часто также одновременно являющиеся сельскохозяйственными предпринимателями). Джентльмены, сидящие в своих конторах в Сан-Франциско и Оклэнде и выписывающие чеки для Фермерской ассоциации, не носят нарукавных повязок, свидетельствующих об их членстве, не подстрекают толпу запугивать и чинить насилия над сельскохозяйственными рабочими. Они очень ловко превратили фермеров и горожан в свои штурмовые отряды. Тем не менее подлинный штаб виджилянтов Калифорнии находится не в сельских местностях, а на Монтгомери-стрит в Сан-Франциско.

* * *

В какую сторону ни обращала бы своего внимания комиссия Ла Фоллета, повсюду она обнаруживала тот же комплекс сил. Прослеживая ли трудности, с которыми сталкивались бежавшие от пыльных бурь мигранты из засушливых районов, изучая ли забастовки, в которых они участвовали, — будь то при уборке абрикосов, персиков, винограда или хлопка, — каждый раз выявлялись те же направляющие силы. Во всех случаях, когда забастовки были безжалостно подавлены, а гражданские свободы грубо нарушены, Фермерская ассоциация выступала лишь в роли координирующего механизма подавления, что служило лишь ширмой, прикрывающей подлинные цели этой «фермерской» организации. Расследуя забастовку сборщиков хлопка, вспыхнувшую за несколько недель до начала работы комиссии, сенатор Ла Фоллет обнаружил, что она была вызвана теми же силами. Несмотря на то, что в Калифорнии имеется примерно 8700 хлопководов, только 204 из них, состоящие членами Фермерской ассоциации, получили в 1938 г. 1 107 544,72 долл. поощрительных премий на основе закона о регулировании сельского хозяйства. Другими словами, 2,34 % всех хлопководов получили 33 % всех премий. В 1939 г. в графстве Фресно два крупных хлопковода получили 71 543 долл. премий. Здесь, также как и в других земледельческих отраслях, за фасадом «сельского хозяйства» скрываются всемогущие силы. За хлопководом стоит хлопкоочистительная компания. В Калифорнии одна такая компания «Андерсон, Клейтон энд К°» очищает около 35 % всего производимого хлопка. Эта компания имеет 46 хлопкоочистительных заводов в долине Сан-Хоакин и 28 в Аризоне. Отпуская крупные суммы Фермерской ассоциации, эта компания в то же время предоставила в 1939 г. 1986 калифорнийским хлопководам займы на общую сумму свыше 6,5 млн. долл. Путем использования своего финансового контроля эта компания в состоянии косвенным путем диктовать ставки заработной платы и определять условия существования 35 тыс. мигрантов, в своем большинстве бежавших от пыльных бурь из засушливых районов страны и собирающих хлопок в Калифорнии.

Комиссия Ла Фоллета отправилась в Калифорнию не для того, чтобы выяснять вопросы, связанные с наличием промышленной революции в сельском хозяйстве. Однако характер проводимого ею расследования выдвинул на первый план весь комплекс экономических сил, действующих в современном американском сельском хозяйстве. Ибо без вскрытия основных проблем было невозможно понять, что произошло с джоудами в Калифорнии, а также понять причину той жестокости, с которой подавлялись их попытки самоорганизоваться. Когда же эти тенденции были вскрыты, стало ясно, что в сельском хозяйстве Калифорнии произошли глубокие изменения; что в процессе индустриализации земледелие обрело новую движущую силу, что силы, находящиеся вне сферы самого сельского хозяйства, через сложную систему экономических взаимоотношений диктовали характер социальных взаимоотношений в сельских местностях. При ознакомлении комиссии с печальной участью джоудов в Калифорнии стало очевидным, что они стали наряду с тысячами профессиональных кочующих рабочих жертвами коренных изменений, происходящих в самом сельском хозяйстве. Согнанные с земли процессом индустриализации на Юго-Западе, джоуды очутились в Калифорнии в вопиющем противоречии с развитой системой индустриализированного сельского хозяйства. Те же самые силы, которые вытеснили их с земли в тех штатах, откуда они пришли, также лишили их возможности закрепиться, а тем более снова стать фермерами в Калифорнии.

Глава II Вестники прибывают

Помни, житель Оклахомы:
Коль на Запад держишь путь,
Захвати побольше денег,
Приодеться не забудь!
(Народная песня оклахомцев)

С 1 июля 1935 г. по 1 июля 1939 г. около 350 тыс. бежавших от пыльных бурь мигрантов из засушливых районов страны — фермеры и потомки фермеров — перешли границу Аризоны и вступили в Калифорнию, надеясь вновь стать тем, чем они были на протяжении многих лет — мелкими независимыми американскими фермерами. Эта армия мелких фермеров вошла в Калифорнию не сразу и не под барабанный бой. Она двигалась на запад почти незаметно, одна старая, разбитая машина следовала за другой с неравномерными интервалами, днем и ночью. Хотя это было одно из величайших в американской истории массовых переселений фермерских семей, звуки фанфар не возвещали прохождения этой армии через пограничную станцию сельскохозяйственного карантина. Даже те, кто видели этих диковинных людей на шоссе, не понимали, что они являются свидетелями не только драмы человеческих лишений и тяжкого труда, но и распада системы фермерства, в течение долгого времени считавшейся основой американской экономики.

Сначала Калифорния не понимала значения той «вести», которую несли с собой эти мигранты. Но спустя некоторое время жители штата внезапно осознали, что в Калифорнию вступила армия мигрантов, и обнаружили, что эти современные «пионеры» во многих отношениях отличались от мигрантов, двигавшихся на запад на протяжении многих десятилетий. Первая реакция штата носила чисто оборонительный характер. Штат хотел защитить себя от этих «жертв происходящих перемен». Но когда, несмотря на пограничные патрули и бурный протест населения, мигранты все же продолжали тысячами вливаться в штат, население штата, объятое негодованием, попыталось изгнать «чужеземцев» из своей среды. Когда и эта тактика окончилась неудачей, Калифорния обратила взоры за пределы своих границ и начала отчаянно взывать к федеральному правительству о помощи. Однако никто, повидимому, не хотел принять к себе этих беженцев и никто не знал, что с ними делать. Все ощущали, что в Калифорнии что-то неладно, но смысл происходящих там событий едва ли был кому-либо ясен.

В ходе проведенного затем расследования было, однако, обнаружено, что коренные изменения произошли во всем сельском хозяйстве США. Казалось, что восстала сама земля. Выяснилось, что эти мигранты были лишь первой крупной армией обездоленных, что происходит процесс формирования других таких же армий мигрантов и что некоторые из них, возможно, уже двинулись в путь. Движение мигрантов не только выдвинуло такие проблемы, касающиеся участи нескольких сот тысяч американских фермерских семей беженцев, как проблемы крова, образования, здравоохранения и обеспечения работой, но также поставило ряд вопросов, затрагивающих будущую судьбу американского сельского хозяйства. Однако расследование никогда не продвинулось бы так далеко, и земельные вопросы не были бы, наконец, изучены, если бы появление мигрантов не вызвало в Калифорнии социальных волнений.

Мигрирующие семьи, вытесненные из Оклахомы, Техаса и Миссури процессами, происходящими в земледелии под влиянием внедрения новой техники, прибыв в Калифорнию, вскоре обнаружили, что в сельском хозяйстве этого штата для них нет иного места, кроме места подсобных поденных рабочих, выполняющих случайные работы. Глубоко привязанные к земле привычкой, выработавшейся у них на протяжении многих поколений, они никак не могли примириться с этим фактом — об этом свидетельствует ряд забастовок, изученных комиссией Ла Фоллета. Конфликты и трения, вызванные столкновением мигрантов с индустриализированной сельскохозяйственной экономикой Калифорнии, предвещают борьбу, которая, вероятно, вспыхнет в других районах, когда живущие там фермеры поймут, что им тоже грозит участь мигрантов. Поэтому «инциденты», расследованные сенатором Ла Фоллетом, свидетельствовали не только о том, что индустриализованное сельское хозяйство вызывает конфликты, характерные в промышленности: по существу это было восстание обездоленных против новой системы сельского хозяйства, не предоставлявшей им права на существование. Пытаясь найти в Калифорнии возможность снова стать фермерами, мигранты пришли в столкновение с совершенно зрелой системой индустриализированного сельского хозяйства. Все их попытки выразить свое возмущение были с самого начала обречены на провал. Прежде чем закончилась их борьба, мигранты уже оказались в плену системы, против которой они протестовали, и были вынуждены работать не как фермеры, а лишь как простые сезонные рабочие. Это обстоятельство также имеет далеко не случайное значение.


1. Попытка мигрантов стать фермерами на новом месте

Из 350 тыс. сельскохозяйственных мигрантов, прибывших в Калифорнию в период с 1935 по 1939 г., большинство являются выходцами из штатов, расположенных в южной части центра Великих равнин. Не менее половины этих мигрантов родом из Оклахомы, Техаса, Арканзаса и Миссури; другая половина по большей части родом из Канзаса, Небраски, Колорадо, Айовы и Южной Дакоты. Опрос 6 тыс. семей показал, что 42 % семей — выходцы из Оклахомы, 16 % — из Техаса, 11 % — из Арканзаса и 7 % — из Миссури. Хотя значительное число мигрантов прибыло в городские центры, не менее 190 тыс. двинулось непосредственно в то или другое из 12 графств долины Сан-Хоакин — сердца сельских районов Калифорнии. За 5 лет — с 1935 по 1940 г. — население некоторых из этих графств возросло на 40–50 %, а одного графства даже на 70 %. Поэтому в сельских местностях последствия появления мигрантов ощущались значительно острее, чем в городских районах, и наиболее серьезные трения, естественно, возникли там, где число мигрантов по сравнению с числом местных жителей было наибольшим.

Следует иметь в виду, что уже на протяжении более четверти века в сельских районах Калифорнии не было «жизненного пространства». В Калифорнии земледелие в основном носит характер крупного механизированного производства, требующего больших капиталовложений; такое производство связано со значительными эксплоатационными расходами. Хотя за последние десятилетия объем сельскохозяйственного производства значительно возрос, фактическая площадь обрабатываемой земли почти не увеличилась. Калифорния уже давно герметически закрыта для дополнительного сельскохозяйственного населения. Несмотря на то, что с 1920 по 1930 г. в этот штат прибыло около 2 млн. людей, сельское фермерское население Калифорнии возросло лишь на 0,2 %[28]. Фактически сельское население Калифорнии никогда не составляло более 10 % всего населения штата, несмотря на то, что сельское хозяйство является здесь основной отраслью экономики. Индустриализация сельского хозяйства неуклонно ведет к сокращению численности сельского фермерского населения, так как не предоставляет ему почти никакого поля деятельности. Вследствие наличия подобной экономической системы человеку, стремящемуся стать фермером, уже давно стало чрезвычайно трудно подняться по социальной лестнице сельского хозяйства до положения собственника. «Поскольку при интенсивном коммерческом земледелии, являющемся отличительной чертой высоко развитых орошаемых районов этого штата, — указывает торговая палата штата Калифорния, — на каждого человека, занятого здесь в сельском хозяйстве, требуются очень крупные капиталовложения, возможности размещения на калифорнийской земле крупных партий мигрантов из южных районов центра Великих равнин весьма ограничены». Когда 350 тыс. изголодавшихся по земле мигрантов неожиданно приходят в соприкосновение с подобным типом сельской экономики, то между этими новыми пришельцами и представителями монополистических интересов в земледелии, естественно, возникает ожесточенная борьба.

Нет сомнений, что основная масса сельскохозяйственных мигрантов отправилась в Калифорнию в надежде там осесть и вновь стать фермерами. В большинстве случаев мигранты прибывали в Калифорнию именно с таким твердым намерением. Это подтверждается тем, что 60 % семей мигрантов держали путь непосредственно в Калифорнию и в 1939 г. безвыездно жили именно в тех округах, куда они вначале прибыли. У них почти не наблюдалось тенденций передвигаться по Калифорнии, и даже наоборот — большинство из них проявило явную склонность осесть в каком-либо определенном районе. Некоторые из них, примерно 5 % общего числа, совершали одну поездку домой, обычно для того, чтобы прихватить с собой родных и затем навсегда поселиться в Калифорнии. Незначительное количество мигрантов покинуло Калифорнию и возвратилось в район Южных равнин, но в своем подавляющем большинстве мигранты совершенно не собираются возвращаться обратно. Они стали постоянными жителями Калифорнии.

Национальный состав этой массы сельскохозяйственных мигрантов теперь хорошо изучен. Это «исконные белые американцы». Негры, мексиканцы и лица, родившиеся за границей, составляют менее 5 % общей цифры. По своему возрастному составу мигранты в среднем несколько моложе местных жителей, а дети их моложе детей средней семьи, издавна проживающей в Калифорнии. В большинстве случаев глава мигрантской семьи находится в расцвете сил. Хотя в целом уровень их образования невысок, это все же отнюдь не безграмотные люди. О том, что они не являются социально опасными, свидетельствует тот факт, что в районах, где сосредоточены мигранты, несмотря на существующую нищету и тяжелые условия жизни, не отмечено роста преступности. Несомненно, что мигранты горят желанием работать и мечтают приспособиться к своему новому окружению. Этого сейчас никто не отрицает даже в Калифорнии. Однако, несмотря на то, что они пришли в Калифорнию работать, а не бездельничать, и хотя они представляют собой исключительно легко приспособляющуюся группу, все же для них, как фермеров, места в штате не оказалось.

В отличие от некоторых более ранних мигрантов беженцы из засушливых районов страны не обладали достаточным капиталом, чтобы по-настоящему утвердиться в Калифорнии. При изучении положения одной группы в тысячу семей было найдено, что в среднем все достояние семьи в момент ее прибытия оценивалось в 265 долл. Из этой суммы 111 долл. было наличными, а 101 долл. представлял собой стоимость автомобиля; остальное имущество состояло из домашней утвари и личных вещей.

He имея возможности с таким ограниченным капиталом снять в аренду, а тем более купить ферму, мигранты делали самое лучшее, что могли, а именно — покупали дешевые участки в «ветошных городках». В настоящее время долина Сан-Хоакин усеяна множеством таких мигрантских поселений, большинство которых возникло после 1933 г. Почти в каждом крупном населенном пункте в долине Сан-Хоакин имеется своя «маленькая Оклахома» или свой «маленький Арканзас». Сперва поселения мигрантов появились на окраинах уже существовавших населенных пунктов. Большинство таких поселений возникло стихийно, без всякого плана; по существу это походные лагери. Быстро ориентирующиеся земельные компании разбили новые участки и продавали их мигрантам на льготных условиях. Многие из этих поселений находятся в самых неблагоприятных районах — на непригодной для обработки, бросовой земле или же возле общественной свалки. Большинство таких дешевых участков не только имеют очень скудную почву, но многие из них расположены в районах, где почти нет канализации, или же в местах, где часто случаются наводнения. Где бы вы ни увидели в Калифорнии хотя бы небольшой участок каменистой земли, вы там, вероятно, встретите мигрантов. Ибо, помимо подобных участков негодной для обработки земли, им не было предоставлено нигде места для поселения.

На таких участках они и селились тысячами. Обычно они должны были внести единовременно 5 долл. наличными за участок стоимостью в 200 долл., а оставшуюся сумму погашать периодическими взносами. После первого взноса мигранты первым долгом сооружают себе на участке какое-нибудь жилье, которое, естественно, носит весьма импровизированный характер. Здесь можно найти любые типы жилищ, начиная от палаток, передвижных домиков, пристроек с односкатной крышей и лачуг и кончая маленькими хижинами в 1–2 комнаты. Хижины, построенные из сучковатой сосны или букса, в большинстве случаев обходятся не более чем в 75 долл. В этих трущобах почти полностью отсутствуют необходимые санитарные условия. Преобладают открытые уборные, нет тротуаров, а дорогами служат обыкновенные тропинки. За воду часто берут столько же, сколько мигрант должен ежемесячно вносить за свой участок. Разведение огородов почти невозможно из-за плохой почвы. Однако большинство мигрантов героически пытается озеленить свои участки и развести цветы. Результаты, естественно, далеко не ободряющие. Для строительства используется любой кусок дерева, выброшенный за ненадобностью, — доски, планки, железнодорожные шпалы, а также листовое железо, ящики, кузова и дверцы машин. Некоторые поселения мигрантов представляют собой довольно большие общины, насчитывающие от 4 до 8 тыс. жителей. Поскольку большинство таких поселений не имеет юридического лица, у них отсутствует пожарная охрана и полиция и они не имеют также никакого местного самоуправления. Они существуют на окраинах крупных населенных пунктов лишь как их побочные придатки, как потенциальные трущобы[29].

Многие из этих поселений мигрантов фактически представляют собой прежние общины, пересаженные на новое место. Очень часто можно обнаружить, что большинство семей, обитающих в каком-либо «ветошном городке» или на одной из его улиц, жили раньше в одной общине. Мигрантский поселок в Гринфилде (Калифорния) состоит примерно из 200 бывших жителей графства Карол (Арканзас).

Промышленный характер сельского хозяйства Калифорнии лишил мигрантов возможности ассимилироваться в экономической жизни штата и стать фермерами. Этот же фактор препятствует использованию неосвоенной земли для поселения. Ирригационные работы в долине Сан-Хоакин имеют прежде всего целью снабжение водой уже освоенных земель. Во многих районах, где будет построена ирригационная сеть, процент земли, принадлежащей корпорациям, достигает 98,4. Нет сомнения, что в конечном счете в процесс производства будут втянуты и новые земли. Но, как указал Марион Клоусон из Бюро сельскохозяйственной экономики, эти вновь осваиваемые земли очень мало пригодны для заселения, так как: «земледелие базируется теперь на денежной экономике»[30]. Сумма денежных средств, необходимых для того, чтобы фермерская семья могла заняться земледелием на одном из таких участков, оценивается в 5 тыс. долл. Должна быть закуплена земля, сделаны необходимые усовершенствования и проведены ирригационные работы. В настоящее время ни государственные, ни частные кредитующие организации не в состоянии предоставить мигрантам капитал, необходимый для того, чтобы они могли осесть на вновь осваиваемых землях. «Сравнительно немногие из прибывших в Западные штаты мигрантов, — указывает Клоусон, — обладают капиталом, необходимым для превращения необработанной земли в производительные фермы». Кроме того, прежде чем новые земли начнут давать продукцию, необходимо сначала увеличить покупательную способность потребителей, чтобы создать спрос, способный поддерживать цены на нормальном уровне. Поэтому в отношении расселения бывших фермеров можно сказать, что мигранты сменили свое безнадежное полуголодное существование в штатах южной части центра Великих равнин на лишь слегка менее безнадежное существование в Калифорнии. Только незначительное число мигрантов вновь осели на землю в Калифорнии и опять стали фермерами. Я сильно сомневаюсь в том, составляет ли число таких мигрантов более 1 %. Остальные же мигранты остались такими же «бедствующими фермерскими семьями», какими они были в Оклахоме, Техасе, Арканзасе и Миссури. Теперь, однако, они бедствуют не среди засохших полей и пустых житниц, а в самом богатом сельскохозяйственном районе Соединенных Штатов.


2. «Неокалифорнийцы»

Чтобы дать правильную оценку вызванной пыльными бурями миграции в Калифорнию из засушливых районов страны, необходимо понять, что это всего лишь одно из проявлений миграции в этом штате. До 1930 г. практически во всех крупных сельскохозяйственных районах Калифорнии можно было найти тысячи мексиканцев. Они также пришли в столкновение с сельской экономикой штата. Так же как и в случае с мигрантами, их появление влекло за собой ухудшение условий труда; их также не любили и презирали. Мексиканские иммигранты не смогли стать в Калифорнии фермерами. Подобно мигрантам, они селились в частных трудовых лагерях, трущобных поселках и «джимтаунах», возникших по всей южной Калифорнии. Подобно мигранту, мексиканец всегда стоял как бы на грани общества, никогда не имея возможности стать его составной частью. Поэтому, когда разразился кризис, мексиканцы начали покидать Калифорнию. В первый год кризиса из штата уехало примерно 160 тыс. мексиканцев[31]. Хотя далеко не все мексиканцы покинули Калифорнию, общее количество выехавших между 1929 и 1939 гг. достигло примерно 200 тыс. человек. Когда катастрофические последствия кризиса начали изгонять из Калифорнии мексиканцев, туда начался приток мигрантов.

Прибывшие в Калифорнию мигранты смогли конкурировать с мексиканцами и вытеснить их с сезонной сельскохозяйственной работы главным образом потому, что рынок труда в этом штате всегда был неорганизованным. Отношения между нанимателем и рабочим в сельском хозяйстве Калифорнии носят совершенно безличный характер. Наниматели всегда стремятся поддерживать крупный резерв безработных, который давал бы им возможность удовлетворять сезонные потребности в рабочих руках. Они хотят пользоваться этим резервом, подобно тому, как с помощью крана открывают или закрывают воду. Это резервуар рабочей силы, которым пользуются не только отдельные предприниматели, но и все сельское хозяйство. Сезонный характер работ, одновременное созревание в различных частях штата разных сельскохозяйственных культур и потребность в единовременном наличии большого количества рабочих рук породили необходимость создания хронического избытка рабочих. «Нужды» индустриализированного сельского хозяйства может удовлетворить лишь абсолютный излишек сельскохозяйственных рабочих; отсутствие же подобного излишка рассматривается как «нехватка рабочих рук». Все же именно вследствие плохой организации рабочего рынка новый рабочий всегда может найти хоть какую-нибудь работу. Поэтому человек, только недавно ставший мигрантом, не находится в особенно неблагоприятном положении по сравнению с наиболее опытным мигрирующим рабочим. На рынке груда, и без того уже переполненном, с 1933 г., в связи с наплывом мигрантов, воцарился полный хаос. Когда обрабатываемая площадь остается неизменной, общее количество рабочих, имеющих возможность получить работу, не может сильно возрасти. Однако можно использовать все возрастающее количество рабочих при условии сокращения сроков их занятости.

«Нам не удалось заработать на сборе гороха, — заявил комиссии один мигрант, — так как я увидел только на одном поле 1500 человек, каждый из которых не мог собрать более одной корзины гороха. Я видел, как они дрались на грядках, пытаясь оттеснить друг друга»[32].

В связи с этим наплыв мигрантов был до некоторой степени выгоден крупным сельскохозяйственным предпринимателям. Вначале они усиленно поощряли миграцию, так как их сильно беспокоил уход из штата мексиканских сельскохозяйственных рабочих. Но вскоре положение, за создание которого они несут значительную долю ответственности, начало вызывать у них беспокойство. Современные мигранты не были одиночками, искавшими сезонной работы; это были главы семей, стремящиеся вновь осесть на землю. Они проявляли опасную тенденцию поселяться в какой-либо определенной местности и становиться ее постоянными жителями; они не уезжали в конце сезона. Крупные предприниматели всегда стремились заручиться текучей рабочей силой; они и по сей день оказывают предпочтение приезжающим на сезон рабочим перед рабочими, постоянно проживающими в данной местности. Рабочий, являющийся постоянным жителем местности, избирателем, владельцем лачуги, пользуется некоторой степенью экономической независимости, а потому может в какой-то мере отстаивать свои интересы. Всегда существует возможность, что рабочие, имеющие постоянное местожительство, сорганизуются; кроме того, они имеют право на пособие. Поскольку в Калифорнии ни один рабочий-мигрант не может заработать себе на жизнь, общая сумма выплачиваемых пособий начинает, естественно, возрастать. Возьмем, например, графство Туляр. Это четвертое по богатству сельскохозяйственное графство Соединенных Штатов. И все же каждую зиму с 1936 по 1938 г. почти треть его постоянных жителей получала пособие.

Совершенно естественно поэтому, что проблема содержания этих сельскохозяйственных мигрантов, которые в отличие от мексиканцев остались на месте и приобрели права постоянных граждан, вскоре начала сильно тревожить «набобов» сельского хозяйства Калифорнии, несмотря на то, что система помощи, с их точки зрения, была не такой уж плохой, пока они сами контролировали выдачу пособий. Ведь с наступлением сезонных работ выдачу пособий можно было прекратить, и тогда рынок труда оказывался наводненным рабочими.

Несколько цитат смогут показать, почему мигранты стали для Фермерской ассоциации Калифорнии persona non grata[33]. «Можно ли ожидать, — писал в 1936 г. А. С. Арнолл из торговой палаты Лос-Анжелоса, — что эти люди — белые американцы, рассчитывающие на средний американский уровень жизни, окажутся удовлетворенными условиями, создаваемыми для трудящихся в сельском хозяйстве Калифорнии? Ведь это труженики, легко воспринимающие идеи сплочения и объединения в профсоюзы. Не окажутся ли они в условиях кризиса, который должен возникнуть в результате отсутствия в зимнее время работы в сельском хозяйстве, превосходной почвой для подрывного влияния[34]. В памятной записке от 18 декабря 1936 г. д-р Джордж Клементс из торговой палаты Лос-Анжелоса выразился еще яснее:

«Из 175 тыс. мексиканцев, обеспечивавших в период с 1917 до 1920 г. потребность сельского хозяйства всего штата в рабочей силе, кочующих с места на место в поисках работы, в 1936 г. осталось, вероятно, не более 10 %… Это были сговорчивые сельскохозяйственные рабочие. Они не объединялись в профсоюзы. Их можно было легко «обрабатывать». Можем ли мы ожидать, что новые приезжие белые граждане заменят их? Белые приезжие — несговорчивые рабочие. Они потребуют, чтобы им обеспечили так называемый американский уровень жизни»[35].

В письме от 15 октября 1935 г. д-р Клементс дал прекрасное резюме проблемы сельскохозяйственных рабочих в Калифорнии: «Мы, жители сельских местностей, — писал он. — всегда признавали, что условия труда в сельском хозяйстве Калифорнии сделали для занятых там людей невозможным пользоваться всеми правами, которые предоставляются американцам, а также иметь нормальный уровень жизни»[36].

Но так как крупные предприниматели понимали, что мексиканских сельскохозяйственных рабочих нельзя вернуть, и знали, что сами они целиком и полностью зависят от крупного «резерва» безработных, они твердо решили захватить в свои руки контроль над правительственным аппаратом штата и поставить мигрантов на положение второсортных граждан. Захватив решающие позиции в управлении штатом, они поняли, что у них имеется возможность использовать мигрантов для вытеснения даже тех мексиканцев, которые еще не покинули Калифорнию. Дело в том, что эти мексиканцы, хорошо знакомые с условиями в сельском хозяйстве Калифорнии, проявляли больше чем кто-либо другой решимость бороться за более высокий уровень жизни.

Весной 1941 г. мексиканские рабочие цитрусовых полей объявили в южной Калифорнии забастовку. Эта забастовка не в пример многим сельскохозяйственным забастовкам в прошлом была хорошо организована и охватила большое количество рабочих. Сначала предприниматели решили, что им не представит никакого труда ликвидировать эту забастовку, но вскоре они убедились, что это далеко не так. Проходили дни, недели, месяцы, а мексиканцы все еще бастовали. Тогда предприниматели выселили мексиканцев из рабочих лагерей и начали ввозить «оков» из долины Сан-Хоакин[37]. Ввезенные сначала в качестве штрейкбрехеров, «оки» в скором времени попытались совершенно вытеснить с полей оставшихся мексиканцев. Хотя использование мигрантских семей для вытеснения мексиканцев оказалось на данном этапе весьма успешным, в будущем предприниматели, несомненно, столкнутся с крупными затруднениями. Ибо эти белые рабочие американцы, как справедливо указал д-р Клементс, рано или поздно потребуют, чтобы им был обеспечен средний американский уровень жизни, а как только они этого потребуют, они перестанут быть «любимцами» Фермерской ассоциации. Обитая в построенных ими «ветошных городках», многие мигранты теперь прочно закрепились в Калифорнии в качестве сельскохозяйственных рабочих. Выполняя, кроме того, разные неземледельческие работы и получая изредка пособие, они кое-как сводят концы с концами. Но, хотя они и живут на территории Калифорнии вместе с другими жителями этого штата, они еще не рассматриваются как члены общества, а попрежнему считаются «мигрантами». Это, так сказать, «неокалифорнийцы». Однако, для того чтобы заставить мигрантов стать обычными сезонными рабочими, промышленные компании, господствующие в сельском хозяйстве Калифорнии, должны были вернуть себе в штате контроль над органами власти, который в 1938 г., казалось, ускользнул у них из рук. Ряд тесно связанных событий быстро выдвинул в 1939 г. «проблему мигрантов» в Калифорнии на первый план и вызвал совершенно неожиданные последствия.


3. Буря разразилась

В прошлом бывали случаи, когда «старожилы» Калифорнии выступали против «новых пришельцев». В первое время такие выступления происходили редко и обычно лишь в периоды кризиса. В газете «Сан-Хосе меркьюри геральд» за январь 1879 г. можно, например, найти ряд редакционных статей и информационных сообщений, содержащих горькие жалобы на так называемое «нашествие бездельников», наводнивших штат и посягавших на места, занятые более давними жителями Калифорнии. Как эти протесты, так и многие аналогичные проявления тревоги быстро стихали, как только начинался общий подъем деловой конъюнктуры. Еще задолго до джоудов в Калифорнии появились «пайки»[38], прибывшие из Миссури. Об этих «пайках» в Калифорнии ходило много рассказов и поговорок. В 1849 г. калифорнийцы могли еще позволить себе смеяться над «пайками», но джоуды их уже не веселили. На заре своей истории Калифорния ополчилась против китайцев, позднее — против японцев и затем отчасти — против мексиканцев и филиппинцев. Но лишь тогда, когда прибыли джоуды, была сделана попытка изгнать из Калифорнии «чужаков».

Только политические пертурбации предотвратили восстание против джоудов. В течение 44 лет, вплоть до 1938 г., губернаторами Калифорнии неизменно избирались республиканцы. За исключением того периода, когда на посту губернатора был Хирам Джонсон, реакционные элементы все время крепко держали в своих руках административный аппарат штата. Избирательная кампания 1934 г., в ходе которой был выдвинут лозунг ликвидации нищеты в Калифорнии, показала, однако, что контроль начинает ускользать из их рук. В избирательную кампанию 1938 г. свыше миллиона человек голосовало за программу выплаты еженедельной пенсии в 30 долл. В том же 1938 г. организаторам кампании ликвидации нищеты в Калифорнии при мощной поддержке профсоюзов рабочих удалось добиться избрания губернатором Калифорнии демократа Кальберта Л. Олсона. Во время избирательной кампании 1938 г. отмечалось, что за демократов в Калифорнии было, вероятно, подано 200 тыс. голосов мигрантов, так как большинство мигрантов с юга центральной части Великих равнин по традиции демократы.

В январе 1939 г. губернатор Олсон вступил в должность, и казалось, что, наконец, простые люди штата — тысячи мигрантов со всех концов Америки — добились решающего голоса в управлении штатом. Администрация Олсона имела свою широкую программу в отношении сельскохозяйственных рабочих Калифорнии. Она выступала против нищенской оплаты труда на общественных работах, предлагала установить либеральную систему выдачи пособий, создать сеть бюро по установлению ставок заработной платы сельскохозяйственных рабочих, защитить право на заключение коллективных договоров в сельском хозяйстве, создать кооперативную программу для безработных, взяв за основу наиболее здоровые стороны плана «производства для потребления». Но «старые заправилы» предусмотрели такую возможность и были готовы к бою. Они, например, сохранили контроль над сенатом штата. Это оказалось возможным из-за того, что графство Лос-Анжелос, насчитывающее половину населения всего штата, имело в сенате только одного представителя. Контролируя законодательный орган, реакционные элементы вскоре показали, что они все еще правят Калифорнией. Буквально все статьи законодательной программы губернатора Олсона были провалены, избирателей лишили плодов победы, одержанной ими на выборах 1938 г. В значительной степени это было достигнуто запугиванием робких членов законодательного органа и созданием паники среди публики. С этой целью наплыв мигрантов из засушливых районов страны был превращен в страшное пугало.

14 апреля 1939 г., когда администрация Олсона все еще воевала с законодательным органом, Джон Стейнбек опубликовал свою книгу «Гроздья гнева». Изданная в подходящий момент, книга Стейнбека сыграла роль спички, брошенной в пороховой погреб. Со времен всеобщей забастовки и кампании 1934 г. (за ликвидацию нищеты в Калифорнии) политическое положение в Калифорнии было весьма напряженным. Дело не только в том, что с 1934 по 1938 г. проблема мигрирующих сельскохозяйственных рабочих вызывала серьезное возбуждение и что этот период был отмечен многочисленными волнениями среди рабочих, а в том, что сама проблема мигрантов к 1939 г. обострилась до предела. В некотором отношении «Гроздья гнева» явились порождением этого возбужденного состояния умов.

Фермерская ассоциация немедленно осудила «Гроздья гнева» как непристойную, вульгарную и безнравственную книгу. В графстве Керн ей удалось добиться изъятия этой книги из публичных библиотек. Попытка запретить это произведение, естественно, лишь стимулировала его распространение в долине Сан-Хоакин. 21 августа 1939 г., на другой день после запрещения в графстве Керн «Гроздьев гнева», женская организация республиканской партии «Про-Америка» устроила в Сан-Франциско банкет в отеле «Палас». Перед микрофоном выступали один за другим представители Фермерской ассоциации и убеждали радиослушателей, что во всем сказанном Стейнбеком и мною о проблеме сельскохозяйственных рабочих в Калифорнии нет ни крупинки правды, ни одного правильного факта. Председательствовавшая на собрании Рут Комфорт Митчелл горько жаловалась, что «Калифорния, некогда являвшаяся Меккой строителей империи, превратилась в прибежище для кукушек, бранящихся соек и остроклювых сорокопутов».

Этот банкет послужил лишь отправной точкой в развернувшейся затем кампании. Фермерская ассоциация создала специальный фонд в 15 тыс. долл. для проведения грязной кампании клеветы против этих двух книг и их авторов[39]. Фонд Джианнини при Калифорнийском университете (финансируемый А. П. Джианнини из «Бэнк ов Америка») начал публиковать всевозможного рода сообщения для печати и так называемые «обзоры книг». Во всех сельских газетах Калифорнии начали появляться шаблонные редакционные статьи и специальные сенсационные сообщения. «Красный» вопрос был использован, как говорится, во всю. Однако Фермерской ассоциации требовался роман, который мог бы послужить ответом на «Гроздья гнева». Этот ответ скоро появился на свет в виде романа Рут Комфорт Митчелл «О человеческой доброте». Это произведение настолько слабое, что может лишь послужить блестящим доказательством утверждений Стейнбека. Когда в газетах «Крисчен сайенс монитор», «Сан-Франциско кроникл» и «Нью-Йорк таймс» начали появляться статьи, подтверждавшие обвинения, содержащиеся в «Гроздьях гнева» и «Фабриках в поле», Фермерская ассоциация забеспокоилась и начала прикомандировывать к приезжим журналистам специальных людей, возивших их по штату по тщательно разработанному заранее маршруту.

Используя возбуждение, вызванное в Калифорнии проблемой мигрантов, в 1939 г. была предпринята искусно задуманная кампания с целью вызвать обратную миграцию в засушливые районы и в то же время прекратить дальнейший приток мигрантов в штат. «Лос-Анжелос таймс» и другие газеты, выходящие в Калифорнии, не щадили усилий, чтобы помочь Сю Сендерс убедить мигрантов возвратиться на старые места. Все же, когда Сендерс затем посетила Оклахому и Техас, она поняла, что расселение там мигрантов стало уже невозможно.

В ходе той же кампании на протяжении всего 1939 г. создавались специальные комиссии, проводившие в долине Сан-Хоакин периодические расследования «системы выдачи пособий». В каждом случае о расследовании возвещалось в газетах под крупными заголовками, причем сообщения были составлены таким образом, чтобы запугать всех, обращавшихся за пособием, ужасающими последствиями. Когда за пособием обращались мигранты, не имеющие еще юридических прав на постоянное жительство в Калифорнии, во многих случаях их немедленно отправляли в «штат, откуда они происходят». Один шестидесятипятилетний старик был отправлен обратно из Калифорнии в Оклахому только для того, чтобы из Оклахомы его немедленно отправили в Калифорнию, где он снова оказался в положении человека, не имевшего права на пособие[40].

Когда все эти уловки не смогли вызвать обратное движение в засушливые районы, началась злобная кампания за сокращение ассигнований на выдачу пособий в Калифорнии и за повышение требований, которым должно отвечать лицо, имеющее право на пособие. Для того чтобы достичь этой цели, делалось все возможное, чтобы представить в зловещем, драматическом свете «угрозу со стороны мигрантов». В крупных газетах штата в тщательно рассчитанное время появлялись сенсационные, искусно подготовленные статьи, которые внушали читателю, что мигранты подрывают экономику Калифорнии. Население убеждали в том, что Калифорния стоит перед угрозой банкротства и что ответственность за неминуемое разорение несут мигранты. «Не мешкайте! — вопила Элен Робинсон в газете «Сан-Франциско экземинер»[41]. — Решите раз и навсегда, кто вы — люди или мыши! Не будьте простофилями. Не допускайте, чтобы вас губили. Выбросьте красных со всех административных постов». Такая пропаганда оказала в своей совокупности совершенно деморализующее действие. Ассигнования на выдачу пособий были урезаны до минимума (бюджеты организаций по оказанию помощи были сильно сокращены); прогрессивно настроенные работники системы социального обеспечения были подвергнуты нападкам и лишены занимаемых ими должностей; срок безвыездного проживания на одном месте для получения права на пособие был повышен с 1 года до 3 лет, потом — с 3 до 5, и, наконец, Администрация по выдаче пособий была полностью ликвидирована. В таких условиях у мигрантов, находившихся в сельских районах Калифорнии, не оставалось иного выхода, как отправляться на работу в поле при любых ставках заработной платы.


4. Ход времени

Теперь, когда шум и волнение в Калифорнии в значительной мере стихли, можно задать вопрос, что же было сделано для мигрантов? Каковы их перспективы на будущее?

Нет сомнений, что расследования, проведенные в Калифорнии комиссией Ла Фоллета, в значительной степени были вызваны появлением книги «Гроздья гнева». Еще в январе 1939 г. сенатор Ла Фоллет объявил, что комиссия отказалась от своего намеченного расследования деятельности Фермерской ассоциации в Калифорнии. Если бы не возбуждение, вызванное появлением в свет этого романа, весьма вероятно, что сегодня мы не располагали бы тем исключительно ценным материалом, который был собран комиссией. Так же справедливо, что эти же факторы содействовали созданию в мае 1940 г. комиссии Толана. Сейчас еще преждевременно говорить о том, какое влияние окажут эти два расследования, предпринятые конгрессом, на направление сельскохозяйственной политики Соединенных Штатов, но они уже привлекли внимание общественности к некоторым важнейшим проблемам, и благодаря этим расследованиям мы, наконец, «открыли», что в сельском хозяйстве происходит промышленная революция.

В настоящее время мигранты так же далеки от того, чтобы вновь осесть на землю, как и в день своего прибытия в Калифорнию. Джоуды не стали фермерами и вряд ли станут ими. Крупные предприниматели в сельском хозяйстве Калифорнии не только выдержали натиск мигрантов, но еще более укрепились. Что же касается положения самих мигрантов, то проведенное в графстве Монтерей изучение показало, что хотя большинство из них находилось в несколько лучшем финансовом положении, чем в первое время после их приезда, все же положение одной трети этих мигрантов значительно ухудшилось. Несмотря на то, что 90 % семей объявили о своем намерении остаться в Калифорнии, они, как правило, смотрят на свое будущее с большим пессимизмом. Следующее высказывание Бюро сельскохозяйственной экономики дает довольно правильную картину существующего положения:

«Даже в районе, где имеются относительно благоприятные возможности для поселения, миграция, лишенная какого бы то ни было руководства или помощи со стороны государства или же штата, привела лишь к появлению новых трущоб, к заселению некоторых районов, где почти нет перспектив на будущее, и к созданию новых ферм в местах, далеко отстоящих от рынков, или же на такой земле, которая не представляет ценности ввиду истощения почвы или постоянной угрозы наводнения. Для некоторых миграция вылилась в бродячую жизнь на Западе, так как семьи беспрерывно передвигаются по большой территории вслед урожаю. Некоторые из этих отрицательных явлений расселения мигрантов впоследствии несомненно будут дорого стоить обществу. В конечном счете нет почти никакого сомнения в том, что исправление этих недостатков обойдется значительно дороже, чем обошлось бы разрешение проблемы мигрантов в ее нынешнем или будущем виде»[42].

Тем временем миграция в Калифорнии продолжается почти беспрепятственно. В 1937 г. 105 185 человек пересекли в поисках работы границу Аризоны и прибыли в Калифорнию; в 1938 г. — 85 166 человек, в 1939 г. — 79 246, а в 1940 г. — 80 200 человек. За январь, февраль и март 1941 г. границу штата пересекло больше мигрантов, чем за те же месяцы 1940 г. Это свидетельствует о том, что интенсивность миграции вновь усиливается. Имеются все основания полагать, что мигранты еще в течение многих лет будут продолжать двигаться на Запад и что в последующие годы масштабы миграции будут возрастать. Развертывание военного производства уже заметно стимулировало миграцию в Калифорнии, предоставляя работу тысячам мигрантов. Однако в Калифорнии никто не хочет думать о том, что случится после окончания военного положения. Никому не хочется думать также о тех важных основных вопросах, которые были подняты в ходе расследований, проведенных комиссиями Ла Фоллета и Толана, и которые не были, к сожалению, урегулированы. Ведь проблема мигрантов в Калифорнии лишь временно потеряла свою остроту, но далеко еще не разрешена.

Глава III «Зеленые пастбища»

Наплыв мигрантов в северо-западную часть тихоокеанского побережья носил почти столь же внушительный характер, как и движение мигрантов в Калифорнию. В некоторых отношениях оба движения были сходны, однако между ними имеется и существенная разница. Различия в характере расселения можно объяснить коренными отличиями в экономике этих двух районов. Северо-Запад является более молодым районом, менее развитым и открывающим большие возможности для приспособления. Для людей, страдавших от последствий засухи, зеленые пастбища Северо-Запада должны были показаться обетованной землей. Но несмотря на все возможности для поселения, несмотря на все богатства этого района, мигранты не смогли закрепиться на Северо-Западе прочнее, чем в Калифорнии. Если бы миграция неизменно способствовала созданию равновесия между населением и природными ресурсами, то, казалось бы, что здесь, по крайней мере, эта теория найдет свое подтверждение. Но каковы факты?


1. Караваны движутся на Северо-Запад

В период между 1930 и 1940 гг. на Северо-Запад приехало около 465 тыс. мигрантов. Считают, что ежедневно в этот район прибывает в среднем 120 человек. Покидая свои родные места, большинство мигрантов устремляется непосредственно на Запад. По имеющимся данным, 90,3 % мигрантов прибыли на Северо-Запад из северо-центральной и северной части Великих равнин. В настоящее время 39,1 % мигрантов приезжают из штатов, расположенных в северной части Великих равнин. Они, следовательно, движутся по уже проторенному мигрантами пути, по дорогам, идущим на восток и запад, следуя по легким и доступным маршрутам. На Северо-Западе имеется значительное количество мигрантов из Арканзаса, Миссури, Оклахомы и Техаса, прибывших туда в большинстве случаев через Калифорнию. Из районов восточнее Миссисипи на Северо-Запад прибыло менее 10 % всех мигрантов. Все же больше всего мигрантов прибыло на Северо-Запад из близлежащих или прилегающих штатов, — чем короче путь, который приходится проделать мигрантам, тем больше их наплыв.

Два бесспорно установленных в отношении этих мигрантов существенных факта вскрывают ошибочность некоторых прочно укоренившихся убеждений. Прежде всего, это не странники и не бродяги. Среди мигрантов очень мало людей, легко снимающихся с места. 34 % мигрантов до своего прибытия на Северо-Запад прожили всю жизнь в пределах одного штата. Путем обследований установлено также, что 70 % семей прибыли на новые места непосредственно из своего родного штата. После того как они достигли Северо-Запада, они не двинулись дальше. Большинство из них, включая приехавших из самых отдаленных районов, после обоснования на Северо-Западе только один раз меняли местожительство. Это отнюдь не слепая или случайная миграция — это скорее прямая и целеустремленная попытка тысяч людей найти себе новое местожительство.

Глава такой мигрантской семьи, прибывшей на Северо-Запад, в среднем моложе главы семьи, проживающей в местности, откуда происходит эта семья, или в местности, куда она прибыла. Почти 85 % мигрантов, прибывших на Северо-Запад, моложе 45 лет, а возраст более чем половины из них колеблется от 20 до 45 лет. На Северо-Западе всегда наблюдалась большая текучесть населения, беспрерывное движение людей вдоль тихоокеанского побережья. Теперь же, в результате наплыва мигрантов, текучесть населения быстро приходит к концу. До сих пор ввиду большого процента людей старших возрастов и вследствие исключительно низкой рождаемости штатам Орегон и Вашингтон грозило уменьшение численности населения после 1950 г. В настоящее время благодаря возрастному составу мигрантов у обоих штатов появилась возможность иметь стабильное население, поддерживающее свое существование собственным хозяйством.

Среди современных мигрантов, прибывших на Северо-Запад, имеются практически все профессиональные группы (это относится и к миграции в Калифорнию). Среди них отнюдь не преобладают сельские жители. Наоборот, в миграции участвуют представители всех слоев населения. Засуха и кризис в сельском хозяйстве прежде всего отражаются на фермерах; но эти моменты оказывают свое влияние и на другие группы населения. Поэтому городское население, так же как и фермеры, двинулось на Запад.

В исследовании д-ра Пола Лэндиса перечисляются следующие причины, вызвавшие миграцию: засуха и неурожай — 52,7 %, безработица и низкая заработная плата — 24,4 %, неудовлетворенность и желание перемен — 19,7 %, плохой климат, вредно влияющий на здоровье, — 19,7 %, отсутствие перспектив на будущее — 13,1 %, влияние друзей и родственников — 4,5 %. Самой важной причиной, несомненно, была засуха. Мигранты, с которыми беседовал д-р Лэндис, склонны были, по его словам, «считать свою прошлую жизнь в засушливых районах каким-то кошмаром». Когда они бежали от засухи, взоры их были обращены на Запад, и большинство из них не имеет никакого намерения вернуться обратно в покинутые ими районы, где они родились и выросли и где они прожили большую часть своей жизни. Они жаловались на пыль, жару, обособленность жизни и однообразие; они жаловались также на плохое здоровье и утверждали, что их дети больны «пыльным воспалением легких» (хотя врачи утверждают, что такой болезни не существует). В скудно населенных районах северной части Великих равнин расстояния между отдельными фермами значительно больше чем на Северо-Западе. На новых местах мигранты теперь ближе к городу, ближе к своим соседям, ближе к крупным культурным центрам. Д-р Лэндис, превосходно изучивший историю миграции, указывает, что «преимущества жизни в штате Вашингтон, на которые указывают мигранты, в основном носят неэкономический характер». Им нравится Северо-Запад: земля здесь зелена и прекрасна, здесь много цветов, лесов и озер. Несравненно приятнее смотреть на эту землю, чем на высохшие, бесплодные пустыри.

С внешней стороны может показаться, что миграция на Северо-Запад является нормальным процессом приспособления населения к природным ресурсам, весьма желательным с точки зрения будущего развития этого района. Но в настоящее время поселение на новых местах далеко не всегда возможно. Поэтому там, где миграция проходит без плана и при отсутствии какой бы то ни было направленности, мигранты в своей попытке приспособиться сталкиваются с трудностями, которые не были известны предыдущему поколению; причем трудности, с которыми мигрантам пришлось столкнуться на Северо-Западе, несколько отличаются от тех, которые они обнаружили в Калифорнии. Калифорния значительно более индустриализована; ее экономика более уравновешена; ее сельское хозяйство по преимуществу представлено крупными и высокоиндустриализованными фермами. На Северо-Западе, за исключением орошаемых районов, сельское хозяйство носит по преимуществу мелкий характер и основой его служит ферма, собственник которой обрабатывает ее силами своей семьи. Это создавало большую возможность приспособления нового населения в сельских районах Северо-Запада, чем в Калифорнии. Северо-Запад представлял также большие возможности получить работу в сельском хозяйстве, поскольку там не имело места такое скопление излишков рабочей силы, как в Калифорнии. С другой стороны, он предоставлял меньше возможностей устроиться на работу в промышленность. Основные отрасли хозяйства этого района — лесоводство, рыболовство и консервное производство — высоко специализированы и носят исключительно сезонный характер. Кроме того, к тому времени, когда миграция достигла значительных размеров, важнейшие отрасли промышленности этого района переживали кризис; в 1937 г., например, на Северо-Западе имелось 270 тыс. безработных. Отличительной чертой миграции в этот район служит отсутствие в современных условиях достаточных возможностей и все увеличивающиеся трудности приспособления. «Существующие теперь условия, — указывается в докладе планового управления штата Орегон, — резко отличаются от тех, с которыми сталкивались предшественники нынешних пионеров. Богатые сельскохозяйственные земли перешли в руки частных собственников. Большая часть лесов приобретена капиталистами или резервирована федеральным правительством. Для подавляющего большинства поселенцев остаются лишь районы с вырубленными лесами и фермы, заброшенные из-за бесплодия почвы. Не многие могут приобретать за большие деньги уже обрабатываемые участки».


2. «Карликовые фермы»

Где можно теперь встретить на Северо-Западе этих мигрантов? Как правило, наиболее густо населенные районы привлекли максимальное число новых пришельцев: мигранты тяготеют к уже имеющимся поселениям и, подобно местным жителям, стремятся попасть в крупные населенные центры. В штатах Орегон, Вашингтон и Айдахо десять графств, на которые приходится 50 % всего населения этих трех штатов, приняли 43 % мигрантов. Все же последствия появления мигрантов сильнее всего ощущаются в сельских районах, принявших пропорционально несколько большую часть мигрантов. Мигрантов привлекали в первую очередь богатые влагой районы к западу от Каскадных гор и орошаемые долины; их мало интересовали сухие районы, расположенные восточнее Каскадных гор. Чем зеленее земля и чем больше дождей, тем больше мигрантов. В Орегоне, куда прибыло около 200 тыс. мигрантов, всех тех, кто не отправился в города, можно найти в долине Вилламет, вдоль побережья или же в районах Кламет и Малер. В штате Вашингтон вновь прибывшее сельское население поселилось в основном в районах вырубленных лесов у западных склонов Каскадных гор и в орошаемых долинах, особенно в долине Якима. Характерным признаком на Северо-Западе, так же как и в Калифорнии, служит рост трущобных поселений на окраинах уже существующих городов.

Четвертая часть всех мигрантов, с которыми беседовал д-р Лэндис, оценивала стоимость всего своего имущества (автомобиль, деньги, одежда и личные вещи) к моменту прибытия на Северо-Запад в 100 долл. и меньше. Франк Дж. Тэйлор рассказывает о семье, прибывшей к месту нового поселения с одним галлоном бензина и 63 центами. 8 % мигрантов или меньше в момент прибытия владели различным имуществом на сумму 2 тыс. долл. (сумма, считавшаяся необходимой для поселения на новом месте). Практически ни один из этих мигрантов не оставил никакого имущества на прежнем местожительстве: все было продано перед отъездом. Имевшиеся деньги обычно расходовались во время пути на Северо-Запад. Помимо того, следует учесть, что многие сельские мигранты в момент принятия решения двинуться на Запад состояли на пособии.

Мигранты, естественно, путешествуют в нищенских условиях. Поэтому они неизбежно тяготеют к тем районам, где можно обосноваться с наименьшими затратами. В настоящее время больше всего мигрантов осело главным образом в беднейших сельских графствах Северо-Запада, в самых неподходящих для поселения местах. Администрация по охране фермерского хозяйства обследовала положение 20 917 новых поселенцев в этом районе и выяснила, что 24 % поселенцев обосновалось на заброшенных фермах, 48 % пытались поселиться на бесплодной почве и лишь 28 % получили фермы или части ферм. Считают, что не менее 50 % мигрантов поселилось в районах, где не были разрешены серьезные сельскохозяйственные проблемы. Когда мигранты появились на Северо-Западе, там уже имелось 34 тыс. сельских семей, проживавших на фермах, неспособных обеспечить их существование. Обычно мигранты селились в районах вырубленных лесов. Расчистка такой земли стоит столько же, сколько стоит сама земля, и требует много времени. Мигранты отправлялись также в места, где в лесах встречаются вырубки, отстоящие на много миль от ближайшего поселения. Снять в аренду землю, даже с самой скудной почвой, мигрантам чрезвычайно трудно. Появление большого количества мигрантов вызвало конкуренцию, которая привела к повышению арендной платы на землю. Земельные компании быстро сообразили, что могут нажить себе капитал на бедствиях мигрантов. Для этого они разбили землю на многочисленные дешевые мелкие участки, создали кроликовые фермы, козьи ранчо, а также так называемые «карликовые фермы» и пустили их в продажу в рассрочку.

Опасность, возникающая из-за подобного искусственного расселения, носящего характер временной и паллиативной попытки вновь осесть на землю, заключается в том, что оно может привести в будущем к дальнейшей миграции. Многие мигранты уже покидают свои «карликовые фермы» и устремляются в поселки и города, вызывая там дальнейшее увеличение излишков неквалифицированной рабочей силы. Другие, оставшиеся без средств к существованию всего лишь через год или два после своей попытки вновь осесть на землю, вступают в армию рабочих, кочующих по тихоокеанскому побережью, и, переполняя рынок труда, еще больше ухудшают условия, в которых находятся рабочие. Все рабочие, занимающиеся на Северо-Западе самым низкооплачиваемым трудом, почувствовали на себе последствия конкуренции мигрантов.

Одной из причин движения мигрантов на Северо-Запад послужила шумиха, поднятая вокруг проводимых в этом районе работ по освоению земель. Так, например, тогдашний министр внутренних дел Икес приветствовал эти работы как «разрешение» проблемы мигрантов. К сожалению, однако, для подобного заявления нет почти никакого основания. Осуществляемая в районе Гранд-Кули программа работ, именуемая «Гранд-Кули проджект», будет закончена не ранее 1960 г. В то же время между 1935 и 1940 гг. на Северо-Запад прибыло больше семей, чем можно будет разместить на фермах во всем бассейне реки Колумбии даже после полного развития этого района. Бюро по организации поселений заявило, что получило в 10 раз больше заявлений с просьбами о предоставлении ферм, чем оно могло бы удовлетворить. Согласно подсчетам руководителей «Гранд-Кули проджект» поселенцы должны будут уплатить 3 тыс. долл. наличными для того, чтобы получить 80 акров орошаемой земли. Помимо стоимости земли, будущие фермеры должны будут выплачивать от 85 до 100 долл. с акра за строительство ирригационных сооружений. В настоящее время нет ни одной кредитующей организации — государственной или частной, — которая готова была бы взять на себя финансовые расходы, связанные с расселением обездоленных мигрантских фермерских семей на участках, подготовляемых для поселения в районе Гранд-Кули.

Фермеры, переселяющиеся с Великих равнин, с самого начала оказываются в невыгодном положении в той новой среде, которую они находят на Северо-Западе. Они привыкли не к интенсивному, а к экстенсивному богарному земледелию и почти ничего не знают о возделывании поливных культур. Им трудно приспособиться к выращиванию на мелких земельных участках культур, требующих особого ухода. В этой новой обстановке они не всегда могут правильно судить о качествах земли. «Деревья, зеленая растительность и обильные дожди вводят в заблуждение жителя равнин, который ранее терпел неудачи главным образом из-за отсутствия достаточного количества осадков». Даже в тех случаях, когда мигранты пытаются дополнить свое натуральное сельское хозяйство побочной работой на стороне, они также оказываются в невыгодном положении. Рыболовство и лесоводство — новое для них дело. При обработке земли их не только часто вводит в заблуждение почва, качество которой на Северо-Западе исключительно неравномерно, но они также не знают, как рассчитать стоимость ирригации и мелиорации. Все это приводит к тому, что в бедствующих районах земли быстро переходят из рук в руки; один мигрант уступает место другому, ранее прибывшие дают место новой жертве. Резюмируя положение в сельском хозяйстве Северо-Запада, Совет тихоокеанского северо — западного района вынужден был заявить следующее: «Многие из тех, кому вначале удавалось достигнуть успеха, в конечном счете терпели неудачу, и около половины поселившихся в сельских районах уже оказались вынужденными обратиться к властям штата за помощью».

В настоящее время следы «вторжения» мигрантов можно найти на всем Северо-Западе. «Во время поездки по району Пюджетсаунд, — пишет Тэйлор, — я видел тысячи новых некрашеных лачуг; долина Вилламет в Орегоне также усеяна ими». Мигранты живут в самых разнообразных жилищах и в самых различных условиях. Они заняли покинутые фермы, развалившиеся лачуги, брошенные лагери лесорубов, туристские хижины, не были даже обойдены хижины сборщиков ягод и яблок. Тысячи однокомнатных и двухкомнатных лачуг, построенных из сырых сучковатых досок, а иногда из бревен, появились вокруг городов и поселков. В большинстве домиков нет никакой обстановки. Ящики, табуретки и скамейки заменяют стулья. Это — предел нищеты, зияющей, как открытая рана.


3. Сборщики яблок и хмеля

С 1933 г. в связи с наплывом мигрантов на Северо-Запад миграция вдоль тихоокеанского побережья перестала играть первостепенную роль. Правда, некоторые профессиональные сборщики фруктов, специализирующиеся главным образом на сборе яблок, ежегодно отправляются из Калифорнии на Северо-Запад; но в настоящее время число таких рабочих, повидимому, не превышает 3–4 тыс. Поскольку в Калифорнии, Орегоне и Вашингтоне в основном выращиваются одни и те же культуры, а период сбора урожая наступает почти одновременно, наниматели каждой отрасли земледелия в этом районе всегда стремились создать свои собственные «резервы» сезонных рабочих. Этот долгожданный «резерв» создали для владельцев коммерческих сельскохозяйственных предприятий Северо-Запада мигранты, прибывшие из северной части Великих равнин. Дело в том, что основным фактором, притягивающим в этот район мигрантов, была возможность получить сезонную сельскохозяйственную работу.

Орегон нуждается в большом количестве сезонных рабочих. Его потребность в мае составляет 10 тыс. рабочих, в июне — 21 660, в июле — 45 500, в августе — 25 400 и в сентябре — 38 500[43]. Сезон начинается в Грешеме, где на ягодных полях находят себе работу 4–5 тыс. мигрантов. После окончания ягодного сезона мигранты отправляются на сбор овощей в Дэйтон, потом направляются дальше на юг вплоть до Корнинга (Калифорния) на сбор оливок, а затем возвращаются в Кламат Фолс и Меррил (Орегон) для осенней копки картофеля. Другая группа направляется из Орегона на север в округа Якима и Уэнатчи (Вашингтон) на сбор яблок и хмеля. После сбора урожая в районе Якима (обычно в октябре или ноябре) они возвращаются на свои маленькие фермы в Орегоне или снова записываются на получение пособия. Сезон сбора хмеля в Орегоне, продолжающийся с 15 августа по 15 сентября, привлекает от 50 до 75 тыс. рабочих. В этот период «лачуги и бараки переполнены людьми и с наступлением темноты возникают целые городки из палаток».

Путь, по которому движутся мигранты, в штате Вашингтон проходит по треугольнику, протяженность сторон которого составляет свыше тысячи километров. В декабре мигранты работают вокруг Сентралии, собирая папоротник, который используется зимой как декоративное цветочное украшение. Затем они направляются в Копалис и Ошеан-Сити для сбора с 1 февраля по 1 июня съедобных морских моллюсков. Многие мигранты зимой регулярно отправляются в район Грей-Харбор, так как там некоторую часть сезона хижины предоставляются бесплатно. Летом они отправляются на север, в долину Пиялап, на сбор ягод, на юг, в Орегон, или же по большей части в долину Якима на сбор хмеля и яблок. Мигранты, кочующие на Северо-Западе по этим различным дорогам вслед урожаю, в большинстве случаев принадлежат к семьям «белых американцев», основная масса которых недавно прибыла из северной части Великих равнин. В разгар сезона на полях или же на пути следования от сбора одной культуры к сбору другой находится около 150 тыс. мигрантов.

Один из основных районов, использующих труд мигрантов, — это долина Якима, где колебания в спросе на сезонный труд подобны кривой температуры больного малярией. В декабре и январе в этом округе требуется всего лишь от 500 до 1000 сельскохозяйственных рабочих, а в разгар сезона эта цифра доходит до 35 тыс. Местная рабочая сила никогда не могла покрыть сезонный спрос. Потребность в приезжих рабочих подымается с 4 тыс. в июне до 25 тыс. в сентябре, причем эти рабочие составляют 49 % всех рабочих, занятых на сборе яблок, 31 % — на сборе персиков, 10 % — на сборе винограда и 53 % — на сборе абрикосов и вишен. Текучесть рабочей силы в долине чрезвычайно высока: каждые 5–6 дней сменяется 60–70 % рабочих, так как в большинстве срок занятости на одном месте не превышает недели. Поскольку число рабочих, прибывающих в долину каждый сезон, значительно превышает фактическую потребность в рабочей силе, рынок труда совершенно дезорганизован, а наплыв мигрантов еще более увеличивает эту дезорганизацию. В самый разгар сезона даже местные сельскохозяйственные рабочие 30 % всего времени находятся без работы.

В долине Якима в течение нескольких недель сентября требуется 33 тыс. рабочих для сбора хмеля, а в октябре — около 12 тыс. рабочих для сбора яблок. Поскольку производство этих важных культур поставлено на сугубо коммерческую ногу, а их сбыт сильно зависит от условий, существующих на рынке, предприниматели стремятся в кратчайший срок использовать максимальное количество рабочих рук. Поэтому число рабочих, которые могут в течение нескольких недель получить работу по сбору этих культур, фактически неограничено. Каждая из этих культур привлекает совершенно разные типы рабочих: большие мигрантские семьи собирают хмель, а небольшие семьи местных жителей работают на сборе яблок. У сельскохозяйственных рабочих имеется своя иерархия, причем сбор хмеля обычно рассматривается как самая низшая форма сельскохозяйственного труда. Около трех четвертей сборщиков хмеля не профессиональные сельскохозяйственные рабочие; сборщики же яблок, наоборот, обычно профессиональные сезонные рабочие. Сборщики фруктов, как правило, приходят из более дальних местностей, чем сборщики хмеля.

30–40 тыс. рабочих, направляющихся каждый сезон в долину Якима, теперь в своем большинстве «белые американцы». Правда, в долину приходит несколько сот рабочих филиппинцев, но все попытки широко использовать филиппинских рабочих вызывают серьезные беспорядки и волнения как в Орегоне, так и в Вашингтоне. По сбору хмеля работает также несколько тысяч индейцев из Британской Колумбии (Канада), Монтаны и Айдахо, но они никогда не допускаются к сбору яблок, где заработная плата несколько выше. На протяжении многих лет в долине Якима во время сезона работало довольно значительное количество выходцев из других штатов. В 1926 г. в долине имелись мигранты из Иллинойса, Миссури, Небраски, Канзаса, Колорадо, Нью-Мексико, Техаса и Оклахомы; а в 1931 г. на работах во фруктовых садах были заняты мигранты из 24 штатов.

На работу в долине Якима рабочие вербуются различными способами при помощи рекламных объявлений и плакатов, расклеенных около бензиновых колонок, развешенных в туристских лагерях и на шоссе. В прежние годы рабочих вербовали специальные агенты, получавшие 50 центов за каждого рабочего, доставленного в долину. В настоящее время в связи с наплывом мигрантов больше всего распространен тип рабочих, которые сами являются к предпринимателю и просят работы. За последние 20 лет предложение труда значительно превышало имеющийся спрос. В результате местные рабочие оказывались настроенными против мигрантов, а на рынке труда создавался хаос. Хотя мигранты и могут получить кое-какую работу, нет нужды указывать, что при таком рынке труда они не в состоянии существовать на свой заработок.

Чтобы добраться в долину Якима, сборщики яблок и хмеля используют самые различные транспортные средства: 71,5 % едут туда на автомобилях (по 5 и более человек в одной машине), 15,4 % —«зайцами» в товарных поездах, 7,9 % бесплатно подвозятся попутными машинами, и лишь 5,2 % — избранные — едут с билетами по железной дороге или в автобусах. Одиночки обычно едут «зайцами» в товарных поездах; семьи — в машинах. «Автомобиль, — пишет д-р Лэндис, — окружается неустанной заботой, и, для того чтобы он был в порядке, семья готова лишить себя самого необходимого». Большинство автомобилей — закрытые машины старых моделей, выпущенные лет 10–12 назад, постоянно требующие ремонта. Правда, в самое последнее время начали больше использоваться грузовики и прицепы. По словам д-ра Карла Ф. Реуса, мигрант в среднем покрывает в год 1860 км. Считая, что минимальная стоимость эксплоатации автомобиля составляет цента за 1,5 км, Реус приходит к выводу, что семьи тратят 11 % своего ежегодного дохода на расходы по передвижению.

После окончания сезона принимаются все меры, чтобы мигранты не оставались в долине Якима. Специальные чиновники делают налеты на лагери, сгоняют мигрантов вместе и «рекомендуют» им немедленно убираться. Летом чиновник Бюро социального обеспечения занят подготовкой повесток, которые должны быть вручены семьям, подававшим в период сезона просьбу об оказании им помощи. Как только сбор яблок и хмеля приходит к концу, эти повестки вручаются по месту назначения. Ссылаясь на закон о пауперах, повестка «предупреждает» мигранта о необходимости сняться с места и предостерегает, что в случае, если он останется, он не получит пособия. Несмотря на эти меры предосторожности, многие рабочие, залезшие летом в долги, вынуждены оставаться на месте до весны. Из числа тех кочующих семей, положение которых было изучено д-ром Реусом, 54 % получали после окончания сезона пособие. «Показательно, — пишет д-р Реус, — что такой огромный процент людей, занятых на работах исключительно в сельском хозяйстве, получал пособие. Из фонда по выдаче пособий в округе Якима фактически субсидируется сельское хозяйство, поскольку эти пособия подымают заработную плату сельскохозяйственных рабочих, которая далеко не обеспечивает возможность существования, до суммы, составляющей минимальный прожиточный уровень». На деле же субсидия, выплачиваемая сельскому хозяйству, представляет собой не что иное, как финансирование определенной его категории, а именно, крупного коммерческого земледелия.

Помимо того, что работа в сельском хозяйстве носит исключительно сезонный характер, ставки заработной платы строго контролируются соглашением между предпринимателями. При таких условиях мигранты, отправляющиеся на Северо-Запад, не имеют возможности разбогатеть. «Доход сельскохозяйственных рабочих в долине Якима настолько низок, — пишет д-р Лэндис, — что рабочие никак не могут прокормить себя». Поскольку в зимние месяцы в сельском хозяйстве практически нет никакой работы, а работ другого рода очень мало, рабочие вынуждены обращаться за получением пособия. Половина семей, обследованных в 1936 г., зарабатывала менее 200 долл. в год[44]. По подсчетам д-ра Реуса, мигрирующие семьи зарабатывают в год в среднем 254 долл. Обычно семьи находятся в значительно худшем положении, чем одиночки. «Рабочие семьи, — пишет д-р Лэндис, — работают меньшее количество дней в году, чем одиночки, и все члены семьи, вместе взятые, зарабатывают немногим более чем рабочие без семьи, тогда как расходы их значительно выше»[45]. Подобная разница существует, несмотря на то, что во главе этих кочующих семей обычно стоят молодые люди в самом трудоспособном возрасте. Теперь, как отмечает д-р Реус, «перед ними имеется только одна перспектива — жизнь в нищете до тех пор, пока они настолько состарятся, что уже не смогут выдержать ее тягот. Тогда, не обладая никакими средствами к существованию, они, если их не поддерживают родственники или друзья, должны стать обузой для общества».

Условия, в которых находятся кочующие рабочие в долине Якима, уже давно считаются самыми худшими на всем Западе. Одно из четырех богатейших сельскохозяйственных графств Соединенных Штатов, графство Якима известно тем, что по числу заболеваний тифом оно стоит на первом месте среди всех графств Америки. В этой долине можно нередко увидеть, как, достигнув территории лагеря сборщиков хмеля, кристально чистые горные потоки покидают его пределы загрязненные нечистотами и мусором. В других районах Северо-Запада уже давно имеются частные рабочие лагери; но Якима славится тем, что здесь нет таких лагерей. Предприниматели считают, что лагери, построенные вблизи садов, дадут рабочим слишком удобную возможность красть фрукты. Для описания же существующих лагерей потребовалось бы слишком много места; такое описание вместе с фотоснимками можно найти в работе д-ра Мариона Хэтуэя, изданной в 1934 г., и в более поздней работе д-ра Лэндиса[46].

Многие лагери сборщиков хмеля в Орегоне и Вашингтоне представляют собой довольно большие поселки. В каждом лагере проживает до тысячи человек. В типичном большом лагере (обычно тщательно охраняемом в течение сезона) имеется продовольственная лавка, мясной рынок, столовая, контора компании, танцовальная площадка и пивная. Цены в продовольственной лавке, содержащейся предпринимателем, почти всегда выше, чем цены в городских магазинах — разница иногда достигает 20 %. Основными предметами торговли в этих лавках являются хлеб, бобы, бэкон, консервы, лук, а также холодные закуски и бутерброды. «Кроме того, доходной статьей служат лимонад, мороженое и леденцы». Торговцы объезжают лагери, распродавая самые различные товары. Пища в таких лагерях в большинстве случаев приготовляется на открытом воздухе; канализация обычно плохая, а санитарные условия — весьма неважные. Вполне естественно, что в лагерях распространены всевозможные болезни. В последнее время хмелеводы начали проводить политику выселения из лагерей беременных женщин. Поскольку медицинское обслуживание почти полностью отсутствует, в лагерях процветает всевозможного рода знахарство.


4. Насилие и произвол

В долине Якима предприниматели уже давно прибегают к незаконным действиям, чтобы держать в полной зависимости 35 тыс. мигрирующих рабочих, ежегодно прибывающих в долину. Большинство лагерей, в которых живут сборщики хмеля, находится в период сезона под присмотром специальных понятых, и каждый год знаменитый «патруль порядка», состоящий из полицейских, охраняющих дороги штата, появляется в долине. В течение всего сезона этот патруль денно и нощно держит под своим наблюдением лагери и поля, всегда готовый подавить волнения среди рабочих. Один крупный хмелевод, по словам д-ра Лэндиса, создал даже арестантскую камеру для временного содержания там лиц, арестованных охранниками, состоящими на службе компании. «Патруль порядка, — пишет д-р Лэндис, — используется для предотвращения беспорядков среди рабочих». Дальнейшие его комментарии разъясняют эту фразу: «Предприниматели внимательно следят за попытками рабочих организоваться. Один предприниматель дошел даже до того, что составил контракт, который были обязаны подписывать его рабочие. Вторая статья этого контракта гласила: «Рабочие обязуются ни прямым, ни косвенным путем не участвовать в какой-либо забастовке, беспорядках или волнениях среди рабочих в течение вышеуказанного сезона». Рабочие-сборщики, проживавшие в лагере этого предпринимателя да и во многих других, опасались шпионажа со стороны предпринимателя. Редко кто осмеливался высказать свое мнение о положении рабочих, а разговор о забастовках даже не поднимался, так как рабочие знали, что это вернейший способ оказаться изгнанными из лагеря. В печати приводились случаи, когда рабочих выпроваживали из графства за то, что они требовали повышения заработной платы».

Вблизи Якима находится одна из достопримечательностей восточной части штата Вашингтон — замок Конгдон. Этот замок построен богатой семьей из восточных штатов. У него роскошный, величественный вид; это точная копия средневекового замка, с башнями, рыцарским залом и великолепно отделанными подъездами. Замок построен на территории образцовой фермы, где импортные чистокровные коровы содержатся в большом комфорте.

Автоматическая промывочная система через определенные промежутки времени смывает навоз из стойл. Но на расстоянии километра отсюда мигранты жили в 1933 г. в лачугах и спали на одеялах, постеленных на полу. Толстый слой пыли покрывал все их вещи. На 40 семей, проживавших в лачугах, приходился один водопроводный кран. Мигранты мылись в бочке, защищенной от нескромных взглядов мешками из рогожи, натянутыми на колья. Контраст между стойлами образцовой фермы замка и лачугами был столь же велик, как и контраст между холеностью коров и нищетой мигрантов.

В 1933 г. от Калифорнии до Нью-Джерси сельскохозяйственные рабочие пытались организоваться, считая, что на основании раздела 7-а закона о промышленном восстановлении страны они имеют право на заключение коллективных договоров. В августе 1933 г. во время сбора груш в поместье Конгдон вспыхнула забастовка. Забастовщики были изгнаны с территории поместья и собрались на треугольном участке земли на пересечении двух шоссе, который согласно местной традиции считался общественной собственностью. Здесь они разбили лагерь и считали себя временно в безопасности. Но не успели они опомниться, как на них обрушилась целая армия плантаторов, собравшихся со всех концов долины. Плантаторы появились верхом на лошадях, с белыми повязками на рукавах, с дубинками, винтовками и дробовиками. Мигранты, вооружившись камнями, вступили в бой с окружившими их всадниками, палившими из дробовиков. Эта схватка вошла в историю округа Якима под названием «битва у замка Конгдон».

«Битва», естественно, длилась недолго. Вскоре забастовщиков погнали, как стадо коров, вниз по шоссе до того места, где в десяти милях от Якима, близ окружной тюрьмы, был построен специальный арестантский барак. Сообщают, что этот барак представляет собой «прочное сооружение из толстых балок, покрытых наверху колючей проволокой. На стенах имеются помостки, по которым расхаживают по ночам стражники, охраняющие «непокорных красных»[47]. В эту тюрьму было заключено около 200 бастовавших рабочих. Большинство из них продержали там с августа 1933 г. до весны 1934 г. Во многих случаях заключенным не было предъявлено никаких обвинений, однако человек 75 были признаны виновными в различных «преступлениях», таких, как угроза физическим насилием, незаконные сборища и нарушение тишины. В письме, написанном одним из жителей Якима, сообщается следующее: «Весной рабочих не освободили всех вместе, а выпускали по ночам небольшими группами по 2–3 человека. Когда рабочие выходили из тюрьмы, поджидавшие виджилянты хватали их, выпроваживали из графства и приказывали никогда не возвращаться обратно. Некоторых рабочих обмазали дегтем и обсыпали перьями. Одному человеку вылили на голову кувшин меда, связали руки за спиной и выбросили на рассвете из машины примерно в 15 км к югу от Якима». Местная печать, нисколько не смущаясь, приводила многочисленные факты подобного рода, и в Якиме есть люди, которые могли бы назвать имена основных вожаков этих виджилянтов, кстати сказать, принадлежащих к «самым видным» и «высокочтимым» жителям долины. Согласно сообщению Биля Гринберга в газете «Вашингтон нью-дилер» от 24 ноября 1939 г. это мрачное тюремное сооружение все еще стояло в Якиме, напоминая всему миру, что событие, происшедшее в замке Конгдон, может повториться.


5. Кочующие люди

Миграцию на Северо-Запад необходимо рассматривать в свете экономического и социального положения, существующего в районах, откуда прибывает большая часть мигрантов. Как уже указывалось, больший процент мигрантов, направляющихся на Северо-Запад, дают северные районы Великих равнин. Утверждают, что «почти не было случаев, чтобы столь большой район был заселен и освоен за такой короткий срок». 70 лет назад в северных штатах Великих равнин — Монтане, Небраске, Северной Дакоте, Южной Дакоте и Вайоминге — проживало всего лишь 166 877 человек, а в 1930 г. эти штаты насчитывали уже 3 514 828 жителей. Так за сравнительно небольшой срок оказался заселенным громадный район.

Весьма сомнительно, однако, был ли этот район когда — либо заселен в действительном смысле этого слова. Исключительная текучесть населения в этом районе говорит о частом переходе земельных участков из рук в руки. Неустойчивость населения в этом районе долгое время обусловливалась многими факторами. Многие части этого района никогда не должны были бы быть открыты для поселения земледельцев. Законы о гомстедах не были приспособлены к условиям, существующим в данном районе, и применение этих законов привело к распылению землевладения и к созданию тысяч нерентабельных ферм. Вряд ли когда-либо такое множество людей пыталось поселиться в столь мало знакомых для них условиях. При заселении этого района в течение многих лет сохранялись привычки и навыки, приобретенные поселенцами на родных местах. Все, кто только хотел, получали гомстеды: учителя, юристы, инвалиды. Только незначительное количество первых поселенцев были опытными земледельцами. Но и у них по большей части отсутствовал опыт в отношении суходольного земледелия в засушливых районах. Даже правительственные организации создавались по образцу тех, которые существовали в густо населенных районах, что неизбежно привело к появлению слишком большого числа таких организаций, чрезмерного количества дорог, городских поселений и административных округов. Бюджетный дефицит штата и частная задолженность населения достигли катастрофических размеров. Компании по разработке земли и железные дороги, заинтересованные только в том, чтобы сбыть земельные участки, расселяли по всему району людей, совершенно не считаясь с имеющимися в районе возможностями в отношении обеспечения населения прожиточным минимумом.

К 1930 г. в северной части Великих равнин уже имелось многочисленное население, проживавшее главным образом в сельских местностях. Во всем районе был только один город с населением в 100 тыс. человек. Большинство существовавших городов и поселков совершенно правильно называли «обслуживающими станциями» сельскохозяйственного населения. Среди сельского населения отмечался один из наиболее высоких коэфициентов рождаемости в стране. Процент в этом районе детей в возрасте до 5 лет был самым высоким в Соединенных Штатах. Поэтому нет ничего удивительного в том, что к 1920 г. этот район начал «экспортировать» население. С тех пор миграция из этого района, естественно, достигла огромных размеров. С 1930 по 1940 г. из Небраски, Южной Дакоты, Северной Дакоты и Вайоминга уехало около 400 тыс. человек. В этих четырех штатах отмечается убыль населения. Вайоминг потерял 1 % населения, Небраска — 11,9 %, Южная Дакота — 15,8 % и Северная Дакота — 16,2 %. Во многих округах уменьшение населения носит катастрофический характер, достигая, например, в отдельных случаях 46 %. Из одной только Южной Дакоты за последнее десятилетие, по имеющимся данным, выехало 119 тыс. человек.

Но миграция за пределы этих штатов далеко не полностью отражает фактическую текучесть населения. Со времени первоначального заселения в этом районе всегда происходили большие передвижения и наблюдалась сильная текучесть. Обследования, проведенные в 1936, 1937 и 1938 гг., показали, что в большинстве случаев миграция происходила в рамках самого района и всего лишь одна треть мигрантов уехала за его пределы. В течение многих лет люди перемещались в районе с фермы на ферму, из графства в графство, из штата в штат — в бесплодной попытке обеспечить себе терпимые условия жизни. В настоящее время, несмотря на интенсивный отъезд, в районе имеются тысячи бедствующих мигрантских семей, так называемое «севшее на мель» фермерское население. В штатах Вайоминг, Колорадо и Монтана имеется примерно 12 604 такие бедствующие фермерские семьи. Итак, имеются три типа мигрантов: мигранты, уехавшие из своего штата и направившиеся к тихоокеанскому побережью; мигранты, продолжающие переселяться с места на место в пределах района и пытающиеся приспособиться к существующим условиям, и, наконец, «севшие на мель» потенциальные мигранты, у которых совершенно нет денег, чтобы тронуться в путь и вырваться из этого района.

Поток мигрантов обычно устремляется на запад. Половина людей, навсегда покинувших этот район, отправилась на тихоокеанское побережье, с запада же возвратного движения мигрантов практически не было. С другой стороны, в северные штаты Великих равнин постоянно прибывают мигранты из районов, расположенных еще дальше на восток. Из Северной и Южной Дакоты семьи мигрантов направляются в восточную часть Монтаны, оттуда дальше — в районы вырубленных лесов западной Монтаны и, наконец, на побережье. Когда они покидают эти районы, туда прибывают новые мигранты. В общем происходит постепенный, но не прекращающийся процесс перемещения населения на запад. Новые фермеры, заменяющие тех, кто ушел из этого района, — в большинстве случаев молодые люди, почти не имеющие никакого опыта в сельском хозяйстве. К тому же семьи, покидающие штат, по своему численному составу обычно несколько меньше прибывающих семей.

В современных условиях миграция не обязательно приводит к более действенному приспособлению людей к природным условиям. Д-р Карл Ф. Крензел из колледжа штата Монтана указал, что «усиленная миграция из этого района (района Великих равнин) в штаты тихоокеанского побережья не разрешит проблем, существующих в этом районе, а, наоборот, приведет к дальнейшему сокращению населения, необходимого для поддержания нормальной общественной деятельности и работы коммунальных организаций, к более низким налоговым сборам и к другим плачевным последствиям. Кроме того, движение людей в другие сельскохозяйственные районы и городские центры привело к росту в этих более благоприятных районах количества бедствующих людей, причем не только из числа мигрантов, но и постоянных жителей этих районов». В данном случае миграция не только не разрешила никаких проблем, но привела к бедственному положению как в тех местах, которые покидали мигранты, так и там, куда они прибывали.

Фактически миграция из северных районов Великих равнин, вместо того чтобы способствовать, как это можно было бы предположить, созданию правильного соотношения между населением и природными ресурсами, наоборот, усилила существующую диспропорцию. Когда засуха и неурожай вытеснили людей с земли, банки и страховые общества захватили в свои руки огромные земельные участки. Одно страховое общество, действующее в этом районе, владеет 800 фермами, земельная площадь которых составляет 200 тыс. акров. Вследствие неуплаты налогов в ближайшее время около 35 % всей обрабатываемой земли в штате Северная Дакота будет принадлежать государству. Государственные уполномоченные, имеющие дело с землей, налоги за которую не были выплачены, а также страховые общества, владеющие землей из-за просрочки закладных, стремятся как можно скорее продать или сдать в аренду эти земли. Это создало такое положение, когда крупные предприниматели, обладающие необходимым сельскохозяйственным оборудованием, могут снимать в аренду большие земельные участки на выгодных условиях. Обезземеленные фермерские семьи, не имеющие ни капитала, ни сельскохозяйственного оборудования, не могут конкурировать с этими крупными предпринимателями. Миграция из этого района фактически стимулировала дальнейшее обезземеливание ранних поселенцев, что, в свою очередь, вызвало дальнейшее увеличение миграции. Она также усилила миграцию с фермы на ферму в пределах самого района[48]. Землевладельцы предпочитают сдавать землю крупным арендаторам; во многих случаях они отказываются сдавать землю в аренду лицу, не имеющему трактора и другого необходимого оборудования. Газета «Нью-Йорк таймс» 1 марта 1940 г. поместила сообщение из Сент-Пола, в котором указывается, что «1 марта — в день, когда ежегодно кончатся срок аренды, многие арендаторы столкнулись с фактом отсутствия ферм для аренды. Более широкое использование машинного оборудования, в частности тракторов, делает возможным ведение хозяйства на более крупных фермах фактически без всякого увеличения рабочей силы». Крупные предприниматели снимают в аренду большие участки земли, чтобы получать поощрительные премии на основе закона о регулировании сельского хозяйства, и используют эти премии для аренды новых участков.

Глава IV Аризона — этап на пути мигрантов

Когда мигранты попадают на шоссе № 66, ведущее к побережью, многие из них стремятся в первую очередь к хлопковым полям штатов Нью-Мексико и Аризона. Аризона — это не только канал, по которому должен пройти поток мигрантов в своем движении на запад, но также и первоначальная цель многих мигрантов, когда они отправляются в путь. В течение более четверти века хлопководы Аризоны вербуют рабочих из других штатов. Хлопководы утверждают, что местное население относится к хлопку «несознательно». Ежегодная вербовка рабочих в других штатах на протяжении столь длительного периода времени вызвала появление постоянной сезонной волны миграции на запад. Когда хлопок собран, в Аризоне уже нет работы, которая могла бы удержать там мигрантов, и они, естественно, переезжают в Калифорнию. Таким образом Аризона стала зимним прибежищем мигрантов — этапом на пути к побережью.

В Аризоне мигранты впервые знакомятся с широко развитой системой индустриализированного сельского хозяйства. Основные сельскохозяйственные районы этого штата расположены в нескольких орошаемых долинах, где земля уже давно перешла в руки частных собственников. Стоимость обработки земли, а также расходы на электроэнергию и орошение чрезвычайно высоки. Вода имеет большее значение, чем сама земля. Даже для первых поселенцев жизнь в Аризоне была очень ненадежной и трудной. Указывают, например, что этот штат в течение долгого времени подвергался нашествию «чрезмерно текучего сельского населения. Обескураженные неудачами поселенцы постоянно переходили с места на место в поисках более благоприятных и надежных условий»[49]. Если даже в то время поселение было сопряжено с большими трудностями, то сейчас оно стало значительно труднее.

Вследствие того что в Аризоне проживают представители различных рас, местный рынок труда предоставляет для семей мигрантов очень мало возможностей найти работу. Население состоит из трех основных элементов: «белых американцев», мексиканцев и индейцев, причем последние две группы составляют около трети всего населения. Ввиду незначительности культурного общения между этими группами в районе утвердилась отличительная для него сугубо профессиональная диференциация по расовому признаку. На протяжении долгого времени в сельском хозяйстве штата использовались мексиканцы; «аризонский поденщик» — мексиканец, хорошо приспособленный к местному климату и знакомый с обработкой орошаемых земель, — был идеалом сельскохозяйственного рабочего. Так как больше всего мексиканцев работало в восточной части штата, мигранты, попадающие в Аризону с востока, естественно, тяготеют к западным районам, где у них больше возможности получить работу. Двигаясь на запад по территории штата, они все ближе и ближе подходят к Калифорнии.

Профессиональная диференциация возникла в Аризоне не только как неизбежный спутник индустриализации сельского хозяйства, но, по крайней мере частично, и как результат неспособности профсоюзного движения организовать рынок труда. Одно время в штате существовало сильное профсоюзное движение, но профсоюзы, по словам журнала «Аутлук», «до того, как Аризона получила статут штата, и даже позднее проводили политику дискриминации в отношении мексиканцев и не давали им возможности заниматься более или менее выгодными ремеслами или профессиями»[50]. Так как мексиканцев не принимали в профсоюзы, они должны были ограничиваться самой тяжелой работой на полях. Была даже предпринята попытка вытеснить их из сельского хозяйства. С этой целью провели постановление (впоследствии объявленное неконституционным), в соответствии с которым все предприятия как сельскохозяйственные, так и промышленные, имеющие 5 или более рабочих, должны были нанимать не менее 80 % рабочих из числа пользующихся избирательными правами местных граждан[51]. Поскольку мексиканцы вынуждены были оставаться сельскохозяйственными рабочими, общественное разделение труда в сельском хозяйстве Аризоны было прочно закреплено. Батрак оставался батраком вплоть до третьего и четвертого поколения. Вследствие этого, когда мигранты начали двигаться на Запад, они обнаружили, что им приходится конкурировать с угнетенной расовой группой, представители которой на протяжении многих лет должны были ограничиваться выполнением наиболее тяжелой работы. Такое положение привело к появлению в Аризоне избытка рабочей силы, и мигрантам пришлось двинуться дальше — в Калифорнию.


1. Король хлопок

Аризона служит блестящей иллюстрацией того, что происходит в экономике сельского хозяйства штата, после того как это сельское хозяйство достигает высокой степени индустриализации. Индустриализация ведет не только к закреплению разделения труда в земледелии, но и к постепенному вытеснению мелких фермеров. Земельная собственность концентрируется в руках немногих; небольшие сельские поселения чахнут и замирают; местное самоуправление сводится на-нет. История бурного развития крупного хлопководства в Аризоне особенно наглядно выявляет эти процессы, ибо орошаемые долины штата, где некогда жило и процветало много семей мелких фермеров, теперь превратились в место безжалостной эксплоатации сельскохозяйственных рабочих, в сельские потогонные мастерские. К 1912 г. первые поселенцы ценою больших усилий и лишений создали потребительскую сельскохозяйственную экономику, вполне соответствующую естественным возможностям этого района. Указывалось, что «основой процветания хозяйства района была люцерна». Молочная промышленность, бахчеводство и огородничество содействовали процветанию сельского населения. Основной сельскохозяйственной единицей продолжала оставаться мелкая «семейная» ферма, на которой жила и работала одна семья; проблемы наемного труда и здравоохранения не существовало, так же как не существовало необходимости в выдаче пособий. И вот за короткий срок эта экономика была насильственно уничтожена и заменена крупным индустриализированным сельским хозяйством. Аризона служит теперь наглядным примером того, к каким разрушительным последствиям может привести в сельских районах беспрепятственно проводимая и бесконтрольная индустриализация, не только в отношении самой земли и общего экономического благо состояния сельских поселений, но также и самих людей.

Проблема сельскохозяйственного труда в Аризоне связана с внедрением культуры длинноволокнистого египетского хлопка, который особенно ценен для производства ниток, тканей для обшивки самолетов и кордных тканей для шин. Было установлено, что этот сорт хлопка превосходно растет в орошаемых долинах штата. Все же к началу первой мировой войны в Аризоне было всего лишь около 400 акров, занятых под хлопком. Когда цена на длинноволокнистый хлопок начала стремительно расти, в Аризоне начался ажиотаж. Спекулирующие на конъюнктуре предприниматели по баснословным ценам снимали в аренду тысячи акров земли для производства хлопка. За один лишь год отдельные предприниматели составляли себе состояния в 350 тыс. долл. Прибыли в 100, 150 и 250 долл. с акра были обычным явлением. Многоотраслевое сельское хозяйство этого штата было мгновенно уничтожено. Тысячи акров, засевавшихся люцерной, были заняты под хлопок, что привело к распродаже около 65 тыс. молочных коров.

Предприниматели всеми мерами стремились получить дешевую рабочую силу, в результате чего соблюдение иммиграционных законов было ослаблено, и мексиканцы начали проникать в США на всем протяжении государственной границы с Мексикой.

Однако за этим хлопковым бумом последовал сильный кризис. Падение цен на хлопок привело к ужасающим последствиям. «За один сезон, — указывает Уолтер В. Уелк, — убытки, понесенные хлопководами в долине Солт-Ривер, достигли стоимости плотины Рузвельта, включая расходы на строительство всей ее сложной системы каналов»[52]. Бельке, посетивший в этот период Аризону, приводит следующие слова местного банкира; «За последние три года хлопок стал проклятием для орошаемых долин Юго-Запада. Наша экономика должна базироваться на фермах в 40 акров, возделываемых их собственниками. Хлопок же привел к возникновению ферм в 300, 1000 и 2000 акров, обрабатываемых наемными рабочими и арендаторами. Хлопок привел к наплыву тысяч индусов, негров и мексиканцев; к появлению нищих белых южан с многочисленными детьми, которых не пускают в школу и заставляют от зари до зари собирать хлопок».

В то время когда Аризона еще не решила, следует ли ей вернуться к многоотраслевому сельскому хозяйству, специалисты по рабочим вопросам указывали, что создание крупного хлопководческого хозяйства влечет за собой гибель мелкого фермера. Цена на длинноволокнистый хлопок устанавливается несколькими промышленниками, часть из которых сами производят хлопок. Мелкий хлопковод, вынужденный конкурировать с крупными хлопководами, не имеет никаких шансов на успех. Ферма-фабрика, базирующаяся на использовании сезонного труда мигрантов, начинает вытеснять мелкие фермы. Как отметил д-р Джордж У. Барр, возникла система «заочной» собственности, при которой фермы эксплоатируются арендаторами или управляющими, а собственники часто проживают в других штатах». Использование машинного оборудования привело к увеличению размеров фермы и сокращению числа собственников, самостоятельно обрабатывающих свои земли. С использованием машин, удобрений и наемного труда возросли капиталовложения, и производство все больше и больше приобретает коммерческий характер. Подобное изменение не только подорвало положение мелкого фермера, но и создало угрозу социальным устоям сельского общества. «Рынки и машины, — пишет д-р И. Д. Тетро из Аризонского университета, — бесспорно, представляют собой угрозу для мелких семейных ферм орошаемых районов Аризоны. Крупные предприниматели, производящие на рынок и применяющие механизированные методы обработки земли, используют дешевый кредит и дешевый труд, доводя почву до полного истощения и часто подрывая общественный уклад сельского населения»[53]. Ибо «чрезмерное сокращение числа мелких собственников ферм в данной местности» ведет к ослаблению местной инициативы, «без которой самоуправление превращается в фикцию».

В Аризоне вопрос решился в пользу крупной индустриализированной фермы. «В недавно освоенных орошаемых округах, — указывается в одном из проведенных недавно обследований[54], — где выращивается основная масса аризонского хлопка, широко распространены крупные фермы, применяющие высоко механизированные способы обработки. В графстве Пима половина всей земли, засеянной под хлопок, принадлежит двум хлопководам. Одному из этих хлопководов принадлежит земельный участок, где некогда находился целый ряд мелких ферм, обанкротившихся в период кризиса. В графстве Марикопа одна корпорация контролирует 19 тыс. акров орошаемой земли. В 30 км западнее Феникса несколько хлопководов выращивают хлопок на территории в 55 тыс. акров. В 1937 г., согласно местным данным, примерно половина всей отведенной в Аризоне под хлопок земли обрабатывалась всего лишь несколькими десятками хлопководов, каждый из которых имел тысячу акров и более. Времена, когда сельское хозяйство Аризоны носило потребительский характер, канули в вечность. Идеально приспособленная для молочного хозяйства Аризона производит сегодня всего лишь половину домашней птицы и яиц, потребляемых в штате, и значительно меньше масла и сыра, чем ей самой нужно. Фермеры, занимающиеся выращиванием одной товарной культуры, не хотят «возиться» с коровами и курами[55]. Вполне естественно, что при таком типе сельскохозяйственной экономики в Аризоне нет места для тысяч мигрантов и их семей.


2. Это старая песня

Еще задолго до того, как джоудам могло даже прийти в голову стать кочующими рабочими, Ассоциация хлопководов Аризоны ежегодно вербовала на сбор хлопка тысячи мексиканских семей. Начиная с 1914 г., каждый сезон вербовщики рабочих отправлялись в Мексику и на Юго-Запад для найма сборщиков хлопка. Тысячи мексиканцев ввозились по контракту для работы на полях, причем хлопководы обязаны были оплачивать их расходы на обратный путь. Однако, как правило, хлопководы не выполняли своего обязательства: одни — потому, что оказались разоренными во время краха 1919 г., а другие — потому, что хотели задержать рабочих в Аризоне, чтобы в следующем году не тратить снова деньги на их ввоз.

На основе типового трудового договора мексиканец должен был выплатить хлопководу все расходы по проезду. Если семья была большой, то подобные расходы могли поглотить весь ее сезонный заработок. Однако после выплаты этой суммы мексиканцы начинали требовать заработную плату, которая дала бы им возможность существовать. Поскольку после первой мировой войны отпала возможность ввозить законтрактованных рабочих из Мексики, уже находившиеся в Аризоне мексиканцы решили, что им удастся при поддержке своего правительства настоять на выполнении хлопководами взятых ими на себя первоначальных обязательств. В связи с этим в 1920 г. около 4 тыс. мексиканских рабочих уведомили хлопководов о своем желании получать такую заработную плату, которая давала бы им возможность существовать, и настаивали на полном выполнении первоначальных обязательств.

«Сразу же после этого заявления, — указывала газета «Аризона лейбор джорнал», — агенты хлопководческих компаний объявили, что мексиканцы бастуют, арестовали их руководителей, отправили их в Темп и посадили там в тюрьму». Большинство руководителей были арестованы или высланы. 25 июня 1920 г. 6 мексиканцев были «посажены на вечерний поезд и на рассвете высажены по ту сторону границы в Ногалесе», причем это было сделано не представителями иммиграционных властей, а агентами хлопководческих компаний. Торопясь выслать руководителей мексиканских рабочих, хлопководы забыли, что у многих из этих людей в Аризоне имеются семьи. Один из высланных таким образом рабочих был разлучен со своим малолетним сыном, а семья другого просидела целые сутки в конторе Ассоциации хлопководов Аризоны в Темпе, тщетно пытаясь выяснить, что случилось с неким Аполонио Круз[56]. 2 июля 1920 г. последовали дальнейшие высылки, а через неделю в «Аризона лейбор джорнал» появилась статья, предупреждавшая читателей о том, что «хлопководы угрожают прибегнуть к насильственным мерам». Действительно, начались повальные аресты мексиканцев, осмеливавшихся пожаловаться на чрезмерные цены, установленные в принадлежавших компаниям магазинах. Одного мексиканского рабочего выслали лишь за то, что он просил выплатить причитавшуюся ему заработную плату. Его семья — жена, двое детей и сестра — очутилась в Аризоне на улице без средств к существованию[57]. Свыше 200 мексиканцев из Соноры оказались абсолютно без копейки денег в Ногалесе и должны были быть перевезены на родину за счет мексиканского правительства. Стремясь подавить забастовку, компании нанимали из среды мексиканцев ренегатов, прекрасно одевали их и отправляли в Мексику, чтобы распространять там всякие небылицы о высокой заработной плате, которую якобы получают сборщики хлопка в Аризоне[58].

Оставшиеся в Аризоне мексиканцы попали в столь тяжелое положение, что мексиканский консул занялся тщательным расследованием вопроса и обратился к губернатору штата. Консул указал, что он получил от мексиканцев сотни жалоб на то, что им не выплачивают заработную плату, что в магазинах компаний с них берут непомерно высокие цены и что стоимость перевозки чрезмерно высока, в особенности в тех случаях, когда за перевозку детей взимается, независимо от их возраста, полная сумма. Даже несмотря на сравнительно высокую заработную плату, существовавшую в то время, мексиканские семьи зарабатывали всего лишь около 18 долл. в неделю, причем половина этой суммы уходила на покрытие расходов по перевозке, другая — на погашение долга в магазине компании. По заявлению консула, три четверти рабочих жили в легких палатках, пили воду из канавы и страдали от множества мух и москитов. До 30 июня 1919 г. в Аризону на разные сельскохозяйственные работы было ввезено 5824 мексиканца; кроме того, по контракту в Аризону было допущено еще 7269 рабочих специально для сбора хлопка. Из этого числа 62 мексиканца умерли в Аризоне, 1527 «дезертировали», отказавшись от соблюдения контрактов, и около 8446 человек бедствовали в долинах, где занимаются хлопководством. Многие из них, оказавшись вынужденными скитаться в течение зимы, отправились пешком в Феникс и другие города Аризоны, где им пришлось конкурировать с «белыми американцами» в погоне за немногочисленными возможностями получить работу. Промышленники не замедлили воспользоваться этим в своих интересах. 25 января 1921 г. железнодорожная компания Санта-Фе объявила, что она заменяет в Аризоне всех белых стрелочников и обходчиков мексиканцами. Обсудив создавшееся положение, Федерация труда штата Аризоны осудила стремление крупных хлопководов «создать в штате резерв безработной мексиканской рабочей силы за счет общества»[59].

Более того, хлопководы воспользовались забастовкой, как предлогом, чтобы после окончания сезона не отправлять законтрактованных рабочих обратно в Мексику. В течение зимы 1921 г. Федерации труда штата Аризона пришлось организовать на свои средства выдачу бесплатного супа для сотни мексиканцев, «умиравших с голоду из-за того, что хлопководы, которые ввезли их, не уплатили им полностью заработной платы и не отправили их обратно в Мексику, как того требовало соглашение». 10 марта 1921 г. Вильям Дж. Берри, выступая в законодательном собрании штата Аризона, осудил крупные хлопководческие компании за то, что они ввезли тысячи мексиканцев, а затем, когда рынок труда оказался переполненным, «бросили их и не дали им возможности получить следуемые им деньги». Он утверждал, что мужчины, женщины и дети были оставлены «без крыши над головой, многие из них без одежды и фактически все без достаточного количества пищи». 28 марта 1921 г. мексиканский консул был вынужден получить от своего правительства ассигнование в 17 тыс. долл. для оказания помощи бедствующим мексиканцам в Аризоне. Мэр г. Феникса дал указание согнать вместе сотни мексиканских семей, погрузить их на грузовики и доставить к дверям Ассоциации хлопководов Аризоны в Темпе с категорическим требованием: «Заботиться о своих людях, пока их не удастся выслать». Небольшие города и поселки в Аризоне тщетно обращались с петициями в законодательное собрание штата и в конгресс с просьбой об ассигновании средств на помощь безработным. В одной только долине Солт-Ривер в течение всей зимы «бедствовало 10 тыс. мексиканцев»[60], в Глендейле (штат Аризона) мэр предложил хлопководам выполнять свои соглашения с мексиканцами, угрожая, что «в противном случае граждане Глендейла насильно заставят их сделать это». В результате подобного нажима хлопководческие компании в конце концов перевезли несколько сот семей обратно в Мексику. Все же возвращено было не более одной десятой всех вывезенных мексиканцев.

С 1920 по 1930 г. почти каждую зиму повторялось примерно то же самое. На протяжении десятилетия Федерация труда штата Аризона беспрерывно вела агитацию против использования на хлопковых полях дешевого труда мигрантов. Федерация неоднократно указывала, что дело заключается не только в жестоком обращении с мексиканцами, но и в том, что создание постоянного резерва дешевой рабочей силы резко ухудшит условия труда в данной местности. Так, например, 18 февраля 1928 г. «Аризона лейбор джорнал» сообщала, что «тысячи белых граждан Аризоны, Калифорнии, Техаса и Нью-Мексико продали свои дома за бесценок и покинули Аризону, пытаясь избежать конкуренции мексиканских рабочих». Редактор газеты «Майами сильвер бэлт», выходящей в Майами (Аризона), 3 марта 1926 г. следующим образом охарактеризовал создавшееся положение: «Суть тактики Ассоциации хлопководов заключается в том, что эта ассоциация заинтересована в сохранении излишка рабочей силы, из которого она могла бы черпать необходимые ей рабочие руки. Она стремится сохранить минимальные ставки заработной платы, получаемой сельскохозяйственными рабочими, а это возможно лишь в том случае, когда существует избыток рабочей силы и когда люди борются за получение работы». 30 октября 1926 г. газета «Аризона лейбор джорнал» указала на тот факт, что власти графства Марикопа снова оказались вынужденными переправлять бедствующие мексиканские семьи через границу. В течение всего десятилетия Аризона каждую зиму должна была оказывать помощь в среднем 6 тыс. мексиканцев, бедствовавшим в хлопковых районах. Но мексиканцы были не единственными рабочими, находившимися в бедственном положении; в таком же положении находились негритянские семьи и семьи «белых американцев».

Во второй половине 20-х годов хлопководы начали привлекать на работу белые семьи и выдавать авансы на бензин, пытаясь таким образом привлечь мигрантов на хлопковые поля. Сидней Т. Осборн, комментируя беспрерывную вербовку сборщиков хлопка, заявил: «В Аризоне нет недостатка в рабочей силе; наоборот, там ощущается излишек рабочих. Если заработная плата, уплачиваемая за сбор хлопка, меньше прожиточного минимума, город, графство и штат могут счесть желательным и выгодным выплату премии за сбор хлопка, вместо того чтобы содержать бесплатные столовые или предоставлять какую-то другую помощь нищим»[61]. Именно так и поступили позднее правительственные органы, введя систему выдачи пособий. Профессор Вашингтонского университета Кларк Керр указал, что все расходы по выдаче пособия сельскохозяйственным и неквалифицированным рабочим в хлопководческих районах Калифорнии и Аризоны составили в 1939 г. 5 млн. долл. В этом же году Администрация регулирования сельского хозяйства выплатила хлопководам свыше 9 млн. долл., т. е. сумму, равную примерно одной трети предпринимательской себестоимости всего урожая[62]. Но одни лишь затраты на выдачу пособия далеко не дают полной картины всех общественных расходов, связанных с производством хлопка.

Под предлогом продолжающейся «нехватки рабочих» Ассоциация хлопководов Аризоны договорилась с Бюро по делам островных владений министерства внутренних дел США о ввозе 1500 человек с острова Порто-Рико. Это мероприятие с самого начала оказалось обреченным на неудачу. В день, когда первый пароход с рабочими отправлялся из Сан-Хуана, 6 тыс. жителей Порто-Рико, изголодавшихся по работе, подняли в порту страшный шум, требуя разрешить им сесть на пароход. Возникли беспорядки, и когда в конце концов пароход вышел в море, было обнаружено, что члены многих семей были разлучены, а на борту парохода оказалось много «зайцев». Большинство вывезенных из Порто-Рико рабочих были неграми, «плохо приспособленными к новой среде». В первой партии в 500 человек имелись строительные механики, рабочие сигарных фабрик, рабочие кофейных, табачных плантаций и плантаций сахарного тростника, но сборщиков хлопка среди них не было. В Аризоне прибывшие из Порто-Рико рабочие «не смогли быть определены в такое место, где могли бы собирать достаточно хлопка для того, чтобы заработать себе на жизнь, вскоре они стали обузой для общества»[63].

Агенты, завербовавшие этих рабочих, убеждали их в том, что в Аризоне дома имеют электрическое освещение, хорошо меблированы, а ставки заработной платы весьма высоки. Когда рабочие обнаружили, что их обманули, вспыхнуло возмущение. На полях осталось менее 50 % рабочих, остальные же бросили лагери и направились в Феникс. 25 сентября 1926 г. газета «Аризона лейбор джорнал» сообщила, что 90 человек мужчин, женщин и детей расположились на улице перед зданием, где помещалась контора Ассоциации хлопководов Аризоны. Поскольку в течение 2–3 дней они ничего не ели, Федерации труда штата Аризона снова пришлось организовать выдачу хлеба и супа. В течение некоторого времени большинство прибывших из Порто-Рико жило в помещении Федерации, а позднее на территории окружной ярмарки Феникса был создан импровизированный лагерь, куда сгонялись негры, отказавшиеся выполнять «контракт». 5 марта 1927 г. проживавшие в лагере порто-риканцы направились в Капитолий штата и обратились к губернатору Ханту за помощью. Когда губернатор вызвал представителей хлопководов для объяснений, те предложили, чтобы город и графство издали жесткие постановления, направленные против людей, «слоняющихся без дела». «Если будет проведено это мероприятие, — говорили они, — нам нетрудно будет удержать неквалифицированных рабочих на фермах»[64]. К следующему сезону 90 % порто-риканцев исчезли; они «рассеялись, подобно тучам»[65]. Никто не знает, куда они ушли и что с ними случилось.

В хлопководстве Аризоны заняты представители еще одной расовой группы. В Аризоне проживают 3 индейских племени — папаго, пима и марикопа. Эти три племени насчитывают около 11 700 человек, и о них говорят, как о «самых бедных индейцах в Соединенных Штатах». Они имеют то преимущество перед другими сборщиками хлопка, что постоянно проживают в данной местности и, что еще более важно, считаются постоянными подопечными правительства. «В противоположность безземельным сезонным сельским рабочим, прибывающим в Аризону из Арканзаса, Техаса и Оклахомы или с тихоокеанского побережья, сельскохозяйственные рабочие индейцы почти без исключения круглый год заняты какой-либо работой»[66]. После окончания сезона их можно отправить обратно в резервации. По данным д-ра Тетро, число сборщиков хлопка — индейцев — достигает 2 тыс., но Тед Шипли из Бюро трудового устройства индейцев в Фениксе сообщил в 1940 г., что в Аризоне на сборе хлопка занято около 4–6 тыс. индейцев. Ввиду того что индейцы работают очень медленно, хотя и тщательно, их заработки весьма невелики. Шипли считает, что они зарабатывают от 50 до 60 центов в день, а средний заработок семьи составляет в день около 2,5 долл. Однако, по словам Шипли, их потребности также весьма невелики, так как «в основном они питаются бобами». С 1923 по 1927 г. Шипли часто вербовал индейцев в резервации Мескалеро (Нью — Мексико) для хлопководов Аризоны. Он вспоминает, что как-то за один год он отправил в Аризону «5 товарных вагонов, набитых индейцами». Кроме этих племен, на хлопковых полях работают также мексиканские индейцы из племени яки. Как мексиканские граждане, они, естественно, не находятся под опекой федеральных властей. Число их невелико, но это неутомимые работники, и на них имеется большой спрос. Большинство из них живет в своих деревнях, так называемых «змеиных городках», и после окончания сезона работает на оросительных каналах долины реки Солт.

В отношении рабочей силы хлопководы Аризоны находятся сейчас в превосходном положении. Сбор длинноволокнистого хлопка представляет собой значительно более трудную операцию, чем сбор хлопка с коротким волокном. Обычно на полях, где произрастает длинноволокнистый хлопок, используются мексиканцы и индейцы, а на полях, где растет хлопок с коротким волокном — негры и «оки». Естественно, что местные мексиканские рабочие начинают все сильнее ощущать конкуренцию белых мигрантов. Мексиканский консул в Фениксе рассказал мне, что хлопководы постоянно предупреждают мексиканцев, как работающих по сбору хлопка, так и по сбору других культур, что если они не согласятся на снижение ставок, то хлопководы ввезут рабочих из Оклахомы. Консул считает, что мексиканские сезонные рабочие зарабатывают в неделю около 6 долл., а ежегодный заработок семьи в среднем не превышает 250 долл. Кроме того, консул полагает, что в Аризону ежегодно прибывает для работы на хлопковых полях около тысячи мексиканских рабочих из Техаса. В свое время мексиканцы, постоянно проживавшие в Аризоне, особенно в верхней части долины Гила, сами были фермерами. Но когда там появились первые белые поселенцы, «многие мексиканцы продали свои участки и переехали в небольшие города. Они продолжают работать на фермах, но уже главным образом в качестве наемных рабочих»[67]. В настоящее время они обычно живут поблизости друг от друга в хибарках, расположенных вокруг какой-нибудь площади или вдоль боковых улиц. По всей вероятности, они навсегда останутся простыми сельскохозяйственными рабочими, ибо в Аризоне, как указал д-р Тетро, наблюдается сильная тенденция к профессиональной диференциации.


3. Прибытие джоудов

Семьи мигрантов из Оклахомы и Техаса уже с 1921 г. работают на хлопковых полях Аризоны. Но после того как в засушливых районах начали свирепствовать пыльные бури, на Запад устремился уже целый поток мигрантов. Свыше 400 тыс. человек пересекли Аризону, направляясь на побережье, и это движение на Запад продолжается до сего времени. Правда, не все, но многие из этих мигрантов останавливаются в Аризоне на период сбора хлопка. Некоторые работают в Аризоне часть сезона, а затем двигаются дальше; другие живут там в течение всего сезона и затем остаются в Аризоне или же отправляются в Калифорнию. Поток мигрантов, по существу, движется в двух направлениях — на восток и запад, но возвращающиеся на восток мигранты составляют лишь незначительную долю стремящегося на запад людского потока.

В ноябре 1937 г. в Аризоне требовалось примерно 45 600 сборщиков хлопка. Из этого числа 20 400 были местными жителями (мексиканцы, негры, индейцы и некоторое количество белых), а 25 200 было завербовано за пределами штата. Движение по шоссе подобной армии в 25 200 рабочих проходит почти незаметно. Мигранты путешествуют как днем, так и ночью, небольшими семейными группами, и поэтому никто их не замечает и не осознает, что эти проезжие представляют собой часть крупного потока рабочих. Ежегодные прилеты ласточек в Сан-Хуан-Капистрано и их обратный отлет вызывают в Калифорнии всеобщий интерес. Если бы джоуды двигались вместе, подобно ласточкам, они тоже привлекли бы к себе внимание. Автомобили мигрантов ежегодно терпят множество аварий в Аризоне на шоссе № 66, но и на это никто не обращает внимания.

Систематической ежегодной вербовке американских фермерских семей на работу в Аризоне положила начало Ассоциация хлопководов Аризоны в 1929 г. С 1929 по 1933 г. Ассоциация сама занималась вербовкой рабочих; но с 1933 г. и по сей день вербовкой рабочих занимается Бюро найма сельскохозяйственных рабочих. Это бюро финансируется не хлопководами, а хлопкоочистительными компаниями[68]. Одна из таких компаний — «Вестерн коттон продактс К°» (дочернее предприятие компании «Андерсон энд Клейтон») — финансировала в 1939 г. вербовку рабочих для 485 хлопководов, обрабатывающих в общей сложности 57 236 акров земли. О размерах операций этой компании можно судить по тому, что в том же 1939 г. она очистила 41 % всего хлопка, произведенного в Аризоне[69]. Подобно сахарным заводам, хлопкоочистительные компании утверждают, что, авансируя денежные средства на вербовку дешевых рабочих рук, они лишь «заботятся» о хлопководах. Когда вербовку сезонных рабочих проводила Ассоциация хлопководов Аризоны, она часто давала рабочим аванс на покрытие расходов по перевозке. Эти суммы, конечно, впоследствии вычитались из заработка рабочих. Но Ассоциация ежегодно терпела убытки (за один год 25 тыс. долл.), поскольку многие рабочие, ознакомившись с условиями труда, уходили до окончания сезона[70]. Бюро же найма сельскохозяйственных рабочих не дает рабочим аванса на покрытие расходов по переезду; его представители лишь уговаривают мигрантов отправиться в Аризону. Подобная тактика была до прошлого года возможной лишь благодаря недопустимо тесной связи, существовавшей в Аризоне между Бюро найма сельскохозяйственных рабочих (т. е. хлопкоочистительными компаниями) и федеральным Управлением трудоустройства в сельском хозяйстве. Обе организации занимали одно и то же помещение, имели одну и ту же стенографистку, и, до тех пор пока сенатор Ла Фоллет своим обследованием не привлек внимания к Аризоне, Бюро найма сельскохозяйственных рабочих даже посылало свою корреспонденцию бесплатно, используя права, предоставляемые федеральному органу. Ежегодно, начиная с 1933 г., Бюро найма сельскохозяйственных рабочих рассылало своих агентов по Оклахоме, Техасу и Арканзасу для вербовки сборщиков хлопка, распространяло там для привлечения рабочих всевозможные плакаты, афиши и объявления и широко пользовалось услугами радио и газет. В одном только 1927 г. деятельность Бюро найма сельскохозяйственных рабочих привлекла в Аризону из других штатов 20 тыс. сборщиков хлопка. Под влиянием происходящих в настоящее время в сельском хозяйстве в результате промышленной революции процессов вытесняются с земли фермерские семьи одних районов; в то же время еще больше укрепляется полностью развитое индустриализированное сельское хозяйство других районов. Мигранты, вытесненные с земли в Оклахоме и Техасе, направляются в другие штаты — большей частью в Аризону и Калифорнию. В то время как в 1920 г. хлопководам Аризоны пришлось израсходовать 300 тыс. долл. на вербовку в других штатах 20 тыс. сборщиков, в 1937 г. с помощью государственного Бюро труда они смогли завербовать столько же рабочих, затратив на это всего лишь 900 долл.[71]

Ставшие мигрантами американские фермерские семьи, завербованные Бюро найма сельскохозяйственных рабочих и приехавшие в Аризону на свой счет, встретили в этом штате точно такой же прием (и создали такие же проблемы), как и завербованные Ассоциацией хлопководов Аризоны в период с 1914 по 1933 г. мексиканские семьи. Картина сходится почти во всех деталях. Мигранты, как и мексиканцы, очутились в Аризоне в исключительно тяжелом положении. В этом нет ничего удивительного, поскольку, как заявил инспектор Управления трудоустройства в сельском хозяйстве У. В. Аллен, «все сборщики хлопка — потенциальные кандидаты на получение пособия уже через 10 дней после окончания сезона»[72]. Подобно взбунтовавшимся в 1920 г. мексиканцам, джоуды в 1937 г. послали свою делегацию в Феникс, наказав ей не отходить от здания правительства штата до тех пор, пока она не добьется предоставления продовольствия, крова, одежды и медицинской помощи. Однако в 1937 г. в Аризоне срок безвыездного проживания, дающий право на получение пособия, был повышен с 1 года до 3 лет, и поэтому мигранты не могли по закону претендовать на пособие. Они не имели права также на получение работы от Управления общественных работ, поскольку это управление обеспечивает работой только тех, кто зарегистрирован и прислан Отделом социального обеспечения штата. «Очень часто сообщают о том, что в лагерях сборщиков хлопка царит голод и свирепствуют болезни. В лагере вблизи Феникса вспыхнул тиф, и посетивший этот лагерь представитель медицинской службы штата заявил: «Лагерь в ужасном состоянии. Большинство сборщиков хлопка продали все, что имели, даже свои автомобили, и истратили вырученные от этого деньги на пропитание». «Аризона рипаблик» сообщила, что губернатор Р. С. Стенфорд, посетив лагери, обнаружил, что большинство обитателей этих лагерей страдает от болезней и недоедания. Делегация сборщиков хлопка из лагерей, расположенных в долине реки Солт, заявила губернатору, что несколько тысяч семей, «привлеченных в Аризону объявлениями о найме на работу сборщиков хлопка, живут близ Феникса в ужасающих условиях и им грозит смерть от истощения»[73]. В конце концов положение стало настолько невыносимым, что Управление по охране фермерского хозяйства ассигновало 50 тыс. долл. на выдачу пособия. В течение зимы 1938 г. Управление выдало пособие в 4500 случаях. Включая членов семей, эта помощь распространилась почти на 16 тыс. человек. Несмотря на подобную нищету и бедствия, Бюро найма сельскохозяйственных рабочих в 1938, 1939 и 1940 гг. продолжало вербовать рабочих в других штатах.

Начиная с 1937 г., Управление по охране фермерского хозяйства каждую зиму должно было поддерживать в Аризоне около 3 тыс. мигрантских семей, или около 12 тыс. человек. Помимо этих семей, проживающих в Аризоне с 1937 г., ежегодно на сбор хлопка в штат прибывает около 6 тыс. семей. Многие из них каждый год регулярно приезжают в Аризону из Оклахомы и Техаса, другие же держат путь в Калифорнию и пользуются лишь случаем подработать. Чтобы предоставить мигрантам хоть какое — либо жилье, в котором особенно нуждаются застрявшие на зиму бедствующие семьи, Управление содержит 3 лагеря для мигрантов: в Юме, Агуа-Фриа и Элевен-Майл-Корнер. Эти лагери вмещают примерно около 800 семей. Кроме того, во время сезона администрация содержит 4 передвижных лагеря, способных вместить около 150 семей каждый. Зимой, чтобы не дать этим людям умереть, Управление оказывает им разовую помощь в виде ордеров на продовольствие и одежду. Какой бы превосходной ни была эта программа, она не может охватить все 3 тыс. семей, бедствующих в Аризоне, а тем более всех тех, кто работает на полях во время сезона. Многие из этих семей вскоре будут иметь право получать государственное пособие (прожив в Аризоне в течение 3 лет), и тогда бремя оказания помощи ляжет на штат. Мало вероятно, чтобы многим из этих семей удалось осесть в Аризоне и вновь стать фермерами. В связи с наплывом пришлых сборщиков хлопка и полевых рабочих местным мексиканским рабочим становится все труднее заработать себе на жизнь. Все же, несмотря на существующие условия, кочующие Фермерские семьи продолжают ежегодно приезжать в Аризону. «Нельзя забывать о том, — указывает Управление по охране фермерского хозяйства, — что местных рабочих вполне достаточно для сбора урожая, а использование приезжих рабочих фактически приводит к замене ими местных рабочих. Если бы не сбор хлопка, в Аризоне никогда не было бы значительного количества мигрирующих рабочих»[74]. Следует отметить, что это замечание можно с таким же успехом отнести к 1920 г., как и к 1940 г.

В Аризоне мигрирующие фермерские семьи проживают в поселениях 4 типов: в лагерях хлопководов; в дешевых лагерях, где жильем служат автомобили и передвижные домики; в походных лагерях и в трущобных поселках Феникса и Таксона. В графствах Марикопа и Пайнал, где выращивается основная масса хлопка, 68,4 % мигрантов проживают в лагерях хлопководов. В этих графствах имеется 191 лагерь хлопководов, в которых может поместиться свыше 4647 семей, иначе говоря, во время сезона в этих лагерях живет около 21 тыс. человек. Многие лагери заселены в течение всего года, поскольку семьи находятся в бедственном положении и не имеют денег на отъезд. Согласно сообщению Управления по охране фермерского хозяйства, эти лагери в большинстве случаев состоят из «палаток, не имеющих никакой мебели, разбитых прямо на раскаленной солнцем земле, по краям или вблизи хлопковых полей. Существуют лишь общие примитивные уборные для мужчин и женщин. Водой пользуются из колодцев или резервуаров, а часто в ход идет и вода из оросительных канав». Поскольку в лагерях нет абсолютно никакой обстановки, мигранты должны привозить с собой кровати, домашнюю утварь и «мебель». Б. Дарнтон, посетивший в 1940 г. несколько таких лагерей, писал:

«Во многих лагерях не было другой воды, кроме воды из оросительных канав. Пыль на дорогах доходила до 15 см толщины и покрывала густым слоем поля. В палатках мигрантов также все было покрыто пылью. Пища, которую они ели, была сильно „приправлена“ пылью, подобной же пылью был густо насыщен воздух, которым они дышали»[75]

В большинстве лагерей мигранты вынуждены были собирать в качестве топлива хворост; электричества там нет и в помине. Только в одном из обследованных Администрацией по охране фермерского хозяйства лагерей (принадлежащем компании «Кортаро фармс») условия были более или менее сносными. В лагерях хлопководов средняя мигрантская семья состоит из 7 человек — матери, отца и 5 детей[76]. В лагерях имеются жилища самого разнообразного типа: глинобитные бараки, палатки, хижины и лачуги. Маккиен в своем докладе приводит фотографию здания барачного типа, где под одной крышей проживало 36 семей.

Около 21,2 % мигрантов живут в дешевых лагерях, состоящих из автомашин и передвижных домиков. Эти лагери расположены на окраинах небольших городков в хлопководческих графствах. Арендная плата с семьи составляет от 1,5 до 2,5 долл. в неделю. Несмотря на то, что им приходится платить в подобных туристских лагерях арендную плату, многие сборщики хлопка предпочитают жить там, так как это дает им свободу выбора места работы. Когда же они живут в лагерях хлопководов, они имеют право работать только на одного предпринимателя. В большинстве лагерей хлопководы имеют свои магазины, или же в лагери приезжают передвижные фургоны с бакалейными товарами, обслуживаемые торговцами-китайцами. Сборщики хлопка, живущие в туристских лагерях, хотя и платят арендную плату, но зато избавлены от необходимости покупать по повышенным ценам товары в магазине хлопководов.

Самые плохие лагери это, конечно, походные лагери, в которых проживает около 10 % мигрантов. Они расположены по обочинам канав, вдоль дорог и просто на пустырях. Иногда в таких импровизированных лагерях, где — либо у шоссейного перекрестка или вблизи какого-нибудь источника воды, собирается до 50 семей. Администрация по охране фермерского хозяйства отмечает, что в походных лагерях имеют место «многочисленные случаи, когда у мигрантов нет иного убежища, кроме автомобиля». Вряд ли нужно указывать, что в период сбора хлопка, который длится в Аризоне в течение декабря и первой половины января, погода может быть исключительно жаркой днем и чрезвычайно холодной ночью. Многие походные лагери возникли из-за того, что хлопководы строго придерживаются правила не допускать в свои лагери семьи, насчитывающие менее 3 сборщиков. Естественно, что подобное отношение заставляет небольшие семьи селиться на пустырях. «На окраине Глендейла (Аризона) был обнаружен походный лагерь из 12 хижин, где уборной служил кузов старой автомашины». В подобных лагерях не выделено специальных мест для отбросов, которые сваливаются где попало. Администрация по охране фермерского хозяйства отметила в одном лагере вблизи Илоя следующие «улучшения»: одна уборная под брезентовым навесом, один водопроводный кран и один импровизированный свинарник.

Многие мигранты ютятся также в трущобных поселках вокруг крупных городов. В трущобном районе Феникса проживает примерно 3744 семьи (1166 белых, 1566 мексиканских и 912 негритянских семей). Из этого района во время сезона на поля и обратно перевозится на грузовиках примерно 3 тыс. рабочих в день. Во многих случаях рабочие ежедневно совершают поездки в 100–130 км. В большинстве случаев рабочих возят подрядчики, которые обычно взимают за перевозку по 15 центов в один конец. В полдень на поля приезжают принадлежащие подрядчикам специальные фургоны со съестными продуктами. Таким образом доход подрядчика зависит от перевозки рабочих и продажи им продуктов. Если рабочие не будут покупать у него продукты или ездить на его грузовиках, то они не смогут работать на полях тех хлопководов, с которыми у данного подрядчика имеется договор на поставку рабочей силы. В других случаях подрядчик получает по 10 центов с сотни фунтов собранного хлопка за наблюдение за работой его артели в поле и за взвешивание хлопка. Некоторые подрядчики каждый сезон отправляются в Техас и привозят в Аризону негритянских рабочих. Одна такая группа негритянских юношей оказалась зимой 1940 г. в бедственном положении в Илое, и Администрации по охране фермерского хозяйства пришлось оказать им помощь. В Фениксе около 16-й улицы и улицы Джефферсона в 5 час. утра выстраиваются грузовики. Водители гудят и кричат: «Эй! Сборщики!» Через несколько минут грузовики заполнены и уже мчатся в поле. Они возвращаются лишь в 9 ч. 30 м. или в 10 час. вечера. Никто не видит, как уезжают и приезжают эти люди, так как это происходит в трущобах Феникса рано утром или поздно вечером.

Исключительно важной, хотя далеко не единственной проблемой в связи с использованием в Аризоне кочующих рабочих является проблема здравоохранения. Для иллюстрации этой проблемы ознакомьтесь с упомянутым 31 октября 1939 г. в «Сакраменто би» случаем, происшедшим в Сэффорде (Аризона). Чарлз Метьюз с женой и тремя маленькими детьми — мальчиком 8 лет и двумя девочками 5–6 лет — пытались добраться с хлопковых полей Аризоны домой в Оклахома-Сити, прося попутно идущие машины хоть немного подвезти их. Они заночевали на шоссе № 70 в 10 км восточнее Сэффорда. Там в 3 часа утра миссис Метьюз родила ребенка. Когда ребенок появился на свет, миссис Метьюз, по словам шерифа Эмерта Кэмптона, лежала «очень легко одетая на холодной влажной земле без всякой подстилки и едва прикрытая».

Следует отметить, что появление мигрантов и их последующие бедствия вызваны разведением хлопка. Именно занятие хлопководством превратило фермеров Оклахомы и Техаса сначала в арендаторов, затем в кропперов[77] и, наконец, в мигрантов. Именно хлопок погнал их на запад — в Аризону. Но первопричина вытеснения с земли фермеров и превращения их в мигрантов кроется не столько в разведении хлопка, сколько в индустриальной революции в сельском хозяйстве. Благодаря механизации производство хлопка расширялось с такой быстротой, что конгресс счел необходимым издать закон о регулировании сельского хозяйства. Введение механизации и выплата поощрительных премий на основе закона о регулировании сельского хозяйства явились основными причинами гибели системы арендаторов в хлопководстве, что, в свою очередь, привело к появлению в Аризоне мигрантов. Но в Аризоне мигранты не могут стать фермерами, потому что сельское хозяйство стало настолько индустриализованным и механизированным, что расходы по земледелию превышают имеющиеся у них скудные средства. Премии, выплачиваемые на основе закона о регулировании сельского хозяйства, дали возможность крупным предпринимателям Аризоны снимать в аренду государственные земельные наделы величиной 1,5 км² каждый по 1 долл. за акр и при затрате в 640 долл. зарабатывать на одном наделе 30 тыс. долл. в год. Подробности о подобных комбинациях тщательно изложены Дарнтоном в статье, опубликованной 5 марта 1940 г. в «Нью-Йорк таймс». Дело заключается в том, что хлопководы в орошаемых долинах Аризоны и Калифорнии (где урожай с акра земли в 3 раза превышает средний урожай по всей стране, где стоимость производства хлопка ниже, чем в других районах, и где можно выращивать такой сорт хлопка, за который на рынке дают наивысшую цену) получают такие же премии, как и хлопководы на малоурожайных, подвергшихся сильной эрозии землях Оклахомы и Техаса.

В Аризоне можно найти многочисленные примеры того, как отражается индустриализация сельского хозяйства на социальном строе сельского общества и что остается от старого, идиллического представления о фермерстве. Один из таких примеров был приведен д-ром Полом Тэйлором в его показаниях комиссии Толана. В 1940 г. д-р Тэйлор посетил крупный недавно освоенный хлопководческий участок вблизи Илоя (Аризона), где около 35 тыс. акров земли, в основном принадлежащей государству, были с 1934 г. включены в систему орошения. «Только насосы, хлопкоочистительные машины и некоторое сельскохозяйственное оборудование, — указал Тэйлор, — подлежат обложению местным налогом, хотя развитие хлопководства на этом участке сопряжено для графства с крупными дополнительными расходами. Фермы в несколько квадратных километров представляют собой обычное явление. Почти все владельцы этих ферм живут в других местах, нередко даже в другом штате. Я не видел в этом районе ни одного хорошего сельского дома, и лишь иногда можно было увидеть дешевый домик служащего ирригационных сооружений или десятника. Этот район усеян сотнями палаток и лачуг, в которых временно проживают тысячи сборщиков хлопка, прибывших в большинстве из других штатов и принесших с собой оттуда оспу и тиф. Таким образом, не только владельцы ферм, капитал и рабочие, но и проблемы здравоохранения и обеспечения пособиями в основном не местного происхождения.

По субботам, в период сбора урожая, городок Илой переполнен тысячами сборщиков, толпящихся в продовольственных магазинах и охотно покупающих вещи во время распродажи. Но то, что во всем районе насчитывается в лучшем случае лишь 350 человек, имеющих право на основе имущественного ценза принимать участие в выборах, служит красноречивым доказательством того, как эти 35 тыс. акров обеспечивают существование американского сельского населения».

В связи с этим было весьма забавно слышать заявление Р. В. Иенсена из «Андерсон Клейтон энд К°», сделанное сенатору Ла Фоллету, что мигранты явились в Аризону потому, что «они убедились, что здесь очень хорошо». Эту фразу — «Здесь очень хорошо» — следовало бы начертать над входом в каждый хлопковый лагерь в Аризоне[78].

Часть вторая

Глава V «Черные дрозды»

В мае 1942 г. комиссия Ла Фоллета закончила обследование в Калифорнии и вернулась продолжать работу в Вашингтон. Комиссия обнаружила, что тысячи фермеров Оклахомы и Техаса были мигрантами в течение многих лет до того, как они двинулись в Калифорнию. Постепенно комиссия выявила тысячи джоудов, некогда привлекавших внимание всей страны, но затем позабытых. Дальнейшее исследование заставило в конце концов комиссию рассмотреть вопрос о миграции рабочих в пшеничном поясе, где уже два десятилетия назад ясно обозначались многие современные проблемы механизированного сельского хозяйства. Может показаться ненужным возвращаться от рассмотрения вопроса о мигрантах и мигрирующей рабочей силе на тихоокеанском побережье к изучению миграции в пшеничном поясе, но дело в том, что между ними бесспорно существует прямая связь, которая проливает свет на многие стороны основной проблемы.


1. «Сборщик урожая»

С 1910 по 1927 г. пшеничные поля Великих равнин в период сбора урожая наводнялись большим числом сезонных рабочих. Поскольку в этом районе почти не было крупных населенных центров, а на фермах в большинстве случаев жили лишь фермеры и их семьи, каждый сезон на короткий, «молниеносный» период уборки пшеницы приходилось вербовать большое количество рабочих. В ходе вербовки рабочих из других штатов выработался определенный порядок миграции — поток мигрантов обычно двигался на север по мере созревания пшеницы. Цикл созревания начинался с озимой пшеницы в Оклахоме, Техасе, Канзасе, Миссури и Небраске и передвигался постепенно на север, в районы яровой пшеницы в северной части Небраски, в обеих Дакотах, в Миннесоте, Монтане и Канаде. В самый разгар уборки в пшеничном поясе насчитывалось до 200 тыс. рабочих, передвигавшихся по мере созревания пшеницы из района в район, из штата в штат, все дальше и дальше на север.

Миграция в пшеничный пояс с давних пор имела свои отличительные черты. В ней участвовали в основном лишь мужчины, ибо, поскольку женщин и детей нельзя было успешно использовать на уборке урожая, семьи оставались дома. Эти мигранты были «белыми американцами», хотя несколько позднее к уборке пшеницы были привлечены, правда, в ограниченном количестве, также и мексиканцы. С ними приходилось считаться, так как, приезжая без семей, они не были связаны в своих действиях и сохраняли некоторую степень независимости. Хотя это были представители самых различных слоев, среди них не было разделения на расовые группы, и они с самого начала тяготели к активному профсоюзному движению. Работали они на многочисленных неорганизованных фермеров, поэтому рынок труда оставался «свободным» и зарплата в общем зависела непосредственно от спроса и предложения. Рабочая сила на пшеничных полях никогда не была дешевой. Этим частично и объясняется всегда существовавшее стремление механизировать производство этой культуры.

В северной части Великих равнин примерно одна треть рабочих регулярно отправлялась после уборки пшеницы работать в лесной промышленности, на железных дорогах и в шахтах Северо-Запада. В большинстве случаев эти рабочие не имели ни дома, ни семьи. Если у них был дом, то обычно этим домом был походный лагерь где-нибудь под железнодорожным мостом вдали от населенных пунктов. Среди этих профессиональных мигрантов, познакомившихся на Северо-Западе с профсоюзным движением, существовал определенный дух товарищества.

Не менее трети сборщиков урожая пшеницы были мелкими фермерами из Оклахомы, Арканзаса и Техаса.

В 1923 г. Дон Д. Лескойе отмечал, что «многие сельскохозяйственные рабочие прибывают с небольших ферм, расположенных в холмистых районах Миссури и Арканзаса или разбросанных по северным районам Техаса и Оклахомы. Эти фермы не способны прокормить семью»[79]. Лескойе выяснил также, что многие из этих мелких фермеров регулярно приезжали на уборку пшеницы в течение 10, 15 или 20 лет. Двигаясь на север, вслед урожаю, они имели возможность сколотить немного денег, чтобы перебиться зиму по возвращении на свои фермы. Однако они никогда не брали с собой семьи. Весьма показательно, что с 1900 по 1927 г. тысячи мелких фермеров из районов, откуда в настоящее время идет наиболее интенсивная миграция на тихоокеанское побережье, могли получить сезонную работу на пшеничных полях. Именно это обстоятельство вплоть до настоящего времени в основном удерживало мелких фермеров на земле.

До 1919 г. рабочие, убиравшие пшеницу, передвигались с места на место по железной дороге. Пшеничный пояс тянулся на 1500 км в длину (не считая Канады) и 500 км в ширину. Поскольку период уборки урожая длился недолго (обычно не больше недели), рабочим приходилось быстро преодолевать большие расстояния. Железные дороги, крайне заинтересованные в перевозке пшеницы, разрешали в период сезона тысячам рабочих ездить в товарных поездах. Поэтому мигранты переезжали главным образом в товарных вагонах. «Задолго до войны, — пишет д-р Пол Тэйлор, — можно было видеть ежегодно в июле товарные поезда, медленно двигающиеся через Сиу-Сити в штаты Северная Дакота и Южная Дакота, причем вагоны были буквально битком набиты людьми, направлявшимися на пшеничные поля»[80]. «Серьезнейшая в мире проблема сезонных рабочих»[81] — миграция в период уборки пшеницы, — естественно, привлекала общественное внимание, поскольку на поля отправлялись одновременно тысячи людей. Но никто не замечал толп людей, стоявших в зимние месяцы в очереди за получением тарелки бесплатного супа и лежавших вповалку в ночлежных домах Канзас-Сити, Сент-Пола и Чикаго. Эти вечно скитающиеся «черные дрозды» большую часть своего времени проводили в товарных поездах или вблизи товарных станций. В период сезона железнодорожники относились к ним снисходительно, но после окончания уборки пшеницы они становились беспощадными врагами всех безбилетников.

С наступлением лета «черные дрозды» вскакивали на товарные поезда и устремлялись в пшеничный пояс. В городах, где они вылезали из вагонов, их прибытие обычно вызывало смятение. «За две или три недели до уборки урожая, — писал один наблюдатель в Канзасе, — появлялась первая толпа рабочих, заполнявшая железнодорожную станцию нашего маленького городка, подобно пчелам, устремляющимся в наполовину пустой улей»[82]. «Они, — писал другой наблюдатель, — прибывали со всех четырех сторон, чтобы убирать пшеницу по мере ее созревания от южной границы Оклахомы до северных границ Дакот и Миннесоты. Они появлялись целыми толпами. Сонные маленькие поселки в центре желтеющих пшеничных полей вдруг просыпались, так как нужно было предоставить временный кров рабочим, высадившимся из товарных вагонов или прибывшим пешком»[83]. Если городок уже был переполнен рабочими, власти окружали вновь прибывшие партии и выгоняли их на дорогу. «Двигайтесь дальше — вот приказ, отданный полицией, когда поезда начали привозить толпы рабочих в город», — так гласит циничный газетный заголовок того времени[84]. Наем на работу, происходивший в городах в период сезона, обычно проводился на улице: фермер сидел в своем фургоне, прибывшие рабочие — на обочинах тротуаров или около домов главной улицы. Обе стороны находились примерно в равном положении, ибо фермеры все еще оставались фермерами в старом смысле этого слова. Взаимоотношения между предпринимателями и рабочими носили личный характер, предприниматели еще не были организованы и не противостояли рабочим единым фронтом. По мере того как фермеры набирали необходимое им число рабочих (обычно одному фермеру требовалось не более 8–10 человек), рабочие развозились по району, и шум в городке постепенно стихал.

Необходимо отметить, что эта миграция представляла собой во многих отношениях полную противоположность типичной современной миграции сельскохозяйственных рабочих. Мигранта, убиравшего пшеницу, не презирали. На рабочие руки существовал большой спрос. «Рыцарь товарного вагона» не расходовал деньги на переезды, и ему не приходилось тратить время и энергию на бесконечные починки старой, изношенной машины. За ним не следовала повсюду голодная семья. Хотя рабочие и были вынуждены поспешно передвигаться из района в район, для того чтобы «угнаться за урожаем», им удавалось находить себе работу в течение 2–3 месяцев. Все же условия, конечно, были далеко не идеальными. С. Лутер Фрай рассказал мне об одном оклахомском фермере, который в 1919 г. проработал во время сезона всего 69,5 часа, так как «ежедневно прибывали все новые и новые партии рабочих». За проработанные часы он получил в общей сложности 31 долл. 27 цент., а израсходовал за то же время на необходимые средства существования 20 долл.[85]. Но все же это было скорее исключение, чем правило. Обычно рабочие могли за сезон накопить «чистых» 200 долл., что для многих из них представляло изрядные деньги. Но еще более важно то, что у мелких фермеров, приезжавших на уборку пшеницы, был дом, куда они могли возвратиться после окончания сезона. Даже «хобо» могли обычно найти себе зимнюю работу на лесозаготовках, на шахтах или на строительстве где-нибудь на Западе. Но примерно к началу первой мировой войны эти «черные дрозды» начали ощущать на себе роковые последствия новых условий.


2. Для победы

Война в Европе способствовала пшеничному буму. Цена на пшеницу резко поднялась, были засеяны новые земли, и стало нехватать рабочих рук. Еще до того как Соединенные Штаты вступили в войну, началась передвижка имевшихся в небольших городках и сельских районах излишков рабочей силы в промышленные центры. С 1914 по 1920 г. в пшеничном поясе беспрестанно раздавались жалобы на нехватку сборщиков урожая. Вследствие того что успешный исход войны в значительной степени зависел от благоприятного урожая (так, по крайней мере, считал Форштейн Веблен), правительство начало само принимать меры к вербовке рабочей силы.

Создавшаяся нехватка рабочих предоставила, наконец, производственному профсоюзу «Индустриальные рабочие мира» долгожданную возможность организовать сельскохозяйственных рабочих. 21 апреля 1915 г. был основан производственный профсоюз сельскохозяйственных рабочих. В 1918 г. этот профсоюз насчитывал уже около 50 тыс. членов[86]. Члены профсоюза, так называемые «уобли», были в своем подавляющем большинстве не связанные семьей мигранты, неквалифицированные рабочие, работавшие попеременно на пшеничных полях, лесозаготовках или в шахтах. Комитет профсоюза помещался в товарном вагоне, стоявшем в походном лагере.

Походные лагери обычно находились в ведении уполномоченных, следивших за поддержанием в лагерях необходимого порядка. Лескойе, посетивший в то время такие лагери, указывал, что «в лагере запрещено пьянство и азартные игры. Если обитатели лагеря обнаруживают, что уполномоченный находится в нетрезвом состоянии, или замечают его за азартной игрой, то они обязаны отобрать у него полномочия и лишить права осуществлять руководство лагерем. Эти правила соблюдаются исключительно строго». Члены лагеря, имеющие деньги, должны были снабжать обитателей лагеря продовольствием; оборудование, какое имелось, оставлялось в лагере для последующих пришельцев.

Еще до того как производственный профсоюз «Индустриальные рабочие мира» начал повседневную организационную работу среди сборщиков урожая, в пшеничном поясе произошли серьезные волнения среди рабочих. «С июня, — писал Джордж Крил, — весь огромный район западной части зернового пояса стал ареной беспорядков и даже настоящих бунтов. Тысячи людей, двигаясь большими толпами, нарушали правила железных дорог, опустошали поля и сады, громили продовольственные лавки и решительно требовали повышения зарплаты. Небольшие городки Оклахомы, Канзаса, Небраски и обеих Дакот вынуждены были утроить количество полицейских, железные дороги значительно увеличили свою охрану, происходили ожесточенные стычки, и тюрьмы были переполнены[87]. Пытаясь сохранить низкие ставки заработной платы, предприниматели усилили вербовку рабочих. «Городки, расположенные в пшеничном поясе, — писал Крил, — все больше и больше переполнялись ищущими работу». Эти тысячи голодных бездомных людей были тяжким бременем для каждой общины.

Однако, несмотря на большой размах вербовочной кампании, производственный профсоюз «Индустриальные рабочие мира» продолжал содействовать повышению заработной платы в течение всего периода с 1914 по 1917 г. Для понимания событий тех лет следует вспомнить, что в то время в северных районах Великих равнин существовало активное фермерское движение[88]. Веблен отмечал в то время, что фермеры, проживавшие в обеих Дакотах и Миннесоте, разделяли с членами «Индустриальных рабочих мира» исключительную ненависть к «финансовым заправилам», «денежным баронам» и «промышленным королям». В течение нескольких лет даже казалось, будто на Северо-Западе, наконец, будет осуществлен долгожданный союз между фермерами и рабочими. Многие фермеры не только открыто симпатизировали «Индустриальным рабочим мира», но во время одного сезона они заключили в обеих Дакотах предварительное соглашение с «уобли» по вопросу о ставках заработной платы. Это соглашение не смогло быть реализовано лишь из-за вербовки сезонных рабочих из засушливых районов Монтаны.

Однако, к сожалению, как «Непартийная лига», так и «Индустриальные рабочие мира» были разгромлены после вступления Соединенных Штатов в войну. В 1917 г. А. С. Таунли и другие руководители «Непартийной лиги» были обвинены в Миннесоте в том, что они якобы выступали с «нелойяльными» заявлениями. Затем, 7 сентября 1917 г. федеральное правительство начало по всей стране кампанию, направленную против профсоюза «Индустриальные рабочие мира». Именно в этот момент д-р Тэйлор писал, что «классовая война разразилась в наиболее «американских» областях сельской Америки… Со вступлением Соединенных Штатов в мировую войну власти занялись подавлением профсоюза «Индустриальные рабочие мира», привлекая, с одной стороны, к суду его руководителей, а с другой стороны, вербуя менее радикально настроенных молодых мигрантов из более отдаленных сельских районов. Эта молодежь вербовалась для замены «хобо» и рабочих из городов, которые были более восприимчивы к агитации «уобли». Применением таких мер, — заключает Тэйлор, — был достигнут необходимый эффект».

Все же, несмотря на предпринятые против «уобли» репрессии, они активно действовали в течение всей войны, а в 1919 г. удвоили свои усилия. «На всем протяжении от Оклахомы до Канады, — пишет Лескойе, — в период уборки урожая чувствовалась «рука» профсоюза «Индустриальные рабочие мира». Хотя в своих попытках разгромить «уобли» федеральные власти делали все возможное, чтобы наводнить пшеничный пояс излишком рабочей силы, увеличение площадей, засеваемых под пшеницу, и другие факторы продолжали способствовать относительной нехватке рабочей силы. Так, например, согласно подсчетам, в период войны около 40 тыс. сельскохозяйственных рабочих было привлечено в Канаду перспективой хороших заработков на пшеничных полях[89]. Со вступлением США в войну мексиканские рабочие, которые с 1908 г. частично использовались на уборке пшеницы[90], опасаясь призыва на военную службу, держались поближе к мексиканской границе. Даже принятие некоторыми штатами законов о принудительной трудовой повинности не смогло уменьшить нехватку сельскохозяйственной рабочей силы. В результате заработная плата оставалась на довольно высоком уровне. В 1919 г. сборщики урожая зарабатывали в Канзасе от 5 до 7 долл. в день.

Типичным для методов, использовавшихся в послевоенные годы для ликвидации влияния в пшеничном поясе профсоюза «Индустриальные рабочие мира», является происшествие, описанное Лескойе: «В 1921 г. в Колби, — пишет он, — представители профсоюза «Индустриальные рабочие мира» в течение недели контролировали положение. В городе было около 1100 сборщиков урожая. В большинстве случаев это были сыновья фермеров из Миссури, Арканзаса, Оклахомы и восточной части Канзаса. Фермеры предлагали 4 долл. в день, но никто не соглашался на эти условия… В это время появились 3 отряда железнодорожной полиции. С винтовками наперевес они ворвались в походные лагери, окружили находившихся там людей и погнали их к правительственному бюро по найму рабочих, где им было предложено либо итти на работу, либо убираться вон. Затем начался отбор. Заводские рабочие, сыновья фермеров из южных штатов и профессиональные сборщики урожая немедленно вышли вперед и нанялись на работу. Остальные были отведены на станцию Рок-Айленд, где их заставили купить железнодорожные билеты на общую сумму свыше 250 долл. — вероятно, это были первые билеты, купленные многими из них за все время их многочисленных путешествий. Через 48 часов в Колби осталось не больше 50 человек».

В Эбердине, Кесселтоне и Джемстауне были предприняты такие же меры. Полицейские окружали прибывающие товарные поезда, отсеивали «уобли» и допускали к работе молодых фермеров. Мигрантам больше не разрешали селиться в пшеничном поясе в походных лагерях на окраинах городков. Сборщикам урожая было даже запрещено оставаться в городе, если они не соглашались работать. Этот метод систематически применялся на всей территории пшеничного пояса: «уобли» отделялись от общей массы рабочих и изгонялись из населенных пунктов, а сыновей фермеров окружали вниманием. Когда в 1921 г. занятость рабочих в промышленности чрезвычайно упала, стало возможным использовать для сбора урожая пшеницы городских рабочих, так что, по мнению Лескойе, в 1923 г. из 100 тыс. сезонных рабочих, занятых на уборке пшеницы, треть состояла из мелких фермеров (из штатов Миссури, Оклахома, Техас и Арканзас), треть — из квалифицированных и неквалифицированных рабочих, завербованных в городах, и одна треть — из более или менее постоянно кочующих рабочих. Происшедшие за эти годы изменения в категориях рабочих вряд ли имели бы место, если бы этому не способствовали созданные в это время правительственные бюро по найму рабочих. Этим бюро принадлежит ведущая роль в «отсеивании» рабочих и изгнании с пшеничных полей сезонных рабочих-одиночек.


3. Конец «черных дроздов»

Решающую роль в вытеснении сезонных рабочих-одиночек, повидимому, сыграло изменение в послевоенные годы типа транспортных перевозок. Пытаясь помочь фермерам в создании более «надежного» резерва рабочей силы, железные дороги в 1924 г. начали отказываться перевозить в пшеничный пояс сборщиков урожая. Сначала подобное ограничение ввела у себя железнодорожная компания «Миссури-Пасифик». Вскоре ее примеру последовали и другие дороги. Считают, что в 1926 г. 65 % сборщиков урожая переезжали с места на место в автомобилях. Профессиональный мигрант-одиночка, типичный «черный дрозд» раннего периода, не смог приспособиться к новому характеру миграции. С использованием автомобилей рабочие начали путешествовать группами по 5, 6 и 8 человек в одной машине. На уборку пшеницы мигранты начали приезжать издалека, и города Эбердин и Сиу-Сити перестали быть главными центрами, через которые двигался поток рабочих в пшеничный пояс. «Когда в южных районах заканчивается уборка озимой пшеницы, — указывает в своей статье Дж. Хедер, — эти «рыцари бензина» устремляются через Янктон в обе Дакоты по новому шоссейному мосту через реку Миссури. В самый разгар переезда, когда в Канзасе освободилось около 40 тыс. сборщиков урожая, мостовой контроль насчитал не менее 2 тыс. машин, прошедших по мосту в середине лета за 3 дня, и 6440 — за один месяц»[91]. В машинах было обычно от 3 до 5 рабочих. Большая часть «новых» рабочих была из Миссури, Иллинойса, Айовы и Канзаса. Как-то были подсчитаны машины, прошедшие за год по мосту через Янктон. Подсчет показал, что 70 % сборщиков урожая прибыли из Канзаса, Небраски и Оклахомы. Осенью 1928 г. в Эбердине были машины из Делавара, Калифорнии, Техаса, Оклахомы и многих других штатов.

Переход от товарных поездов к автотранспорту привел к серьезным последствиям. Облегчив переброску рабочих из одного района в другой, он сократил период уборки урожая и ликвидировал опасную тенденцию сборщиков урожая ездить в товарных поездах большими партиями. Он отделил рабочих друг от друга, а также содействовал их лучшему распределению в пределах района. Помимо привлечения большого числа рабочих — фермеров с Юго-Запада, он стимулировал также использование рабочей силы из городов: студенческой молодежи, людей, стремящихся работать на свежем воздухе, и безработных промышленных рабочих. Большинство студентов были ограниченными самодовольными парнями, кичившимися своим умением «расправляться с «уобли»[92]. Новые мигранты, как указывал Хедер, «подходят по духу друг к другу, и существует меньше вероятности, что среди них вспыхнут раздоры, пока продолжается работа; нанимая этих рабочих, фермер уже не рискует тем, что работа на его полях будет прервана забастовкой». «Черные дрозды» вначале презрительно относились к новому порядку вещей и хвастались тем, что требуется лишь «удар долота по радиатору и молотка по головке цилиндра», чтобы изгнать автомобильных мигрантов с уборки урожая. Но они глубоко ошиблись, ибо, как указывает Хедер, «рыцарь бензина» быстро заменил «рыцаря товарных вагонов».

Считают, что количество мигрантов-сборщиков пшеницы, начинавших сезон в июне в Техасе и заканчивавших его в октябре в Альберте и Саскачеване, составляло еще в 1927 г. 100 тыс. человек. Среди них поразительно большой процент все еще приходился на долю опытных сборщиков. Проведенное в 1926 г. обследование показало, что 57 % сборщиков работало на уборке урожая 5 сезонов или меньше; 43 % — более пяти, в том числе 19 % — более 10 сезонов. Но удельный вес случайных мигрантов по сравнению с постоянными мигрантами увеличился; и в 1927 г. ни у кого уже не возникало сомнений, что профессиональные сборщики урожая оказались в меньшинстве[93]. Около половины опрошенных рабочих родились и выросли в городе. «Проверка свыше 1400 сборщиков урожая в пшеничном поясе, — писал С. X. Шерман, — показала, что одна треть из них были рабочие, работавшие в различные времена на сезонной работе, требующей минимального опыта и знаний. Для большинства из этих людей уборка урожая была лишь одним из видов занятий, к которому они регулярно или по временам прибегали. Многие мелкие фермеры отправляются в соседний штат, чтобы подработать после уборки своего собственного урожая. По некоторым данным, в пшеничном поясе подобные фермеры составляют от 5 до 15 тыс. человек»[94]. До 1927 г. на тихоокеанском побережье никогда не возникала проблема вербовки сельскохозяйственных рабочих из центрального района Великих равнин. Наоборот, предприниматели Калифорнии выражали беспокойство в связи с тем, что в 1917 г. мексиканские рабочие, «привлеченные выгодными предложениями, поступающими с пшеничных полей Среднего Запада», отправлялись из Нью-Мексико и Колорадо в Небраску, вместо того чтобы итти на побережье и работать на плантациях сахарной свеклы[95]. Но в 1927 г. назрел процесс, которому было предназначено изменить направление сельскохозяйственной миграции в обратную сторону.


4. Конец фермера

Поддерживая выброшенный правительством лозунг «Выиграть войну с помощью пшеницы», фермеры района Великих равнин своими действиями вызвали события, быстро приведшие к их собственному вытеснению. Происхождение пыльных бурь может быть объяснено тем, что в связи с требованиями военного времени земли, которые должны были оставаться под пастбищами, были засеяны пшеницей. Увеличение посевных площадей и повышение заработной платы значительно стимулировали механизацию и энерговооруженность сельского хозяйства.

«Война, — указывал в ноябре 1922 г. журнал «Агрикалчюрел инджиниринг», — вызвавшая повышение цен на сельскохозяйственные продукты, увеличение спроса на сельскохозяйственных рабочих и нехватку рабочих рук, была основной причиной того, что перед отпускными складами торговцев тракторами появились длинные очереди покупателей». С 1919 по 1933 г. использование конной тяги на пшеничных фермах Канзаса уменьшилось с 16,3 до 0,2 часа на акр[96]. В результате применения грузовиков и тракторов уборка урожая ускорилась, а расходы, связанные со сбытом пшеницы, упали. Однако подлинную революцию в производстве пшеницы вызвало применение для уборки пшеницы комбайна, обычно на тракторной тяге. Методы молотьбы, применявшиеся до 1927 г., требовали в три раза больше ручного труда, чем комбайн. В первый год своего широкого применения (1926 г.) комбайн лишил работы примерно 33 227[97], к 1928 г. — уже 50 000[98], а к 1930 г. — 100 900 сборщиков урожая[99]. За короткий период с 1926 по 1933 г. полностью лишилось работы 150 тыс. сборщиков урожая.

«Быстрота, с которой комбайн совершил это чудесное превращение, — указывал в сентябре 1927 г. один обозреватель в журнале «Ревью ов ревьюс», — совершенно невероятна. Всего четыре года назад перед нами еще стояла проблема рабочей силы в период уборки урожая, мы все еще умоляли железные дороги выделять особые поезда для быстрейшей перевозки сборщиков урожая. Не успел еще высохнуть пот на телах сборщиков урожая и не были еще смыты с их лиц пыль и грязь, как они оказались более ненужными и отошли в область предания. О них уже только вспоминали, как о колоритной толпе». Об избавлении от сборщиков урожая говорили с огромным чувством облегчения в романтических тонах: «Беспечные рыцари товарных вагонов отправились на свидание с охотниками за бизонами». Но эти полные романтизма комментаторы не предвидели, однако, что сам фермер в такой же короткий срок также присоединится к этим «охотникам за бизонами».

Так как механизация привела к снижению издержек производства, многие капиталисты быстро почуяли возможность извлечь прибыли из производства пшеницы в крупных масштабах. Быстрота и эффективность новых методов уборки урожая уменьшили влияние погоды и снизили потери урожая. Но для того чтобы окупить большие затраты на оборудование, необходимо было увеличить объем сельскохозяйственных работ. В одном графстве штата Канзас было отмечено, что с 1910 по 1930 г. площадь пшеничных ферм в среднем возросла с 562 до 911 акров. Вскоре после этого сельскохозяйственные эксперты пришли к выводу, что можно было бы добиться еще лучших показателей, если бы число ферм, специализировавшихся на производстве пшеницы в Канзасе, было сокращено со 165 тыс. до 40 тыс.[100] Вскоре дельцы в городах начали управлять пшеничными фермами, а фермеры ринулись в города в поисках работы. Появились передвижные земледельческие объединения, члены которых были «фермерами, которые не живут на ферме, но переезжают из района в район». Наблюдатели отметили, что «мелкая ферма, сеющая пшеницу, исчезает»[101]. По мере того как количество «передвижных» фермеров, рассматривающих земледелие как побочное занятие и приезжающих на ферму налегке с «чемоданчиком в руках», начало быстро возрастать, оставшиеся еще мелкие фермеры двинулись из сельских местностей в города. За десятилетие с 1930 по 1940 г. население Канзаса уменьшилось на 82 184 человека, главным образом, конечно, в сельских местностях[102].

Обладая значительным капиталом для приобретения земли и оборудования, новые крупные предприниматели значительно увеличили уже существующие излишки пшеницы и тем самым еще более ухудшили положение мелкой семейной фермы. В связи с повышением урожайности правительство выплачивало крупные субсидии и премии, которые в основном шли тем же крупным предпринимателям, использовавшим полученные средства для дальнейшего увеличения масштаба своих операций. Этот процесс наглядно показан в отчетах, поступивших из двух графств Канзаса:

«За последние 7 лет в этом графстве исчез класс мелких фермеров. На одной ферме за другой сносились постройки и применялся труд наемных рабочих. Это помогло землевладельцу сократить налогообложение и одновременно дало ему возможность получать целиком для себя поощрительную премию, выплачиваемую за мелиорацию земли на основе закона о регулировании сельского хозяйства. Бывшие фермеры-арендаторы были выброшены с ферм и остались без работы и крова. Люди оказались вынужденными перебираться в города. В 1933, 1934, 1935 и 1936 гг. в этом графстве было много людей, получавших пособие. Теперь очень небольшой процент жителей графства живет вне пределов населенных пунктов. Семьи с низким доходом раньше проживали в старом доме на ферме, имели немного кур или свиней и держали корову. Эти строения теперь в большинстве случаев снесены, и даже пастбища распаханы под пшеницу. В результате в городках арендная плата за жалкую лачугу или бедный домишко баснословно возросла. В отчете Бюро переписи за 1940 г. указывается, что в этом графстве численность населения уменьшилась более, чем на 900 человек»[103].

Вот сведения, полученные из другого графства:

«Причина этого (несчастья) лежит в том, что местные пастбища оказались распаханными и засеянными под пшеницу. Во многих случаях это было сделано «передвижными» фермерами, действовавшими со своих баз в восточной или центральной части Канзаса. Эти «фермеры» совершенно не удобряли почву и даже не рыли колодцев. После одного или двух хороших урожаев пшеницы земля уже истощилась. В течение ряда лет они обрабатывали землю (однокорпусным плугом), каждый год надеясь собрать хороший урожай, пока, наконец, поверхностный слой земли не превращался в мельчайший порошок, затем эти люди возвращались к себе домой и предоставляли местным фермерам жить в тучах пыли, которую они создали»[104].

Нет поэтому ничего удивительного в том, что, как отметил Дж. Д. Жиллетт[105] из университета Северной Дакоты, быстрая механизация сельскохозяйственного производства превратила в большинстве случаев «земледелие в механизированное и технически оснащенное предприятие» или что в пшеничном поясе возник «постоянно бедствующий социально-экономический класс ищущих работу безработных фермеров». Именно этот класс и дал бесконечный поток мигрантов из района Великих равнин на тихоокеанское побережье.

Революция в производстве пшеницы не оставила места для фермеров и сельскохозяйственных рабочих старого типа. Специалисты жалуются, что у старых сборщиков урожая выработалась «привычка к лошади» и они не могут приспособиться к работе с машинами[106]. У типичного сборщика урожая, указывают они, даже после того как он научился управлять трактором, проявляется неприятная привычка то и дело останавливаться и закуривать. Эта его привычка создает впечатление, что он хочет дать машине отдохнуть. Оставшиеся фермерские рабочие являются в наши дни, по существу, трактористами. Многие из них не живут на ферме, а состоят членами специальных тракторных бригад, заключающих от Оклахомы до Арканзаса договоры на уборку пшеницы. Освещая фарами поля, они работают днем и ночью, и уборка урожая становится делом нескольких часов.

Такие бригады с небольшими комбайнами на резиновом ходу и крупными комбайнами, перевозимыми с помощью грузовиков, быстро передвигаются из штата в штат, из одного района-в другой. На долю сборщиков урожая почти не остается никакой работы. Ибо комбайн применяется теперь для уборки овса, ржи, ячменя, клевера и других культур. Рабочих не используют даже для доставки пшеницы к элеваторам. Огромные шестиколесные грузовики с прицепами, с длинными кузовами перевозят теперь примерно 600 бушелей пшеницы и разгружаются на элеваторах с помощью гидравлических подъемников. Толпа людей, обычно «вертевшаяся около зерновых элеваторов» и использовавшаяся для разгрузки грузовиков, исчезла[107].

Отмечая, что применение комбайна привело в 1927 г. к вытеснению огромного числа рабочих, журнал «Нью — рипаблик» поместил 31 августа 1927 г. передовицу под заголовком: «Будут ли у нас фабрики-фермы?» Как бы в ответ на этот вопрос 3 сентября 1927 г. в Канзасе была зарегистрирована компания «Уит фарминг». К 1933 г. эта компания обрабатывала 64 тыс. акров земли, засеянной под пшеницу и разбросанной по десяти округам Канзаса. При первоначальном капитале в 150 тыс. долл. компания вскоре увеличила свой акционерный капитал до 2 млн. долл. Это была ферма, принадлежавшая 1200 акционерам, машины и оборудование которой стоили 234 тыс. долл. и которая через свое дочернее предприятие «Хэйс трэктор энд эквипмент К°» производила сельскохозяйственное оборудование. Это был «фермер», владеющий всем необходимым оборудованием, производящий прицепы, грузовики и тракторы, располагающий ремонтными мастерскими и имеющий свои собственные элеваторы и склады. К 1931 г. «Уит фарминг К°» использовала на своих полях 40 тракторов катерпиллеров, 30 комбайнов и несколько сот других сельскохозяйственных машин и грузовиков. Рабочие отмечали время прихода и ухода на работу на автоматических часах и работали в две смены, «освещая ночью прерии мощными прожекторами». С 1926 по 1931 г. число пшеничных фабрик на Среднем Западе неуклонно возрастало, причем многие компании обрабатывали каждая от 40 до 75 тыс. акров земли.

В горах Монтаны некий Кэмпбелл обрабатывал в 1930 г. 95 тыс. акров земли и получал 500 тыс. бушелей пшеницы в год. «На его участке работы полностью механизированы, — указывается в отчете Техасского бюро трудоустройства в сельском хозяйстве, — и многокорпусные плуги приводятся в движение 52 тракторами. Этот метод позволяет вспахивать до 1000 акров земли в день, и применение его уменьшило стоимость вспашки до 2 долл. за акр. Сев производится 100 рядовыми хлебными сеялками, которые могут за один день засеять до 3 тыс. акров земли. Благодаря использованию 23 комбайнов, 80 ординарных сноповязалок и 11 молотилок в день производится жатва и обмолот пшеницы с участка в 300 акров. Пшеница отправляется на рынок в специальных фургонах, которые тянут тракторы»[108].

Глубоко обеспокоенные происходящими переменами фермеры Канзаса, следуя примеру «уобли», начали проводить свою собственную агитацию против деятельности корпораций в сельском хозяйстве. Сохранение мелких семейных ферм было основным вопросом на выборах 1930 г. в Канзасе. Победу на выборах одержали фермеры, и в 1931 г. в свод законов Канзаса был включен раздел 17–202 а. Целью нового закона было объявить нелегальной деятельность земледельческих корпораций в Канзасе путем запрещения корпорациям заниматься «производством, посевом, выращиванием и уборкой пшеницы, кукурузы, ячменя, овса, ржи или картофеля или содержанием коров в целях создания молочного хозяйства». Генеральный прокурор немедленно возбудил судебное дело против «Уит фарминг К°» и «След фарминг корпорейшн». 10 июня 1933 г. верховный суд Канзаса постановил, что эти корпорации должны «так устроить свои дела, чтобы в течение разумного периода времени ликвидировать свою недвижимость и другое имущество». Не останавливаясь на дальнейшей судьбе этих компаний[109], следует лишь отметить, что законодательному собранию штата Канзас не удалось приостановить процесс индустриализации сельского хозяйства. «Выращивание пшеницы в Канзасе, — заявил свидетель комиссии Толана в 1940 г., — находится в руках крупного капитала»[110].


5. Остатки разгромленной армии

В Техасе, Канзасе, Оклахоме и Небраске сейчас работает около 110 тыс. комбайнов и использование труда сборщиков урожая «прекращено почти полностью»[111].

В Канзасе, где комбайны убирают 90 % пшеницы, применение труда сезонных рабочих сведено почти к нулю[112]. Но в таких районах, как Северная Дакота, где земледелие механизировано только на 25 %, все еще широко используются мигрирующие рабочие. Считают, что в период уборки урожая в 1938 г. в Северной Дакоте получили работу 25 тыс. мигрирующих рабочих. В этом штате предложение рабочей силы превышало спрос в три раза[113]. Около 40 % потребной рабочей силы в Северной Дакоте обеспечивается постоянными обитателями ферм (самим фермером, бесплатным трудом его семьи и взаимопомощью фермеров). Фермеры уходят также на период урожая из западных частей штата в восточные графства. Помимо того, во время проведенного в 1938 г. обследования было обнаружено, что на уборке пшеницы здесь используются рабочие из 41 штата США; в большинстве случаев, однако, это уроженцы Висконсина, Айовы, Иллинойса и Миссури.

Оказалось, что из вышеупомянутых 25 тыс. приезжих сборщиков урожая большинство были сельскими рабочими без какого бы то ни было имущества, «пытавшимися где-нибудь осесть и заняться земледелием». Поскольку период работы в настоящее время исключительно непродолжителен (в Северной Дакоте он составляет всего лишь около 17 дней), сезонные заработки сейчас значительно ниже, чем были 15 лет назад. В среднем за период уборки урожая рабочий зарабатывал в 1938 г. 45 долл. Примерно 322 опрошенных сборщика урожая сообщили, что они потеряли в среднем 14 дней между работой на различных полях, а за 4,5 дня работы им вообще не было заплачено. При средней сумме расходов на переезды и поддержание существования, составляющей 14 долл. на рабочего в сезон, оказалось, что ни один рабочий не заработал 100 долл. и что в среднем чистый заработок сборщика урожая составил около 30 долл. на человека. Эти еще оставшиеся в пшеничном поясе сезонные рабочие вскоре также будут устранены. Когда уборка урожая в Северной Дакоте будет полностью механизирована, потребность в них со вершенно исчезнет. Фактически они могли быть устранены уже и теперь, если бы местный рынок труда был достаточно хорошо организован. В большинстве случаев все это молодые люди из сельских местностей, которые все еще с большим упорством пытаются найти себе место в сельском хозяйстве. Остатки разгромленной армии, они вскоре окажутся на дороге. Ибо с исчезновением «черных дроздов» новая тень упала на равнины — тень, которая, повидимому, не исчезнет.

Глава VI Колорадская карусель

«В Колорадо, — пишет д-р Р. У. Роскелли из Колорадского сельхозяйственного института, — происходит человеческая трагедия, почти не уступающая по своей силе той, что описана в «Гроздьях гнева». В эту трагедию вовлечено 25 тыс. мексиканских рабочих свекловичных плантаций. Вот уже более 20 лет их вертит одна из самых головокружительных каруселей в Америке. Трагедия эта служит новой иллюстрацией к сложным социальным отношениям, установившимся в так называемых «сельских» районах, где прочно укоренилось индустриальное земледелие. Появление сельских трущоб в этом, сравнительно недавно колонизованном, западном штате и развитие кастовой системы под сенью Скалистых гор ставят под сомнение одно из наших глубочайших представлений о том, будто демократия возродилась на новых землях. Проблема эта возникла в начале нашего века, когда Колорадо еще во многих отношениях был типичным краем пионеров Запада. Несомненно, что повесть об этой человеческой трагедии имеет значение для всей страны, ибо она связана с развитием важной отрасли американской экономики и с материальным благосостоянием тысяч американских фермеров — землевладельцев и арендаторов. Эта человеческая трагедия затрагивает интересы каждого американского потребителя, так как он, сам не сознавая того, так или иначе, в ней участвует. Впервые плантации сахарной свеклы были созданы на государственные средства и из тех же средств субсидируются в настоящее время в размере 350 млн. долл. в год. Именно благодаря этой субсидии и удалось сохранить в сельских районах систему потогонных мастерских. Каким же образом возникла эта головокружительная колорадская карусель? Какая сила ее вращает? В чьей власти ее остановить?


1. «Охотники за черепами»

Возникновение свекловичных плантаций в Колорадо относится еще к 1900 г., когда в г. Ловленде был построен первый завод для переработки сахарной свеклы. Вслед за ним быстро появились и другие заводы, еще до того как окончательно выяснилась практическая возможность выращивать сахарную свеклу в орошаемых долинах Колорадо. Но так как в районе свекловичных плантаций не было резервов дешевой рабочей силы, ее приходилось доставлять издалека. Доставленные в Колорадо свекловодческими и железнодорожными компаниями немцы Поволжья вскоре стали основной рабочей силой в этом районе. Однажды для пополнения резерва немецких рабочих были доставлены 3 тыс. японцев, но по разным причинам они в Колорадо не осели. Вследствие прекращения иммиграции во время первой мировой войны приостановилось и пополнение резервов труда в свекловодческой отрасли за счет волжских немцев. Кроме того, те из них, кто к тому времени работал в этой отрасли, довольно скоро сами принялись разводить свеклу на правах землевладельцев или арендаторов, а их дети направлялись в города. Приблизительно в 1916 г. свекловодческие компании приступили к вербовке рабочих-мексиканцев, сперва в южных районах Колорадо, а начиная с 1918 г. — в самой Мексике[114]. Первые мексиканские батраки, появившиеся на свекловичных полях, принадлежали к так называемым «испанским колонистам», уроженцам южного Колорадо и Нью-Мексико, но уже в скором времени через Ларедо и Эль-Пасо стали прибывать большие партии мексиканцев.

Наиболее крупным импортером мексиканской рабочей силы в Колорадо была «Грейт вестерн шугар К°», которая уже давно фактически приобрела монополию на переработку сахарной свеклы в этом штате. С 1916 г. компания стала рассылать своих агентов в отдаленные районы для вербовки рабочих-мексиканцев. Двумя главными источниками рабочей силы были мексиканские поселения в пограничных штатах (северная часть Нью-Мексико, Канзас, Небраска и Миссури) и южная часть Техаса, которая в те ранние годы непрерывно заселялась мексиканскими иммигрантами. В течение многих лет компания содержала свои вербовочные конторы в Эль-Пасо, Форт-Ворте и Сан-Антонио и имела дело непосредственно с «шакалами», которые занимались нелегальной переброской мексиканских рабочих через границу. В начале каждого сезона собирали группами тысячи мексиканцев и отправляли их в Колорадо. Техника организации отправки очередной партии рабочих на север хорошо описана д-ром Тэйлором. «Для того чтобы перебросить партию мексиканских батраков на расстояние тысячи километров, — писал он, — нужно проделать ряд операций, не считая приобретения железнодорожных билетов. Кондукторами таких составов назначаются 2–3 агента компании. На каждом перегоне они вместе с представителем администрации железной дороги проверяют наличие пассажиров и соответственно производят расчет за их перевозку. Первейшая обязанность агента компании состоит, естественно, в том, чтобы полностью доставить на место всю завербованную партию рабочих»[115]. При этом всегда применялся такой прием: платили за проезд только в один конец, чтобы люди были вынуждены провести весь сезон в районе работы. Следует отметить, что, несмотря на все предосторожности, около 2 % рабочих дезертировало в течение каждого сезона, еще не доехав до места назначения. Начало движению рабочей силы на север положили те вербовщики, которые, организуя набор мексиканцев, устраивали собрания, размещали объявления, распространяли рекламные листовки и авансом оплачивали проезд в одном направлении. С 1916 по 1938 г. компания широко применяла метод распространения рекламных листовок с целью привлечения сезонной рабочей силы. За один только 1921 г. на север было перевезено 10 тыс. мексиканцев, а за двадцатилетие с 1910 по 1930 г. — не менее 30 тыс. Мексиканские рабочие вместе с вербуемыми от случая к случаю индейцами из резерваций, расположенных в Нью-Мексико, удовлетворяют потребность сахарной промышленности Колорадо в рабочей силе, начиная с 1916 г. и по сей день. Впрочем, «Грейт вестерн шугар К°» всегда явно предпочитала пеонов из Мексики, этих «неиспорченных» мексиканских батраков, «привозимых свеженькими, в широкополых сомбреро, в одежде из легкой бумажной ткани и в сандалиях».

Следует подчеркнуть, что рабочих доставляли не сами свекловоды, а «Грейт вестерн шугар К°». Вскоре установился следующий обычай, о котором Ч. Догерти рассказывал на национальной конференции по вопросам благотворительной работы в 1925 г. «По обоюдному согласию вербовка и распределение привозной рабочей силы для обработки свекловичных полей были делом сахарозаводчика». Обычай этот бесспорно существовал. Так, в 1920 г. компания израсходовала 360 тыс. долл., а в 1926 г. — 250 тыс. долл. на вербовку мексиканских батраков. Фирма хотя и признавала, что издавна занималась вербовкой и распределением мексиканских рабочих, но упорно отказывалась от какой-либо ответственности за их материальное положение.

Само собой разумеется, что «Грейт вестерн» старалась по возможности избавиться от расходов на вербовку, которая с 1916 по 1926 г. проводилась регулярно. В эти годы рабочая сила, занятая в свеклосахарной промышленности, преимущественно принадлежала к категории мигрантов. Ежегодно весной они появлялись в этом районе, работали в течение сезона и в конце ноября исчезали. На следующий год повторялось то же самое. Так как ежегодная вербовка вызывала значительные материальные потери и снижение рентабельности предприятия, компания стремилась закрепить рабочих на месте. Уже давно было установлено, что некоторая часть рабочих по окончании сезона оседала в Колорадо. Постепенно этот источник постоянной рабочей силы увеличивался, и в конце концов около 25 тыс. мексиканцев стали в силу необходимости оседлыми жителями штата. Рабочие из среды этой группы мексиканцев не только удовлетворяют потребности колорадской свеклосахарной промышленности, но их хватает еще и на то, чтобы покрыть часть спроса на рабочую силу в Монтане, Вайоминге, Небраске и Канзасе. По отношению к северным районам свеклосахарного производства Денвер играет такую же роль поставщика дешевой сезонной рабочей силы, какую Сан-Антонио играет по отношению к Миннесоте, Висконсину, Мичигану и Огайо.

Немалого труда стоило создать преграды, которые помешали бы пришлым мексиканским рабочим уходить из Колорадо. Зимы здесь суровые, народ малоприветливый. К концу ноября мексиканец начинает подумывать о переезде в Сан-Антонио или Ларедо, где климат теплый и где отношение к нему более доброжелательное. Кроме того, на юге всегда и в зимнее время можно раздобыть кое-какую работу. Одно время в Колорадо предпринимались попытки перебрасывать мексиканских рабочих на зимние месяцы в район горной промышленности, но от этого пришлось отказаться из-за резкого сопротивления со стороны местных профсоюзов. Натолкнувшись на эти трудности, компания прибегла к более простому способу, к ограблению мексиканцев, чтобы по окончании сезона они не могли сняться с места. «Пеонаж», или кабальная контрактация, — слово ужасное, да к тому же это запрещено законом, однако есть много различных способов, позволяющих закабалить батраков, формально не нарушая при этом закона.

Один из простейших способов заключается в том, чтобы в конце сезона затягивать расчеты по заработной плате. Бывший мексиканский консул в Денвере рассказывал мне, что в период с 1933 по 1938 г. к нему ежегодно обращалось не менее 500 мексиканских батраков со свекловичных плантаций с жалобами на то, что им не заплатили за работу. Во многих случаях людям приходилось тратить по 2–3 года на то, чтобы добиться через консула удовлетворения своих требований. Компания, конечно, пыталась снять с себя всякую ответственность, но при настойчивом нажиме выдавала жалобщикам авансы в счет окончательного расчета. А пока дело тянулось, мексиканские батраки оказывались прикованными к месту. Подобного рода практика засвидетельствована и официальными документами[116]. Другой способ состоит в том, что рабочих-мексиканцев на зимние месяцы удерживают на месте посредством такой приманки, как бесплатное жилье и небольшой кредит в продовольственной лавке. Правда, они могут весной сбежать, предоставив компании оплатить счет за провизию, но не так-то легко мексиканцу, желающему работать на свекловичных плантациях, вырваться из сетей «Грейт вестерн шугар К°». Беглеца нетрудно выследить в каком угодно свекловичном районе страны. Далее, для закрепления мексиканской рабочей силы создаются колонизационные поселения, где мексиканцев поощряют строить собственные жилища на землях, принадлежащих компании в районах свеклосеяния. В Колорадо было организовано более 10 таких поселений. Как правило, под такие колонизационные поселения отводятся участки в самых неплодородных и безводных районах, где колонисты не могут разводить садов и огородов для удовлетворения собственных потребностей. Кроме того, мексиканцы вскоре убедились в том, что фактически они не могут оформить свое владение земельным участком. Дело в том, что по договору право собственности на каждый земельный участок остается в руках компании впредь до полной выплаты задолженности всеми колонистами. Достаточно хотя бы одному из них не выплатить своей задолженности, чтобы никто из колонистов не мог стать собственником участка. Трудно представить себе, каким иным способом можно в такой мере подорвать самую идею обзаведения собственным хозяйством. Однако простейший и самый верный способ создания лишенной средств к существованию и закрепленной на месте рабочей силы состоит в том, чтобы подорвать всякую возможность упрочения материального положения людей. Заработки в районах свекловичных плантаций всегда настолько низки, что к концу сезона рабочим не только не удается сделать какие-нибудь сбережения, но они оказываются даже не в состоянии расплатиться с долгами. Это заставляет рабочих долгие годы оставаться на месте. Вот каким способом от сезона к сезону, от одного контракта к другому, от одной семьи к другой приводится в движение веселая карусель. Однажды завертевшись на этой карусели, с нее уже невозможно сойти.

Для того чтобы наверняка закрепить рабочих в данном районе, компания принимает меры к обеспечению постоянного излишка рабочей силы, иначе предложение труда слишком приблизилось бы к спросу на него, ставки заработной платы могли бы повыситься и забастовки оказались бы действенными. Наряду с закреплением кадров оседлой рабочей силы компания продолжала привозить дополнительную сезонную рабочую силу. Благодаря излишку рабочей силы заработная плата удерживалась на низком уровне и создавались местные резервы труда для использования их вне границ Колорадо — на свекловичных плантациях на севере, где эта компания владела также сахарными заводами. Нечего и говорить, что перевозка рабочих из Денвера в Биллингс обходится дешевле, чем из Сан-Антонио в Биллингс. Компания систематически занимается также переброской рабочих с места на место в пределах территории штата. Мексиканский батрак никогда не знает, на кого ему придется работать («законтрактоваться») в следующем году. Хотя контракт подписан непосредственно со свекловодом, но «распределением» рабочей силы занимается компания. По словам д-ра Роскелли, 69,5 % контрактов представляют собой устные соглашения, 50 % контрактов — коллективные. В период составления настоящего обзора 51 % батраков впервые работали на полях у своих нанимателей. В результате подобных методов мексиканцы лишены возможности осесть в той или иной местности. Их держат в состоянии постоянной материальной нужды и неуверенности в завтрашнем дне и поныне с ними обращаются, как с «иностранцами». Косвенным последствием подобной политики является также подрыв профсоюзной работы среди сельскохозяйственных рабочих.

В Колорадо не удалось натравить одну национальность на другую, зато удалось добиться раскола внутри одной и той же национальности. В настоящее время там проживают две резко отличающиеся друг от друга группы мексиканцев: «манитос», т. е. местные уроженцы, и «цуруматос», т. е. пришлые. Мексиканцы первой группы гордо называют себя «испанскими колонистами» и к мексиканцам, привезенным издалека, относятся как к непрошенным гостям и конкурентам. Между этими двумя группами нет почти никакой солидарности, сотрудничества и общественных связей. Положение усугубляется еще и тем, что каждая группа упорно селится в обособленных трущобах и относится к другой группе как к низшей касте. Нелепость положения этим не ограничивается. Стоящие на нижней ступени социальной лестницы «цуруматос» воспринимают появление каждой новой группы батраков как угрозу собственному «материальному благополучию»; таким образом возникает вражда между оседлыми и сезонными «цурумато».

Весною 1937 г. «Грейт вестерн шугар К°», следуя своей обычной практике вербовки сезонной мексиканской рабочей силы, распространила рекламные листовки по штатам Нью-Мексико и Аризона. Но на этот раз «манитос» обратились с ходатайством к губернатору Колорадо, чтобы он прислал войска национальной гвардии и не допустил привоза новых групп батраков. Их ходатайство было удовлетворено. На границе Нью-Мексико были расставлены войска, и нашествие сезонных рабочих было остановлено. Весьма знаменательно, что эта мера была предпринята по требованию одной группы мексиканцев для того, чтобы помешать появлению новых групп мексиканцев.

Итак, механизм карусели оказывается еще более сложным, и карусель продолжает вращаться. На выездной сессии комиссии Толана в Линкольне (штат Небраска) один батрак со свекловичной плантации в своем показании рассказал о том, как трудно стало мексиканцам контрактоваться на работу в Колорадо из-за появления разорившихся американских фермерских семей из Канзаса[117]. Таким образом, среди мексиканских батраков на свекловичных плантациях стала развиваться неприязнь к оклахомцам и арканзасцам. Ныне компании уже не приходится расходоваться на привоз рабочей силы, потому что по дорогам страны странствуют тысячи разоренных американских фермерских семей, готовых по первому требованию занять места мексиканцев.

Проблема мигрантской рабочей силы в Колорадо не ограничивается свеклосахарной промышленностью. На западном склоне Скалистых гор, недалеко от Гранд-Джонкшон, расположен один из центров фруктовых плантаций — Палисэйдс. В былые времена к уборке урожая сюда стекались мексиканские рабочие, теперь их вытеснили оклахомцы. Каждый год в район Палисэйдс стекается около 5 тыс. сезонных рабочих. Район этот сравнительно небольшой, фруктовые плантации организованы плохо, и рабочие живут здесь в исключительно скверных жилищных и санитарных условиях. Пришельцы расселяются вдоль дорог, на полях и по берегам рек. Ежегодно очередное нашествие мигрантов сопровождается вспышкой обычных здесь эпидемий, что стало уже привычным явлением. Каждый сезон население района глубоко возмущается при виде этого зрелища «горя на колесах», но ничего не предпринимается, чтобы предотвратить его. Большинство рабочих прибывает из Оклахомы, однако встречаются рабочие, прибывшие из Техаса и Арканзаса, а в 1940 г., например, на некоторых из «рыдванов» этих странствующих батраков были отмечены автомобильные номера, выданные в штатах Иллинойс, Канзас и Калифорния. Небольшое число мигрантов ежегодно оседает на месте и влачит жалкое существование, пока не получит права на пособие по безработице. Одним из свидетелей, выступавших перед комиссией Толана, был некий Марвин Шокли, ранее проживавший в Оклахома-Сити. В июне 1940 г. он с женой отправился в путь на стареньком «плимуте», следуя на Гранд-Джонкшон. По прибытии в Палисэйдс им удалось на две недели наняться на сбор урожая вишни. Зарабатывая в течение сезона в среднем менее 2 долл. в день, они застряли там, «на самой окраине городка, едва сводя концы с концами». К моменту приезда комиссии Толана супруги Шокли перебрались в город Линкольн (штат Небраска), где в качестве жилья им служил их «плимут»[118]. Палисэйдс — типичный для Соединенных Штатов небольшой район фруктовых плантаций. Каждый из таких районов сам по себе большого экономического значения не имеет, но общая практика всех этих районов показывает, что проблема мигрантской рабочей силы касается обширных территорий.


2. Голодная улица

С наступлением общей экономической депрессии сама собой решилась и проблема закрепления мексиканской рабочей силы на свекловичных плантациях и сахарных заводах Колорадо. Вследствие огромного роста безработицы в промышленности и сельском хозяйстве и падения заработной платы до самого низкого уровня в истории свекловодства мексиканцам пришлось осесть в Колорадо. Тем самым отпала необходимость не только в обычных ежегодных затратах на вербовку рабочей силы, но и в целом ряде других расходов. В былые годы «Грейт вестерн шугар К°» иногда выдавала рабочим свекловичных плантаций денежные ссуды на зимнее время или устраивала для них отпуск продуктов в кредит из продовольственных лавок. При этом обычно оговаривалось, что кредит распространяется только на некоторые из продуктов, например на бобы и кофе. В связи с организацией системы государственной помощи безработным компании удалось избавиться даже от этой обузы. На протяжении всей истории своего существования компания в той или иной форме пользовалась государственными субсидиями; теперь же ей удалось добиться того, чтобы общество приняло на себя также и расходы на социально-бытовые нужды сезонных рабочих.

Самый характер отношений между нанимателями и рабочими в этой отрасли экономики навсегда обрекает мексиканцев на положение сезонных рабочих, следовательно, лишает их возможности стать материально независимыми. Агенты администрации сахарного завода распределяют рабочих-мексиканцев среди свекловодов. По условиям контракта, который составлен и отпечатан заводоуправлением, но подписывается свекловодом, рабочий обязывается обработать и собрать урожай свеклы на определенной площади. При помощи либо поощрительной премии, либо системы задержки расчетов по заработной плате до окончания сезона мексиканца заставляют выполнить условия контракта, требующие, чтобы он работал в течение всего периода уборки урожая. Мексиканца, закрепленного по контракту за определенным участком земли на период от 6 до 7 месяцев, обычно обязывают проживать на территории данной плантации. Общая фактическая продолжительность труда рабочего на свекловичных полях составляет за сезон не более 60–80 дней, в зависимости от размеров порученного ему участка. Однако в течение срока действия контракта он фактически лишен возможности воспользоваться какими-либо дополнительными заработками на стороне. В течение 6 месяцев в году он является фактически крепостным, прикрепленным к определенному участку земли, который под страхом расторжения контракта он не смеет покидать даже на то время, когда работы нет. В течение же остальных 6 месяцев ему чрезвычайно трудно получить работу из-за своего приниженного общественного положения.

Фактически рабочий-мексиканец, вынужденный работать почти исключительно на свекловичных плантациях, никогда не может добиться экономической независимости. Обычно рабочий может управиться с участком размером приблизительно в 10 акров, и платят ему, конечно, пропорционально обрабатываемой площади. Но так как всегда существует избыток рабочей силы, а сахарозаводчики и плантаторы требуют максимально ускоренной уборки свеклы, то средний размер участка на каждого рабочего-мексиканца постепенно уменьшается. Ныне считается, что рабочему повезло, если удалось законтрактоваться на обработку и уборку участка размером хотя бы в 6 акров. В одном из последних исследований, проведенных д-ром Роскелли в 1938 г., указано, что годовой доход целой семьи батраков свекловичных полей составляет 568,49 долл. Из этой суммы 412,46 долл. заработаны трудом непосредственно на свекловичном поле, 132 долл. составляют другие заработки, и 24,12 долл. получены в виде общественных вспомоществований. Но так как рабочие-мексиканцы отличаются многосемейностью, то весьма сомнительно, чтобы их доходы составляли более 70 долл. в год на каждого работника. Совершенно очевидно, что с таким заработком добиться экономической независимости невозможно. Действительность подтверждает, что эти рабочие никогда в прошлом не обладали экономической независимостью, как они не обладают ею и сейчас. С 1922 по 1930 г. число мексиканских семей, оседавших в Колорадо после окончания каждого сельскохозяйственного сезона, постепенно возрастало. И каждую зиму этим семьям приходилось обращаться за помощью к источникам частной благотворительности. Так, зимой 1927 г. насчитывалось 2038 семей, лишенных средств к существованию. Во всех этих отчетах, подготовленных Томасом Магони из Лонгмонтона (штат Колорадо), подчеркивается все увеличивающаяся нищета среди мексиканских батраков, работающих на свекловичных полях, ужасающие жилищные условия, плохое медицинское обслуживание и гнусная социальная дискриминация. Магони установил, что в то время как колорадские власти тщательно следят за состоянием хлевов для скота, они никакого внимания не обращают на жилищные условия 25 тыс. мексиканских батраков. Даже и теперь в многочисленных городках свекловодческого района мексиканцу не разрешено входить в рестораны или парикмахерские. Повсюду бросаются в глаза специальные объявления — «Только для белых».

Вследствие существующей в этих районах системы оплаты чиновников из местных доходов судебные и полицейские работники облагают мексиканцев всевозможными поборами, чтобы обеспечить себя заработной платой. Практика эта зашла настолько далеко, что местная коллегия адвокатов города Пуэбло выступила с заявлением, резко осуждающим подобные методы.

Хотя подавляющее большинство рабочих мексиканцев в Колорадо исповедует католицизм, не более 10 % связаны с церковью. Труд на свекловичных плантациях строится почти исключительно на основе контрактации всей семьи рабочего. Редко встретишь на полях человека, который работал бы в одиночку. Там, где существует эта система, труд женщин и детей эксплоатируется бесплатно. Магони установил в 1929 г., что вопреки законам штата 5 тыс. мексиканских детей не посещали школу. Половина семей батраков ютилась в однокомнатных или двухкомнатных лачугах по 5, 6, 7, 9 и даже 11 человек в одной комнате. Детская смертность среди мексиканцев в Колорадо с 1920 по 1930 г. достигла ужасающих размеров. В одном из отчетов указывалось, что в 187 семьях умерло 443 ребенка. В отчете, охватывавшем данные по Арканзасской долине за 1930 г., указывалось, что обследованная группа в составе 140 семей потеряла 308 детей. Частные благотворительные организации, например «Католическое благотворительное общество города Денвер», сообщали, что уже с 1922 г. им приходится нести бремя помощи семьям мексиканских батраков в зимние месяцы. Подобные условия возникли в Колорадо с тех пор, как там появились мексиканские батраки со своими семьями, причем в настоящее время положение нисколько не лучше, чем в 1920 г.

Организация государственной помощи безработным по существу привела к закреплению бедственного положения рабочих. В докладе Олафа Ларсона[119] указывается, что средняя численность семьи батрака, занятого работой на свекловичных плантациях, составляет 5,6 человек, а средний годовой доход на семью в 1936 г. равнялся 436 долл., из коих половину составлял заработок от работы на свекловичном поле, 10 % — разные приработки и 40 % государственные вспомоществования. В 1935–1936 гг. почти все мексиканские семьи в этом районе на протяжении полугода существовали на пособие. Даже в 1937 г. 70 % семей приходилось жить на пособие в течение 3 месяцев. Большинство охваченных этим обследованием семей принадлежало к рабочим свекловичных полей, которые занимались этой работой в течение 10 лет и больше. Это свидетельствует о том, что условия их жизни окончательно определились. Ларсон установил, что вследствие низкого материального уровня обследованных семей среди них произошла весьма незначительная культурная ассимиляция. Так, 42 % мужчин и 55 % женщин старше 16 лет не владели английским языком. Одна четвертая часть детей в возрасте от 6 до 15 лет совсем не посещала школы в 1935–1936 гг. Ларсон установил также, что мексиканские дети, посещающие школу, плохо справляются со своими занятиями; почти никто из мексиканских школьников не дошел более чем до седьмого класса, а цифра детской смертности в мексиканских семьях была попрежнему крайне высока. Смертность от брюшного тифа в период с 1929 по 1938 г. составила в среднем 4,37 %, а от других кишечных заболеваний — 24 %. В районах же свеклосеяния смертность от этих болезней, вызванных антисанитарными условиями жизни, составляла соответственно 23,7 и 63 %[120]. Что касается жилищных условий, то при сравнении данных, полученных д-ром Роскелли в 1938 г. и Магони в 1927 г., оказывается, что никакого улучшения за это десятилетие не произошло.

В другом своем исследовании[121] Ларсон отчетливо показал, что, даже прожив много лет в Колорадо, мексиканский батрак остается тем, чем он был — батраком свекловичных полей. Почти никому из них не удалось подняться даже до уровня фермера-арендатора. При этом общественное положение родителей как бы автоматически наследуется детьми. Ларсон установил, например, что та часть сельского населения, которая не пользуется пособиями по безработице, обладает более высоким образовательным цензом, чем та часть, которая получает пособия. Но поскольку мексиканским детям не предоставляется возможность получить образование, становится ясным, что их трудовой путь будет таким же, как путь их отцов и матерей.

В связи с сокращением в 1937 г. всех видов государственной помощи положение батраков стало еще тяжелее. Лишение иностранцев права пользоваться помощью Администрации общественных работ ударило по тысячам мексиканских батраков. В то время как иностранец-отец лишен работы, его 17-летний сын, пользующийся правами гражданина страны, получает работу от Администрации общественных работ. Фонды пособий были также сокращены до минимума. В настоящее время размер пособия по безработице в Колорадо на 40 % ниже того уровня, который до 1937 г. считался прожиточным минимумом[122]. Вследствие жесткого законодательства о цензе оседлости все большему числу мексиканцев приходится селиться в Денвере на постоянное жительство. Этому движению населения в города еще больше способствовал закон 1937 г. о производстве сахара, который привел к значительному сокращению детского труда. Так как детям с тех пор запрещено работать на свекловичных полях, им приходится оставаться при матерях в Денвере, в то время как их отцы уходят на заработки в сельские местности. Ставки заработной платы на общественных работах в городах несколько выше ставок в сельских районах, и это тоже способствовало переселению рабочих в города. В результате всего этого число мексиканцев, пользующихся пособием по безработице, увеличилось в Денвере за последние 10 лет на 34 %.

С наступлением весеннего сева на свекловичных плантациях органы социального страхования снимают с пособия всех мексиканцев. Делается это по так называемому «этнографическому принципу», который известен всем работникам социально-бытовых учреждений в Колорадо. Заключается этот способ в том, что все люди с испанскими фамилиями механически заносятся в списки рабочих, занятых на свекловичных полях, и исключаются из списков страховых органов. Если же они не находят заработка в системе «Грейт вестерн шугар К°», предполагается, что они добывают средства к существованию разными случайными заработками на сельскохозяйственных работах. Ежедневно к 5 час. утра они обязаны являться на продуктовый рынок в Денвере, и, если для них есть работа, их грузят на машины и везут на поля. За перевозку с них берут по 25 центов с человека, при этом они сами должны обеспечить себя питанием. Если же работы нет, люди слоняются большую часть дня на рынке, затем отправляются в отдел социального страхования. Работают они на полях, в огородах и садах и считают удачным тот день, когда могут заработать по 50–60 центов[123].

В октябре 1940 г. «Грейт вестерн шугар К°» прислала Бюро труда штата Колорадо заявку на 200 человек для работы на свекловичных полях в Биллингсе (штат Монтана). С общественных работ сняли 200 рабочих и направили в контору компании. Тем временем Бюро труда штата Монтана телеграфировало о наличии больших излишков рабочей силы на месте. Первоначальная заявка была аннулирована, а 200 рабочим пришлось подвергнуться мучительной процедуре восстановления их имен в списках Администрации общественных работ. Небольшая группа из числа этих рабочих решила двинуться в Монтану. Среди них были Нэш Раэль, Джон Аподака, Джордж Мендес и Хосе Кабалеро. Получив от компании по 20 долл. авансом, они уселись в «рыдван» и отправились в путь. Не доезжая 150 км до Денвера, машина развалилась, и людям пришлось ее бросить. «Зайцами» они проехали в товарном поезде до Биллингса и явились в контору заводоуправления. «Оказалось, однако, — гласит отчет денверского отдела социального страхования, — что в конторе никто не знал о найме этих людей, и работы для них не нашлось». Несколько дней они слонялись по Биллингсу, узнали, что в среднем на рабочего отводилось по 5 акров земли для обработки (в прежние времена им давали по 15 акров) и что некоторые из их земляков зарабатывали не более 50–60 центов в день. После этого вся четверка товарным поездом вернулась в Денвер[124].

Подобные казусы происходили неоднократно и раньше. В номере от 24 октября 1940 г. денверская газета «Католик реджистер» писала следующее: «В 1939 г. чиновник местного органа социального страхования заявил завербованным для работ на свекловичных полях батракам, что не будут приняты во внимание никакие протесты с их стороны ни в отношении низкой оплаты труда, ни по поводу местонахождения работы. Когда же некоторые из них стали возражать против такого порядка, так как их дети посещали школу, им заявили, что, как это ни жаль, но работу нужно делать там, где она имеется, и с каждым, кто откажется отправиться на полевые работы, «разговор будет коротким». Им пришлось работать на свекловичных полях за плату, которой едва хватало на скудное пропитание, в условиях, о которых они не имели ни малейшего представления, и абсолютно без всякого права голоса. Неудивительно, что настоятель церкви св. Гаэтана Джон Ординас резко выступил против всей этой системы, которую он назвал «индустриализованным рабством».

Понятно также, почему Магони пришел к заключению, что «Администрация общественных работ с ее пресловутыми методами «голодного давления» извлекает выгоду из бедственного положения нашей испано-мексиканской католической бедноты и силой, под угрозой голодной смерти, заставляет ее отправляться на свекловичные поля. Положение этих людей ужаснее, чем положение рабов старых плантаторских времен. Те хоть знали, что у них есть пища и кров над головой».

Однажды, в морозный декабрьский зимний вечер 1940 г., я побывал в жалких лачугах нескольких мексиканских батраков, расположенных под виадуками в Денвере. С одним из них, ютившимся вместе с женою и матерью в убогой комнатушке, мы разговорились. Он рассказал мне, что не смог найти работы в Колорадо и «тайком» от соседей в течение нескольких сезонов уходил на заработки в Вайоминг, Небраску, Монтану и Южную Дакоту. Весной 1940 г. он нанялся в Южной Дакоте на прореживание свекловичных посевов на плантациях «Грейт вестерн шугар К°». Он получил авансом на проезд 6,83 долл. За месяц он заработал менее 50 долл., и, так как все свои заработки он отправил жене, обратный путь ему пришлось проделать «зайцем» в товарном поезде. В другой лачуге я познакомился с семьей из 10 душ, ютившейся в двух крошечных комнатках. Глава семьи был законтрактован в Мексике в 1907 г. С тех пор он работал в Миссури, Арканзасе, Монтане, Вайоминге, Колорадо и последние годы в Южной Дакоте, «где рабочих поменьше и плату выдают поскорее». За сезон 1940 г. он вместе с двумя своими сыновьями в общей сложности заработал 165 долл. Ту же повесть я слышал, переходя из одной лачуги в другую, и так по всему району. Тысячи проживающих в Денвере мексиканских рабочих называют главную улицу города — Лаример-стрит — «голодной улицей». Об этом я упоминаю для сведения так называемого «поэта-лауреата Колорадо» Томаса Хорнсби Феррила и надеюсь, что эти факты послужат ему темой для очередного лирического произведения.

Под давлением представителей районов свеклосеяния законодательное собрание штата Колорадо приняло в 1927 г. закон (так называемый сенатский законопроект № 208), запрещающий расходование средств из местных бюджетов на похороны бедняков. По этому закону в случае невозможности установить связь с родственниками умершего или если они не в состоянии оплатить расходы по похоронам, тело умершего должно быть в течение суток доставлено в отдел здравоохранения штата для дальнейшей отправки в анатомический театр одного из медицинских заведений. Закон этот, направленный против рабочих свекловичных плантаций, вселил смертельный ужас в сердца тысяч мексиканцев. Надо сказать, что большинство из них ценой больших жертв старается сберечь средства на оплату своих похорон. В результате принятия этого закона студентам-медикам в изобилии достались трупы умерших мексиканцев. Даже смерть не избавляет мексиканского рабочего свекловичных плантаций от клейма нищеты.


3. «Сахарный доллар»

Производство сахара в США всегда являлось дорогостоящей роскошью. С первого дня своего возникновения в 1890 г. сахарная промышленность США пользуется крупными государственными субсидиями и защищена высокими протекционными тарифами. В защиту такого предпочтительного отношения к американской сахарной промышленности обычно приводят два довода: первый — это необходимость защитить труд «американского» рабочего от конкурентного труда низкооплачиваемых рабочих на Вест-Индских островах; второй — необходимость оградить сельскохозяйственную культуру, которая «чрезвычайно прибыльна» для американского фермера. Несмотря на то, что еще в 1924 г. было установлено, что две трети предприятий сахарной промышленности добились рентабельности, которая позволяет в дальнейшем работать без протекционных тарифов, последние были сохранены[125].

Анализ взаимоотношений различных групп, участвующих в работе этой субсидируемой государством промышленности, показывает, как строится эта работа. Сахарозаводчики, фермеры и рабочие образуют эти различные группы. Первых насчитывается немного, так как территория свеклосеяния разделена на ряд «заводских районов».

Что же касается других групп, то уже в 1934 г. насчитывалось 70 709 фермеров и 150 394 сельскохозяйственных рабочих. Большинство рабочих теперь, так же как и прежде, находится в экономически зависимом положении. Что касается фермеров, то еще в 1917 г. в Колорадо 57 % свекловодов были фермерами-арендаторами, а теперь число их возросло до 70 %. Средний годовой доход фермера составляет около 1000 долл. Сами фермеры не извлекли особых выгод из разведения сахарной свеклы. Но лендлорды, как правило, добивались гораздо больших прибылей. Сахарная свекла чрезвычайно рентабельная культура, и если прибавить к этому, что риск, связанный с ведением хозяйства, принимает на себя арендатор, то порядок, по которому арендатор отдает четвертую часть урожая крупному землевладельцу, чрезвычайно выгоден для последнего. В одном из исследований, вышедших недавно в Колорадо, указывалось, что при среднем урожае сахарной свеклы в 14,6 т на акр доход землевладельца несколько превышает 5 долл. с акра; столько же составляют потери арендатора[126]. Совершенно очевидно, что свеклосеяние гораздо более выгодно для крупного землевладельца, чем для арендатора или батрака. При поверхностном рассмотрении кажется, будто в производстве сахара действуют три фактора, на самом же деле существует только один — сахарозаводчик. Договорные отношения служат лишь для того, чтобы скрыть сугубо недемократический способ распределения дохода в сахарной промышленности в целом.

Осью «свекловичной карусели» является завод, который обязательно строится возможно ближе к источнику сырья; в свою очередь, свеклосеяние оказывается рентабельным только при условии близости плантаций к заводу. Завод представляет собой основное капиталовложение, но действует только в течение уборочного сезона. Если не разводить свеклу в непосредственной близости к заводу, капиталовложения могут оказаться нерентабельными. С другой стороны, тот факт, что свекловичные плантации располагаются поблизости от завода, придает им дополнительную ценность. В то же время для сбыта сахарной свеклы существует только один рынок — это местный завод. Проф. Бардик указывал в этой связи, что разведение и переработка свеклы представляют собой местные монополии[127]. Именно поэтому правительственная тарифная комиссия и указывала в 1926 г., что «разведение сахарной свеклы и производство сахара связаны между собой настолько тесно, что по существу образуют единую отрасль промышленности, даже если обе эти операции и не осуществляются одними и теми же людьми или одной и той же организацией». Это подтверждает и д-р Тэйлор, который писал, что «работа сахарных заводов оказывает влияние на все стороны культуры свеклосеяния». Только фиктивные договорные отношения формально придают этой промышленности облик системы, разделенной на две самостоятельные отрасли; на практике же достигнуто полное слияние их. Почему же, спрашивается, создается иллюзия сохранения трех обособленных групп, состоящих между собой в договорных отношениях?

Ответ весьма прост: эта иллюзия — результат определенной политики. Сахарная промышленность базируется на государственных субсидиях, и, для того чтобы сохранить эту систему, приходится держать в Вашингтоне обширную политическую агентуру, которая, в свою очередь, непременно должна располагать поддержкой со стороны фермерских ассоциаций. Если бы не это обстоятельство, сахарные заводы сами занимались бы свеклосеянием и обеспечивали себя необходимым сырьем. Но для того чтобы заручиться поддержкой фермерских ассоциаций, они дают возможность фермерам извлекать небольшую прибыль, которая, впрочем, никогда не превышает предела, которого необходимо придерживаться, чтобы заставить фермеров и впредь разводить свеклу. Далее, для обеспечения фермерам этой небольшой прибыли сахарозаводчики постоянно удерживают в своих руках контроль над источниками рабочей силы. Вынуждая фермеров использовать дешевую рабочую силу («неоплачиваемый» труд членов семей батраков), сахарозаводчики не только удерживают на минимальном уровне цены на сахарную свеклу, но и создают для фермера возможность получения предназначающейся ему доли прибыли из разницы между оплачиваемым и неоплачиваемым трудом. Благодаря этому многим фермерам удается разводить свеклу по себестоимости, фактически гораздо ниже обычной, так как пользуются они дешевым, а во многих случаях просто даровым трудом батраков. Для свеклосахарной промышленности характерно, что большинство фермеров-свекловодов контрактуют необходимую им рабочую силу. Сами фермеры не занимаются физическим трудом, потому что это значило бы лишиться выгод неоплачиваемого труда батраков. Например, в 1933 г. 766 343 акра земли из общей площади 1 047 029 акров свекловичных посевов обрабатывались по так называемой «контрактационной» системе.

С каждым годом сахарная промышленность предъявляет государству все большие требования. К 1929 г. произошло значительное расширение производства сахара как в Соединенных Штатах, так и в других странах, но с наступлением депрессии потребление сахара резко сократилось. Мировые цены на сахар претерпели такое катастрофическое падение, что даже при наличии протекционных тарифов отечественное сахарное производство утратило свою рентабельность из-за тогдашней организационной структуры этой отрасли. Если она еще и могла работать, то платить дивиденды акционерам и баснословные ставки руководящему персоналу стало невозможно, и обширную политическую агентуру в столице пришлось распустить.

Сахарозаводчики приняли энергичные меры и при поддержке фермерского блока добились в 1937 г. принятия закона о сахарной промышленности, который предусматривает ограничение производства сахара для удержания цен на определенном уровне. Были введены производственные квоты, которые касались как свекловичного, так и тростникового сахара. Правительство попыталось также при помощи налога на переработку сахара повысить цены на свеклу, чтобы увеличить доходы свекловодов, но те из них, на кого распространялась эта система, были обязаны платить батракам ставки заработной платы, установленные министерством земледелия. Порядок при этом таков: сперва министерство земледелия определяет ставки заработной платы, затем те же чиновники устанавливают закупочные цены на свеклу. В начальной стадии этой процедуры свекловоды и сахарозаводчики единым фронтом энергично добиваются установления низких ставок заработной платы. Установление таких ставок государственными органами выгодно и для свекловодов и для сахарозаводчиков, потому что после этого им уже не приходится ни в индивидуальном, ни в коллективном порядке договариваться с рабочими о заработной плате. В условиях, когда ставки заработной платы окончательно установлены еще до начала производственного процесса и объем производства находится под жестким контролем, сахарозаводчикам удается удерживать цены на постоянном уровне. Существует тесная взаимозависимость установленного правительством фонда заработной платы и фонда, из которого выплачиваются премии свекловодам; следовательно, правительство фактически субсидирует фонд заработной платы. Данные по колорадским сахарным заводам показывают, что за последнее пятилетие чистый доход с мешка сахара увеличился на 28,6 %. «Это свидетельствует о необходимости, — весьма сдержанно заявляет проф. Бардик, — тщательно изучить всю государственную программу производства сахара».

Под прикрытием формально независимых договорных отношений сторон сахарозаводчики в действительности безраздельно контролируют эту промышленность. Они кредитуют свекловодов, скупают урожай на корню и посредством контрактации сохраняют в своих руках полный контроль на всех этапах производства сахара. Местные агенты сахарозаводчиков указывают свекловодам, какими семенами засевать поле, когда производить необходимые работы по уходу за свеклой, какую рабочую силу и в каком количестве применять. Свекловод фактически лишен какой бы то ни было независимости при заключении договора. Часто фермеров-арендатсров заставляют разводить сахарную свеклу землевладельцы, банки или сахарозаводчики, которые их кредитуют. Текст контракта между свекловодом и батраком приходит готовым от фирмы. Фирма поставляет и распределяет рабочую силу. В каждом районе свеклосеяния существует своя «ассоциация свекловодов». Эти ассоциации представляют собой не что иное, как пресловутые компанейские профсоюзы, в которых господствуют сахарозаводчики. В довершение всего практическим осуществлением общегосударственной программы производства сахара на местах ведают специальные комиссии, которые, в свою очередь, находятся под контролем сахарозаводчиков. В состав этих комиссий никогда не входят представители рабочих. Отдел сахарной промышленности министерства земледелия не позаботился даже о том, чтобы издать брошюрку на испанском языке для разъяснения мексиканским батракам сущности государственной программы производства сахара.

В настоящее время 27,6 % продажной цены свекловичного сахара представляют собой его стоимость в ценах мирового рынка, а остальные 72,4 % дополнительно извлекаются из кармана потребителя. Таким образом две трети дохода этой отрасли промышленности, составляющие в настоящее время около 350 млн. долл. в год, образуются путем обложения потребителя. К этой «субсидии» нужно также добавить социально-бытовые расходы, вызванные низкой оплатой труда, а именно: расходы на пособия, на здравоохранение и на все прочие многочисленные и скрытые нужды, с которыми приходится сталкиваться государственным органам и частным благотворительным организациям.

В какой же мере сахарная промышленность нуждается в таких огромных субсидиях? В 1905 г., вскоре после организации «Грейт вестерн шугар К°», ее акционерный капитал составлял 30 млн. долл. и был разделен поровну на простые и привилегированные акции. С течением времени все привилегированные акции (15 млн. долл.) и простые акции на сумму 10 571 520 долл. были реализованы за наличные или в обмен на материальные ценности. Остаток простых акций был использован для выплаты дивидендов акционерам. Таким образом фактический размер основного капитала этого акционерного общества составил 25 571 520 долл. К 28 февраля 1939 г. чистые активы компании были оценены в 75 791 221 долл., а общая сумма чистого дохода за 34 года деятельности компании составила 188 188 866 долл. По отношению к сумме первоначально привлеченного капитала доход составил 736 %, а среднегодовой доход был равен 21,6 %. В то же время выплата дивидендов по привилегированным акциям была ограничена 7 % в год и составила за этот период 32 979 625 долл. Если вычесть эту сумму из общей суммы прибыли, то на долю держателей простых акций остается 155 209 241 долл., т. е. 1468,2 % первоначального вложения, или 43,2 % в год. Подсчитано, что эта фирма, которая производит одну треть всего свекловичного сахара, вырабатываемого в США, ежегодно получает косвенным образом государственную субсидию, которая равна сумме первоначально привлеченного капитала. По имеющимся сведениям, приблизительно одна шестая часть простых акций находится в руках двух владельцев — «Компании недвижимых имуществ Хэвмейер» и «Дома Бетчер»[128].


4. «Севернее 66-гo»

С момента выхода в свет книги «Гроздья гнева» шоссе № 66 прославилось как дорога мигрирующих земледельцев. Существуют, однако, на западе страны и другие подобные пути, по которым уже много лет движется поток кочующих фермеров и батраков. Об одной из этих дорог рассказывает Ч. Э. Хазард, работник Администрации по охране фермерского хозяйства. Эта дорога с ее ответвлениями, которую он называет «Севернее 66-го», ведет от городов Амарильо и Альбукерка на Колорадо, Вайоминг и Монтану. На протяжении многих лет семьи мигрантов в этом пункте сворачивали с шоссе № 66, направляясь на свекловичные и картофельные поля, расположенные дальше к северу. В настоящее время многие из этих бродячих батраков, большей частью мексиканцы, уже осели в районах своей работы. Но еще многие тысячи ежегодно странствуют по этому пути. О них мало сказано и мало написано, а ведь они составляют одну из важнейших мигрантских групп на западе страны.

Для обработки свекловичных и картофельных полей Колорадо, Вайоминга и Монтаны требуется около 70 тыс. рабочих, не считая труда самих фермеров и членов их семей. Мигрантский поток, который движется «севернее 66-го», составляют преимущественно целые семьи. Подсчитано, что одиночки образуют лишь около одной трети батраков в Монтане, состоящей главным образом из проживающих в Калифорнии филиппинцев. В людском потоке, который направляется на Вайоминг и Колорадо, одиночек не более одной десятой части. В Колорадо большинство нужных рабочих набирается в пределах самого штата, но в Монтане и Вайоминге пришлые элементы составляют 40 % рабочей силы[129]. Из 70 тыс. рабочих, занятых на свекловичных и картофельных полях, не менее 30 тыс. составляют пришлые мигранты.

Хазард сделал ряд интересных выводов на основе выборочного обследования условий жизни 70 тыс. рабочих в 3 вышеназванных штатах. Он подсчитал, что 60 тыс. людей ютятся в жилищах, лишенных канализации; 67 тыс. проживают в условиях, когда кухонные отбросы приходится выбрасывать просто во двор; 10 тыс. людей пьют воду из канав; 34 тыс. жителей почти совсем не обеспечены водой; 70 % домов либо совсем не имеют, либо снабжены весьма изношенными оконными сетками от комаров. Средний размер «дома» — две с половиной комнаты. Средняя численность семьи — 5 человек. Жильем служат также товарные вагоны, сараи, амбары, птичники и палатки. В этих районах свекловичных и картофельных плантаций чрезвычайно высока смертность от болезней, вызываемых антисанитарными условиями жизни. «Судя по всему, — пишет Хазард, — наиболее высока смертность в районах, где земледелие особенно процветает. Графство Колорадо, являющееся центром картофельных плантаций, отличается в то же время и наиболее высокой смертностью от брюшного тифа и от других острых кишечных заболеваний». Средний годовой заработок батраков в этих трех штатах составляет, согласно подсчетам, 267 долл. на свекловичных и 230 долл. на картофельных плантациях.

Такая же картина наблюдается на свекловичных и картофельных плантациях, расположенных дальше на восток. Город Линкольн штата Небраска, подобно Денверу, превратился в центр вербовки батраков для свекловичных плантаций Небраски, Северной и Южной Дакоты и Миннесоты. На раннем этапе развития земледелия в этих районах большинство батраков составляли мигранты из Техаса, Колорадо и Нью-Мексико. В настоящее время в Линкольне и в некоторых городах Дакоты образовались колонии мексиканцев и поселения мигрантов, которые вследствие продолжительных странствований утратили свое прежнее постоянное местожительство и потому не подлежат высылке этапом на родину.

Типична в этом отношении семья Абасоло, которая пользуется пособием по безработице в Северной Дакоте. Отец и мать родились в Мексике, а шестеро их детей родились в одном из следующих штатов: Техас, Айова, Миссури, Небраска, Северная Дакота и Миннесота, во время странствия семьи из одного района свеклосеяния в другой.

Подобные семьи оседают в районах свеклосеяния по разным причинам. У одних купленная в рассрочку машина отобрана за невнесение очередного платежа, у других грузовик, на котором они передвигались, совершенно развалился, у третьих заболевал кто-нибудь из членов семьи, четвертые хотели пораньше весной оказаться на месте работы, чтобы опередить сезонный наплыв рабочих и быть уверенными в «контрактации» на свекловичных плантациях. В Небраске, Северной и Южной Дакоте и Миннесоте по окончании сезона полевых работ семьи мигрантов обычно перебираются в ближайшие города, где дети могут посещать школу и откуда можно весной пораньше вернуться на плантации[130].

Разведение свеклы и картофеля представляет собой высоко индустриализованный процесс; с каждым годом все более широкие масштабы приобретает механизация обработки этих культур. К тому времени как она достигнет наивысшего уровня, значительная часть нынешних кадров сельскохозяйственных рабочих навсегда осядет в районах этих культур. В некоторых из них уже в ближайшем будущем придется позаботиться о материальном обеспечении многих тысяч оставшихся безработными мексиканских семей.

Тем временем карусель вертится с прежней быстротой, потому что резервы дешевого труда пока еще неисчерпаемы. Не так давно сотрудник газеты «П. М.» Дункан Айкман интервьюировал в Биллингсе Хэллека Брауна. Когда речь зашла о проблеме обеспечения рабочей силой свекловичных плантаций в Монтане, Браун заявил: «Мы доставляем сюда тысячи рабочих. Их набирают для нас специальные крупные агентства в Канзас-Сити и Эль-Пасо. Среди них прибывает множество мексиканцев и филиппинцев, а за последнее время появляется все больше и больше этих кочующих американцев — разоренных фермеров из засушливых районов Среднего Запада». На вопрос Айкмана о том, чем живут эти семьи зимой, Браун заявил, что «многие из них возвращаются туда, откуда явились. Часть возвращается в Мексику. Впрочем, я думаю, — добавил Браун, — что у нас, в районе Биллингса, всегда застревает от 1 до 2 тыс. мексиканцев, но особых хлопот они нам не причиняют. Больше того, с ними у нас меньше забот, и нам меньше приходится тратиться на пособия для них, чем для нашей нищей белой швали. Зимой вы сможете по утрам увидеть, как эти мексиканцы бредут со своими тележками, выпрашивая остатки хлеба по ресторанам и у знакомых людей, или роются в отбросах»[131].

Глава VII В Огайо и Индиане

По мере того как наиболее плодородные земли Среднего Запада переходят в систему земледелия торгово-промышленного типа, увеличивается спрос на мигрантскую сезонную рабочую силу и образуются новые постоянные потоки миграции. Это мигрантское движение, которое частично уходит своими корнями в прошлое, весьма сходно с аналогичными потоками миграции в других местах с той только разницей, что современные потоки ее сравнительно невелики. В настоящее время Огайо и Индиана тоже приступают к вербовке дешевого труда мигрантов в дополнение к местным резервам рабочей силы. На полях обоих штатов уже стали появляться мексиканцы из Техаса. Горные районы штата Кентукки, расположенного на другом берегу реки Огайо, также поставляют в значительном количестве мигрантскую рабочую силу. Бедствующие сельскохозяйственные районы Кентукки с их избыточным населением уже давно служат поставщиками сезонной рабочей силы для Северных штатов. Уровень жизни в этих районах настолько низок, что достаточно пронестись хотя бы смутному слуху о наличии работы в других местах, чтобы фермеры устремились туда целыми семьями. Хотя в данный момент в Огайо и Индиане сезонная рабочая сила не применяется широко и ею пользуются там далеко не повсеместно, все же положение с рабочей силой в этих штатах дает представление о перспективах, связанных с дальнейшей индустриализацией земледелия.

В Огайо сезонный труд применяется теперь преимущественно в болотистой местности Сайото и в свекловичных районах, расположенных в северо-западной части штата. В Индиане сезонная рабочая сила применяется главным образом в районах разведения помидоров. Рабочего-мигранта найдешь везде, где развивается индустриализованное земледелие. В этих районах установились уже знакомые нам условия эксплоатации труда, и это позволяет практически проследить происходящие в американском земледелии перемены.


1. От водяных крыс к мигрантам

Понадобилось почти столетие, для того чтобы преодолеть огромные трудности и осушить в Огайо 17 тыс. акров болотистой местности Сайото; теперь она стала одним из плодороднейших земельных массивов в Америке. Мелиоративные работы были закончены приблизительно в 1922 г., но многое было сделано в этом отношении еще в 1907 г. На осушенных болотах выращивали преимущественно лук, урожай которого в этой местности составляет до 1000 бушелей на акр. Появились новые рынки сбыта лука, были построены гигантские хранилища, и на границе этого плодородного массива возникли первые компанейские поселения — Алджер, Макгафи и Форейкер. Вследствие значительных затрат на мелиоративные работы цены на землю сильно возросли, что заставило большинство мелких фермеров продать свои наделы. Так как весь урожай шел на рынок, земледелие здесь достигло высокой степени индустриализации. Нужно было выжать из земли буквально все. Это потребовало введения товарной монокультуры и дешевого труда. Болота Сайото, которые когда-то были заповедником водяных крыс, вскоре стали средоточием мигрантов из Кентукки. Наступила пора «луковой лихорадки»: некоторые землевладельцы выручали за сезон до 150 тыс. долл., а в следующем году они могли разориться дотла. С годами, однако, большая часть этого массива перешла в собственность «Сайото лэнд К°», которая в настоящее время является хозяином городков, возникших вокруг болота.

Еще в 1907 г. владельцы луковых плантаций стали рассылать агентов в горные районы Западной Виргинии и Кентукки для вербовки рабочей силы. В провинциальных газетах юго-восточных районов штата Кентукки стали систематически публиковаться объявления о найме сезонных рабочих. С марта по июнь производятся посадка и прополка луковых посевов, и это поглощает много труда; но самая страда наступает в уборочный период, с июня по август. После сбора урожая и до следующей весны там нет почти никакой работы. Идеальным источником рабочей силы в этом случае являются горные районы Кентукки, жители которых приезжают целыми семьями, насчитывающими по 8–10 детей. В штате Огайо существует, впрочем, избыток местной рабочей силы, но он недостаточно «дешев». Ставки заработной платы на болоте настолько малы, что только большие семьи берутся за эту работу. Кроме того, работа на болоте почти так же тяжела, как труд горняка, поэтому далеко не каждый согласится участвовать в «добыче» лука.

Вначале рабочие-мигранты стали появляться небольшими группами, но с каждым годом численность их росла, и в скором времени, выражаясь словами одного автора, «маленький ручеек мигрантского труда разросся в мощный поток». С 1907 по 1929 г. движение рабочих-мигрантов носило сезонный характер. Весной сюда, на север, являлись сотни семей из Кентукки; они работали в течение сезона, а на зиму возвращались в свои лачуги в горах. В 1920 г. Чарльз Гиббонс сопровождал группу таких мигрантов на их обратном пути в Кентукки. Оказалось, что население графства Магофин, например, почти целиком состоит из «луковых мигрантов»: не менее 100 семей из этого графства ежегодно отправлялось на приработки на болото[132].

«Если бы удалось сохранить этот труд на чисто временной, сезонной основе, — пишет д-р Моор из Огайского университета, — тогда не возникли бы те многочисленные и грозные проблемы, которые стоят перед нами сегодня». Но, как это часто случается при сезонных работах, постепенно, по окончании каждого очередного сезона, в Огайо стали оседать небольшие группы мигрантов. Для того чтобы в нужный момент иметь под рукой рабочую силу, владельцы луковых плантаций построили в районе болот крохотные однокомнатные и двухкомнатные лачуги. Многим семьям вскоре разрешили оставаться в этих жилищах на зимние месяцы, благодаря чему они были избавлены от расходов по проезду на родину, в Кентукки, и обратно. Лачуги эти назвать жилищами можно было только весьма условно, так как строились они из свежего теса, который при высыхании трескался, отчего в стенах образовались широкие щели. Многие такие жилища возводились на сваях на самом болоте. Кое-кто из кентуккийцев, проведя зиму в холодных и неприютных жилищах на болоте, навсегда уходил с луковых плантаций. Однако с 1907 г. и по сей день всякий раз, когда одна из этих лачуг освобождается какой-либо семьей, туда почти тотчас же вселяется другая кентуккийская семья, только что прибывшая на работу в этот район. Начиная с 1907 г., движение людей, направлявшихся в сторону болота и обратно, не прекращалось ни на один год. Наряду с постоянным потоком мигрантской рабочей силы на болоте имеется уже определенное количество оседлых семей.

По мере увеличения числа «оседлых» семей возникло множество социально-бытовых проблем. Каждую зиму приходилось решать проблему безработицы и изыскивать средства для выплаты пособий; увеличилось количество мелких правонарушений, и возросла детская преступность; плохие жилищные условия и низкий общий уровень материальной жизни привели к распространению туберкулеза. Но никто не обращал особого внимания на рабочих луковых плантаций, на ужасающие условия их жизни, пока, как это часто бывает, не произошел взрыв. Здесь, почти в самом центре земледельческой Америки, развернулась классовая борьба и полилась кровь.


2. «Назад не вернемся»

С 1929 по 1934 г. графство Хардин переживало кризис. В течение многих лет земля здесь засевалась исключительно луком, вследствие чего почвенная влага истощалась и плодородный слой почвы уменьшался, пока глубина его не сократилась с 2,5–3 м до 50–85 см. Вследствие непрерывного выращивания одного только лука появились грибок и насекомые-вредители. Почва истощилась также из-за выветривания и перегорания ее плодородного слоя. В связи с падением урожайности, появлением конкурирующих луковых плантаций в штатах Мичиган и Техас и сокращением рынка плантаторы усилили эксплоатацию рабочей силы. Большинство их перешло от системы найма рабочей силы к системе издольщины. В эти годы кризиса и депрессии многие рабочие по окончании сезона застряли на месте, так как не имели средств для возвращения в Кентукки. В 1931 г. в одном только городе Мэрионе на выдачу пособий 4 тыс. человек было израсходовано 2300 долл. В следующем году списки на выдачу пособий увеличились в полтора раза, а в 1933 г. — втрое. Весной при очередной контрактации для работы на луковых плантациях среди батраков уже наблюдалось недовольство.

В воскресенье вечером, 18 июня 1934 г. несколько сот батраков с луковых плантаций собрались в городке Макгафи и создали «Национальный союз сельскохозяйственных рабочих», вошедший в состав Американской федерации труда. Во главе союза стояли О’Делл, рабочий с луковых плантаций, и бывший уполномоченный профсоюза рабочих каменных карьеров Райзор. Было решено объявить на болоте всеобщую забастовку и потребовать твердой ставки в размере 35 центов в час и 8-часового рабочего дня. О’Делл был выбран председателем стачечного комитета, и на следующий день по всему району были расставлены пикеты. Уже через 3–4 дня союз насчитывал до 600 членов. Все они участвовали в забастовке, и все отчаянно бедствовали.

В этот период было произведено всестороннее обследование условий жизни рабочих на болоте. В номере журнала «Нейшн» от 12 сентября 1934 г. рассказывалось о том, что «заработки на болоте носят весьма непостоянный характер. Владельцы луковых плантаций предпочитают дешевый труд детей в возрасте от 9 до 14 лет, вследствие чего на долю взрослых членов семьи остается не больше 90 рабочих дней в году, причем труд их оплачивается не выше 12 центов в час. Наиболее трудоемкий процесс — прополка луковых посевов. Для этой цели пользуются ручными колесными сошками; следом за ними ползут на коленях рабочие, которые целыми днями копошатся в черной земле, вручную пропалывая посевы».

Там, где была введена издольщина, условия оказались еще хуже. «Теоретически, — писал корреспондент журнала «Нейшн», — урожай делится пополам, но на деле, в результате всевозможных начетов, арендатор остается к концу сезона с пустыми руками, едва сумев рассчитаться за аренду. В былые годы землевладелец сам нес расходы по обработке почвы, теперь за это взимают с арендатора до 12,5 долл. за акр». В октябре 1934 г. в журнале «Сэрвей» сообщалось, что заработная плата рабочих луковых плантаций снижена с 25 до 12,5 цента в час и «семьи рабочих живут в нетопленных лачугах с дырявыми крышами и без окон. Чтобы оплатить свое жилье, каждый рабочий должен, кроме участия в общих полевых работах, выращивать, по системе издольщины, лук на клочке земли возле своей лачуги». К моменту написания приведенных выше строк более 100 семей рабочих были выброшены из своих лачуг. Инспектора федеральной Администрации помощи[133] установили, что «типичное жилище» рабочего луковых плантаций представляет собой кое-как сколоченную деревянную неоштукатуренную лачугу с потрескавшимися стенами и жестяной кровлей, которая не защищает ни от зимних холодов, ни от летнего зноя. У многих женщин не было никакой обуви; три четверти всех семей каждую зиму переходили на пособие по безработице; никакой помощи не оказывалось роженицам (у 6 женщин, выбранных наугад из 20, за год до этого были мертворожденные дети или выкидыши); менее чем половине детей, населявших болото, удалось закончить лишь семь классов.

Как только вспыхнула забастовка, тотчас были приняты меры к отправке бастующих кентуккийцев на родину. Появились офицеры войск национальной гвардии штата Огайо; были назначены 54 помощника шерифа и привезены штрейкбрехеры. Но батраки с луковых плантаций оказались стойким народом. На все угрозы они отвечали коротко и решительно: «Назад не вернемся». Женщины вместе с мужьями участвовали в пикетах и гнали штрейкбрехеров с полей. Было издано судебное постановление, запрещавшее пикетирование, а за ним последовали массовые аресты. О’Делл был осужден по обвинению в неуважении к суду, когда же пикетчики пустили в ход камни, многих бастующих засудили по обвинению в насильственных действиях. Вскоре вместе с О’Деллом за решеткой очутилось 33 стачечника. Для устрашения пикетчиков на крышах луковых складов были размещены люди с винтовками и сформированы группы виджилянтов. И все же каждый день с утра пикетчики выходили на болото. 6 июля 1934 г. в Макгафи сгорел дотла склад лука, убытки были оценены в 40 тыс. долл. Когда штрейкбрехеры пытались на грузовиках проникнуть через строй пикетчиков, их забрасывали камнями, а автомобильные шины прокалывали ножами. На следующий день произошли крупные волнения и были произведены новые аресты. Стачечники пустили в ход самодельные бомбы, перерезали телефонные провода, подорвали мост, останавливали и опрокидывали машины на дорогах и подожгли один дом. Забастовка продолжалась весь июль и август. Атмосфера была накалена до предела, происходили массовые аресты. В ночь на 25 августа в дом мэра города Макгафи была брошена бомба. На О’Делла, который к этому моменту был освобожден из тюрьмы, натравили толпу в несколько сот штрейкбрехеров; они избили его, швырнули на грузовик, вывезли за пределы графства и бросили в поле. Но в ту же ночь он снова был дома под охраной стачечников. Журналист Лоуэлл Томас побывал у О’Делла и удостоверился в том, что тот был жестоко избит. По улицам болотных городков ринулся отряд из 500 виджилянтов, хватавших еще оставшихся на свободе «смутьянов». Представитель министерства труда, пытавшийся выступить посредником в этом конфликте, установил ряд весьма интересных фактов. Он подтвердил, например, что к моменту забастовки заработная плата, как правило, доставляла 12,5 цента в час; 53 % рабочих семей в среднем зарабатывали не более 250 долл. в год; 30 % площади земельного массива принадлежало трем акционерным обществам; к 1929 г. луковые плантации в этом районе, стоимость которых для исчисления налога была оценена в сумме 750 тыс. долл., приносили около 1 млн. долл. годового дохода.

Когда на полях появились новые рабочие, также завербованные в Кентукки, кое-кто из бастующих стал возвращаться на работу. Эта стачка, одна из самых ожесточенных в истории сельскохозяйственного пролетариата страны, к сентябрю окончилась. Многие рабочие семьи остались стойкими до конца и отказались вернуться на работу на прежних условиях. Те семьи, которые не принадлежали к оседлому населению района, были вынуждены уйти, так как им отказали в выдаче пособия по безработице, но и среди них нашлись люди, отказавшиеся выехать; тогда их взяли под стражу и на казенный счет переправили через реку Огайо на территорию штата Кентукки. Большинство этих людей больше не вернулось на болото. Стачечники из числа оседлых жителей Огайо прожили зиму на пособие, а с приходом весны уныло поплелись обратно на поля.

В официальном отчете указывалось, что «забастовка ознаменовала конец луковых плантаций». «Король лук» скончался в июне 1934 г. Из опасения дальнейших волнений среди рабочих и в связи с систематическим снижением урожайности владельцы луковых плантаций стали, начиная с 1934 г., сокращать посевную площадь. По мере превращения почвы из чистого чернозема в суглинок все большая площадь отводилась под картофель и свеклу.

Хотя дым сражения над болотом рассеялся и бомбы больше здесь не взрывались, но на этом еще не кончается повесть о батраках луковых полей. Еще и сейчас там насчитывается 250–300 семей, лишенных средств к существованию, а с организацией свекловичных плантаций здесь появились новые группы мигрантов — мексиканские батраки свекловичных полей из Техаса.


3. В тупике

Я побывал в районе болот Сайото в декабре 1940 г. Эти бесконечные поля чернозема и суглинка, на которых не видно ни фермерских домов, ни прочих обычных атрибутов сельской жизни, весьма напоминают собой картину громадных плантаций салата и свеклы вокруг города Салинас в Калифорнии. Кое-где на территории владений «Сайото лэнд К°» разбросаны жалкие лачуги фермеров-арендаторов и батраков, с окнами, заделанными жестью вместо стекла, с ветхими дырявыми крышами, со стенами и потолками в сплошных трещинах. Вокруг этих жилищ грязь и мусор. Обитатели не имеют ни огородов, ни домашнего скота или птицы. Я побывал во многих из этих жилищ, таких же жалких, как хижины сезонных рабочих в Калифорнии. Квартирная плата составляет от 2,5 до 3,5 долл. в месяц. В одной такой лачуге в трех комнатках ютилось 23 человека. Часто встречаются в этом районе и «жилища на колесах» с непременным номером над входной дверцей, устроенные для мексиканских мигрантов, которые вытесняют кентуккийцев.

Говорят, что с тех пор как над кентуккийцами нависла угроза голодной смерти и насильственного выселения, они стали хитрыми и мстительными; они стали страховать от огня свои лачуги, построенные собственными руками на арендованных клочках земли, и с тех пор пожары в селениях на болоте стали довольно частым явлением. За один день мы видели пепелища пяти таких пожаров. На территории всего этого массива плодороднейшей земли не встретишь ни одного приличного фермерского жилья, ничего, что напоминало бы о фермерском преуспевании. Из-за влажности почвы и воздуха трудно бороться с антисанитарными условиями жизни. Тут и там виднеются подобия колодцев. С наступлением зимних холодов на полях появляются унылые вооруженные мешками фигуры батраков, подбирающих осыпавшиеся зерна кукурузы и видом своим напоминающих городских старьевщиков, копошащихся на мусорных свалках.

Алджер превратился в «город привидений». Из всех окон батрацких лачуг, вытянувшихся вдоль улиц и линии железной дороги, глядят эти «привидения». Здесь стоят десятки унылых хижин, похожих одна на другую как две капли воды, напоминая собой рабочие поселки Пенсильвании или разоренные, обезлюдевшие шахтерские поселки Скотс-Рана в Западной Виргинии.

На окраине Макгафи стоит большое красивое здание. Нетрудно догадаться, что это и есть здание дирекции «Сайото лэнд К°». Ближе к городу начинаются ряды батрацких «жилищ», их тоже нетрудно узнать. Здесь, в этом плодороднейшем районе Огайо, после многих лет труда и борьбы, затраченных на осушение болот, не возникло ни одного сколько-нибудь приличного сельского поселения, а видна лишь куча беспорядочно построенных лачуг. Район этот обозначен на всех почвенных картах, как самый плодородный массив во всем штате.

В настоящее время на болоте насчитывается около 300 семей «белых бедняков», лишенных средств к существованию. Этот край теперь превратился для них в тупик, выхода из которого нет. По мере сокращения посевов лука уменьшается и возможность получения работы. Правда, батрацкий труд нужен для разных случайных сельскохозяйственных работ на болоте; вот почему еще и сейчас можно увидеть на полях «Сайото лэнд К°» людей, работающих группами по 40–50 человек. Все же большинство батрацких семей живет на пособие. В городе Мэрион, где сосредоточено 14 % всего населения графства Мэрион, с 1932 г. и по сей день 33 % смертности падает на туберкулез. В графстве Хардин с 1932 по 1934 г. было израсходовано 53 тыс. долл. на стационарное лечение больных туберкулезом, которым заболевали главным образом люди с болота. В 1938 г. в школе на болоте в одном только классе было выявлено 13 туберкулезных детей. В том же году в каждом из жилищ, расположенных вдоль дороги, ведущей к болоту, было выявлено не менее одного случая заболевания туберкулезом. «Люди на болоте, — пишет д-р Моор, — живут в неописуемо ужасных условиях».

Само собой разумеется, что семьи болотных батраков не владеют не только землей, но и никаким другим имуществом, даже самым плохоньким «рыдваном». Нищета среди них так велика, что их жизненный уровень даже ниже того минимума, который предусмотрен Администрацией по охране фермерского хозяйства, поэтому на них не распространяется система субсидий на восстановление и кредитование арендаторских ферм. Один болотный батрак рассказал нам, что, когда умерла его жена, владелец похоронного бюро, являющийся одновременно крупным местным землевладельцем, в течение 8 суток отказывался похоронить покойницу, пока расходы по похоронам не будут оплачены сполна. Когда вдовец дошел уже до полного отчаяния и не знал как быть дальше, он, наконец, получил от Администрации по охране фермерского хозяйства ссуду, значительную часть которой пришлось отдать владельцу похоронного бюро.

В числе свидетелей, прошедших перед комиссией Толана, был Трой Колдайрон, прибывший из Кентукки в район луковых плантаций в 1930 г. Подобно большинству своих земляков, он в конце концов «застрял» на болоте и получил лачугу, где и проживал со своей женой и 6 детьми. За это жилье он платил 3 долл. в месяц, но крыша протекала, уборной и умывальника не было, а свет проникал сквозь одно маленькое оконце. Даже в течение летнего сезона всей семье удавалось заработать лишь несколько долларов в день. Но компания, заявил Колдайрон, «нас не контрактует, так что приходится ловить момент, чтобы подработать». Детям, если была работа, за срезку лука платили по 5 центов с корзины[134]. Перед комиссией Толана выступили также супруги Джон и Анна Харт, которые вместе с 77 другими семьями прибыли в Виллард (штат Огайо) в поисках заработка на луковых плантациях «Огайо фармс К°», крупного фермерского акционерного общества по выращиванию лука, организованного по обычной плантаторской системе — с продовольственной лавкой компании, надсмотрщиками и всеми прочими атрибутами плантаторского хозяйства. В разгар зимы компания прикрыла продовольственную лавку, и люди остались без продовольствия. «Во всех семьях, — рассказывала Анна Харт комиссии, — дети были одеты в мешки из-под кофе — другой одежды не было»[135]. Несмотря на то, что в графстве Хардин нищенствует 300 безработных семей, а для работы на свекловичных полях доставляют мексиканских рабочих-мигрантов, местные плантаторы продолжают вербовать в Кентукки целые семьи для работы на болоте.


4. Те же и мексиканцы

В настоящее время площадь свекловичных посевов в северо-западном Огайо расширяется. Сахарный завод в Финдлее, принадлежащий «Грейт лэйкс шугар К°», перерабатывает свеклу, выращиваемую в 8 близлежащих графствах. Постепенно расширяясь, свекловичные плантации простираются теперь на юг вплоть до болот в графстве Хардин. Параллельно с вытеснением лука свеклой мексиканцы вытесняют кентуккийцев. Бюро труда штата Огайо подсчитало, что в 1940 г. для работы на свекловичных плантациях из Техаса в Огайо было доставлено около 2600 мексиканцев, или приблизительно третья часть рабочей силы, необходимой для обработки нынешней площади свекловичных посевов в Огайо.

Появление рабочих-мексиканцев, конечно, не улучшило экономического положения безработных и обнищавших пришельцев из Кентукки. По этому поводу д-р Моор заявляет, что с привозом новой рабочей силы в этот район, «который и без того страдал от избытка рабочих рук», местным жителям стало крайне трудно получить работу. «С тех пор как в графстве Хардин и соседних графствах, — пишет д-р Моор, — стали разводить сахарную свеклу, акционерное общество сахарозаводчиков, которое скупает урожай на корню, стало применять труд мексиканских рабочих, доставляемых из Техаса. По идее эти рабочие представляют собой сугубо сезонный элемент и обязуются, в случае невозможности получить здесь постоянную работу, по окончании сезона вернуться в Техас. Число рабочих мексиканцев, — продолжает д-р Моор, — на свекловичных плантациях в графстве Хардин и южной части графства Хэнкок приблизительно равно числу людей, состоящих в системе Администрации общественных работ и проработавших лето 1938 г. на территории болота». Таким образом очевидно, что с появлением определенного количества мексиканских рабочих соответствующее количество местных рабочих перешло на пособие по безработице.

Однако мексиканцы составляют не более трети общего числа рабочих на свекловичных плантациях в Огайо. Остальные рабочие (около 4575 человек) в большинстве своем также вербуются за пределами штата. В отчете, составленном Администрацией по охране фермерского хозяйства, рассказывается о том, как вербуется рабочая сила для свекловичных плантаций в графстве Сенека. «Занимается этим специальное бюро в Детройте. Разъездной агент компании сахарозаводчиков отправляется в конце зимы или в начале весны в Детройт и поселяется там в районе, где проживают сезонники. Через «хозяйчиков», которые непосредственно занимаются вербовкой и получают за это плату от него, разъездной агент набирает нужное число батраков. Вся эта процедура весьма напоминает торговлю лошадьми на Западе». Большинство завербованных в Детройте рабочих составляют бельгийцы, поляки и венгры, которые в зимние месяцы заняты неполный рабочий день в качестве чернорабочих на промышленных предприятиях. Многие из них, прибыв на свекловичные плантации в качестве сезонных рабочих, по окончании сезона застряли на месте, поселились в окрестных городах и превратились в постоянную рабочую силу для свекловичных плантаций. Подобно кентуккийцам, эти люди превращаются в «бедствующие земледельческие семьи», так как поток мексиканцев, доставляемых из Техаса, с каждым годом растет.

Применение мексиканской рабочей силы бесспорно нанесло ущерб бельгийцам, полякам и венграм, которые первыми появились на свекловичных плантациях; вместе с тем оно ограничило и источники заработка мигрантов из Кентукки. Но в какой мере выгадал на этом рабочий-мексиканец? Из Техаса мексиканцев доставляют группами по 55 человек на грузовик, примерно в тех же условиях, в каких поток мигрантов движется из Техаса в Мичиган. Из свидетельских показаний, представленных комиссии Толана, видно, что рабочих этих вербуют не сами свекловоды-плантаторы, а «Грейт лэйкс шугар К°». На одном из грузовиков, доставлявших завербованных рабочих из Сан-Антонио в Огайо, в числе 40 рабочих-мексиканцев был Телесфоро Мандухано с шестью сыновьями. Приведем выдержку из его показаний: «Грузовики несколько раз останавливались, для того чтобы мы могли поесть и сходить по естественным надобностям и когда нужно было залить бак или набрать масла. Всю дорогу людям пришлось стоять; один человек из нашей группы привязал себя стоя к подпорке, чтобы, уснувши, не выпасть из грузовика. С каждого рабочего взыскали по 15 долл. за перевозку». За вычетом всех расходов и начетов Мандужано с шестью сыновьями заработал за сезон 200 долл. 10 цент.

Выступил перед комиссией Толана также Катарино Рамирец, завербованный в Сан-Антонио агентом «Грейт лэйкс шугар К°». На грузовике, кроме него, было 36 взрослых и 8 детей. Дорога заняла два дня и три ночи. С каждого взыскали по 10 долл. Машина останавливалась только по не зависящим от водителя обстоятельствам, и только если остановка оказывалась достаточно продолжительной, люди успевали поесть[136]. В отчете Администрации по охране фермерского хозяйства указывается, что по прибытии в Огайо мексиканцы «поселяются в небольших постройках, принадлежащих компании сахарозаводчиков; в течение летних месяцев жилища эти весьма уплотнены. Условия жизни этих людей гораздо хуже тех условий, в которых находится местное население».

Само собой разумеется, что если ни одной из групп батраков не удается заработать на пропитание трудом на свекловичных плантациях, то это значит, что прибыль извлекают свекловоды. Да иначе и быть не может, так как в этих районах свеклосеяния много отличной земли. Ознакомимся, однако, с данными о количестве арендаторских ферм в этих графствах штата Огайо. В графстве Вуд фермеры-арендаторы обрабатывают 38 % площади свекловичных полей, в графстве Ван-Верт — 42 %, в графстве Сандуски — 38 %, в графстве Оттава — 22 %, в графстве Генри — 43 %, в графстве Хэнкок — 41 % и в графстве Люкас — 36 %. По всему штату в целом, по данным за прошлый год, это составляет 29 %. Сельское хозяйство в этих графствах характеризуется не только значительной долей труда фермеров-арендаторов, но также и тем, что годовой доход многих таких ферм в районах свеклосеяния в 1935 г. составлял менее 600 долл., а на ряде ферм был даже ниже 250 долл.


5. Джоуды в Индиане

Подобно тому как из области Великих равнин поток мигрантов движется к тихоокеанскому побережью, другой поток из пограничных штатов движется в Индиану и Огайо. Миграционный поток, направляющийся с юга на север, устремляется через Цинциннати. Переезд по мосту через реку Огайо из города Ковингтона (штат Кентукки) стоит всего несколько центов. От этого моста начинается поток батраков-мигрантов, направляющихся на север. «Почти невозможно, — говорится в отчете Администрации по охране фермерского хозяйства о положении в Огайо, — получить сколько-нибудь точные данные о численности бродячих сельскохозяйственных рабочих, потому что в поисках заработка большинство этих людей проделывает огромный путь». В Цинциннати, где этот поток концентрируется, перед тем как разветвиться, по ночам собирается до 40 тыс. мигрантов. Так происходит ежегодно. Работники общественно-благотворительных организаций в Цинциннати и Колумбусе рассказывали мне, что значительная часть проходящего через территорию штата Огайо общего потока миграции, которую образуют одинокие, бессемейные сезонные рабочие, состоит почти исключительно из батраков, уже давно превратившихся в постоянных мигрантов. Об этом свидетельствует и самое направление этого потока. Весной он движется на север, а поздней осенью преимущественно на юг.

Одна из трудностей определения численности этого потока заключается в том, что большинство бессемейных батраков из числа «белых» не имеет своих собственных машин и по возможности пользуется услугами попутных машин. Негры же, которых никто и никогда не соглашается подвезти, путешествуют «зайцами» в товарных поездах.

Из данных обследования, проведенного в Огайо в 1940 г., можно заключить, что ежегодно через мост у Ковингтона проходит не менее 10 тыс. сельскохозяйственных рабочих; оттуда они растекаются в поисках заработка по штатам Среднего Запада. Часть из них нанимается в Огайо на работу в огородах и садах, расположенных вдоль берегов озер, где издавна пользуются преимущественно трудом сезонников-одиночек. В докладе, представленном некоторое время тому назад инспектором отдела сельскохозяйственных восстановительных работ города Фремонт (штат Огайо), указывается, что число сезонников на приозерных землях растет. Многие из них в течение лета кочуют по берегам озер, работая на ягодных плантациях Мичигана.

Часть миграционного потока, движущегося на север, ответвляется на Индиану, где эта рабочая сила используется главным образом на помидорных плантациях, площадь которых в Индиане в настоящее время составляет почти 100 тыс. акров и приносит около 5 млн. долл. дохода. Большую часть урожая закупают местные консервные заводы. Помидоры — весьма трудоемкая культура, и в течение сезона в Индиане требуются тысячи людей. На одних только консервных заводах в течение августа — сентября занято около 30 тыс. рабочих. Подсчитано, что в настоящее время на помидорных плантациях в Индиане ежегодно занято около 5 тыс. пришлых рабочих. Учитывая общую площадь помидорных плантаций, такое количество рабочих следует признать явно недостаточным, если даже принять во внимание то обстоятельство, что на полевых работах занято, кроме того, значительное число местных жителей. Но так или иначе, а 5 тыс. батраков-мигрантов со своими семьями составляют довольно значительную армию. Большинство этих людей вербуется в Кентукки и незначительная часть в штатах Миссури, Иллинойс и Огайо. Последние годы на помидорных плантациях появляется все больше мексиканских батрацких семей, которые приходят сюда в поисках заработка в период между прореживанием посевов и сбором урожая сахарной свеклы в Огайо и Мичигане. Установлено, что из Кентукки ежегодно мигрирует не менее 1000 рабочих для работы на помидорных плантациях в одном только графстве Джонсон.

В течение сезона в газетах штата Кентукки печатаются объявления о том, что в такой-то день и час грузовики будут ждать в определенном месте людей для отправки на сбор урожая помидоров в Индиане. «Люди стекаются на главную площадь городка, — говорится в протоколах комиссии Толана, — во двор здания суда и в другие места, откуда их на грузовиках везут на плантации»[137].

Большинство отправляется в Индиану только на время сбора урожая помидоров, с начала августа и приблизительно до 1 октября, и потом возвращается в Кентукки. В данном случае миграционный поток связан с определенной сельскохозяйственной культурой и большей частью состоит из целых семей.

«Процесс уборки помидоров, — рассказывал один из свидетелей, выступавших перед комиссией Толана, — требует чрезвычайно большого физического напряжения, так как приходится ежесекундно нагибаться и таскать на себе корзины с помидорами под палящими лучами солнца. Сборщику приходится работать от зари до зари на грядках, сырых по утрам от росы или прошедшего ночью дождя». Ход этой работы зависит от стольких переменчивых факторов, что подсчитать, каков средний заработок сборщиков помидоров, практически невозможно. Если сбыт продукции идет медленно, сборщикам разрешается работать в поле в течение весьма ограниченного времени; труд сборщиков замедляется иногда также из-за обильной росы или дождевой влаги на кустах. Наконец, оплата труда колеблется в зависимости от сортности помидоров. Достаточно сборщику спутать сортность, и он рискует остаться вовсе без оплаты. Вот почему сомнительно даже, чтобы опытному взрослому сборщику удалось заработать за 10–14-часовой рабочий день более 1,5 долл.

«Обычно, — гласит один официальный документ, — оплата труда женщин и детей ниже, чем взрослых рабочих-мужчин. Некоторые владельцы помидорных плантаций удерживают по полцента с корзины, выплачивая накопившиеся таким образом суммы сполна только тем, кто остается до конца сезона. Живут батраки в крайне антисанитарных условиях. Особенно плохо обстоит дело с питанием, потому что этим и без того нищим людям систематически задерживается выдача заработной платы»[138]. При обследовании, проведенном на помидорных плантациях в графстве Джонсон, которое является центром этой отрасли сельского хозяйства, оказалось, что сезонники были размещены в сараях, парусиновых палатках, в здании заброшенной бойни, в пустой корчме и даже в стогах соломы. Пищу они потребляли самую дешевую. Владелец одной продовольственной лавки в Уайтлэнде жаловался на то, что суточный рацион кентуккийца ограничивается куском хлеба и банкой бобов. Квартирную плату с каждого из них взимали в среднем в размере доллара в неделю. Такую ставку установила, например, одна женщина, пустившая к себе в сарай 45 кентуккийцев[139].

Из-за низких ставок заработной платы и тяжелых условий труда местные жители отказываются от этой работы. «Списки на выдачу заработной платы заполнены именами сезонников из Кентукки, в то время как многие трудоспособные и безработные граждане Индианы живут на пособие», — говорится в протоколах комиссии Толана[140]. В районах крупных помидорных плантаций обычно нехватает рабочих рук, хотя наряду с этим среди местного населения имеются сотни безработных и полубезработных, пользующихся пособиями из казны. Графство Джонсон, например, расположено всего в 30 км от Индианаполиса, тем не менее здесь ежегодно для работы на помидорных плантациях нанимают не менее тысячи сезонников из Кентукки. С каждым годом поток мигрантов тянется к этим центрам разведения помидоров из все более отдаленных мест. В 1939 г. среди работавших здесь батрацких семей были люди из Северной и Южной Каролины, Теннеси, Небраски, Кентукки, Алабамы, Нью-Джерси, Миссури, Арканзаса, Иллинойса и Луизианы. Появление целых полчищ мигрантов, осаждающих консервные заводы и плантации в поисках работы и куска хлеба, привело к тому, что средняя заработная плата сборщиков упала с 7 до 4 центов за бушель. «Эти люди, — заявил шериф графства Джонсон, — предлагали свой труд за ставки, которые были на полдоллара или доллар ниже ставок, требуемых местными рабочими»[141].

В Индиане повторяется уже знакомый нам процесс: если местным жителям и предоставляют какую-либо работу, то только на консервных заводах; на полях же работают мигранты. Тем, кто нанимается на заводы, не приходится тратиться на проезд, проживают они в собственных жилищах и пользуются защитой государственного законодательства о ставках заработной платы и продолжительности рабочего дня, а также закона о трудовых отношениях. Сезонники, которые ютятся по сараям и работают на полях, вынуждены из собственного кармана оплачивать проезд и защитой закона не пользуются. Кроме того, им самим приходится нести весь риск, связанный с поисками работы в далеких краях. «Один 24-летний рабочий-мигрант из Луисвилла (Кентукки), возвращаясь на родину, попал под поезд, и ему отрезало правую ступню», — пишет газета «Франклин ивнинг стар» в номере от 16 августа 1939 г. Я вырезал из газеты «Индианаполис таймс» за 5 декабря 1940 г. заметку, в которой рассказывалось о 60-летнем Эдуарде Вольфе, «сборщике помидоров из Франклина (Кентукки)», который по окончании сезона полевых работ, возвращаясь на родину, был на шоссе насмерть задавлен автомобилем. Каждый год в местных газетах можно найти множество подобных, на первый взгляд незаметных сообщений.

Вербовка пришлой рабочей силы вызывает в Индиане такие же трения и конфликты, как и в других местах, где рынок труда и без того переполнен. Очень часто пришлые рабочие, оставшись без средств к существованию, застревают на месте и либо переводятся на пособие, либо за счет средств местного бюджета отправляются этапом в Кентукки. Установлено, например, что в районах консервных заводов насчитывается большое число семей из Кентукки, оставшихся без работы и пользующихся общественными пособиями[142]. «Время от времени их вывозят, — рассказывал один из свидетелей, выступавших в комиссии Толана, — но надо сказать, что доставка их на родину обходится недешево».

В августе 1939 г. в графстве Джонсон возникла довольно напряженная обстановка, когда из-за позднего созревания урожая здесь застряли сотни завербованных на полевые работы мигрантов из Кентукки. Жалкие подобия лагерей этих людей в «джунглях» на окраине города Франклин, графства Эдинбург, и других городков в этом районе были ликвидированы, а самих сезонников выгнали (подобные же эпизоды можно без конца наблюдать в Калифорнии). В течение недели после этого более полусотни мигрантов было арестовано как «неисправимые лодыри»[143]. То же самое повторяется в этом районе каждый год уже в течение ряда лет. В штате Индиана, как и в других местах, все большее число мигрантов застревает по окончании сезонных работ и пытается надолго здесь обосноваться. В первые 2–3 сезона они обычно мигрируют из Кентукки в Индиану и обратно, но по мере освоения с местными условиями они на зиму поселяются в лачугах и тем самым избавляются от расходов по проезду на родину. Этих мигрантов можно найти в Индиане в землянках, сараях и палатках поблизости от помидорных плантаций. Никто и никогда не проверяет санитарного состояния этих лагерей. «Рабочие часто жаловались, — заявил один из свидетелей на заседании комиссии Толана, — но это ни к чему не приводило».

Знаменательно, что в Индиане наблюдается процесс, который уже издавна установился в Калифорнии. В выращивании и переработке помидоров участвуют тарные заводы, консервные заводы, владельцы плантаций, фабричные рабочие и батраки. Фирмы, занимающиеся производством тары, финансируют консервные заводы; консервные заводы, в свою очередь, кредитуют плантаторов, а плантаторы нанимают рабочих. Большая часть урожая скупается или контрактуется консервными заводами на корню, еще до начала сезона. Так как полный расчет с плантаторами производится только в конце сезона, они, в свою очередь, задерживают выдачу заработной платы и стараются обсчитать своих рабочих всевозможными способами. Но и сами консервные заводы находятся под контролем фирм, которые выпускают тару, а те, со своей стороны, ограждены системой монопольных цен. Полное отсутствие какого-либо нормирования труда и ужасающие жилищные условия рабочих, как следствие таких трудовых отношений, способствуют усиленной вербовке мигрирующих рабочих из бедствующих сельскохозяйственных районов. Только мигранты соглашаются работать на условиях, существующих в этой отрасли сельского хозяйства. Необходимо отметить, что применение мигрантской рабочей силы непосредственно не связано с сезонным характером самой работы. Хотя работа на консервных заводах также носит сезонный характер, местные жители охотнее взялись бы за нее, чем согласились бы работать на полях. Следовательно, применение мигрантской рабочей силы определяется типом земледелия и теми производственными отношениями, которые сложились в данной отрасли земледелия. Если учесть социально-бытовые расходы, связанные с применением мигрантской рабочей силы, то окажется, что из местного бюджета субсидируется высокоиндустриализованная отрасль сельского хозяйства, чем еще сильнее закрепляются установившиеся в ней трудовые отношения. Если это явление в какой-то мере и ново для Индианы, то в Калифорнии оно существует с весьма давних пор.

Глава VIII На ягодных плантациях

Сдвиги, изменяющие лицо американского сельского хозяйства, по природе своей отнюдь не автоматические. Это процесс, в котором участвует множество различных факторов, в том числе такой весьма важный фактор, как развитие специализированного коммерческого земледелия. Так, например, начиная с 1922 г., ягодное хозяйство превратилось в крупнейшую отрасль земледелия. Расширение консервной промышленности и развитие промышленности свежезамороженных фруктов и овощей способствовали улучшению холодильного дела и быстрому росту обьема автогрузовых перевозок. Это в значительной мере обусловило индустриализацию этой некогда мелкой отрасли земледелия. В настоящее время ягоды доставляются почти во все концы страны в течение значительной части года. По мере расширения рынка и удлинения периода сбыта продукции быстро расширялось и само производство. Под давлением растущего спроса происходила все более основательная индустриализация, специализация и интенсификация этой отрасли земледелия. Процесс индустриализации привел также к массовому найму мигрантской рабочей силы на время сбора урожая. Большинство рабочих для быстро расширяющихся ягодных плантаций вербуется из среды «безликой массы разоренных людей». Коммерческое развитие ягодных плантаций совпало с периодом распада системы арендаторского землепользования в Южных штатах и способствовало коренному изменению производственных методов. В то же время происходила индустриализация в области сельского хозяйства других районов и в других отраслях, что привело к вытеснению с земли фермерского населения и к созданию резервов сезонной рабочей силы, спрос на которую увеличивался во многих местах. Фермерские массы, оторванные от земли на одном из этапов этого преобразующего американское земледелие процесса, пришли в движение при его дальнейшем распространении на другие районы страны и разные отрасли сельского хозяйства. Но они не были снова поглощены земледелием на правах фермеров или арендаторов, обрабатывающих собственный клочок земли, — они превратились в сезонных рабочих, они стали мигрантами. Таким образом, оба эти процесса — вытеснение с земли и рассеивание по стране — тесно связаны между собой.

Не все фермерские семьи, вытесненные с земли на юго — западе страны, направили свои стопы в Калифорнию или на Северо-Запад. Тысячи этих семей пополнили собой ряды армии батраков, обрабатывающих ягодные плантации на Среднем Западе. Численность этой группы сельскохозяйственного пролетариата достигает огромной величины. По подсчетам министерства труда за 1924 г., более 600 тыс. сборщиков-мигрантов следуют за фронтом ягодного урожая через территорию штатов, расположенных по побережью Мексиканского залива и на Среднем Западе. В июле 1932 г. Мэри Андерсон писала в журнале «Америкен федерейшионист», что на ягодных плантациях штатов Луизиана, Арканзас и Миссури работали 100 тыс. сборщиков. По подсчетам Раймонда Фуллера, на ягодных плантациях в долине Миссисипи трудилось, «вероятно, более 150 тыс. сборщиков»[144]. В настоящее время большинство батраков-сезонников на ягодных плантациях составляют бывшие кропперы и арендаторы с Юга.

Во Флориде сезон сбора ягод начинается в январе. Окончив работу там, поток мигрантов устремляется по побережью Мексиканского залива в Луизиану, откуда — в долину Миссисипи. Наибольшая часть земли под клубничными плантациями находится в штатах Луизиана, Арканзас, Теннеси и Миссури. Однако поток мигрантов не всегда следует по одним и тем же проторенным путям.

Из Арканзаса мигранты движутся в Миссури и далее на север, в Мичиган; из Иллинойса, Огайо, Индианы и Кентукки они бредут на юг, в Миссури; затем эта лавина снова поворачивает на север. Как правило, поток «белых мигрантов» из Флориды и Арканзаса движется в обход ягодных плантаций Луизианы, где эксплоатируется исключительно труд негров. Протяженность главного направления этого потока составляет от 2400 до 3200 км. Мигрантов-сборщиков клубники часто изображают веселыми, беззаботными и жизнерадостными туристами. Но стоит поближе присмотреться к положению в некоторых центрах этой отрасли земледелия, чтобы иллюзия быстро рассеялась.


1. Сбор ягод в Арканзасе

Город Джадсония, графства Уайт, штата Арканзас, является тем центральным перевалочным пунктом, через который движется во все концы страны огромный поток ягод с клубничных плантаций. Объем годового грузооборота в этом пункте составляет от 1200 до 1500 вагонов. Из графства Уайт ежегодно вывозится более миллиона штук клубничной рассады. Здесь расположен центр района, охватывающего территорию 6 графств, в котором в 1934 г. было собрано 85 % общего урожая клубники в Арканзасе, составившего 26 632 460 кварт[145]. Нередко из Джадсонии отправляется до 40 вагонов клубники в сутки. Развозят ее далеко, по всему Среднему и Дальнему Западу и даже в Канаду. Скоростные грузовики доставляют клубнику со складов на рынки Канзас-Сити и Сент-Луиса. Разведение клубники стало сугубо коммерческим предприятием; крупное фруктово-ягодное плантаторское хозяйство вытесняет мелких фермеров. Ягодное дело превратилось в подлинно крупную отрасль капиталистического хозяйства.

Разведение клубники распадается на три основных трудовых операции: посадка, уход за растениями и внесение удобрений; поливка и вторичная обработка посадок и, наконец, сбор урожая. Первые две операции не требуют большой затраты труда. Но на третьем этапе возникает совершенно новая проблема. Период рыночного сбыта урожая продолжается не более 2–3 недель, следовательно, ягоды должны быть собраны в самые сжатые сроки. Местной рабочей силы для этого совершенно недостаточно.

Сезонная рабочая сила прибывает сюда разными путями. Прежде всего, сюда идет поток мигрантов из Оклахомы, Техаса, а также из других районов самого Арканзаса. Эти люди появляются здесь между серединой апреля и половиной мая. По окончании уборки коммерческого урожая мигрантским семьям разрешается собирать ягоды для собственного потребления. После этого они отправляются во-свояси. Другую группу сезонной рабочей силы составляют мигрирующие профессионалы — сборщики ягод. Эта часть мигрантского потока движется вслед за фронтом урожая из Арканзаса на Миссури, Иллинойс, Индиану и Огайо и к концу ягодного сезона оказывается в районе Берриена в Мичигане. Небольшое ответвление этого потока следует, в зависимости от периода созревания клубники, из Арканзаса в Миссури, затем обходным путем возвращается через пшеничные поля Канзаса, Небраски и Северной и Южной Дакот. Более значительная часть этого потока следует через районы клубничных плантаций вплоть до Миссури, оттуда возвращается в Оклахому, Арканзас и Техас на хлопчатоуборочный сезон. Негры почти вовсе не встречаются на ягодных плантациях Арканзаса. Кроме описанных выше групп мигрирующих батраков, в Арканзас из восточной части Оклахомы доставляется около 300 индейцев племени чироки. В 1934 г. во всех этих группах сезонных рабочих насчитывалось в общей сложности около 20 тыс. людей[146].

В отчете за 1934 г. Администрация помощи безработным указывает, однако, что «сборщиков ягод отнюдь не следует рассматривать как туристов. В огромном большинстве это безработные, не имеющие средств к существованию. Им не предоставили жилья, и они расселились лагерями вдоль дороги или по окрестным рощам. Никто не следит здесь за санитарией, никто не обеспечивает людей питьевой водой, никто не заботится о медицинской помощи, даже когда речь идет об эпидемических заболеваниях».

Сезон полевых работ длится только полтора месяца, поэтому сборщики переходят из одного района клубничных плантаций в другой в тщетной и бесплодной попытке найти более приемлемые жилищные условия и более выгодный труд. Каждый сезон почти половину рабочей силы на полях составляют новички, совсем незнакомые с техникой этого труда.

При составлении отчета за 1934 г. полевые инспектора Администрации помощи безработным обследовали на месте 4898 групп сборщиков, насчитывающих в общей сложности 10 945 человек, включая 3142 детей и подростков в возрасте до 16 лет. Годовые заработки этих групп за пятилетие с 1929 по 1934 г. колебались от 108,24 до 424.2 долл. Только 6 % опрошенных заявили, что когда-либо владели недвижимым имуществом; движимого имущества у этих людей было ничтожно мало. Стоимость транспортных средств, принадлежащих семье сборщиков, в среднем составляла 54,46 долл. и остальных пожитков — 49.2 долл. Что же касается способов передвижения, то 1236 из числа опрошенных групп путешествовали пешком, по возможности пользуясь попутным автотранспортом; 1101 имели собственные машины; 1309 приехали на грузовиках или легковых автомобилях вскладчину с другими семьями; 46 — на конных повозках; 319 прибыли «зайцами» на товарных поездах и 886 добрались до места работы на междугородных автобусах.

Несколько меньшее экономическое значение имеет район Линдейл, штата Техас, где разводится почти исключительно черная смородина. Район этот тесно связан с ягодным хозяйством Арканзаса. В Линдейле сосредоточено несколько заводов по переработке черной смородины, и сюда поступает основная масса урожая. Городок насчитывает около 2 тыс. жителей, а весной сюда врывается трехтысячная армия сборщиков ягод. Большинство этих людей живет под открытым небом, и только немногие — во временных бараках, которые принадлежат плантаторам. Здесь собрана толпа голодных мигрантов из глухих мест, с лесных разработок, из хлопковых районов и мелких городков. Черная смородина созревает рано, и по окончании уборки эта толпа отправляется в другие ягодные районы Арканзаса, Луизианы и Миссури. «Как они умудряются существовать, — отмечает Рут Аллен, автор книги о женском труде на хлопковых плантациях, — это тайна, которую они свято хранят»[147].


2. Озаркское плато

Тотчас по окончании сезона сбора клубники в Арканзасе значительное число мигрантов возвращается к себе на родину — в Оклахому, Техас и в другие районы Арканзаса. Остальные, уже давно ставшие профессиональными сборщиками ягод, отправляются в графства Ньютон, Макдональд и Барри в юго-западной части Миссури. Тысячи мигрантов — сборщиков ягод — ежегодно проделывают этот путь на Озаркское плато. Появляются они из Арканзаса, Оклахомы, Канзаса, Техаса и Луизианы. По окончании сбора урожая в Миссури часть из них возвращается на родину, но более предприимчивые следуют дальше на север, в сторону Мичигана и Висконсина.

Судя по отрывочным данным, условия жизни и работы этих людей в Миссури почти те же, что и в Арканзасе. Правда, общая численность сезонной рабочей силы менее велика, но эта отрасль земледелия здесь тоже имеет важное экономическое значение[148]. Большинство мигрантов располагает весьма скудными средствами и оборудованием для устройства жилья и приготовления пищи. Они становятся лагерем на первом попавшемся свободном клочке земли на окраинах городков, поближе к ягодным складам, и берутся за любую работу. Не так давно Администрация по охране фермерского хозяйства обследовала в этом районе группу в составе 173 сборщиков. Хотя эта выборочная группа была невелика, но все же обследование дало интересные данные об основных профессиях сезонных рабочих в этом районе. Из общего числа обследованных 152 заявили, что являются сельскохозяйственными рабочими, а остальные указали разные другие специальности. Среди них были кузнецы, точильщики, столяры, строительные чернорабочие, смазчики, горняки, маляры и студенты. Один из них, клепальщик по профессии, заявил, что за батрацкую работу он взялся временно, пока «не подыщет места по специальности». Подобным же образом отвечали и представители других групп квалифицированных рабочих из числа опрошенных лиц. Почти в любой группе сельскохозяйственных рабочих-мигрантов можно встретить теперь, помимо постоянных сельскохозяйственных рабочих, представителей широкого круга профессий и специальностей. Многие рабочие, вытесненные из промышленности в результате введения технологических усовершенствований, а также потерявшие работу из-за старости или по другим причинам, летом пускаются в путь на поиски работы и хлеба и вливаются в один из потоков мигрантской рабочей силы.

Обследованная в Миссури группа мигрантов почти целиком состояла из так называемых «белых американцев», в большинстве женатых и имевших до 7 иждивенцев. Преобладала молодежь в возрасте от 21 до 24 лет. Из числа опрошенных 132 назвались жителями штата Арканзас. Небезинтересны данные об остальном составе этой группы: 2 были из Калифорнии, 1 — из Айдахо, 7 — из Иллинойса, 1 — из Индианы, 2 — из Айовы, 67 — из Канзаса (до появления в Миссури большинство этих людей работало на уборке картофеля в долине Коу), 5 — из Луизианы, 2 — из Мичигана, 2 — из Миссисипи, 30 — из других районов Миссури, 1 — из Нью-Джерси, 2 — из Огайо, 86 — из Оклахомы, 1 — из Пенсильвании, 9 — из Техаса и 3 — «ниоткуда». Бесцельно было бы гадать о том, что заставило этих мигрантов добираться сюда из таких дальних краев, чтобы участвовать в кратковременной уборке урожая. Кое-кто из них, очевидно, принадлежал к «вечным странникам большой дороги», другие, видно, нанимались на работу, направляясь с Востока на Запад и по пути зарабатывая себе на пропитание. Но здесь, в районе Озаркского плато, были батраки, специально явившиеся из Калифорнии и Нью-Джерси для участия в кратковременном сборе ягод. Что же касается пришельцев из Арканзаса, Оклахомы и Канзаса, то они, вероятнее всего, принадлежали к категории «вечных» мигрантов.

Еще никем и никогда не было должным образом описано это шествие сборщиков ягод, направляющихся в район Озаркского плато; между тем оно представляет собой классическое зрелище мигрантского потока. Сотрудница Бюро детской безнадзорности пишет о том, как на зараженной малярией местности она видела целые караваны крытых и некрытых фургонов, пересекавших мелкую речку, направляясь на ягодные плантации. «Некоторые фургоны, — рассказывает она, — были доверху набиты постельными принадлежностями и прочими пожитками, ящиками с закопченными кастрюлями, кофейниками, сковородами и прочей утварью. Спереди, сзади и с боков этих фургонов торчали всклокоченные головки малышей»[149].


3. «Из неизвестности в неизвестность»

После окончания уборочной поры в районе Озаркского плато странствующие сборщики ягод делают еще один большой привал в графстве Берриен, штата Мичиган, ставшем одним из центров фруктово-ягодных плантаций Америки. Уже много лет здесь выращиваются фрукты и ягоды, главная масса которых поставляется на чикагский рынок. Но с момента организации рынка в Бентон-Харборе в 1930 г. — этого «крупнейшего фруктово-ягодного рынка в мире» — положение резко изменилось. Благодаря усовершенствованным дорогам, улучшению и ускорению автотранспортного движения и развитию холодильного дела фруктово-ягодный рынок необычайно расширился. Ныне фрукты и ягоды поставляются на огромный рынок, простирающийся от района Великих озер через Средний Запад до побережья Мексиканского залива и на Запад до самых предгорий Скалистых гор. В 1939 г. в главном центре этой торговли было зарегистрировано 8893 владельца грузового автотранспорта, прибывших из 24 штатов. Бывает, что в течение только одного дня на рынке появляется до 450 торговцев. Отсюда фрукты и ягоды отсылаются в Индианаполис, Луисвилл, Нашвилл, Сент-Луис, Канзас-Сити, Талсу, Милвоки, Демойн, Сент-Пол, Миннеаполис, Дулут, Толедо, Кливленд, Цинциннати, Чикаго и Детройт. Для того чтобы избежать расходов, связанных с содержанием разгрузочных станций и складов, торговцы этих городов шлют грузовики прямо на бентон-харборский рынок. Из Мичигана фрукты и ягоды отправляются на рынки, которые отстоят за тысячи километров. С мая по октябрь район Берриена являет собой картину кипучей деятельности.

С расширением рынка значительно возрос спрос на сезонную рабочую силу. В страдную пору требуется в 3–4 раза больше рабочих, чем в течение остальной части года. По мере того как расширялся рыночный спрос, расширялась и территория, откуда черпалась мигрантская рабочая сила. Рабочие-мигранты, следующие из Оклахомы на Мичиган, пересекают грузовой поток, который следует из Бентон-Харбора на Талсу. Шоферы грузовиков водят свои машины через территорию многих штатов и разных районов страны. Фруктово-ягодные плантаторские предприятия ведут операции на всем пространстве от Калифорнии до Колорадо и от Флориды до Мичигана, и целые армии мигрантов движутся в фарватере грузового потока.

Еще лет двенадцать назад местных резервов рабочей силы вполне хватало для уборки урожая в районе Берриен. Правда, довольно значительное число сезонников-одиночек в своих ежегодных странствиях охватывало и этот район; их привлекали сюда объявлениями в чикагских газетах и в прессе других крупных городов Среднего Запада. Толпа эта была крайне разношерстной; тут были стачечники из промышленных центров, деревенские парни из соседних штатов, безработные матросы с Великих озер, профессиональные бродяги и студенты сельскохозяйственных институтов. Из года в год на фруктовых плантациях в районе Великих озер и на ягодных плантациях в Мичигане постоянно подвизалось небольшое число профессиональных «бродячих сборщиков фруктов», которые, покончив со сбором урожая в этих местах, перебирались в штат Нью-Йорк на период сбора винограда и яблок[150]. Но если рабочей силы этой категории хватает до тех пор, пока рынок мал и неорганизован, то как только данная отрасль сельского хозяйства начинает приобретать более зрелые формы, эти резервы рабочей силы тотчас же пополняются другой категорией — мигрантами.

Новая волна мигрантской рабочей силы в Мичигане была вызвана чрезвычайными обстоятельствами. Весной 1931 г. в мичиганских газетах появились очерки, в которых рассказывалось о тягчайших бедствиях, постигших население Арканзаса в результате наводнений, неурожаев и постепенного распада системы издольщины. В этих очерках рассказывалось о том, что тысячам арканзасских семей грозит голодная смерть и люди «прикрывают свою наготу рогожкой — единственной оставшейся у них одеждой»[151]. Кое-какая миграция из Арканзаса в Мичиган происходила еще в 1929 г.[152]. В 1932 г. в Арканзасе появился первый мичиганский плантатор и вернулся к себе с 200 рабочими на грузовиках. С тех пор миграция из Арканзаса в Мичиган превратилась в регулярное сезонное явление. Понадобилось немного усилий, чтобы дать толчок этому движению.

Этот поток людей, прибывающих в Мичиган для обработки фруктовых и ягодных плантаций, состоит из «белых американцев», а также из «цветных» батраков с Юга. Вливается этот поток в Мичиган в разных пунктах. Из Арканзаса мигранты следуют через юго-западную часть Миссури и Луизиану; из Джорджии, Флориды, Кентукки и Теннеси — через Ковингтон (штат Кентукки) и реку Огайо до Цинциннати и далее на север через Индиану. Установлено, что в настоящее время этот поток насчитывает от 15 до 25 тыс. рабочих за сезон. В большинстве это опытные сборщики фруктов и ягод, уже годами работающие на фруктово-ягодных плантациях Арканзаса, Миссури и Индианы. Мичиганские плантаторы весьма высокого мнения об этих рабочих.

Появление рабочих-мигрантов в районе Берриен отрицательно повлияло на местный рынок рабочей силы. Начавшийся в 1930 г. усиленный рост плодово-ягодного плантаторского хозяйства вызвал повышенный спрос на рабочую силу в страдную пору; хотя на месте всегда существовал большой резерв избыточной рабочей силы, однако она не может успешно конкурировать с мигрантской рабочей силой. Материальный уровень местных рабочих выше материального уровня пришлых семей из бедствующих сельских местностей Юга. Мигранту приходится нести меньше расходов, чем местному рабочему, который должен платить налоги, содержать дом и обеспечивать своим детям возможность учиться в школе. Ведя организованный, оседлый образ жизни, местный рабочий не может с такой легкостью, как мигрант, сниматься с места и отправляться в дальние странствия. Кроме того, плантаторы также предпочитают труд рабочего-мигранта, потому что последний готов работать за более низкую цену, соглашается жить на территории плантации, более надежен и покорно исчезает по окончании сезона.

Особенно важно то обстоятельство, что мигрант поселяется в непосредственной близости к плантации. На ягодных плантациях суточный сбор урожая зависит от погоды и рыночной конъюнктуры. Рабочих могут поставить на сбор ягод с раннего утра, позднее днем распустить и к вечеру снова направить в поле. Ввиду таких переменчивых условий плантатор предпочитает пользоваться трудом рабочих, которые проживают поблизости и могут выйти на поле по первому требованию. В Бентон-Харборе рабочих-мигрантов вербуют либо у заставы, либо прямо на дороге; таким образом, они получают работу не через официальные учреждения по распределению рабочей силы, а переходя от одной плантации к другой. Со стороны рабочих наблюдается тенденция возвращаться каждый последующий сезон к прежнему нанимателю. Плантаторы также предпочитают тех батраков, которые уже работали в этом районе. На неорганизованном рынке труда мигранты пользуются преимуществом перед местными рабочими. По этой причине графство Берриен с течением времени стало почти целиком пользоваться пришлой рабочей силой.

На северо-восток от Бентон-Харбора, в Риверсайде, Коломе и Уотервлите, расположены три мигрантских поселка. Почти все обитатели этих «ветошных городков» — «белые американцы». В разгар сезона в радиусе нескольких километров вокруг Риверсайда ютится до 4 тыс. мигрантов. В 1940 г. один плантатор насчитал 800 мигрантских семей в лагере, который растянулся на 5 км вдоль дороги на окраине Риверсайда.

В течение сезона продовольственные лавки в Риверсайде бойко торгуют такими продуктами, как солонина, дешевый бэкон, шпик и третьесортная бакалея. Негритянские лагери сосредоточены к юго-востоку от Бентон-Харбора, близ Содуса и Оклера; в них проживает около 3 тыс. негров, большей частью подростки. Начальник почты в Содусе однажды подсчитал, что за день явилось 400 рабочих-мигрантов за получением писем до востребования. Порою эта местность так перенаселена, что приходится при помощи шерифа очищать проезды от толп мигрантов.

Здесь уже началась дискриминация негров, и негрофобские настроения с каждым днем усиливаются[153].

«Глазам случайного путешественника, — гласит отчет комиссии Толана, — в этой местности представятся только обширные фруктовые и ягодные плантации, усеянные людьми, которые заняты уборкой урожая». Зрелище, действительно, красивое. Мне пришлось путешествовать через этот район в разгар уборки, кроме того, я видел эту местность с борта самолета. Однако ни с воздуха, ни из автомобиля, ни из окна поезда этих двенадцати тысяч мигрантов не увидишь. Где же они? Откуда они явились? Куда держат свой путь? Вот как описан в протоколах комиссии Толана процесс их появления в этом районе:

«В июне, с наступлением периода сбора клубники, в районе появляется поток мигрантов. Тут и белые, и мексиканцы, и негры; женщины, мужчины и дети; старики, больные, беременные женщины, снявшиеся со своих насиженных мест в Техасе, Арканзасе, Миссури, Калифорнии, Флориде и других штатах, где для них не находится работы и хлеба. Как зачарованные, идут они толпами за призраком работы и хлеба по проторенной пешей тропе, едут на старых автомобилях, грузовиках и в товарных поездах. В пути им приходится преодолевать невероятные лишения и трудности. Вот старенькая машина с дымящим радиатором, пыхтя, ползет в гору. Немного недотянув до вершины, мотор глохнет и, содрогаясь, ждет помощи со стороны владельца. Из-под матраца, который служит навесом, на дорогу высыпают дети. Старик подкладывает под колесо камень, а человек помоложе отправляется с ведром за водой. В конце концов мотор починен и снова пыхтит, дети поспешно карабкаются на грузовик, мужчины усаживаются в передней кабине и, перевалив через верхушку холма, снова катят дальше на север.

А вот застрял на дороге старый грузовик «Шевроле» выпуска 1928 г., который всем своим видом изобличает свою принадлежность к семье мигранта: подобие навеса над бортами и куча скарба. Машина везет 10 человек: отца, мать, шестерых детей, замужнюю дочь и зятя. Их постигла большая беда — выбыла из строя задняя ось. Из «резервного фонда», в размере полутора долларов, зятю дается один доллар, чтобы в ближайшей лавке старьевщика приобрести подержанную ось; на оставшиеся же полдоллара нужно прожить, пока не найдется работа. Мать семейства в полузабытье лежит на матраце грузовика. Она хворает с того дня, как семья пустилась в путь из Арканзаса. Члены семьи надеются, что «она поправится, как только мы кончим путешествовать и начнем работать». В поисках работы эти 10 человек на одном грузовике с одним тяжелобольным исколесили уже сотни километров; на ночлег они во всякую погоду располагаются на сырой земле»[154].

В этом описании звучит что-то знакомое; может быть, это эхом отдается повесть «Гроздья гнева», может быть, это кадр из кинокартины. Все эти джоуды следуют из Арканзаса, а не из Оклахомы; они держат путь на северо-восток, а не на запад, и описание это взято не из киносценария, а только из официального документа.

После сбора урожая лишь ничтожное число мигрантов застревает в графстве Берриен, и тогда шериф устраивает на них облаву и, выражаясь местным языком, «поощряет» их к тому, чтобы «двигаться дальше». Среди всех слоев местного населения существует молчаливое соглашение о том, чтобы к октябрю не оставлять здесь ни одного пришлого. Мигранты являются, когда все цветет, и исчезают, когда урожай фруктов и ягод собран. Говоря словами одного землевладельца, выступавшего на заседании комиссии Толана, мигранты «из неизвестности приходят и в неизвестность уходят».


4. Каникулы на лоне природы

Весной, летом и осенью берега озера Мичиган великолепны. Бентон-Харбор и Сент-Джозеф славятся как курортные города. На юге этого края ежегодно проводится «праздник вишни». В конце мая с высоты птичьего полета этот район, испещренный узором рек и покрытый цветущими садами, кажется волшебным царством. Трудно поверить, чтобы в этих садах трудились люди, вся пища которых состоит из свиной требухи. Трудно поверить, чтобы в этих зарослях скрывались изнуренные малярией мигранты и стояли их дряхлые подобия автомобилей. И на всем этом пространстве только в субботний вечер можно с воздуха увидеть признаки вторжения в этот край армии теней — мигрантов. Где же живут эти люди? Чем занимаются?

«Лагери мигрантов скрыты», — гласит один из отчетов Администрации общественных работ. Один из фермеров описывает такой лагерь следующим образом: «У Джонса мигранты устроены отлично. Он расселил около полусотни семей в лесу. Там замечательно: и их не видно, и им не жарко».

По заявлению Джорджа Фрайдея, одного из крупнейших плантаторов графства Берриен, рабочие поселены «то ли в гараже, то ли в другой постройке поблизости от плантации». Маргерит Дуан из Бентон-Харбора описывает обстановку несколько подробнее. «Большинство, — заявляет она, — вынуждено жить в палатках, автомобильных прицепах, сараях, амбарах и даже в свинарниках. У одних вода под рукой, другим приходится носить воду за сотни метров. Уборные если и существуют, то самого примитивного типа». В этом же районе расположены великолепные туристские лагери и прекрасные курорты. Но это для туристов, у которых карман полон денег.

В протоколах комиссии Толана приводится следующая выдержка из отчета Администрации общественных работ:

«Многие хозяева в этом районе нанимают от 50 до 400 рабочих. Все мигрантские лагери отличаются одинаково убогим видом. Единственное послабление, которое хозяева допускают для обеспечения удобств рабочих, заключается в устройстве одного колодца и отхожего места на каждую полусотню людей. Иногда для размещения огромного числа людей используются пустующие старые амбары и другие постройки… Свернув на проселок, мы наткнулись на один такой лагерь, расположенный в рощице. Посреди лагеря стояли два сборных барака длиной 25 м и шириной 4 м. Вокруг были палатки, старые автомобили, прицепы и грузовики. Полы в бараках земляные; тонкими перегородками эти постройки поделены на 8 комнат, в среднем по 8 душ на комнату. Мебели нет почти никакой. Кое-кто из мигрантов приспособил под мебель ящики, поломанные стулья, тесовые доски. Все это разбросано между свалявшимися матрацами и порыжевшими одеялами, разостланными прямо на полу. На вбитых в стену гвоздях висит кое-какая одежда. Пищу готовят под открытым небом — на кострах или на очагах из кирпичей. Вода подается ручным насосом. На расстоянии метров трех от насоса стоят две постройки — уборная и умывальная для всего лагеря. Здесь же играют ребятишки, еще слишком маленькие, чтобы участвовать в работе. За каждой группой детей, копающихся в грязи и придорожных отбросах, наблюдает девочка постарше»[155].

Нечего и говорить, что подобная обстановка создает чрезвычайно серьезную медико-санитарную проблему. За один только год власти графства Берриен израсходовали на медицинское обслуживание мигрантов 6 тыс. долл., что составило 14 % всего бюджета на содержание больниц. Тем не менее, «медицинское обслуживание в таком масштабе, — гласят протоколы комиссии Толана, — не могло даже в отдаленной мере помочь решению этой проблемы». Вообще говоря, медицинская помощь в этом районе оказывается только в таких серьезных случаях, как автомобильная катастрофа. Число несчастных случаев на дороге чрезвычайно велико, если учесть, что 15 тыс. мигрантов странствуют в полуразвалившихся автомобилях. Ежегодно, с появлением мигрантского потока, вспыхивают эпидемии паратифа, дезинтерии, малярии (в 1938 г. только в одном графстве было зарегистрировано 17 случаев заболевания малярией). «Роды часто происходят в палатках или в лесу под открытым небом», — гласят протоколы комиссии Толана[156]. В этом же документе приводится следующая выдержка из обзора, выпущенного «Фондом Келлога» по вопросу о состоянии здравоохранения в графстве Ван-Бюрен, куда ежегодно прибывает около 2500 мигрантов.

«В прошлом году оказанная этих людям экстренная медицинская помощь обошлась в 330 долл. Случаи эти были такие: роды, перелом руки, перелом ноги, тяжелое заболевание, похороны старика. В одном случае роды происходили на соломе в птичнике. Новорожденному все же удалось выжить после того потрясения, какое он должен был испытать при виде обстановки своего появления на свет. А уже через пять дней роженица, как ни в чем ни бывало, участвовала в сборе ягод. Отца ребенка на месте не было, потому что, как выяснилось, он поссорился с женой еще в пути и они разъехались в разные стороны»[157].

«Дети страдают от такого положения больше всех, — читаем мы дальше в этом документе. — У очень немногих есть обувь или одежда; большинство детей одето только в поношенные комбинезончики. Среди детей весьма распространены кожные заболевания, многие из них ходят сплошь покрытые лишаями». Многие дети, едва только их отнимут от груди, начинают, по примеру взрослых, жевать табак. Уже с 6 лет дети систематически курят. Они почти полностью лишены там возможности получить образование и заниматься спортом.

Трудно точно подсчитать заработки мигрантов в этом районе как за суточную работу, так и за весь сезон. Почасовая оплата на полевых работах колеблется от 15 до 20 центов. Здесь весьма распространен метод расчета «купонами», нарицательная стоимость которых равна 15 центам. Сдельная оплата, которая больше всего распространена на ягодных плантациях, составляет 2–2,5 цента за кварту. Специалисты утверждают, что в этой отрасли сельского хозяйства уровень заработной платы много ниже уровня цен. Расценки обычно зависят от щедрости плантатора в день расчета. При существующих ставках почасовой или сдельной оплаты труда рабочий может в среднем заработать 2–2,5 долл. за 10-часовой рабочий день. Однако часто бывают дни, когда для сборщиков нет работы; если же созревание урожая затягивается или он оказывается скудным, то таких дней набирается очень много, и люди целыми неделями сидят без работы. При благоприятных условиях плантаторы нанимают всех наличных рабочих, и уборка проводится в более сжатые сроки. Ввиду отсутствия каких-либо трудовых норм здесь царит необычайное разнообразие ставок заработной платы, но при этом весьма сомнительно, чтобы какой-либо семье сборщиков удалось заработать за сезон более 150–200 долл.

Через Мичиган проходят три раздельных миграционных потока: один направляется на свекловичные поля, другой — на ягодные плантации, третий — на фруктовые плантации и огороды. Второй из названных потоков мигрантов следует по полуокружному маршруту от Огайо до Мичигана вокруг озер. Вот что пишет по этому поводу работник Бюро труда штата Огайо Саллинджер:

«Так называемый вишневый пояс начинается от Порт-Клинтона и тянется вдоль юго-западной оконечности озера Эри через южную часть Мичигана до побережья озера Мичиган. Сборщики идут по этому маршруту от одной вишневой плантации к другой до самого конца пояса, затем возвращаются к исходной точке, поспевая к моменту созревания персиков, после чего снова проделывают тот же путь через этот район. Вторично они возвращаются к исходной точке для участия в сборе огурцов. Тотчас после этого поспевают яблоки, и путешествие снова повторяется, а после того как убран урожай яблок и персиков, они направляются на виноградники в район острова Катоба»[158].

Ассоциация городских попечителей штата Индиана представила комиссии Толана отчет, в котором сообщалось, что около «50 % сезонников, прошедших через их руки в Индиане, были хронические бедняки, называвшие себя сборщиками фруктов; часть этих людей направлялась на север, в Мичиган, часть возвращалась на юг». Автор этого отчета, выступая на заседании комиссии, заявил следующее: «Около месяца назад я установил наличие в вишневом поясе Мичигана большого числа мигрантов, прибывших в поисках работы. Обследованием было выяснено, что явились они по объявлениям, которые печатались в газетах многих штатов. Местные жители встретили пришельцев весьма неприязненно, так как работы на уборке урожая нехватало даже для местных рабочих. По окончании сезона, как рассказывают очевидцы, всех этих пришельцев изгоняет полиция»[159].

Многочисленные группы мигрантов встречаются и в ряде других графств по соседству с графством Берриен. Около 2 тыс. мигрантов ежегодно прибывает на сбор фруктов, ягод и лука из графства Аллеган. При переписи мигрантов в этом графстве в 1940 г., охватившей 1185 человек, было установлено наличие 375 мексиканцев (занятых преимущественно на свекловичных полях), 100 кентуккийцев (главным образом на плантациях лука), 450 арканзасцев и 260 миссурийцев. По подсчетам «Фонда Келлога», заработок этих людей за сезон составляет от 185 до 400 долл. на семью. Мигранты размещаются в пустующих зданиях, сараях, на складах сельскохозяйственных машин и орудий, в птичниках, палатках и лачугах, сколоченных из старых ящиков. Около 1200 мигрантов ежедневно работает на брусничных плантациях и луковых болотах в графстве Барри. В графстве Ван-Бюрен каждый сезон 2500 мигрантов работают на плантациях вишни, сельдерея, лука, перечной и кудрявой мяты и огурцов. На огуречных полях занято около 1000 мигрантов. Большая часть этой разношерстной толпы сельскохозяйственных рабочих является из Кентукки, Арканзаса и Миссури; в период, когда работы на этих плантациях мало, мексиканцы работают на свекловичных полях.


5. Розовая волна в Луизиане

Одним из центров клубничных плантаций является район Флоридских болот в Луизиане. Здесь ягоды созревают довольно рано, вскоре после окончания сбора урожая в районе Плант-Сити, во Флориде.

«В марте, — рассказывается в журнале «Форчун» (апрель 1935 г.), — все побережье Мексиканского залива розовеет от ягод клубники». С потеплением «розовая волна катит на север». К апрелю она достигает Озаркского плато, затем докатывается до района города Падука в Кентукки, далее до Теннеси и, наконец, распространяется на восток до Чадборна в Северной Каролине и полуострова, на котором расположены территории штатов Делавар, Мериленд и Виргиния.

Центром этой отрасли земледелия в Луизиане является Тангипагоа, на Флоридских болотах, где клубничные плантации возникли еще в 1890 г.[160]. Когда кончился период массовой вырубки лесов, дирекция Иллинойской центральной железной дороги переправила в этот район сотни семей немецких, итальянских и венгерских рабочих с целью организации ягодно-плантаторских колоний. В настоящее время здесь расположена одна из крупнейших клубничных плантаций, которая приносит до 4 млн. долл. годового дохода. Расширению рынка сбыта клубники способствовало расширение консервной промышленности, перерабатывающей клубнику. Фирма «Грейт Атлантик энд Пасифик ти К°» закупает ежегодно 34,5 тыс. корзин клубники и выпускает 450 тыс. банок клубничного варенья. Выращиванием клубники на Флоридских болотах занимаются преимущественно на небольших фермах размером в 3–4 акра. Но культура эта ведется сугубо интенсивно — до 14 тыс. штук рассады на акр. Хозяином этой отрасли земледелия издавна является дирекция Иллинойской центральной железной дороги; в настоящее время 30 % урожая с этих плантаций поступает на чикагский рынок. Каждый вечер в течение всего сезона происходит распродажа с аукциона партии свежей клубники, доставляемой на грузовиках прямо с полей, и «ягодные экспрессы» мчатся по железным дорогам из городов Гаммонда и Индепенденса на север.

Еще в 1925 г. один специалист говорил о том, как «трудно добыть рабочую силу для сбора урожая ягод при том размахе, какой эта отрасль земледелия приобрела в Луизиане. Для этой работы приходится нанимать негров из поселков лесорубов и странствующих сборщиков фруктов, которых обычно называют бродягами». В 1940 г. в этом районе насчитывалось 14 тыс. негритянских сборщиков фруктов. Из них 10 тыс. были на грузовиках доставлены из северных, западных и южных районов Луизианы и из Миссисипи. Негры образуют большинство сборщиков урожая, но на полях можно встретить и многих белых мигрантов. Весной 1940 г. Кеннет Смит обнаружил в этом районе мигрантов, прибывших из 31 штата[161]. Хотя значительная часть общего потока мигрантов, двигающегося по стране, берет свое начало в соседних с Луизианой штатах, но среди мигрантов-батраков на клубничных плантациях можно встретить людей из всех основных географических районов Соединенных Штатов, за исключением Новой Англии[162]. Сотрудники Администрации по охране фермерского хозяйства беседовали с мигрантами, прибывшими на Флоридские болота из Арканзаса, Миссури, Техаса, Кентукки, Теннеси, Джорджии, Флориды, Северной Каролины, округа Колумбия, Висконсина, Вашингтона и Калифорнии.

Большинство мигрантов составляет молодежь, уже в течение ряда лет работающая на одних и тех же плантациях. Многие плантаторы предоставляют им для жилья бараки. Мигранты, прибывшие из других районов того же штата, поселяются в более прочных постройках, а люди из других штатов — в лачугах и хибарках или в лагерях, составленных из автомобильных прицепов. Нередко можно увидеть здесь и общежития казарменного типа. Как правило, бараки имеются на тех плантациях, где работают мигранты-негры. Нечего и говорить о том, что комфортом эти жилища не отличаются.

Заработок батрацкой семьи чрезвычайно низок. Данные по группе мигрантов, обследованной Администрацией по охране фермерского хозяйства, показывают, что средний заработок более чем половины батрацких семей не превышает 152 долл. Даже с прибавлением всех прочих доходов, вроде случайных приработков и пособий, годовой доход такой семьи составляет всего 287 долл. Менее половины детей посещали школу в прошедшем учебном году, но и те, что в период обследования ходили в школу, все свое свободное время были вынуждены проводить на полевых работах. В числе обследованных Смитом мигрантов были 58-летний литейщик, 84-летний строительный рабочий и 59-летний матрос. Смит рассказывает о некоторых типичных мигрантских семьях:

«Среди них была семья Минцев из Харди, штата Арканзас, которая прежде владела фермой с 80 акрами земли, но разорилась и вынуждена заниматься сбором клубники…

40-летний Джозеф Сермонс, прибывший из Флориды, ютился в надстройке над свинарником…

Семья Добов из Теннеси прибыла с 2 детьми. Они пешком путешествуют от одной плантации к другой, вслед за фронтом урожая…

Семья Баррелей из Арканзаса прибыла с 8 детьми в возрасте от 5 лет до 21 года. Старший из них несколько лет учился, остальные дети никогда в школу не ходили…

Семья Холли прибыла из Миссисипи с детьми в возрасте от 2 до 20 лет; образования у них никакого. Отец был сектантом-проповедником. Сам он в сборе клубники не участвовал, так как занимался проповедями.

Некоего Джона Макли из Джорджии, покалеченного при автомобильной катастрофе, застали на голом полу в своей хибарке. На его лице запеклась кровь изо рта и ушей. Никто не оказал ему медицинской помощи, между тем как даже по внешним признакам можно было определить, что у него были повреждены внутренности…

84-летний старик Пауэрс из Индианы с трудом зарабатывал по полдоллара в день…»

Таковы мигранты, которые трудятся на Флоридских болотах.

Далее к северу, в Кентукки, расположен другой крупный центр производства клубники. Каждый сезон около 20 тыс. мигрантов-сборщиков ягод трудятся на полях в радиусе 35 км вокруг города Падука. Часть из них — мигранты из других районов штата, которых ежедневно доставляют на грузовиках на плантации и оттуда обратно по домам. Но основную массу батраков составляют мигранты из других штатов, в том числе те, кто прибывают только на сезон, и те, кто проводят здесь круглый год. Это люди преимущественно из Арканзаса, Миссури, Техаса, Оклахомы, Теннеси и Луизианы. Семейных здесь больше, чем одиночек, а мигрантов больше, чем местных рабочих. Как ни странно, но в настоящее время многие мигранты работают поочередно то на хлопковых, то на клубничных плантациях. Клубнику они собирают весной и ранним летом, а урожай хлопка — в конце лета и осенью. Помимо работы на клубничных плантациях, они берутся и за всякую другую работу: колоть дрова, распиливать бревна на доски и железнодорожные шпалы, окучивать лавровые посадки, ловить рыбу, производить малярные работы, грузить уголь и лес, торговать подержанными автомобильными частями, изготовлять плетеную мебель и тому подобное. В графстве Маккрэкен, штата Кентукки, было обследовано 88 семей мигрантов. Средний годовой доход семьи составлял 474 долл., или 77 долл. на душу. При этом мигранты-сезонники зарабатывали почти вдвое меньше, чем мигранты, работавшие в этой местности круглый год.

«Их жилище, — пишет цитированный выше Фуллер, — большей частью представляет собой однокомнатное строение, в котором ютится семья в 8–12 душ. Здесь они едят, здесь они и спят. Многие семьи поселены в хлевах вместе со скотиной. Два амбара, коптильня, гараж и кузов старого грузовика также использованы под жилье. Ежегодно в Чэдборн, в Каролине, стекается до 6 тыс. сборщиков ягод, среди них не менее 5 тыс. мигрантов. И когда «розовая волна» начинает катить через юго-восток страны, выступает в поход и серая армия ягодных мигрантов.

Все мы очень мало знаем о жизни этих ягодных мигрантов. Но когда-нибудь, как заявил работник Администрации по охране фермерского хозяйства Бичер на заседании комиссии Толана, мы, быть может, так же основательно изучим пути миграции этого людского потока, как мы изучили пути миграции певчих птиц и диких гусей. Впрочем, уже и теперь мы знаем, что истоки этой миграции ягодников и ее дальнейшее развитие тесно связаны с распадом системы издольного землепользования в хлопководческих районах.

«Этот процесс, — заявил Бичер на заседании комиссии Толана, — который гонит людей с земли и толкает их на путь миграции, беспрепятственно развивается на всем юге; тем временем во многих районах быстро растут индустриализованные огородные, ягодные и фруктовые плантации, аналогичные тем, что существуют на тихоокеанском побережье, владельцы которых эксплоатируют для уборки урожая труд огромной армии мигрирующих батраков. С точки зрения общепринятых человеческих представлений, — заключил Бичер свое заявление, — сельскохозяйственная экономика, которая вытесняет людей с земли, где они на протяжении многих поколений мирно жили, трудились и умирали, а потом гонит их по всему лицу земли от одного кратковременного тяжелого труда к другому, такому же кратковременному и тяжелому, — такая экономика даже не заслуживает того, чтобы называться экономикой».

Глава IX Мигранты на восточном побережье

Невозможно установить, с каких пор началось движение рабочих-мигрантов на атлантическом побережье страны. Еще в 1901 г. Промышленная комиссия указывала, что в штатах Новой Англии работают негры с Юга. Один плантатор заявил на заседании комиссии, что в Коннектикуте большую часть урожая фруктов собирают батраки-негры и что из Джорджии, Южной Каролины и Флориды ежегодно доставляют 250–300 негритянских рабочих. Но еще за много лет до этого негров каждый сезон привозили на пароходах из Норфолка в Род-Айленд для работы на фруктовых и огородных плантациях. Другой плантатор, из Нью-Джерси, выступая в той же комиссии, заявил, что в этом штате плантаторы пользуются почти исключительно трудом негров с Юга, которые после сбора урожая возвращаются к себе на родину.

Однако законченный цикл движения рабочих-мигрантов на атлантическом побережье возник только после того, как началось освоение Флоридских болот. За последние 10 лет в этом районе в большом масштабе развился высокоиндустриализованный тип земледелия, и число занятых на этих плантациях сезонных рабочих-мигрантов доходит до 50 тыс. С момента организации земледелия в этом «зимнем саду» сбыт продуктов с этого восточного рынка страны происходит круглый год. С того же времени возникло движение мигрантской рабочей силы, которое охватило все пространство от Флориды до Мэна.

В основном эта отрасль земледелия была создана предпринимателями-торговцами, которые подвизаются в десятке с лишним штатов на всем пространстве от Калифорнии до Флориды и от Флориды до Мэна. Типичный предприниматель-торговец внимательно следит за рыночной конъюнктурой и движением грузов на крупные рынки. По существу он не земледелец — больше того, во многих случаях такой человек совсем не разбирается в вопросах земледелия. Его функция состоит в том, чтобы организовать сбыт, и поэтому он либо контрактует урожай на корню, либо скупает его на полевых аукционах, либо сам является владельцем плантации на собственной или арендованной земле. В последнем случае он обычно имеет дело с подрядчиком — поставщиком рабочей силы — или же нанимает управляющего для руководства работой плантаций. Предприниматель-торговец настолько поглощен биржевой деятельностью, что у него не остается времени самому побывать в поле. Подрядчик или рабочая бригада доставляет необходимую рабочую силу и орудия труда. Подрядчики — владельцы сельскохозяйственных машин и орудий для обработки и сбора урожая картофеля — двигаются вслед за фронтом созревания этой культуры от южной Флориды через Северную Каролину на Виргинию, Нью-Джерси и Мэн. Эта система и рождает потоки мигрантского труда, применяемого в какой-нибудь одной отрасли земледелия. Один такой поток образуют мигранты — сборщики картофеля, другой — сборщики сельдерея, третий — сборщики ягод. Подрядчик обслуживает предпринимателя-торговца, используя потоки мигрантской рабочей силы. Одним из важнейших элементов этой системы земледелия является автотранспорт. Половина всей продукции флоридских плантаций доставляется на рынки автотранспортом; тем же способом перебрасываются с места на место рабочие и орудия труда. Выручки от сбыта сельскохозяйственной продукции хватает для покрытия дополнительных расходов на автотранспорт. Рынок несезонной сельскохозяйственной продукции требует высокой степени специализации и интенсивных методов земледелия и зависит от возможности эксплоатировать труд рабочих-мигрантов. Город Пахоки, штата Флорида, является центром этого огромного района овощных плантаций, охватывающего 80 тыс. акров земли, но насчитывает всего 5 тыс. оседлого населения. Зато зимой, когда наступает время сбора овощей в этом районе, сюда вторгается 15-тысячная мигрантская армия. В промышленности специализация производства может концентрироваться в каком-нибудь одном районе; производство автомобилей, например, сосредоточено в Детройте. Иначе обстоит дело в земледелии; для того чтобы обеспечить круглогодичный рыночный спрос, специализированное массовое производство сельскохозяйственных продуктов должно быть широко разбросано по территории страны. Если бы это производство носило многоотраслевой характер, тогда бы понадобилась стабильная рабочая сила, между тем как для того чтобы извлечь прибыль из производства несезонных продуктов, требуется специализация, а логика такой специализации требует массового сельскохозяйственного производства, основанного на использовании труда рабочих-мигрантов.


1. Мобилизация в Эверглейдсе

Одновременно с наплывом зимних курортников, устремляющихся в Майами, в районе Эверглейдс собирается армия сезонных рабочих-мигрантов. Именно в этом пункте каждый год невидимо и незаметно собирается перед походом на восточное побережье эта серая армия. В своем романе «Они видели бога» (1937 г.) Зора Нил Харстон следующим образом описывает мобилизацию этой армии в зимнюю пору:

«День за днем вливались толпы рабочих. Иные брели, хромая, с потертыми и искалеченными в долгом странствовании ногами. Трудно тащиться, когда ноги не слушаются тебя. Люди прибывали в фургонах из далекой Джорджии, приезжали на битком набитых грузовиках с востока, запада, севера и юга страны. Это были вечные странники, оторванные от всего и от всех, усталые люди с семьями и собаками на ветхих «рыдванах». Днем и ночью двигались они, стремясь поскорее добраться до полей, где шла уборка урожая бобов. Ветхие машины были доверху наполнены всяким скарбом и запасными частями, и все это болталось и дребезжало. Машины были переполнены человеческим стадом, устремлявшимся на болото в надежде заработать на кусок хлеба».

Начиная с декабря, в Эверглейдс вливается поток сезонных рабочих-мигрантов: негров и белых. И хотя у многих на машинах номерные знаки, выданные во Флориде, в большинстве это негры из Джорджии, 90 % прибывающих сюда негров считают Джорджию районом своего постоянного местожительства. По мере притока этой толпы сезонных рабочих городок Эверглейдс все больше приобретает облик поселка старых золотоискателей на Западе. Но здесь люди добывают из земли не золото, а морковь, бобы, горох и помидоры.

«С быстротой оранжерейного созревания, — сказано в путеводителе по Флориде, — здесь, на осушенных болотах, родятся огромные урожаи. Местных предпринимателей часто называют «односезонными» игроками, потому что они вкладывают свои средства только на один сезон, потом сбывают урожай на полевом аукционе и двигаются дальше, в другой район, чтобы проделать там то же самое. Ассоциации крупных фермеров, многие из которых контролируют тысячи и тысячи акров земли, в своей погоне за прибылью зависят все от того же спекулятивного рынка». С рождества и до апреля работа в районе Эверглейдс кипит круглые сутки; днем и ночью на север тянутся длинные составы холодильных вагонов. Улицы городка Пахоки наполнены гомоном людской толпы; бары, рестораны и игорные притоны почти не закрываются, и оттуда несется громкая музыка электрических пианино.

Сезон начинается в графстве Дэйд, вокруг городка Гомстэд, расположенного приблизительно в 35 милях к югу от Майами. Для уборки урожая бобов, картофеля и помидоров, которая начинается в декабре, требуется около 8 тыс. рабочих. Примерно 2 тыс. человек доставляют на грузовиках из Майами; работают они поденно. Грузовики выстраиваются вдоль тротуаров в негритянском квартале около 5 час. утра, и как только наберется 50–60 рабочих, очередная машина отправляется в район плантаций. Остальная часть необходимой рабочей силы вербуется вне Флориды. Агентам-вербовщикам выплачиваются комиссионные в размере от 30 центов до 6 долл. за каждую пару рабочих рук «франко-плантация». Когда рынок «накаляется», плантаторы отбивают друг у друга рабочую силу, подкупают вербовщиков и совершают налеты на рабочие лагери своих конкурентов. В полевых амбарах и складах работают «белые американцы» — профессиональные мигранты-упаковщики; полевую работу на 30 % выполняют негры.

На север от графства Дэйд, в графстве Броуард, расположен другой район «зимних садов» площадью 40 тыс. акров. Для обработки этих плантаций требуется около 10 тыс. сезонных рабочих-мигрантов, причем на четыре пятых этот спрос удовлетворяется мигрантским трудом из Джорджии. Еще дальше к северу расположен район Белглэйд, где под огородные культуры занято 52 тыс. акров земли. Там для сбора урожая, который продолжается с 15 октября по 15 июня, требуется 20 тыс. рабочих-мигрантов, из них три четверти вербуется в Джорджии. Так как сезоны сбора урожая в этих трех важнейших районах производства зимних овощей следуют один за другим, то в общей сложности на этих плантациях работает до 40 тыс. мигрантов. Мигранты стекаются сюда со всей страны, но Джорджия является основным источником рабочей силы на этих плантациях. С приближением конца сезона мигранты разбредаются со всей территории Флориды во всех направлениях. Сборщики картофеля и сельдерея следуют за фронтом урожая этих культур по восточному побережью на север; мигранты-ягодники отправляются в путь на Мичиган через Луизиану и Кентукки; сборщики хлопка спускаются на юг, в Техас, Арканзас и Миссисипи. К июню эта армия исчезает полностью, и электрические пианино в Эверглейдсе умолкают.


2. На берегах озера Окичоби

Даже индейцы племени семинола на берегах прекрасного озера Окичоби живут гораздо лучше, чем те 20 тыс. рабочих-мигрантов, которые наводняют этот район каждую зиму на протяжении последних десяти лет. Здесь расположено графство Пальм-Бич — одна из самых прославленных курортных местностей страны: здесь же расположена сельская трущоба — одна из самых страшных во всей Америке.

В марте 1940 г. Администрация по охране фермерского хозяйства и местные органы здравоохранения Флориды совместно обследовали жилищные условия сезонных рабочих-мигрантов в этом районе. Оказалось, как гласят выводы обследования, что «белые батраки-упаковщики живут со своими семьями в палатках, автомобильных прицепах, конурах из толя, лачугах из жести и даже в шалашах». Люди эти платят от 1 до 1,5 долл. в неделю за аренду клочка земли под жилье или располагаются табором в полосе отчуждения железных дорог, позади складских помещений. Некоторые из них снимают небольшие домики или туристские палатки в городе, за которые платят от 3 до 6 долл. в неделю. Большинство семей имеет по одной комнате, в которой люди спят, готовят пищу и едят, т. е. «занимаются всем тем, что составляет повседневную жизнь». Мигранты-негры, как правило, обитают в будках размером 3×3 м, в длинных сараях или бараках без всякой меблировки и за это жилье платят 1–1,5 долл. в неделю с человека. «Такие бараки возводятся обычно вокруг центрального двора, на котором расположены общая неописуемо грязная уборная и коммунальная водоразборная колонка или колодец. Если поселок не присоединен к городской водопроводной сети, люди набирают воду, по центу за ведро, из автоматических колонок, которые принадлежат предпринимателям».

Негритянское селение «состоит из скученных строений и сараев, образующих лабиринт с узкими проходами, в центре которого расположен трактир с баром, электрическим пианино и игорной комнатой». Лагери пришельцев располагаются вокруг деревень и на полях, без уборных, «в чрезвычайно антисанитарных условиях». «Было много случаев, — пишет местный врач д-р Вильям Вимз, — когда в комнатках размером 3,5×4 м, всего с двумя окнами, ютилось 10 человек, которые платили за это жилье по 4 долл. в неделю… Я обследовал один квартал, в котором вода отпускалась только в течение 2 час. в сутки… Я знаю одного домовладельца в этом районе, который зарабатывает до 2 тыс. долл. в месяц, сдавая в аренду эти жалкие жилища»[163].

Сказать, что в этом районе проблема здравоохранения стоит чрезвычайно остро, значит заведомо смягчить истинные факты. Половина негритянского мигрантского населения заражена сифилисом, — гласят протоколы комиссии Толана[164]. В течение сезона к д-ру Вимзу обращаются за медицинской помощью еженедельно 250–400 сифилитиков. Небесполезно наполнить, что эти рабочие занимаются сбором, сортировкой и упаковкой овощей. В 1941 г. органам здравоохранения пришлось в течение одной недели иметь дело с 2 тыс. случаев сифилиса. Норма смертности от сифилиса в графстве Пальм-Бич в несколько раз выше нормы для всей страны и вдвое выше нормы данного штата, который, кстати сказать, отличается наивысшей нормой смертности от сифилиса в США.

«Медицинскую помощь неграм, — гласят протоколы комиссии Толана, — обычно оказывают знахари и шарлатаны, повивальные бабки и люди, практикующие индейскую систему лечения травами». В 1938 г. д-р Вимз обнаружил в одном только лагере 21 ребенка с острой дизентерией. «По вечерам, — пишет сотрудник Администрации по охране фермерского хозяйства Бичер, — негры собираются толпами в городках, где во множестве расположены кабаки, которые обычно принадлежат белым. На этой почве пышно цветет преступность, и с этим мирятся, считая, что рабочих привлекает в этот район возможность «пожить в свое удовольствие». Некоторые заявляют, что нужно вечером освободить негра от его дневного заработка посредством напитков, женщин, игорных столов, обобрать его дотла и тем самым заставить снова явиться утром на работу».

Дети этих флоридских мигрантов не получают почти никакого образования. Местные школы просто не могут справиться с этим ежегодным наплывом. В одной из школ число учащихся, когда прибыли негры, увеличилось с 280 до 503. В течение нескольких недель школа вела занятия в две смены. «Но настала пора сбора бобов, и 95 % детей снова очутились на полях, а число учащихся в школе за одну неделю упало с 485 до 20», — гласят протоколы комиссии Толана[165]. Проблему школьного образования детей мигрантов во Флориде здесь формулируют метко и просто: «У нас школа конкурирует с бобами, и бобы побеждают». Некоторое время назад Администрация по охране фермерского хозяйства подробно изучила заработки 500 белых и негритянских семей в районе Эверглейдса и установила следующие факты:

«Половина всех обследованных рабочих заработала не более, чем по 307 долл. за минувший год. В этот расчет входят все наличные, полученные за работу в районе озера Окичоби и в других местах, с учетом всех случайных доходов. Почти четвертая часть рабочих заработала менее чем по 200 долл., а пять шестых — менее чем по 500 долл. в год. Только 2 % обследованных заработали более 800 долл. Так обстоит дело с одиночками. Каково же положение с семейными доходами? Средний доход белой семьи составил 455 долл.; 56 % семей заработали менее 500 дол.; 15 % — более 800 долл. Среди негритянских семей средний заработок составлял 384 долл.; 13 % семей заработали менее 200 долл.; 72 % — менее 500 долл. и только 5 % — более 800 долл. в год. Не нужно забывать, что из этих небольших заработков мигранту приходится нести расходы по переездам, платить в данном районе повышенную квартирную плату и приобретать продовольствие также по повышенным ценам».

Когда здесь наступают морозы — а это иногда бывает, — негры питаются мороженой капустой, мясом кроликов и рыбой, которую ловят на каналах.

Во время уборочной поры ежедневно по утрам тысячи рабочих толпятся на бирже труда в Белглейде, заполняя два квартала. Тут мужчины, женщины и дети всех возрастов, «одетые в фантастические подобия одежды; у многих на ногах самодельные обмотки из автомобильных камер, защищающие их от влажной почвы, по которой им приходится ползать весь день». Вот как описывает Бичер эту раннюю утреннюю картину:

«Вдоль тротуара выстроились грузовики плантаторов и подрядчиков. На грузовиках стоят негры-зазывалы и расхваливают на все лады прелести труда на той или иной плантации. Они объявляют, для сбора какого урожая — первого, второго или третьего — требуются рабочие руки и предлагают от 15 до 25 центов с корзины. Одного из этих зазывал зовут «Дублет», он умеет быстро заполнить грузовик. Когда наберется человек 60 и кажется, что больше сажать людей некуда, «Дублет» рычит: «Есть еще 15 мест! Лучшие поля в округе! Тучный урожай бобов! Первый сбор! Двадцать центов с корзины! Сюда, народ! Садись на грузовик процветания! Есть места еще для пятнадцати!» И действительно, туда втискиваются еще 15 человек. Борта затягиваются цепью, и грузовик отправляется в поле. В момент, когда грузовик трогается с места, еще несколько человек вскакивают на подножку, а «Дублет» уже стоит на другом, еще порожнем грузовике и рыкающим голосом расписывает прелести работы на другой плантации.

Иногда бывает трудно наполнить грузовик, и тогда некоторые грузовики уезжают почти порожними. Через некоторое время они возвращаются и со старшим вербовщиком во главе «прочесывают» улицы. Вербовщик всячески увещевает ехать с ним толпящихся на улице людей, которые пропьянствовали ночь и рано утром опоздали на биржу. Кое-кто из них отказывается ехать на работу. Иной раз негры молча, не двигаясь с места, засунув руки в карманы, слушают зазывания вербовщика, который едет от одной группы к другой.

Бывает и так, что, если нехватает рабочих рук, зовут на помощь полицию и силком наполняют грузовики рабочими. Люди, которых вербуют таким способом, конечно, не очень старательно трудятся. Один предприниматель сообщил государственному инспектору, что перестал обращаться к полиции за содействием в добывании рабочей силы потому, что, когда такую группу рабочих доставляли, наконец, на поле, приходилось 2–3 из них поколотить, чтобы заставить остальных приступить к работе; но и после этого люди больше притворялись, чем работали.

Впрочем, среди огромного большинства этих людей случаев систематического отказа не наблюдалось. В пору уборки урожая они каждый день в 6–7 час. утра едут с биржи труда на грузовиках тесно прижатые друг к другу. Практически нет надобности выезжать так рано, потому что работа в поле начинается не ранее 9–10 час., после того как высохнет роса на бобах. Но конкурентная борьба за рабочую силу носит настолько напряженный характер, что грузовики отправляются в путь уже на рассвете. В минувшем сезоне предприниматели района Белглейд пытались договориться о том, чтобы грузовики с рабочей силой не отправлялись до 7 час. утра. Однако это привело лишь к тому, что грузовики уже задолго до назначенного часа заполняются рабочими и стоят в ожидании сигнала. Ровно в 7 час. Раздается полицейский свисток и грузовики отправляются в путь. А людям попрежнему приходится целыми часами ждать на полях, чтобы приступить к сбору урожая. К концу дня им снова приходится ждать часами, пока грузовики закончат перевозку корзин с бобами на склад. Вербовщики и предприниматели, желающие закрепить за собой лучших рабочих, доставляют негров обратно на грузовиках. Иногда только в 9 час. вечера грузовик с рабочими и их детьми, еще слишком юными, чтобы участвовать в полевых работах, наконец, подкатывает к пункту расчета».

Вернувшись с полей, эти толпы людей, «страшные в своем невежестве и раздавленные нищетой», разбредаются по своим сараям и лачугам. «Жирный чернозем, — пишет Зора Харстон, — впитался в поры тела и кусает, как муравьи. В конце концов мест в жилищах уже нехватает, и тогда люди разводят большие костры, располагаясь вокруг них группами по 50–60 человек. Но даже им приходится платить деньги тому человеку, на чьей земле они спят. Он взимает плату за тепло костра так же, как взимают плату за комнату в гостинице». А в это время на расстоянии 50 км, в Майами, туристы, которые в одну ночь тратят больше, чем семьи этих батраков зарабатывают за месяц, начинают свой поход по ночным кабакам, предав забвению горе и нищету, скрывающиеся в окружающем мраке.


3. «Картофельный батальон»

В конце мая один из батальонов этой армии, мигранты-батраки картофельных полей, отделяется от главных сил и выступает в длительный поход на север. 6–8 тыс. негров, по 30–50 человек на грузовик, следуют за фронтом картофельного урожая вдоль восточного побережья.

Приведем маршрут и расписание похода (обычно они двигаются по ночам) этих людей:

От Окичоби до графства Дэйд, с марта по апрель — 200 км.

От графства Дэйд до Гастингса, в течение мая — 560 км.

От Гастингса до Меггета в Южной Каролине, с 10 мая по 1 июня — 545 км.

От Меггета до Бэйборо в Северной Каролине, в течение мая и июня — 480 км.

От Бэйборо до Эксмора в Виргинии, с 1 по 20 июня — 385 км.

От Эксмора до Покомока в Мериленде, с 20 июня по 15 июля — 50 км.

От Покомока до Фрихолда в Нью-Джерси, с 15 июля по 10 августа — 320 км.

От Фрихолда до Лонг-Айленда в Нью-Порке, с 10 августа по 1 сентября — 110 км.

Обратный путь от Лонг-Айленда до Флориды — 2650 км.

Некоторые доходят до таких северных точек, как Арустук в штате Мэн. Подсчитано, что весь поход проделывают около 8 тыс. рабочих, на самом же деле в этом потоке участвует гораздо больше людей, вероятнее всего, тысяч пятнадцать.

Способ передвижения «картофельного батальона» описан членом промышленной комиссии штата Флорида Фредериком Смитом.

«Они едут, — пишет он, — в старых машинах, находящихся в пользовании уже от 5 до 15 лет. Такие машины пожирают огромное количество бензина и масла. Многие мигранты путешествуют в самодельных прицепах с крышей и стенками, другие везут с собой палатки и спальные мешки. Есть еще и такая группа людей, у которых нет ни автомобилей, ни прицепов, ни палаток. Они бредут по дорогам пешком, по возможности пользуясь попутным транспортом, или ездят «зайцами» на товарных поездах. Можно с полным основанием заявить, что сотни этих батраков доставляются владельцами автотранспорта на переполненных доотказа грузовиках, на которых мужчины, женщины и дети едут тесно прижатые друг к другу. Нередко видишь грузовик, который так переполнен, что люди могут только по очереди стоять или лежать. Никто не знает, долго ли им придется странствовать в таком положении, потому что зависит это от того, в каком пункте их завербовали».

Обычно наиболее скудные пожитки имеют негры, именно их преимущественно и везут на грузовиках в количестве от 30 до 50 человек на машину[166]. Так как вербовщик взимает плату за перевозку, он, конечно, непрочь набрать больше людей, чем нужно, и заполняет свой грузовик доотказа. Взимая с каждого батрака по 5–10 долл. за доставку из Флориды в Нью-Джерси, вербовшик может неплохо заработать на грузовике, нагруженном полусотней мигрантов.

По мере продвижения «картофельного батальона» на север кое-кто дезертирует и возвращается на юг. Некоторые добираются вплоть до Южной Каролины, Северной Каролины и даже Виргинии. На уборке картофеля в Нью-Джерси ежегодно занято не менее 4 тыс. негров-мигрантов, в большинстве уже в течение ряда лет совершающих путь из Флориды в Нью-Джерси. Как правило, предприниматели в Нью-Джерси имеют дело с подрядчиками-вербовщиками, которые ежегодно являются со своей бригадой батраков. Такому подрядчику платят сдельно за собранный урожай, и он сам рассчитывается с рабочими. Во многих случаях предприниматель, по указанию подрядчика, непосредственно платит батракам и при окончательном расчете с подрядчиком вычитает эту сумму.

В течение полутора-двух месяцев 4 тыс. негров-мигрантов живут и трудятся в Нью-Джерси в условиях, весьма схожих с условиями во Флориде. То же самое происходит по всему маршруту похода «картофельного батальона»: те же жалкие жилища, то же отсутствие условий для отдыха и развлечения, те же низкие заработки и высокие цены на еду и одежду, то же мошенничество со стороны подрядчиков и та же расовая дискриминация. В сентябре 1939 г. в районе Крэнбери в Нью-Джерси происходили серьезные беспорядки, направленные против найма негров на полевые работы. Для ликвидации беспорядков пришлось даже вызвать войска национальной гвардии штата.

Районы картофельных плантаций в Нью-Джерси отличаются таким же распространением сифилиса, как и во Флориде. Из общего числа 2948 негров-мигрантов, обследованных в Нью-Джерси в 1939 г., 34,9 % оказались заражены сифилисом (в Элизабет-Сити в Северной Каролине сифилисом заражено 70 % оседлого и мигрантского негритянского населения).

Приведем описание жилищных условий батраков в Нью-Джерси, принадлежащее перу Эдит Лоури: «Покосившиеся хибарки, сараи и птичники — вот где ютятся эти люди. Каждое такое жилище в случае пожара превращается в форменную ловушку. Вентиляции в них нет почти никакой, на окнах нет сеток от насекомых, и мухи и комары мучат людей. Нет ни кроватей, ни постельных принадлежностей, ни приспособлений для умывания. Санитарное оборудование почти полностью отсутствует. Обувь — редкость, и большинство детей и взрослых ходит босиком».

Батрак-мигрант Джон Херд из Джорджии рассказал на заседании комиссии Толана, что ему с 18 другими рабочими приходится ютиться в «двух лачугах, оборудованных нарами с соломенной подстилкой. Для приготовления пищи нам служит маленькая железная печка»[167].

В Нью-Джерси труд мигрантов предпочитают по тем же причинам, что и в других районах. Так как посев и уход за посевами механизированы, предпринимателям не приходится держать рабочих круглый год. Негры-мигранты являются сюда на кратковременный сезон, работают за низкую оплату, покорны десятникам и поселяются поблизости от плантаций; таким образом негров можно ставить на работу за сдельную оплату в любую минуту по требованию, и они безропотно исчезают по окончании сезона. Если картофель созревает с опозданием, люди слоняются без дела и залезают в долги у подрядчика, который кормит их в кредит. «Что бы ни писали газеты о том, будто рабочий может заработать до 3–4 долл. в сутки, — пишет Эдит Лоури, — я точно знаю, что наивысший средний заработок сезонника-рабочего за 5-недельный период, с 24 июля по 26 августа, составлял не более 5,6 долл. в неделю, а заработки одной трети рабочих и того меньше — от 75 цент, до 1 долл.». В Нью-Джерси у некоторых батраков образуется задолженность подрядчику в размере 25–50 долл. еще до начала работы в поле.

Вдоль маршрута похода «картофельного батальона по восточному побережью существует ряд этапов, на которых мигранты подрабатывают на сезонных работах. В былые времена многие из этих районов пользовались местными «резервуарами» рабочей силы. Для работ на ягодных и овощных плантациях в графствах Энн Арандель, Вайкомико, Сомерсет и Вустер штата Мериленд[168] батраков вербовали в Балтиморе, а для работы на огородных плантациях в Виргинии негров-батраков вербовали прямо с улицы в Норфолке[169]. В наши дни эти случайные полевые работы на всем пространстве от Флориды до Нью-Джерси выполняются организованными артелями мигрантов. В последнее время многие бывшие издольщики из Теннеси перебрались на восточный берег Виргинии, где нанимаются на консервные заводы и на полевые работы по сбору шпината, гороха и спаржевой капусты, получая за это по 8 долл. в неделю и проживая в лачугах, которые принадлежат нанимателю[170]. Сезонных рабочих-мигрантов найдешь везде, где существуют овощные и ягодные плантации, как, например, в графстве Нью-Ганновер Северной Каролины[171]; те же мигранты преимущественно обрабатывают поля в районах развитой консервной промышленности. К числу крупнейших картофельных центров страны принадлежат Аккомак и Нортхэмптон на северном берегу Виргинии. Как и многие другие районы сельскохозяйственного производства, рассчитанного на удовлетворение местного спроса, этот район входит в систему рынка северной части страны, так как сбор урожая здесь начинается уже после окончания сезона в Эверглейдсе и до начала сезона в Нью-Джерси[172].

Каждый сезон на плантациях восточного берега Виргинии занято около 5 тыс. батраков-мигрантов. По мере консолидации рынка этих продуктов в масштабе всей страны эта отрасль земледелия подвергается все более интенсивной индустриализации, и труд мигрантов постепенно вытесняет местный труд.

На всем пространстве от Флориды до Нью-Йорка, везде, где применяется труд мигрантов, господствует система подрядного труда. «Вербовшик, — гласит отчет уполномоченного по вопросам труда штата Виргиния, — собирает этих людей и взимает с них плату за проезд; после этого он получает от фермера плату за доставку рабочей силы. Можно привести множество примеров того, как по ночам подрядчики тайком уводят рабочих и продают эту рабочую силу на другую ферму, расположенную чуть подальше». Многие фермеры и сами побаиваются вербовщиков. «Если я не буду ладить с ними, — говорил один из фермеров уполномоченному по вопросам труда, — они занесут меня в черный список, не станут больше иметь со мной дела, и урожай мой сгниет». Сезонным рабочим-мигрантам по необходимости приходится иметь дело с вербовщиками-подрядчиками, а последние — на всем пространстве от Калифорнии до Флориды — народ крутой. Весной 1930 г. было два случая убийства в районе Стоктона в Калифорнии в результате стычки между мигрантами и подрядчиками-вербовщиками[173]. «Негры, — писала газета «Стоктон рекорд», — боятся подрядчиков-вербовщиков и по существу являются их рабами. Вся эта система в целом — сплошное преступление». Преступление это, однако, является неотъемлемой частью нынешней системы индустриализации земледелия.


4. Лето в деревне

Вот уже более четверти века, как труд негров с Юга применяется на картофельных полях Нью-Джерси на наиболее трудоемких работах. Для более «легкой» работы, например по сбору ягод, труд семей-мигрантов из близлежащих промышленных центров применяется с еще более давних пор. В настоящее время более 5 тыс. рабочих в большинстве из Кэмдена и южной части Филадельфии, проводят свои «летние каникулы» на плантациях Нью-Джерси. Сезон начинается в мае и заканчивается в октябре; здесь выращиваются разнообразные культуры, начиная с клубники, сбор которой происходит весной, и кончая брусникой, сбор которой производится осенью. По утрам рабочих доставляют на грузовиках из города к месту работы, а вечером отвозят обратно в город. Кое-кто из рабочих берет с собой немного утвари и постельных принадлежностей и проводит на плантациях все лето. Рабочие этой категории не странствуют в поисках труда на большие расстояния и в течение сезона проделывают путь общей протяженностью не более 150 км. Свыше ¾ этих семей (87 %) составляют итальянцы из южной части Филадельфии. Многие уже по пятнадцать сезонов кряду проводят лето на полевых работах. Большинство из этих рабочих принадлежат к третьему поколению мигрантов из среды европейских иммигрантов. Но каждый сезон к ним прибавляются новые семьи, впервые отправляющиеся на полевые работы. В среднем такая семья насчитывает семь работников. Чем больше работников в семье, тем дольше она занята на полевых работах.

Плантации Нью-Джерси уже издавна славятся как сельские потогонные мастерские. Утверждают, что дети особенно хорошо справляются с уборкой ягод. Дело в том, что при существующих там условиях заставить работать можно только большие семьи. «Материальная нужда, — писал Джосайя Фолсом в 1922 г. — заставляет всю семью, от мала до велика, искать работы. Об этом красноречиво свидетельствует истощенный вид некоторых детей, причем не только среди итальянцев, но также среди поляков и рабочих других иммигрантских групп». Так как большинство этих семей батраков является из Пенсильвании, власти штата Нью-Джерси не заботятся о соблюдении закона об обязательном школьном обучении детей. «Дети жителей штата Нью-Джерси, — заявила Гарриман Симонс на конференции в Вашингтоне 12 февраля 1940 г., — обязаны посещать школу, но дети жителей Пенсильвании, находящихся в Нью-Джерси, в школу не ходят; поэтому мы и применяем труд детей из Пенсильвании на овощных плантациях в начале уборочного сезона и на брусничных болотах в конце сезона. Само собой понятно, что наши наниматели в Нью-Джерси заняты только тем, чтобы помочь детям из Пенсильвании увильнуть от выполнения законов собственного штата, а это в дальнейшем затрудняет учебу этих детей и создает серьезную проблему для пенсильванских школ».

Главы этих семей — люди преимущественно пожилые, в возрасте от 37 до 60 лет. Многие были вынуждены искать заработка на полевых работах из-за старости, разорения и безработицы. Различные обследования, проведенные с 1922 по 1940 г., показали, что большинство этих семей в зимние месяцы прибегает к частной благотворительности или государственной помощи. В настоящее время большинство этих семей существует, конечно, на пособие по безработице. В 1935 г. семьи этой категории зарабатывали на брусничных плантациях в районе Хэммонтона по 3,3 долл. в неделю и ютились по 5–6 человек в одной комнате[174].

Работа ведется весь день с 4 час. утра и до вечера в зависимости от погоды и рыночной конъюнктуры. Ближе к зиме брусничные плантации на ночь заливаются водой, чтобы предохранить растения от заморозков, и когда на рассвете сбоошики приступают к работе, земля еще пропитана влагой. Весь день они ползают по земле с одеждой, промокшей до колен. На брусничных болотах в Массачузетсе трудятся примерно те же категории рабочих, что и в Нью-Джерси. Уже в течение многих лет здесь каждый сезон на болотах работают канадские французы, португальцы и финны[175]. В Нью-Джерси заработок семьи за сезон продолжительностью около 104 дней снизился с 642 долл. в 1929 г. до 265 долл. в 1938 г. Около 30 % общего сезонного заработка всей семьи приходится на долю детей в возрасте не старше 16 лет. За последние 25 лет на территории Нью-Джерси не произошло общего улучшения жилищных и трудовых условий для мигрантов. В подтверждение этих фактов достаточно сравнить фотоснимки, сделанные Фолсомом в 1922 г., с другими снимками, сделанными сотрудниками Бюро детского труда в 1924 г., комиссией по расследованию труда детей мигрантов в 1931 г. и комиссией Толана в 1940 г.[176]. Как и в 1922 г., никто не заботится об улучшении материальных условий жизни рабочих-мигрантов, и попрежнему здесь господствует система эксплоатации труда рабочих-мигрантов подрядчиками. Но несмотря на все эти обследования, условия сельских потогонных мастерских в Нью-Джерси ныне такие же скверные, какими были в 1922 г.

Для характеристики положения мигрантов в Нью-Джерси типична история Джозефа Лаполла из Филадельфии. С 1910 по 1935 г. Лаполла зарабатывал на жизнь торговлей бутербродами с лотка в Филадельфии, но вдруг «торговля начисто заглохла». Уже в 56-летнем возрасте Лаполла превратился в бродячего батрака. Однажды возле его дома в Фидадельфии остановился грузовик вербовщика. «Мы оделись, — рассказывает Лаполла, — и отправились в Нью-Джерси». Вот как Лаполла описывает свое пребывание с женой и двумя детьми «на лоне природы». «Вставали мы в четыре утра и до половины шестого вечера работали в поле на сборе бобов. Мы жили, как крысы». За сезон 1939 г. 4-месячный заработок семьи составил 200 долл., каковые они там же и потратили. Родившись крестьянином в Италии, Лаполла умрет крестьянином в Америке[177].


5. Фабрики в поле

«Земледельческие фабрики» стали возникать на всем атлантическом побережье от Флориды до Коннектикута. На восточном побережье индустриализованное земледелие развивалось, конечно, медленнее, чем на тихоокеанском побережье, но тенденция к этому вполне очевидна. В районе Эверглейдса, во Флориде, «Юнайтед Стэйтс шугар корпорейшн». начиная с 1925 г., владеет плантациями площадью в 25 тыс. акров. В течение года на этих землях трудится 2.5 тыс., а в страдную пору до 5 тыс. рабочих. Владения компании раскинулись на 80 км вдоль восточного и южного берегов озепа Окичоби. На территории этих плантаций разбросаны 11 поселков, принадлежащих фирме и сеть ее розничных магазинов с годовым оборотом 750 тыс. долл. Около 90 % рабочей силы на этих плантациях составляют негры.

Компания набирает сезонников через агентов в Джорджии, Алабаме и Южной Каролине. Там агенты вербуют батраков с плантаций сахарного тростника и специальным поездом доставляют их к северу, вдоль атлантического побережья. Все производственные процессы механизированы. Фирма сама перерабатывает сахарный тростник, выпуская до 115 тыс. т сахара в год, и имеет на территории плантации собственную железнодорожную линию. Председатель правления этой корпорации презрительно отзывается об идее «всеобщего земледельческого образа жизни», как о «лицемерной болтовне».

Другой пример индустриализованного земледелия представляют собой табачные плантации в Коннектикуте. Общая сумма заработка батраков за 1929 г. на 73 крупных табачных плантациях в долине реки Коннектикут составила 2311 тыс. долл. Средняя выручка плантатора за урожай составила более 67 тыс. долл. Наиболее типичными плантаторскими предприятиями в этом районе являются «Америкен Суматра тобэко корпорейшн» и «Консолидейтед сигар корпорейшн». Обе фирмы, как утверждает д-р Артур Стюарт, «характеризуются высокой степенью централизации, охватывая не только разведение табака, но и его переработку и сбыт, а в некоторых случаях и выпуск готовой продукции в виде сигар». На долю первой из названных двух фирм приходится пятая часть всего урожая табака в Коннектикуте; ее плантации расположены в Массачузетсе, Флориде и Джорджии. Фирма «Консолидейтед сигар корпорейшн» владеет 11 плантациями на территории Новой Англии. Эти компании контрактуют большую часть табака, выращиваемого в Коннектикуте.

В течение многих лет для работы на табачных плантациях доставляли негров-батраков с Юга; в настоящее время рабочую силу вербуют в Хартфорде и Спрингфилде и на грузовиках ежедневно везут из города на поля и обратно. «Целый день над дорогой стелются тучи пыли, поднятые непрерывным потоком грузовиков, которые везут рабочих и табак, — гласят протоколы комиссии Толана. — Смешанный с пылью липкий сок, которым покрыты табачные листья, разъедает рабочим руки». Даже спустя много дней после окончания сбора табака рабочие не могут избавиться от ощущения тошноты, вызванного испарениями от зеленых табачных листьев. Широко эксплоатируется на этих плантациях детский труд, и в некоторой мере еще и сейчас применяется негритянский труд. Негры сами несут расходы по переезду с юга и ютятся в жалких лачугах в районе плантаций[178].

Иной тип индустриализованного земледелия можно наблюдать на Сибрукской плантации близ Бриджтона в Нью-Лжерси. На этой плантации, площадью 6 тыс. акров, устроена сеть шоссейных дорог общей протяженностью 45 км. Этому предприятию принадлежат также собственная железная дорога, по которой 30-вагонные составы перевозят собранный урожай; упаковочные предприятия и консервный завод, которые обслуживают окружающие плодоовощные плантации общей площадью 32 тыс. акров; сеть оросительных каналов; парк специальных грузовиков; два самолета для опрыскивания полей и большое оранжерейно-парниковое хозяйство. На территории Сибрукской плантации проживает около 2 тыс рабочих, и на полевых работах организован механический табельный учет. Это предприятие, в свою очередь, входит в состав акционерного общества «Инвестмент мэнэджмент корпорейшн». Дочерние предприятия этого общества занимаются консервированием, упаковкой и прочими производственными операциями по обработке сырья. «Земли, на которых когда-то трудились вечно полуголодные мелкие фермеры. — писала газета «Нью-Джерси гайд» в 1939 г., — поглощены акционерным обществом и превращены в коммерческие аграрные предприятия». Еще в 1918 г. эта компания ежегодно выпускала на рынок продовольственные товары на сумму в 200 тыс. долл., добывая с каждого акра продукции на 2450 долл. за сезон[179]. В те времена фирма пользовалась трудом венгерок и полячек, завербованных в районе Пассаик Миллз, а в дальнейшем стала эксплоатировать труд мигрантов-негров, вплоть до 1934 г., когда было решено поскорее избавиться от сезонной рабочей силы вообще.

Поводом для такого решения послужил характерный эпизод. Весной 1934 г. предприятие платило на полевых работах от 12,5 до 15,5 центов в час. В это время в Бриджтоне было организовано отделение профсоюза рабочих сельского хозяйства и консервной промышленности, которое заставило хозяев удвоить ставки заработной платы. Спустя несколько недель, 25 июня, дирекция объявила, что намерена ликвидировать прибавку и установить ставку заработной платы в размере 17 центов в час.

В ответ на это 500 рабочих единодушно объявили забастовку и выставили пикеты по дорогам, ведущим на склады, консервный завод и на территорию плантации. «Значительную часть рабочих, — сообщалось в газете «Нью-Йорк таймс» 11 июля 1934 г., — составляли негры, а большинство остальных, повидимому, состояло из первого и второго поколений рабочих-иммигрантов». Жили они в домах, принадлежащих хозяевам, и из своих непостоянных заработков, получаемых из расчета 17 центов в час, платили ежемесячно от 3 до 8 долл. за жилье. 7 и 10 июля произошли серьезные беспорядки. Вот что писала газета «Нью-Йорк таймс» в номере от 10 июля 1934 г.: «Было арестовано 26 человек, один рабочий барак был сожжен, и в ход были пушены камни, топорища и дреколья». В Бриджтон были направлены части гражданской гвардии, пустившие в ход слезоточивый газ. Местный шериф облек властью 27 фермеров, составивших «комитет виджилянтов». Когда же стачечники отказались покинуть хозяйские дома, их «осадили виджилянты и полиция, пустившие в ход пожарные рукава и слезоточивые бомбы». Людей заставили выйти из домов на улицы (которые тоже принадлежали хозяевам) и оттуда погнали на шоссейную дорогу, за пределы плантаторских владений. Стачка окончилась 12 июля 1934 г., и большинство рабочих, по решению арбитражной комиссии, вернулось на работу. Но после стачки, пишет газета «Нью-Джерси гайд», «компания перестала нанимать мигрантов» и постаралась стабилизовать свои рабочие кадры, нанимая людей на круглый год. Таким образом, уже в 1934 г., так сказать, у самого порога города Нью-Йорка, происходил типичный калифорнийский эпизод — со слезоточивыми бомбами, виджилянтами, насильственным выселением, беспорядками, кровопролитием и арестами. Здесь, на атлантическом побережье, также возник постоянный поток мигрантского труда, во многих отношениях почти аналогичный тому мигрантскому потоку, который мы наблюдаем на побережье Тихого океана.

Часть третья

Глава X Джоуды на родине

Когда на Запад потянулся, казалось, нескончаемый поток джоудов, широко распространилось мнение, будто бедствия этих мигрантов представляют собой «естественную катастрофу», «драму края пыльных бурь» и что эти мигранты являются «беженцами от засухи». Иногда услышишь и другое рассуждение, будто первопричиной вытеснения этих людей с земли и всех их бедствий явился «трактор». Таким образом выходит, что мигранты «выметены с земли пыльными бурями или трактором».

Осенью 1940 г. я ездил в Оклахому, чтобы выяснить, почему тысячи американских фермерских семей оказались вытесненными со своей земли и брошенными на произвол судьбы; уже очень скоро я понял, что «пыльные бури» и «тракторы» сыграли незначительную роль в возникновении потока миграции. Город Сэллисо, родина семейства Джоудов из «Гроздьев гнева», расположен далеко от равнины пыльных бурь, а тракторов на всей территории графства Секойя в 1924 г. насчитывалось не больше десятка. Некоторая географическая путаница у Стейнбека лишь свидетельствует о широко распространенном незнании коренных причин нищеты и волнений среди сельского населения Оклахомы.

Нужно подчеркнуть со всей силой, что трагедия Джоудов отнюдь не представляет собой естественной катастрофы. Джоуды в такой же мере являются жертвами хищнической эксплоататорской системы, как и пыльных бурь и тракторов. Их нищета есть конечный результат процесса социального распада, который начался еще в 1900 г. Проблема, возникшая перед Джоудами, дело рук человеческих. Их трагедия есть составная часть еще большей трагедии — трагедии расточительной и бессмысленной эксплоатации богатейшей страны, трагедии бешеной потасовки враждующих между собой групп, которые развеяли в прах огромные возможности, открывшиеся в пору колонизации Запада, и в течение каких-нибудь десяти лет превратили край пионеров в край нищеты.

Правда, мои впечатления о родине Джоудов неизбежно носят несколько схематичный и общий характер. Понадобились бы целые тома, чтобы рассказать эту повесть во всех ее подробностях. В этой главе я пытаюсь коснуться только некоторых, менее известных, сторон этой проблемы, вставшей перед Джоудами прежде, чем они превратились в странствующих рабочих.


1. Красный остров на Западе

Огромные волны поселенцев, двигавшихся на запад через Миссисипи в поисках новых земель, миновали Оклахому. Она, по словам одного свидетеля, образовала в потоке миграции «красный остров на Западе». Эта людская волна обошла Оклахому не потому, что ее территория была недоступна или почва ее непригодна, а главным образом потому, что правительство решило переселить в Оклахому индейские племена, рассеянные по Флориде, Джорджии, Иллинойсу и другим штатам.

2 мая 1890 г. был принят закон об образовании Территории Оклахомы и учреждена особая территориальная администрация; восточная часть штата осталась Индейской территорией, запретной землей для поселенцев-колонизаторов, «областью, навечно отведенной для краснокожих»[180].

При помощи целого ряда договоров, подписанных с разными индейскими племенами после гражданской войны, в Оклахому был переселен ряд этих племен. Условия договоров с разными племенами не были одинаковыми, но была установлена единая система отвода земель для их размещения. Индейским племенам отводились земельные наделы, «освобожденные от налогового обложения и не подлежащие отчуждению до конца жизни каждого данного получателя земельного надела». За вычетом этих наделов, вся остальная земля Индейской территории была закуплена или иным способом приобретена правительством и в период между 1889 и 1906 гг. открыта для общей колонизации. И когда 22 апреля 1889 г. об этом было объявлено впервые, тысячи малоземельных американских фермеров ринулись захватывать землю на последнем рубеже колонизуемого Запада. «Подобно остаткам разгромленных армий, эти поселенцы, — пишет Оскар Амерингер, — следовали по пятам за индейскими племенами чероки, чокто, чикасо, крик и семинолов, в вечной надежде, что и для них найдется клочок земли в их Америке».

Но уже с самого начала прославленный «последний рубеж» колонизуемого Запада оказался иллюзорным. Значительная часть этой избыточной, или резервной, земли распродавалась полосками и клочками с аукциона, и поселенцу было крайне трудно получить надел, который позволил бы завести рентабельное фермерское хозяйство. Земли в восточной части штата были поделены на множество клочков, и очень скоро весь район был заполнен крохотными фермами с земельными наделами от 10 до 20 акров. В то же время на всей территории восточной Оклахомы существовали крупные индейские земельные наделы, не подлежавшие налоговому обложению или отчуждению. Уже с самого начала многие белые поселенцы убедились в том, что заниматься земледелием можно только в качестве арендаторов земли, принадлежащей индейцам. Но если «индейские пустоши» даже и можно было посредством сложных операций сделать предметом купли-продажи, основные земельные площади все же не подлежали отчуждению до конца жизни получателя надела. Кроме того, уже через несколько лет первоначальные наделы при переходе по наследованию стали дробиться на все меньшие и меньшие участки. Арендаторы и кропперы вскоре очутились в положении, при котором земледелие едва обеспечивало им полуголодный уровень существования. В течение некоторого времени после 1908 г. индейцам еще разрешали продавать землю, но пока тянулось оформление этих сделок, наделы уже были крайне раздроблены и почва чрезвычайно истощена.

«Таким образом, — пишет Кларенс Робертс, редактор выходящего в Оклахома-Сити журнала «Фармер стокмэн», — типичная ферма в восточной Оклахоме по размеру своего земельного надела уже оказывалась негодной, чтобы заводить на ней хозяйство. Большинство наделов было вдвое, а иногда и в пять раз меньше того, что нужно для рентабельного фермерского хозяйства и обеспечения собственных потребностей фермерской семьи»[181]. Система эксплоатации индейских земельных наделов способствовала всевозможным мошенничествам и спекуляции. Земельные спекулянты, действовавшие сообща с правительственными агентами по наблюдению за индейскими поселениями, арендовали крупные наделы индейских земель и, в свою очередь, сдавали их в аренду поселенцам. В 1915 г. была создана комиссия Уолша по вопросам производственных отношений. Свидетель, выступавший в комиссии, рассказал об одной земельно-спекулянтской фирме, которая контролировала 30 тыс. акров земли на Индейской территории и сдавала ее в аренду 1500 фермерам. Это отнюдь не было исключительным случаем; наоборот, в то время это было типичным явлением. Правительство, у которого не было четкой политики в индейском вопросе, было соучастником этой махинации, потому что, как указывал Оскар Амерингер, оно охотно позволяло «белым беднякам заботиться об индейцах». Таким образом возникло новое явление, при котором, как пишет тот же автор, «белые, коренные американцы-протестанты оказались рабами, арендаторами и кропперами на полях индейских туземцев». Не столько, впрочем, «рабами» индейцев, сколько рабами земельных акул-спекулянтов, подпольных адвокатов, пронырливых агентов по скупке и аренде земельных наделов.

С самого начала этот чудовищный способ освоения новых земель определил возникновение ужасающих условий жизни. Так как земли индейцев не подлежали налоговому обложению, было чрезвычайно трудно содержать начальные школы в этих краях, в результате чего повсеместно воцарилось невежество, мало-мальски грамотные люди были редкостью. Тем не менее еще и по сей день находятся люди, которые критически относятся к белым оклахомцам и считают, что низкий культурный уровень мигрантов из этих местностей свидетельствует об их органической беспомощности. На самом же деле эта пресловутая «беспомощность» свидетельствовала лишь о безнадежности положения в целом. Очутившись в роли арендаторов или кропперов, поселенцы, мечтавшие обзавестись собственным прочным хозяйством, пали духом. Многие из них навсегда потеряли надежду стать самостоятельными землевладельцами. К тому времени, когда они могли на скопленные деньги приобрести надел в 20 акров, почва оказывалась истощенной. Прошло немного времени, и люди перестали стараться повышать плодородность земли и заводить свое собственное хозяйство, так как этому резко противоречила сложившаяся система колонизации этого края. Фермеры утратили также активный интерес к делам общины, к школе, общественной жизни, ибо каждый считал, что, может быть, живет здесь последний год, после чего придется перебираться в другие места. «Находясь в полном неведении о намерениях правительственного агента по индейским делам на будущий год, — говорил один из свидетелей в комиссии Уолша, — арендатор лишь кое-как перебивался». К этому остается добавить, что в Оклахоме индейские земельные наделы и поныне не подлежат налоговому обложению, а агенты по индейским делам продолжают сдавать землю в аренду на срок не более одного года.

Но дело не только в том, что поселенцы утратили интерес к общественной жизни; более того: их заставили понять, что им не место в общине. По одну сторону были жители «залитых электрическим светом городов»: адвокаты, торговцы, ростовщики и земельные акулы-спекулянты, по другую — армия обездоленных земледельцев-поселенцев. С самого же начала поселенцы оказались вынужденными вести монокультурное хозяйство, которое неизбежно приводило к стабилизации нищеты. Им остро нехватало оборотных средств для приобретения инвентаря и съестных припасов, для постройки жилищ и улучшения агротехники. Кредитование сельского хозяйства оказалось целиком в руках крупных землевладельцев, торговцев и банкиров. Можно привести множество примеров того, как при помощи этой системы люди были превращены в рабов. Ссудный процент по закладным колебался от 20 до 200. Выступая перед комиссией Уолша, свидетель Гиддингс заявил: «В городах мне приходилось получать кредиты для расчетов с батраками и платить по ним до 230 %. Но даже в западной Оклахоме, где можно было вести усадебное хозяйство (гомстед), вскоре почти совсем не стало земельной собственности, которая не была бы обременена закладными. В 1915 г. было подсчитано, что 80 % ферм в Оклахоме были заложены в размере 40 % своей стоимости, а 62 % заложенных ферм были ликвидированы вследствие просрочки выкупа закладных.

Учитывая, что Оклахома была последним рубежом колонизуемого Запада, небезинтересно ознакомиться со следующей выдержкой из изданного в 1939 г. Оклахомским институтом земледелия и механизации отчета об арендаторском землепользовании в Оклахоме:

«При сельскохозяйственной переписи 1890 г. оказалось, что менее одного процента фермерских земель в штате возделывалось арендаторами. Следует напомнить, что значительная часть этих земель была впервые открыта для свободной колонизации в 1889 г., и первые поселенцы-гомстедовцы еще занимались «улучшением» своих земельных наделов, но уже к 1900 г. более 40 % фермерских владений в штате перешли в аренду. В течение следующего десятилетия число фермеров-арендаторов возросло в два с лишним раза, в то время как число самостоятельных фермеров увеличилось примерно на 20 %. К 1910 г. 54,8 % всех фермерских земель обрабатывалось арендаторами»[182].

Для того чтобы понять, как произошло это ужасное превращение богатого колонизуемого края в нищую дыру, нужно помнить, что в первые критические годы землеустройства поселенцы по существу были лишены возможности вершить свою судьбу. Западная часть Оклахомы была выделена в самостоятельную территорию уже в 1890 г., но самый штат был допущен в состав федерации только в 1907 г. Отсутствие местных органов власти создало чрезвычайно благоприятную обстановку для эксплоатации труда. По тем же причинам сильно задержалось развитие общественных и государственных организаций. Вокруг Оклахомы уже существовали штаты Миссури, Арканзас, Техас и Колорадо, в которых местные органы власти возникли, начиная с 1861 г.

Экономическое и общественное развитие Оклахомы, как указывает Мильтон Эсфал, было задержано на 50–75 лет. Эта задержка имела тем более значительные последствия, что, в то время как другие штаты заселились благодаря постепенному расширению колонизации, Оклахома была колонизована чуть ли не в один день. Хотя Оклахома вошла в состав федерации как штат только в 1907 г., ее население в настоящее время более многочисленно, чем в отдельности население Канзаса, Арканзаса, Айовы, Небраски, Луизианы или Миссисипи. В этом штате, в экономике которого преобладает земледелие, уже в скором времени резко определился разрыв между материальными ресурсами и потребностями растущего населения. По мере упадка нефтяной, горной и лесной промышленности толпы безработных двинулись в перенаселенные и без того районы Оклахомы в поисках возможности обзавестись своим собственным хозяйством. Число ферм стало возрастать как раз в самых бедных районах, где земельные площади были наиболее дешевы. По мере дальнейшего дробления земельных наделов оскудение почвы, которое уже и раньше происходило интенсивно, стало распространяться все дальше. Доктор Турмэн, выступая на заседании комиссии Уолша, указывал на отчаянное положение фермерских семей. «Они вынуждены ютиться, — говорил он, — в развалившихся индейских хижинах с протекающими крышами. В этих хлевах и шалашах из шкур вынуждены жить семьи наших фермеров-арендаторов. В районах арендаторского земледелия погублены сотни тысяч акров земли. Плодоносные слои почвы были начисто размыты и выветрены». Последний рубеж колонизации превратился в сельские трущобы, где царит невообразимая нищета, причем произошло это менее чем за десять лет с того времени, когда земли эти были объявлены открытыми для колонизации. «Вместо того чтобы избежать пут индустриализма и финансового капитализма, — пишет Оскар Амерингер, — как надеялись последние пионеры колонизуемого Запада, они сами принесли с собой то и другое, подобно тому, как они принесли с собой колючки репейника на своих синих шароварах».

Амерингер побывал в Оклахоме в 1907 г. Трудно представить себе более яркое описание падения уровня человеческой жизни, какое уже и тогда наблюдалось в восточной Оклахоме. «Я увидел, — пишет он, — беззубых старух-матерей с младенцами, прижатыми к иссохшей груди. Я увидел еще не достигшую 30-летнего возраста старуху с руками, изъеденными экземой. Я видел истощенных глистами, недоеданием и пеллагрой подростков и юношей, лишившихся зубов, еще не достигнув 20 лет. Я видел трясущихся от слабости развалин мужского пола, которые держали на коленях младенцев, родившихся от 14-летних жен. Я увидел белого, который умолял индианку из племени чокто упросить человека, владевшего единственным в этой местности ручьем, кредитовать его в размере нескольких ведер воды, чтобы напоить измученную жаждой семью. Я видел людей, которые дошли до самого низкого уровня падения и разложения. Я видел самодовольных, нарядно одетых и откормленных лицемеров, с молитвенниками подмышкой направлявшихся в воскресный день в церковь; и эти люди возносили молитвы о царстве божием на земле, а сами, как каннибалы, жирели на крови кропперов. Я видел политиканов, с пеной у рта хриплыми голосами провозглашавших джефферсоновские идеалы всеобщего равенства и отказа в каких-либо привилегиях кому бы то ни было; они шумели о том, что от рождения всем людям дано одинаковое право на жизнь, работу и достижение счастья, но при этом не знали, — да и не хотели знать, — что обращаются они к несчастной толпе самых обездоленных рабов, какие когда-либо и где-либо существовали на земле. То, что я видел во время этого путешествия, не забудется никогда»[183].

Увы, это забывается. В 1940 г. комиссии Толана пришлось напомнить нам о том, что комиссия Уолша обнаружила еще четверть века назад. Если бы в 1915 г. транспорт был достаточно развит, массовая миграция из Оклахомы началась бы уже тогда. Но нужно было вырасти на этих истощенных землях еще одному поколению, прежде чем немногим из них удалось «сбежать» оттуда. Пока нищета и горе локализованы, пока они прячутся в глинобитных хижинах Оклахомы, их можно не замечать. Их можно не замечать до той поры, пока это не прорывается с силой взрыва наружу, но даже и тогда это вскоре забывается. Никто не внял словам д-ра Турмэна, который в 1915 г. говорил о том, что в восточной Оклахоме «глубоко гнездится недовольство», а ко времени «зеленого восстания» 1917 г. люди уже позабыли о сигналах, которые они слышали в 1915 г.

Непосредственной причиной восстания было возмущение арендаторов по поводу воинского набора, назначенного приказом президента Вильсона на 5 июня, так как в сельских районах Оклахомы войну встретили весьма неприязненно. Но еще более глубокими причинами недовольства были ужасающие условия жизни кропперов. Бедствия этих людей создали благоприятную почву для деятельности таких организаций, как «Индустриальные рабочие мира», Союз арендаторов и Союз рабочего класса. Повидимому, Союз рабочего класса принимал более активное, чем остальные организации, участие в волнениях, вспыхнувших в ряде графств спустя несколько недель после сравнительно спокойно прошедшего дня воинского набора. Со 2 по 6 августа во всем районе кипело восстание, но уже с 6 августа оно стало глохнуть. Оказалось, что некоторые местные организации не сумели мобилизоваться, что привело к провалу всего плана. Вспышка восстания сопровождалась «настоящим белым террором» по всей Оклахоме; тысячи людей арестовывались по любому поводу.

Союз арендаторов был разгромлен, и уже в скором времени само восстание изгладилось из памяти, как незначительный эпизод местной истории. Затем наступила послевоенная вакханалия и усиление Ку-Клукс-Клана. Но старое социалистическое руководство, возглавлявшееся такими людьми, как Оскар Амерингер и Патрик Нэйгл, снова выступило на политическую арену. В 1922 г. они организовали Рабоче-фермерскую лигу реконструкции и выдвинули кандидатом в губернаторы Уолтона. Не успели, однако, его выбрать, как он стал «скисать». Он обзавелся поместьем стоимостью в 40 тыс. долл., и через несколько недель стало вполне очевидным, что Оклахому обманули. Вскоре губернатор был привлечен к уголовной ответственности, и рабоче-фермерское движение распалось.

Не приходится удивляться тому, что в этой обстановке настроение отчаяния охватило тысячи обнищавших оклахомских арендаторов, кропперов и поденщиков-батраков, и, когда в 1929 г. на них обрушилась депрессия, а в 1935 и 1936 гг. — страшная засуха, они инстинктивно поняли, что пора уходить. В Оклахоме для них не было уже никаких надежд, вернее, ни тени надежды. Все же имела место еще одна небольшая вспышка недовольства. В июле 1931 г. в городе Генриетта, в Оклахоме, произошли серьезные беспорядки: «200 голодных мужчин, женщин и детей, предводительствуемых священником, разгромили 16 продовольственных лавок и складов»[184]. Но жителям Генриетты пришлось убедиться в том, что разгром продовольственных лавок не может решить стоящих перед ними жизненных проблем. И тогда они отправились в дальние странствия, к дороге № 66 и на западное побережье, через Энид и Оклахома-Сити.


2. Птицы перелетные

До 1935 г. Оклахома была краем, способным поглотить новые группы населения, но с 1935 г. она стала краем убывающего народонаселения. Трудно назвать какой-нибудь решающий фактор нынешней миграции жителей из Оклахомы. Причины этого коренятся глубоко и носят сложный характер. Но если разобраться в этой «головоломке», можно в какой-то мере понять характерную для этого района неустойчивость положения. «Оклахомцы, — пишет д-р Пол Тэйлор, — не пустили глубоких корней в земледелии… По странному, но знаменательному совпадению Оклахома оказалась краем самых страшных суховеев, где равнины красной глинистой почвы подверглись наибольшей эрозии, а население меньше, чем в любом другом штате, пустило корни в земледелии».

Прежде чем перейти к анализу эмиграции из Оклахомы, следует остановиться на массовой миграции, происходящей внутри штата, а также между Оклахомой и соседними штатами. На протяжении более чем 25 лет фермерские семьи Оклахомы, как заявляет д-р Отис Дункан, снимались с места с необычайной легкостью, что свидетельствовало о «серьезном экономическом напряжении и социальном недовольстве». Уже к 1935 г. 61,2 % всех ферм в Оклахоме обрабатывались арендаторами. Ежегодно около 40 % этих арендаторов «снимаются с места и бредут через прерии, пока не наткнутся на очередную ограду из колючей проволоки, где устраиваются на год, чтобы потом снова брести дальше»[185], — гласят протоколы комиссии Толана. В 1938 г. было подсчитано, что 275 тыс. человек, или 28 % земледельческого населения штата, перебрались на новые земли в течение года[186]. Более 7 млн. акров земли обрабатываются в Оклахоме ежегодно новыми арендаторами. Годовой убыток от этого движения арендаторов, по подсчетам, составляет 1 499 377 долл., считая при этом, что расходы по переезду арендаторской семьи составляют только 27 долл.[187]. Этот постоянно обращающийся поток фермерских семей, который свидетельствует о тревожном и тяжелом положении, стал приобретать угрожающие размеры по меньшей мере лет за двадцать до «великого исхода», начавшегося в 1935 г.

Но, кроме этого общего движения земледельческого населения, после начала депрессии в 1929 г. имело место также значительное движение населения из деревни в город в пределах Оклахомы. В 1907 г. здесь началась добыча нефти, достигшая своего высшего уровня приблизительно в 1928 г. Тысячи рабочих пришли в движение, привлеченные на территорию Оклахомы расширением этой новой отрасли промышленности. Некоторые подались на новые нефтяные поля в Иллинойс, Луизиану, Калифорнию и Техас. Иные попытались заняться земледелием для обеспечения собственных нужд. В связи с ограниченными возможностями получения работы в горной промышленности после 1930 г. избыточная рабочая сила двинулась отсюда в другие центры горной промышленности или, подобно нефтяникам, занялась земледелием, для того чтобы прокормиться. С 1930 по 1935 г. Общая численность фермерских хозяйств в Оклахоме фактически не менялась главным образом вследствие того факта, что на смену одной части сельского населения на покинутые земли приходили новые семьи. Этот внутренний поток населения в основном двигался из городских районов в уже перенаселенные земледельческие районы и из районов более плодородных — в районы менее плодородных земель.

Фермеры-арендаторы не только бесцельно бредут по территории Оклахомы от одной фермы к другой, — тысячи этих людей на зиму отправляются в долину реки Рио-Гранде и на техасское побережье Мексиканского залива. Установлено, например, что в Техасе в настоящее время проводят зиму около 50 тыс. жителей Оклахомы. «Большинство этих мигрантов, — писала газета «Дейли оклахоман» в ноябре 1940 г., — весной направляется на север и влачит жалкое существование, еле перебиваясь заработками на хлопковых плантациях. После уборки хлопка люди эти возвращаются на свою зимовку, в край, где овощи произрастают круглый год, где фрукты дешевы и мягкий климат позволяет мало тратить на топливо и одежду»[188]. Каждый год эти мигранты, большинство которых составляют семьи фермеров, проходят этот путь с юга на север и обратно. Они находятся в стадии превращения в профессиональных или постоянных мигрантов, причем поток этих людей на дорогах с каждым годом приобретает все более устойчивые формы и направления.

Происходят также другие любопытные и поучительные движения людского потока, направляющегося из Оклахомы и в Оклахому. При посещении небольшого городка в восточной Оклахоме я установил, что около 50 семей каждую весну покидают свои дома или мелкие фермы и отправляются в поход в район Вествуда в Калифорнии, где нанимаются на лесопильные заводы. Поздней осенью они возвращаются в Оклахому, где, живя на пособие по безработице и возделывая небольшие огороды, они дотягивают до следующей весны. Из графства Чероки люди отправляются в Детройт, где, в зависимости от расширения или сокращения производства автомобилей, им достаются случайные заработки. При посещении Оклахомы я читал рекламные листовки, распространяемые в восточной части штата, с помощью которых производится вербовка 500 сборщиков урожая кукурузы для плантаций, расположенных в районе Ролла в Канзасе. Сотрудники Бюро труда в городе Мускоги рассказали мне, что, по имеющимся у них официальным данным, за последние несколько лет многие местные семьи по 5–6 раз отправлялись в Калифорнию на заработки. Эти подробности упоминаются лишь для того, чтобы показать наличие значительного кругового миграционного движения населения, масштаб которого в настоящий момент неизвестен.

Объем миграции из Оклахомы, начиная с 1935 г., был весьма значительным. С 1 июля 1935 г. по 30 июня 1939 г. 70 857 жителей Оклахомы прошли через территорию Аризоны, направляясь в Калифорнию на поиски работы и куска хлеба. Кроме того, тысячи бывших оседлых жителей Оклахомы перебрались в Орегон, Вашингтон и Айдахо. Не менее 100 тыс. людей участвовало в «великом исходе» из Оклахомы, который начался в 1935 г. Цифра эта полностью подтверждается при ознакомлении с данными переписи, которые свидетельствуют о катастрофическом сокращении количества ферм в Оклахоме. С 1935 по 1940 г. число ферм в Оклахоме сократилось на 33 274, или на 15,6 %; это означает, что из земледелия ушло 133 тыс. людей[189]. За это пятилетие число ферм в Оклахоме сокращалось в среднем на восемнадцать в день. Каким же образом происходила «убыль» этих фермерских хозяйств? Очень просто: они исчезли из данных переписи в качестве фактически действующих хозяйств. Большей частью эти фермы, повидимому, сливались с другими посредством аренды или покупки другими хозяевами. Но так или иначе, сокращение числа ферм свидетельствует об общей убыли действующих фермерских хозяйств и земледельческого населения в целом. С 1935 г. в ряде графств штата Оклахома убыль действующих ферм составила 20 %, а убыль земледельческого населения — 40 %. Факт ухода населения не подлежит сомнению. Число земледельческих семей в штате сократилось с 213 тыс. в 1935 г. до 180 тыс. в 1940 г.

Не нужно, однако, думать, будто одни только земледельческие семьи ринулись по дорогам в поисках работы и куска хлеба. Благотворительные общества других штатов устанавливают местожительство бывших оклахомцев через существующую в городе Оклахома организацию «Юнайтед провидент ассошиэйшн». В 1940 г. эта организация собрала сведения по 1000 таких запросов; из них 844 поступили, кстати сказать, из Калифорнии. Наибольшую долю в этой группе составили фермеры, за ними шли батраки и рабочие, занятые на общественных работах. Интересно отметить разнообразие профессий людей этой группы, бывших жителей Оклахомы на новых местах. Среди них были мясники, парикмахеры, библиотекари, шоферы, столяры, сапожники, домашняя прислуга, дворники, механики, машинисты, горняки, музыканты, маляры, полицейские, печатники, чистильщики ковров, приказчики, учителя, официантки. Основная масса мигрантов-оклахомцев двинулась из наиболее густо населенных графств центральной части штата[190]. За исключением графства Кэддо, остальные три района густо населены и имеют сравнительно крупные городские поселения. С 1935 г. происходил массовый уход населения из Оклахомы. Оклахомцы, однако, не двинулись единой массой на тихоокеанское побережье. В этом потоке есть много водоворотов и ответвлений, захватывающих тысячи мигрантских семей. Небольшие островки оклахомских переселенцев можно наблюдать в западном межгорье, в Нью-Мексико, Колорадо и Айдахо. Любопытный пример поселений этого типа встречается в графстве Долорес штата Колорадо. В 1930 г. это графство отличалось самым низким для Колорадо материальным уровнем жизни земледельческого населения[191]. В период между 1930 и 1939 гг. более половины населения этого графства перебралось в другие места и на их место стали приходить оклахомцы. В 1939 г. было установлено что 57,4 % жителей Долореса поселились там только после 1930 г. За 9 лет в этом районе произошла почти полная смена земледельческого населения; оклахомцы заменили колорадцев. Например, в селении Дов-Крик этого графства проживает около 300 бывших оклахомских земледельческих семей, в большинстве обосновавшихся на засушливых землях, которые только недавно стали обрабатываться[192]. В селении Кахоун проживает около 200 земледельческих семей из Оклахомы, причем большинство переселилось в северную часть Колорадо после 1935 г. В этом далеком и нищем крае произошло любопытное превращение: средний возраст нынешнего земледельческого населения этого района ниже, а средняя численность семьи выше, чем у семей, проживавших здесь до 1930 г. Наличие в то время в графстве Долорес свободной для поселения земли особой загадки не представляет. По словам сотрудника Администрации по охране фермерского хозяйства Хазарда, на территории этого графства за последние 44 года урожай удалось собрать только 11 раз. «Если там поселится слишком много людей, — говорит он, — и все начнут обрабатывать землю, тогда все разорятся, и произойдет еще одна трагедия пыльной бури, потому что верхний слой почвы сюда заносит ветрами, следовательно, ветры же могут и развеять его». Весьма вероятно, что не пройдет и нескольких лет, как пионеры Дов-Крика и Кахоуна превратятся в беглецов из нового «пыльного котла» и снова побредут по дорогам страны.

Причины массового ухода населения из Оклахомы и движения земледельческого населения в пределах штата настолько тесно между собой связаны, что отделить одни от других по существу невозможно. Это становится особенно наглядным при изучении таких факторов, как эрозия почвы, механизация земледелия и укрупнение земельных владений.

Чрезвычайно трудно в полной мере осознать, какие масштабы приобрела проблема эрозии почвы в Оклахоме, равно как в Арканзасе и Техасе; в западной части Оклахомы это происходит от действия сильных ветров, в восточной части — от действия воды. В зависимости от степени эрозии требуются либо мероприятия по восстановлению плодородия почвы, либо мероприятия по охране ее плодородия. Специалисты считают, что в условиях разрушения более чем 25 % верхнего слоя почвы необходимо для сохранения плодородия принять решительные и дорогостоящие восстановительные мероприятия. Если же разрушение плодородной почвы составляет менее 25 %, могут оказаться достаточными сравнительно недорогие мероприятия по охране плодородия. С этой точки зрения данные об эрозии почвы в названных трех штатах выглядят следующим образом:

Площади, требующие применения к ним мероприятий по восстановлению плодородия почвы

Оклахома 25 268 034 акра или 62 % земельного фонда штата
Арканзас 12 215 609 акров или 36,1 % "
Техас 97 297 316 акров или 38,1 % "

Площади, нуждающиеся в мероприятиях по охране плодородия почвы

Оклахома 5 664 207 акров или 13,9 % земельного фонда штата
Арканзас 3 285 827 акров или 9,7 % "
Техас 51 163 507 акров или 36,4 % "

По подсчетам специалистов, масштаб разрушения почвы в одной только Оклахоме равноценен потере 3 млн. акров обрабатываемой земли. Численность земледельческого населения Оклахомы, Арканзаса и Техаса на площадях, подлежащих восстановительным или предупредительным антиэрозийным мероприятиям, составляет 6 545 302 человека. Семьи эти живут на землях, верхний слой почвы которых уносится каждый день в течение круглого года. Этот процесс выветривания или вымывания почвы влечет за собой все большее ослабление связи между человеком и землей. С течением времени люди и сами оказываются «выветренными» — им нехватает ни средств для вложений, ни образования, ни медицинской помощи.

Но это еще не все: проблема эрозии почвы еще более сложна. Естественно, что наиболее дешевы земельные участки с истощенной почвой, и они, как магнит, притягивают к себе безработных нефтяников, горняков, разоренных фермеров — землевладельцев и арендаторов, которые из-за нехватки средств не могут обзавестись хозяйством на более плодородных землях. В районах, где эрозия происходит особенно интенсивно, образуется избыточное население. Постоянное давление этого избыточного населения на районы с истощенными землями приводит ко все большему дроблению фермерских хозяйств, а это, в свою очередь, способствует хищнической эксплоатации земли и еще большему ускорению процесса эрозии. Прежде чем удастся осуществить мероприятия по восстановлению плодородия почвы, нужно убрать с земли еще тысячи и тысячи семей, причем в одной только восточной Оклахоме таких семей, как полагают специалисты, наберется 30 тыс.

Эрозия почвы влечет за собой целую цепь мелких, но губительных последствий. Робертс рассказывает про одну ферму, которая когда-то была продана за 4800 долл. из расчета 30 долл. за акр. Потом, когда началось выветривание почвы, владельцу пришлось бросить ферму, и она пошла с молотка за 532 долл. 45 цент. В течение ряда лет ферма совсем не фигурировала в списках налоговых учреждений, а в настоящее время снова внесена в списки хозяйств, подлежащих налоговому обложению, но оценена всего лишь в 700 долл. — такова ее нынешняя цена, которая удержится еще много лет. Тем временем ставки налогового обложения других ферм в этом же районе возросли, что привело к росту недоимок. Для того чтобы избежать повышенных налогов, землевладельцы, не обрабатывающие сами землю, ликвидировали всякие мероприятия по улучшению агротехники и сдали свои земли в аренду крупным предпринимателям. Таким образом, мелкий фермер-арендатор оказывается лишенным земли и крова. Конкуренция между крупными землевладельцами в погоне за новыми земельными приобретениями вызывает рост арендных ставок, вследствие этого арендатор, согнанный с одного участка, лишается возможности арендовать какой-либо другой участок и вынужден либо отправиться в странствие в поисках случайных заработков, либо перебираться в такие районы, где почва еще более истощена и арендная плата сравнительно невысока. Стоит этому процессу только начаться, как за ним тянутся неизбежные и фактически не знающие границ последствия. Уход сельского населения подрывает устои местных органов власти. Лишившись необходимых налоговых доходов, местные органы власти лишаются вместе с тем возможности финансировать строительство дорог, школ, больниц и т. д. С уходом земледельческого населения исчезает и сельскохозяйственный городок. Еще несколько лет назад городок Гофорт в Техасе процветал. Там было несколько крупных магазинов, мясной рынок, парикмахерская, кузнечная мастерская, аптека, почта и большой хлопкоочистительный завод. Из-за эрозии почвы земледелие в этом районе прекратилось. В настоящее время, как заявляет один из сотрудников управления по охране плодородия почвы, район Гофорта «совершенно опустел; Гофорт превратился в город-привидение с заброшенными зданиями с унылыми, обветшавшими стенами, в город покосившихся домиков и лавок, в место свалки ржавых машин на хлопкоочистительном заводе, крыша которого провалилась и являет собой мрачный памятник эрозии почвы и гибели человеческих жизней»[193].

Эрозия почвы тесно связана с процессом укрупнения фермерских хозяйств. Юго-восточная часть Оклахомы отличается особенно интенсивной эрозией почвы и концентрацией «избыточного» земледельческого населения. Многие фермы слишком малы для обеспечения нужд семьи, но тем не менее в некоторых случаях число фермерских семей превышает чуть ли не на одну треть число самих ферм.

Так создался этот порочный круг: дробление земельных наделов способствует эрозии почвы, а эрозия почвы ведет к дроблению ферм. Для того чтобы осуществить капитальную программу восстановления плодородия почвы, нужны средства; даже в масштабе небольшой фермы это требует расходов в размере до 600 долл. Мелкий фермер, конечно, не может вложить такие средства; как это не сможет сделать кто-либо еще, пока не будет придуман способ надлежащего использования избыточного населения. В связи с этим большое значение приобрела проблема правильной организации фермерского хозяйства. Возникло острое противоречие между земледельческим и животноводческим хозяйством. В период восстановления плодородия почвы земельные наделы можно использовать только под пастбищные земли, но, для того чтобы создать рентабельную животноводческую ферму, нужно от 1800 до 3 тыс. акров земли. Ввиду этого происходит укрупнение и слияние ферм с одновременным их превращением в животноводческие. Очень часто кроппер или фермер-арендатор, покидая свое жилище, сжигает его, для того чтобы помешать приходу на это же место другого арендатора. Многие землевладельцы продают свои наделы или сливают их с другими, как только им удается избавиться от арендаторов. Как следствие наблюдается значительное замедление роста населения в районах крупных полеводческих и животноводческих ферм. В то время как средний размер ферм увеличился, число фермерских семей и численность каждой семьи уменьшаются.

Механизация земледельческого труда, в свою очередь, также тесно связана с описанными выше тенденциями. С 1930 по 1940 г. тракторный парк в Оклахоме увеличился приблизительно с 10 до 60 тыс. машин. Но распространение трактора было в значительной мере ограничено территорией западной Оклахомы, где он послужил мощным фактором укрупнения ферм. В итоге на тех наделах, на которых раньше землю обрабатывали четыре семьи, теперь насчитываются одна-две. Это приводит к уменьшению численности населения в районах более плодородных земель и перенаселению районов наименее плодородных. «Маловероятно, — пишет Робертс, — чтобы распространению трактора что-либо могло помешать. Машина побеждала во всех отраслях промышленности, и земледелие едва ли составит исключение из этого правила. Вследствие этого окажутся разоренными сотни тысяч ныне экономически самостоятельных фермерских семей, владеющих мелкими земельными наделами. Таким образом, земледелию приходится мучительно приноравливаться к стальному коню»[194].

Впрочем, трактор представляет собой не более чем символ. По существу трактор олицетворяет неспособность фермера, которому нехватает свободных средств, конкурировать со своим соседом, располагающим свободными средствами. За последнее десятилетие произошло изменение характера фермерского хозяйства в Оклахоме. «В настоящее время встречаются два типа фермерского хозяйства, — пишет Робертс, — коммерческое земледелие и хозяйство, рассчитанное на удовлетворение нужд самой фермерской семьи». Вот как Робертс описывает процесс дифференциации этих двух типов земледелия: «В конкурентной борьбе за землю человек, располагающий средствами для капиталовложений, успешным опытом и напористостью, имеет огромное преимущество перед человеком, у которого ничего этого нет. Когда располагающий достаточными средствами, оборотистый фермер вступает в конкурентную борьбу за землю с другим фермером, чьи средства ограничены, нетрудно догадаться, каков исход такой борьбы… Коммерческое земледелие обнаруживает тенденцию к распространению и захвату более плодородных земель; вытесненные с этих земель фермеры способствуют увеличению общей численности ферм тем, что переходят на более мелкие наделы или на менее плодородную землю, пытаясь прокормиться на них хотя бы временно»[195].

Процесс изменения типа фермерского земледелия сопровождался за последнее десятилетие изменением характера землевладения. «Фермы переходят из рук тех, кто непосредственно обрабатывает землю, — отмечает Робертс, — в руки других людей». Как уже указывалось выше, в 1935 г. 61,5 % фермерских земель в Оклахоме обрабатывались арендаторами. «Невозможно установить, — говорит Робертс, — какая доля этих арендованных ферм принадлежала тем, кто обрабатывал землю, и какая доля владельцам, сдававшим свои наделы в аренду. Можно все же с достаточным основанием предположить, что от одной трети до половины всех фермерских владений в Оклахоме принадлежали корпорациям, трестам и индивидуальным владельцам, проживавшим в городах и селах, широко разбросанных на территории Оклахомы и других штатов»[196]. Отсюда и ряд других явлений. В Оклахоме, как и в других штатах, было отмечено, что в результате перехода земельной собственности к горожанам страдает также сельский торговец, так как новые землевладельцы закупают инвентарь, семена, удобрения и т. п. не у него, а у более крупных, городских торгово-промышленных предприятий.

Администрация по охране фермерского хозяйства смогла удовлетворить только 20 % фермерских заявок на кредиты, субсидии и другие виды помоши. Немногим больше удалось добиться и другим государственным учреждениям. В 1940 г. на территории Оклахомы насчитывалось 136 660 нуждавшихся в помощи фермеров-арендаторов, между тем как Администрация по охране фермерского хозяйства смогла удовлетворить только 16 тыс. заявок. В то же время в списках Администрации общественных работ насчитывалось 93 810 семей (422 145 человек), причем 64 % этого списка составляли батраки и арендаторы, но реально удалось предоставить работу только 31 тыс. человек. Кроме того, около 20 тыс. жителей Оклахомы в тот период проходили регистрацию для дальнейшего включения в тот же список[197].

Если учесть указанные выше тенденции в области сельского хозяйства, то станет понятным почему в аграрной экономике Оклахомы не находится места для многих тысяч фермерских семей, оставшихся без средств к существованию; их присутствие по существу мешает стабилизации земледельческого населения на новом уровне и еще больше мешает осуществлению программы охраны плодородия почвы.

Не подлежит сомнению, что джоуды продолжают уходить из Оклахомы большими группами. С 1 января по 31 марта 1941 г. 3628 оклахомских мигрантов пересекли территорию Аризоны, направляясь в Калифорнию в поисках заработка. В 1940 г. в том же направлении проследовало 14 464 оклахомца, причем поток этот не прекращался ни на один месяц.


3. Сельское гетто

В январе 1931 г. произошло нашествие на Оклахома-Сити вытесненных с земли кропперов и арендаторов. Встревоженные этим явлением местные власти стали строить для них на окраине города, на берегу реки Норс-Кэнэдиен, «общинный лагерь» на участке размером в 65 акров. Окончив постройку лагеря, власти приступили к его заселению; многие переходили туда добровольно, к остальным пришлось применить силу. Кое-кто из них даже грозил оружием чиновникам органов здравоохранения, принимавшим участие в операции по заселению лагеря. Вначале в лагере было поселено 350 разоренных семей; с тех пор численность его населения менялась, но в среднем, с 1931 г. по сей день, там насчитывалось от 1500 до 2000 жителей. После того как лагерь уже был заселен, горожанам не понравилось название «общинный Лагерь» или «поднадзорный поселок», и его переименовали в «Лагерь оленьей рощи». Обитатели этого поселения платят за аренду земельной площади от 25 цент, в неделю до 5 долл. в месяц и сами строят свои лачуги. Лагерь представляет собой копию убогих калифорнийских мигрантских лагерей. Жилища в них построены из жести, картона, обрезков досок и рогожи[198].

За время существования описанного выше лагеря его несколько раз обследовали студенты-выпускники Оклахомского университета. Во время одного обследования, проведенного в 1934 г., было установлено, что половина обитателей лагеря в свое время занималась земледелием, но только один из них когда-то действительно владел фермой. Из числа 100 обследованных семей 49 никогда не владели собственностью вообще, а имущество остальных 51 семьи состояло из одного воробья в клетке, одного фургона, одной козы, 2 кроликов, 8 собак, 12 кур, 40 поломанных «рыдванов» и 17 страховых полисов на оплату похорон. Более половины взрослого населения лагеря имело образование не выше 4 классов начальной школы. Три четверти обследованных семей насчитывали не менее, чем по 5 человек, живущих в одной лачуге. В большинстве жилищ были земляные полы, почти полностью отсутствовали стулья, печи и какое-либо кухонное оборудование, причем во многих случаях одна постель служила 5 людям и больше. Медицинское обследование обнаружило в лагере 54 случая воспаления легких, 43 случая брюшного тифа, 12 больных сифилисом, 16 душевнобольных, 13 эпилептиков, 4 случая туберкулеза, 3 случая пеллагры и многочисленные случаи заболевания гонореей (в том числе у 6 девочек в возрасте до 10 лет). При обследовании, произведенном два года спустя, было установлено, что наряду с бывшими кропперами и фермерами-арендаторами среди жителей этого лагеря были и представители многих других профессий, в том числе священнослужитель, учитель, адвокат, врач, почтовый чиновник, столяр, лесоруб, коммивояжер, преподаватель музыки и стенографистка. «Лагерь оленьей рощи» отлично известен оклахомским мигрантам. Они знают, что если у них нехватит средств и решимости, чтобы отправиться в поход по дороге № 66, их поместят в этот лагерь. В глазах многих из них это «тупик» — последняя ступень социальной деградации. Знают они также и то, что, однажды очутившись в этом лагере, люди остаются там надолго.

Дальше, вниз по течению реки, расположен аналогичный негритянский лагерь, известный под названием «Песчаного городка».

В свой последний приезд в Оклахому — это было в теплый, ясный воскресный день октября — я побывал в «Лагере оленьей рощи». Пройдя одну из извилистых грязных улочек лагеря, я наткнулся на молитвенный дом секты «евангельского союза». Это был длинный, узкий, с нависшим потолком сарай, в одном конце которого было устроено возвышение. Земляной пол был уставлен скамьями из нетесаных досок. Было около десяти утра. На скамьях в дальнем конце святилища сидело с десяток девиц, болтавших ногами под скамейкой, ловивших мух и жевавших резину. Впереди них горько плакал мальчишка лет двенадцати; он стоял на коленях на грязном, пыльном полу, с молитвенником, прижатым к груди. Компания девиц не обращала ни малейшего внимания на горестно рыдавшего мальчика. Чуть подальше на скамье сидели рядком дети помоложе — русоголовые босые, грязные детишки в лохмотьях. Поближе к помосту, вдоль стены, сидело десятка два невозмутимых, беззубых старух, занятых вязанием и шопотом обменивавшихся сплетнями. Они не обращали ни малейшего внимания на ход службы и только время от времени восклицали: «Аминь, брат наш!» На помосте трое кающихся грешников — женщина и двое мужчин — производили большой шум. Вопя и стеная, они ползали по грязному полу и клали истовые поклоны, ударяясь лбами о доски. Свое раскаяние в совершенных грехах они выражали неумолчным, резким и нечленораздельным завыванием. Единственное, что мне удалось разобрать в этом вое, после того как я долго и напряженно прислушивался, были слова: «Взгляни же, о владыка, какие у них души!»

На обратном пути я видел бывших кропперов и арендаторов, дремавших на полуразвалившихся крылечках, бесцельно стоявших на порогах своих хижин, копошившихся в своих автомобилях-развалинах, кормивших крошками приблудших кур. Ни яркий солнечный свет, ни ясное небо не могли рассеять впечатление от этого ужасного молитвенного дома. Этот образ не покидал меня еще долго; для меня он стал чудовищным, гнетущим символом. И о населении «Лагеря оленьей рощи» я всегда вспоминаю с чувством стыда и ужаса. В этом сельском гетто, образ которого никогда не изгладится из памяти, были собраны «солдаты, отставшие от разгромленной армии».

Глава XI Сдвиги в аграрной экономике Техаса

Они на голод жаловались, смели
Пословицы нам повторять о том,
Что с голода и крепости сдаются,
Что корм собакам нужен, что от неба
Ниспослан хлеб не богачам одним…
Шекспир, «Кориолан»

Аграрная экономика Техаса переживает полосу таких радикальных изменений, масштабы которых, по словам одного специалиста, «превосходят воображение и понимание среднего человека». В широком смысле слова, эти сдвиги характеризуются тремя довольно известными явлениями: во-первых, исчезновением системы кропперства и аренды и заменой ее системой мигрантского «вольного» труда, во-вторых, усилением механизации земледелия и, в-третьих, таким социальным явлением, как быстрая урбанизация населения. В итоге происходит массовое вытеснение техасских кропперов и арендаторов с земли, с одной стороны, и обострение проблемы мигрантского труда — с другой. Но для того чтобы постигнуть социальную и экономическую природу этих перемен, необходимо хотя бы в общих чертах охарактеризовать источники и развитие нынешней обстановки.


1. Край нищеты

До 1880 г. Техас представлял собой девственную сельскохозяйственную «империю»; большая ее часть принадлежала государству «или земельным спекулянтам, которые сами в этих местах не проживали»[199]. На всей территории штата были расположены огромные земельные владения, приобретенные в свое время еще по королевским дарственным испанцами или скупленные за бесценок спекулянтами. Эти огромные латифундии охватывали богатейшие и плодороднейшие земли штата, причем на возделываемых землях применялась старая плантаторская система, принесенная сюда на Запад вместе с распространением хлопководства.

Отличаясь от большинства других штатов южной конфедерации сравнительно мало развитой экономикой, Техас больше пострадал от своего отсталого развития, чем от краха, вызванного гражданской войной. В Техасе одинаково нехватало капиталов и населения, и только около 1880 г. он стал понемногу выходить из состояния неизвестности. К концу гражданской войны здесь оказалось 182 566 освобожденных негров, составлявших 30,2 % его населения. В Техасе, по словам одного автора, «негры-вольноотпущенники чураются всего, что отдает прежним рабством», и предпочитают положение кроппера или арендатора[200]. В действительности это была все та же старая плантаторская система, но под иным названием, которое давало неграм иллюзию независимости. Вполне естественно, что по мере развития хлопководства в Техасе система кропперства и аренды превратилась в постоянный источник сельскохозяйственной наемной рабочей силы и была связана не только с проблемой методов земледелия, но и с проблемой трудовых отношений. На этой малонаселенной территории кропперство превратилось в средство обеспечения постоянного резерва труда. Таким образом, если формально методы рабовладельческой экономики уже не существовали, то, как писал Вильям Биззель в своей книге «Земледельческий Техас» (1924), «они еще долгие годы продолжали оказывать влияние на экономику и социальную структуру сельского хозяйства»[201].

Удаленность от рынков и необходимость разведения товарной культуры привели к закреплению хлопководства как преобладающей отрасли земледелия Техаса. После 1880 г. Техас быстро превратился в ведущий хлопководческий район Америки. Параллельно расширению площади, занятой под хлопком, распространялась система кропперства и аренды земли. Вот почему, несмотря на то, что Техас был новым и экономически недостаточно развитым штатом, доля арендаторского земледелия в Техасе оказалась необычайно высокой. В 1880 г., когда Техас находился еще в начальной стадии колонизации, 37,6 % ферм на этой территории обрабатывались арендаторами. С тех пор их доля в земледелии непрерывно росла. В 1890 г. процент арендаторов возрос до 41,9, в 1900 г. — до 49,7, в 1910 г. — до 52,6 и в 1920 г. — до 53,3[202]. В течение всего этого 40-летнего периода Техас отличался наиболее высокой долей арендаторского земледелия в стране.

Но несмотря на это, уже в 1900 г., главным образом в результате резкого повышения цен на землю, появились признаки неустойчивости системы арендаторства и кропперства. В период с 1900 г. по 1910 г. Техас, выражаясь словами одного историка, «находился в переходной стадии». Когда в Канзасе и Небраске уже почти вся земля, отведенная под гомстеды, была расхватана поселенцами, общее движение земледельческого населения повернуло с запада на юго-запад. Уже на пороге нового века буквально в две недели оказалась заселенной Оклахома, а начиная с 1900 г., поток поселенцев, направлявшихся на юго-запад, стал просачиваться в Техас.

Крупные земельные компании, скупившие огромные массивы по цене 50–75 центов за акр, стали продавать свою землю спекулянтам по цене 7–8 долл. за акр. Те, в свою очередь, поделили свои земли на более мелкие участки и стали продавать их по цене 25–30 долл. за акр под фермы стремительно прибывавшим поселенцам. Как только на территории штата появились первые группы фермеров, были пущены в ход весьма хитрые приемы для того, чтобы поощрить дальнейший приток поселенцев. Стали проводить специальные кампании по распродаже земли; добились снижения пассажирских железнодорожных тарифов и даже организовали движение специальных поездов, которые доставляли в Техас тысячи покупателей земли. «Под громадным давлением этого мигрантского потока, — писал журнал «Кольере» в 1910 г., — цены на землю в самых плодородных районах Техаса начали расти. Рост этот продолжается до сих пор». За один только 1908 г. железнодорожная компания «Род-Айленд» доставила на территорию Техаса 89 тыс. «постоянных поселенцев». Спекулятивный характер этого резкого роста земельных пен, вызванного потоком «железнодорожных мигрантов», подтверждается тем, что хотя за период с 1900 по 1910 г. цены на фермы в Техасе возросли почти вдвое, они все же считались невысокими по сравнению со средним уровнем цен на землю в стране в целом. Спекулятивный рост земельных цен требовал всемерного усиления рентабельности фермерского земледелия. Вследствие этого землевладельцы стали оказывать все большее давление на арендаторов и кропперов, повысили ставки арендной платы, установили дополнительные обложения и стали взимать более высокую долю урожая с издольщиков.

Рост земельных цен с 1900 г. не только чрезвычайно ухудшил положение рядового арендатора, но и превратил кроппера в батрака, чей труд оплачивается в натуре. Появились три категории арендаторов: треть этих людей сравнительно преуспевала; треть была на грани нищеты, а остальные «представляли собой бесшабашную толпу людей, похожих на наших городских поденщиков»[203]. Последняя из этих категорий и представляла собой нарождавшийся сельскохозяйственный пролетариат, или нынешних батраков-мигрантов. Недовольство среди фермеров-арендаторов настолько усилилось уже в тот период, когда Техас переживал начальную стадию колонизации, что в 1912 г. в результате острой избирательной борьбы, развернувшейся вокруг вопроса об арендаторском землепользовании, губернатором штата был избран Джемс Фергюсон. Но даже своими попытками добиться лучшей доли фермеры-арендаторы только ухудшили положение. Им удалось добиться издания закона об охране гомстеда, в результате чего мелким земледельцам был чрезвычайно затруднен доступ к кредитам. Затем они попытались различными способами упорядочить самую систему арендного землепользования. В итоге, однако, эта система распространилась еще шире, и с нею вместе распространилась нищета.


2. «Ночные всадники»

Недовольство среди техасских кропперов и арендаторов начало приобретать организованную форму в сентябре 1909 г., когда был впервые организован «Союз арендаторов». В создании этого союза принял участие Оскар Амерингер, издатель и редактор газеты «Америкен гардиан», выходившей в Оклахома-Сити. Но подлинной душою этого дела был Том Хики, ирландец по происхождению и бывший шинфейнер[204], непримиримый враг крупного землевладения. Под его руководством «Союз арендаторов» достиг на Юго-Западе замечательных успехов, а в дальнейшем реорганизовался в «Земельную лигу». Организация имела очень интересный печатный орган «Ребел фармер» («Фермер-повстанец»), выходивший под редакцией Хики в городе Хэллстсвиле штата Техас.

Учитывая дальнейший ход событий, значительный интерес представляют требования, выдвинутые «Союзом арендаторов» от имени кропперов и арендаторов. Прежде всего они требовали, чтобы жилище состояло не менее чем из двух комнат с пристройкой, чтобы дом был оштукатурен и имел деревянный пол. Они потребовали создания арбитражного суда для разбирательства споров между землевладельцами и арендаторами и потребовали, чтобы в этих судах «не разрешалось появляться и выступать адвокатам». Далее, они требовали, чтобы при доме была конюшня не меньше, чем на три стойла, и птичник. Они требовали от властей введения системы страхования посевов, приобретения штатом по установленным судебными или налоговыми органами ценам пустующей фермерской земли и сдачи ее в аренду только действительным фермерам. Арендаторы таких земель должны были платить в качестве аренды четвертую часть урожая, а после возмещения этим способом всей установленной стоимости надела, включая 2½% годовых, арендатору предоставлялось право постоянного пользования землей. В случае отказа от дальнейшей аренды ему согласно этим требованиям возмещались все расходы по увеличению урожайности своего надела. «Право пользования землей, — гласила эта программа требований, — должно сохраниться в силе впредь до развития кооперативного земледелия из ныне существующей системы».

Когда эти требования встретили отказ, члены «Союза арендаторов» приступили к практическим действиям. Всякий раз как происходило насильственное выселение арендатора, его опустевший дом ночью сгорал. Против непокорного землевладельца применяли и такой метод борьбы, как засевание по ночам его собственных владений сорными травами. «Бывало, — писал один автор, — что в одну ночь ферма стоимостью в 10 тыс. долл. превращалась в бесценок на много лет». Сеятели сорняков прославились как «ночные всадники» своего времени. Это движение «ночных всадников» стало грозой земельных спекулянтов и банкиров. К тому же подавить его было трудно. За эти действия в городе Макклейн, в Оклахоме, были привлечены к судебной ответственности некоторые из вожаков «Союза арендаторов», но, к величайшему удивлению землевладельцев, их быстро оправдали. Движение стало распространяться на Юго-Западе с такой быстротой, что уже в 1915 г. в Техасе заседала выездная сессия Комиссии по вопросам производственных отношений, которая поставила себе задачей по возможности устранить источник боевого движения фермерского населения в Техасе и Оклахоме.

В ходе работы этой комиссии стало ясно, что система арендаторского и кропперского землепользования вступила в стадию распада. Начавшееся с 1900 г. нашествие новых поселенцев и приток капиталовложений извне чрезвычайно ухудшили положение фермеров-арендаторов. До этого преобладала система, при которой землевладельцу отдавали четвертую часть урожая хлопка и третью часть урожая других культур (преимущественно кукурузы). Но по мере роста цен на землю владельцы земли стали требовать все большей доли урожая. Они потребовали половины урожая хлопка, дополнительной наценки на аренду земли и сверх того квартирной платы за жалкие жилища арендаторов. Так как арендные договоры большей частью были устные и только в редких случаях на срок более года, положение арендатора становилось все более шатким. «Всем распоряжается лендлорд, — говорил один из свидетелей, выступавших на заседаниях Комиссии по вопросам производственных отношений, — и арендатору остается лишь слушаться его приказаний». «Владельцы ссудных касс и банкиры, — говорил другой свидетель, — помогают землевладельцам заставлять арендаторов расширять хлопководство. Нет никакой надежды на создание многоотраслевого земледелия до тех пор, пока всей землей владеет горсточка людей». Владельцы крупных земельных массивов не только требовали перехода исключительно на разведение хлопка, но и сопротивлялись осуществлению программы дорожного строительства, чтобы тем самым помешать арендаторам уходить в другие места. Неизбежным следствием системы арендаторства и кропперства явилась хищническая эксплоатация земли. Фермеры, как говорили в ту пору, выжимали из почвы последние соки, потому что их взоры были прикованы к земельному рынку, и из рачительных земледельцев они превращались в своего рода золотоискателей.

Слабое развитие общественно-политической жизни, характерное для Техаса и Оклахомы наших дней, является прямым следствием разрушительного действия системы аренды и кропперства. На заседаниях Комиссии по производственным отношениям в 1915 г. множество свидетелей указывало на то, что под влиянием тяжелых условий существования арендаторы утратили всякий интерес к общественной жизни. Каждый считал, что он доживает здесь, может быть, последний год. Люди перестали интересоваться работой школ и местными общественными организациями. В 1915 г. на территории Техаса насчитывалось 90 тыс. детей, никогда не посещавших школы, — это были дети мигрантов. Таким образом, арендаторская система почти полностью исключила возможность создания сети сельских школ.

В аграрном Техасе, в этом штате пионеров-поселенцев, возникли острые классово-враждебные отношения. «Существует ли в настоящее время недовольство среди арендаторов?» — спросил одного свидетеля председатель комиссии Франк Уолш. «Еще бы!» — ответил свидетель. Другие тоже рассказывали об «острой вражде между землевладельцами и арендаторами». Для того чтобы понять, как эти настроения складывались, нужно знать, что в период с 1890 по 1910 г. на Юго-Западе произошла отчетливая классовая диференциация. Лендлорд, нажившись на росте земельных цен, сдавал свои владения в аренду и перебирался в город, где становился торговцем или банкиром, не переставая при этом быть и землевладельцем. Он стал вкладывать свои капиталы в хлопкоочистительные предприятия, в операции на хлопковом рынке и в земельные спекуляции. В глазах арендаторов и кропперов город вступил в заговор против них. «В ряде случаев, — говорил на заседании комиссии техасский хлопковод Йири, — землевладелец является также крупным городским торговцем и банкиром; арендаторов он связывает по рукам и ногам, и никакой другой торговец ничего не может продать арендаторам, потому что они обязаны торговать только с этим человеком, а если приходится обращаться за ссудой, то опять-таки в его же банк». Другой свидетель, выступавший от имени «Союза фермеров», весьма метко определил положение, существующее на Юге: «Вот уже двадцать лет как фермеры, банкиры и торговцы занимаются увлекательной игрой, которая по-нашему называется жульничеством».

Характеризуя этот новый класс земледельцев, юрисконсульт «Союза арендаторов» Патрик Нэйгл выразился весьма ясно и просто. «Они хозяева прессы, — заявил он, — они хозяева церкви, они хозяева школы». В тот период, по его словам, в Оклахоме насчитывалось 100 тыс. арендаторов, но менее сотой части их сыновей и дочерей были студентами Оклахомского университета.

Только названный выше класс землевладельцев, занимавшийся земледелием как «побочным» делом и составлявший 15 % сельского населения, владел фермами, которые не были обременены закладными. «Это те самые, гуманные, христианские джентльмены, — заявил Нэйгл, — которые прежде чем подписать кабальный арендный договор, самым тщательным образом проверяют не только наличие мулов у арендатора, но и возраст самого арендатора, количество членов его семьи и состояние их здоровья. При существующей системе, — заявил далее Нэйгл, — арендатор может лишь превратиться в пеона или раба. Все, что он выращивает на земле, он несет в залитые электрическим светом города и складывает к ногам паразитов, которые и устанавливают цены. Он принимает из их рук плату, у них же покупает то, что ему нужно, причем цены устанавливают опять-таки они. Фермеру, непосредственно обрабатывающему землю, остается одно — твердо знать, по какой дороге добираться в город. Что касается рынка, для арендатора это темная игра, в которой его всегда и неизменно обжулят и обставят». По свидетельству профессора Техасского университета Вильяма Леонарда, кропперы и арендаторы глубоко возмущены направленной против них социальной дискриминацией. «Эти люди еще не социалисты, — заявил проф. Леонард, — но они уже начинают поглядывать в сторону социализма».

«Жульническая игра» держит арендаторов и кропперов в вечной долговой кабале. В лавке на плантации им приходится платить повышенные цены; при покупках в кредит у городского торговца (который в ряде случаев является их же лендлордом) им даже не предоставляется 10-процентная скидка при расчете наличными. Девять десятых техасских арендаторов, заявляет проф. Леонард, «уже заложили свою живую тягловую силу, и более чем у половины арендаторов под закладом находятся орудия производства и урожай». В 1915 г. ипотечные начисления в Техасе составляли в среднем 12 % в год. Долгами были опутаны все арендаторы: 30 % из них задолжали в магазинах, 60 % — в банках и 10 % — в других местах.

При такой системе арендатор фактически лишь сам себе платил заработную плату! Доктор Люис Хэйни заявил, например, что в Техасе арендаторы занимают деньги «не для того, чтобы вложить их в свое хозяйство и извлечь прибыль, и не для того, чтобы скопить на черный день. Техасский арендатор занимает деньги только для того, чтобы располагать своего рода оборотным капиталом, который по существу, однако, представляет собой заработную плату. Иначе говоря, он берет взаймы, чтобы самому себе выдать заработную плату, да еще приплачивает заимодавцу проценты по ней».

При распределении земельных наделов землевладельцы выделяли арендатору надел лишь такого размера, который он смог бы обработать силами своей семьи. Размер такого надела лишь в очень редких случаях превышал 100 акров. Таким образом фермера-арендатора заставляли эксплоатировать неоплаченный труд членов своей семьи — женщин и детей, но лишали возможности пользоваться еще чьим-либо трудом. Этим способом он был привязан к своей полусотне акров и мулу.

Но несмотря на то, что большинство крупных земельных компаний штата довольствовалось совершенно непроизводительной системой кропперства (так как ставки налогового обложения были низки, а цены на землю непрерывно росли), к моменту заседания комиссии Уолша в 1915 г. процесс индустриализации земледелия уже породил в Техасе начатки крупного фермерского хозяйства.

Фирме «Колмэн-Фултон пасчур К°» в ту пору принадлежало огромное поместье, площадью около 1 млн. акров; в свое время эта земля была приобретена по цене от 50 до 75 центов за акр. В 1913 г. поместье описывалось как «крупное, сугубо рентабельное и великолепно организованное сельскохозяйственное предприятие на 100 тыс. акров»[205]. В принадлежавших той же компании четырех поселках на территории поместья проживало более 5 тыс. рабочих и служащих; ежегодно из этого поместья вывозилось сельскохозяйственной продукции на сумму более 1 млн. долл. Под хлопок было отведено 8 тыс. акров земли, а дочернему предприятию этой фирмы принадлежало 6 хлопкоочистительных заводов и бумагопрядильная фабрика. Как и на других крупных фермах, существовавших тогда в Техасе, в этом поместье применялся поденный труд рабочих-мексиканцев. Уже тогда, заявляет проф. Леонард, белым кропперам пришлось «столкнуться с новыми конкурентами — мексиканцами». На одних крупных фермах стали появляться мигранты-мексиканцы, на других кропперы были вытеснены вследствие применения труда заключенных. Одним из владельцев таких поместий был Барлсон, впоследствии министр почт США. Именно он в 1917 г. запретил выход «Ребел фармер» — первой в стране газеты из числа тех, что были запрещены во время первой мировой войны.

К 1915 г. обстановка в Техасе вполне созрела для массового ухода арендаторов и кропперов. К этому времени 25 % арендаторов начисто лишились какой-либо собственности, а собственность 54 % арендаторов составляла менее 400 долл. на семью. Заявления, которыми Том Хики засыпал Комиссию по вопросам производственных отношений, обнаружили картину невероятной нищеты, которая воцарилась уже тогда. «Половина нашего народа, — писал один из жалобщиков, — не имеет даже курной хижины для жилья; в комнатках размером 4×5 м проживают семьи численностью до восьми душ». «Мы все превратились в стадо роющихся в помоях свиней, — писал другой арендатор. — У большинства людей не только нет обуви, но и наготу свою прикрыть почти что нечем. Иные женщины ходят в обуви из тряпок». «Арендаторы в ужасном положении, — гласило третье заявление. — Властям города Темпл приходится теперь снабжать пищей и топливом очень многих людей, а дела идут все хуже». Эти печальные письма и заявления в адрес комиссии Уолша посыпались со всех концов Техаса, но настал 1917 год, и все это было забыто.

Чарльз Холмэн, один из специалистов, выступавших на заседаниях этой комиссии в 1915 г., знал, в чем корень зла. «Арендаторы, составляющие большинство земледельческого населения Техаса, — заявил он, — не столько обрабатывают землю для себя, сколько переходят на положение батраков… Весьма значительное число фермеров-арендаторов, фактически став батраками, уже не отвечает старому представлению феодальных времен об арендаторах. Такой батрак-арендатор или кроппер весьма сродни батраку-сезоннику. Основная разница между батраком-сезонником и фермером-арендатором состоит в том, что первый в одиночку переходит с места на место и так бредет через всю страну, в то время как фермер-арендатор, переходя от этой фермы к другой, везет с собой в крытом фургоне семью». «Каждый год, — заявил на заседании комиссии Уолша свидетель Нобл, — все большее число людей вливается в класс, который можно охарактеризовать как класс мигрирующих, вконец обнищавших арендаторов». В 1915 г. было подсчитано, что к последней категории принадлежат две трети техасских арендаторов.

Сущность этой системы, которая привела к массовому обнищанию в этом крае западной колонизации, блестяще изложена Йири. «Проблема арендаторства, — заявил он, — решилась бы скоро сама собой, если бы только арендатору был оплачен хлопок, который он вырастил, и труд, который он в него вложил».

В тот период было установлено, что за свой хлопок кроппер или арендатор выручает столько, сколько он получил бы, если бы ему платили из расчета по доллару в день. Собранный кропперами хлопок, заявил йири, «представляет собой его заработную плату, и если выручка от продажи хлопка на рынке меньше издержек производства, это просто означает, что хлопкороб получит меньше одного доллара в день за свой труд. Одного доллара в день, конечно, нехватит, чтобы содержать семью, но труд кроппера дополняется бесплатным трудом членов семьи — женщин и детей, которые, вместо того чтобы вести хозяйство и ходить в школу, работают в поле. Мы уже воздвигли из этих материальных потерь на хлопке памятник невежеству, истощенной земле и разоренной деревне, памятник армии безработных мужчин и женщин во всех больших и малых городах… В долинах рек и в восточном Техасе преимущественно эксплоатируется бесплатный труд негров — людей, которые, выражаясь простым языком, порабощены и ограблены. К этому прибавляется порабощенное белое население. Считается, что обе эти группы людей — одна на Западе, другая на Востоке — извлекают доход из хлопководства, тогда как в действительности их доход — плод эксплоатации своей же семьи».

К 1915 г. система арендаторского и кропперского землепользования была явно на грани краха. Но так как транспорт был еще недостаточно развит, спастись от рабства было нелегко. И тогда, вместо того чтобы бежать в Калифорнию, арендаторы стали создавать свою организацию. Каких успехов удалось бы им достигнуть на этом пути, если бы не помешала первая мировая война, сказать, конечно, невозможно. Но совершенно очевидно, что они вступили на путь действительного решения этой проблемы. Это видно особенно наглядно при ознакомлении с требованиями, которые они выдвинули в 1910 г. Но после вступления США в войну вожаки «Земельной лиги» были арестованы, газета «Ребел фармер» была закрыта и все это движение отошло в область истории. Никто уже не обратил ни малейшего внимания на те данные, которые были собраны комиссией Уолша в 1915 г. В связи с этим особый интерес представляет заявление Нэйгла. «До сих пор, — говорил он, — поработить американского фермера-производителя оказалось невозможным по той же причине, почему оказалось невозможным поработить индейца. Он бежал в леса. Но теперь свободных государственных земель уже не осталось и фермер-производитель стоит перед лицом кризиса. Ему приходится выбирать: либо навсегда остаться нетребовательным и безропотным, как пеон или раб, либо сокрушить мощь паразитического класса». Нэйгл, однако, не знал, что будущее откроет еще и третий путь: что фермер может стать мигрантом. «Ныне, — пишет один из работников Администрации по охране фермерского хозяйства, — мелким техасским и оклахомским фермерам уготована судьба индейцев и бизонов, если не будет положен предел тенденции к поглощению мелких ферм крупными»[206].


3. Удар нанесен

Система арендаторского и кропперского землепользования была в корне подорвана в Техасе еще в 1915 г., но только двадцатью годами позже ей спели отходную. Ныне этой системы в Техасе более не существует, она мертва. Остается лишь совершить погребальный обряд и предать ее земле. Последствия перехода от системы кропперства с ее полуфеодальными чертами к системе мигрантского наемного труда, построенного на индустриально-капиталистических началах, являются поистине революционизирующими. Наиболее ярко проявился этот процесс в Техасе, но он грозит распространиться по всему Югу, и, если это случится, поток мигрантов на дорогах будет исчисляться десятками тысяч.

Целый ряд факторов, максимально проявивших себя к 1935 г., выбил опору из-под этой системы в Техасе. Одним из таких факторов была механизация, вызвавшая глубокие социальные сдвиги, в результате которых тысячи техасских земледельческих семей пустились в странствие по лицу земли. В области хлопководства процесс механизации начался приблизительно в 1926 г. Сперва он нашел свое выражение в переходе от однорядных к многорядным сельскохозяйственным машинам. Применение многорядных машин значительно увеличилось в 1934 г. в связи с распространением универсального трактора. Тракторный парк в Техасе увеличился с 37 тыс. в 1930 г. до 99 тыс. в 1938 г. По мере расширения тракторного парка повысилась доля механизации труда, а доля ручного труда на работах по уходу за посевами резко сократилась. Применение двухрядного прицепного оборудования на всех фермах в районе Техасского нагорья приведет к сокращению числа ферм до 58 % по сравнению с данными переписи 1935 г., а применение четырехрядного оборудования приведет к сокращению числа ферм до 33 %[207]. Во многих районах Техаса посевы хлопка и уход за ними механизированы на 80 %.

Политика правительства также оказала значительное влияние на темп механизации. Правительственная программа регулирования сельского хозяйства в области хлопководства значительно способствовала вытеснению кропперов и арендаторов землевладельцами и присвоению последними всего фонда государственных субсидий. Во многих случаях эти субсидии используются для закупки оборудования, которое, в свою очередь, способствует вытеснению труда кропперов и арендаторов. Эта программа регулирования сельского хозяйства, может быть, и не оказала бы такого действия, если бы правительство одновременно не установило системы помощи безработным. Тем самым крупные землевладельцы были избавлены от необходимости оказывать помощь кропперам и арендаторам в зимние месяцы, и как только удалось возложить это бремя на государство, процесс перехода кропперов в категорию рабочих-мигрантов еще больше ускорился.

Правительственная программа регулирования сельского хозяйства оказалась губительной не только для техасских кропперов и арендаторов. Чрезвычайно затруднительным в результате сокращения хлопковых посевов оказалось и положение мелкого фермера-землевладельца. Сокращение площадей под основными культурами бьет, конечно, сильнее по мелкому фермеру, который производит лишь небольшой излишек сверх потребностей своей семьи, чем по владельцу крупной фермы. В результате падения хлопковых цен многие мелкие фермеры стали еще в 1930 г. переходить к многоотраслевому земледелию, сокращая при этом площадь посевов хлопка. Установленный вскоре правительственный контроль ударил по мелким фермам сильнее, чем по крупным плантациям, так как по размеру хлопковых посевов за предыдущее пятилетие им разрешалось разводить хлопок на сравнительно небольших участках земли. Во многих случаях программа сокращенного производства сельскохозяйственных культур совсем не задела крупных фермеров и плантаторов, так как им удавалось воспользоваться государственными субсидиями для проведения необходимых мероприятий по повышению урожайности, при этом они имели возможность получать прежнее количество хлопка с меньших площадей. Мелкий фермер, обрабатывая менее плодородную почву и применяя менее производительные методы, не в состоянии подобным же образом повысить урожайность. Было установлено, что благодаря этим условиям владельцы крупных плантаций сбывали пропорционально в четыре или даже в восемь раз больше хлопка, чем мелкие хлопководы. Применяя дешевый труд мексиканских рабочих-мигрантов и более совершенные методы механизации земледелия, крупные плантаторы извлекли огромную выгоду благодаря государственным субсидиям, которые выплачивались по программе регулирования сельского хозяйства. Уже было отмечено, что на совещаниях по вопросам хлопководства в Вашингтоне представлены всегда только «хлопковые бароны». Именно они контролируют программу регулирования сельского хозяйства и пользуются всеми ее выгодами[208].

Благодаря увеличению урожайности на крупных фермах в результате технических усовершенствований и более производительных методов труда, а также уменьшению спроса на рабочую силу вследствие механизации расходы на рабочую силу сократились. Таким образом, для плантатора оказалось выгоднее и менее рискованно оплачивать труд деньгами, а не долей урожая[209]. В районах низкой урожайности и мелких хлопководческих хозяйств, которые труднее поддаются механизации, в настоящее время выгоднее сохранить систему кропперства. Кроме того, когда цены на хлопок растут быстрее, чем заработная плата, возникает тенденция к большему использованию заемного труда. И наоборот, когда цены падают быстрее, чем заработная плата, возникает тенденция к восстановлению системы кропперства. В основе обоих явлений лежит стремление присвоить как можно большую долю неоплаченного труда. При одних обстоятельствах, как, например, в районе Педмонта на юге, в настоящее время этого удалось добиться посредством сохранения системы кропперства, но в Техасе с его более широкими возможностями механизации земледелия и более низкими производственными расходами (там не требуется, например, искусственного удобрения) присвоение неоплаченного труда осуществляется при помощи перехода к системе наемного труда[210]. И несмотря на некоторую тенденцию к колебаниям между этими двумя системами в зависимости от того, какая из них в каждый данный момент больше благоприятствует присвоению прибавочной стоимости, в настоящее время установлено, что в Техасе тенденция к переходу на эксплоатацию наемного труда стала перманентной[211].

Переход этот сопровождался катастрофическими последствиями. Начиная с 1930 г., по меньшей мере 60 тыс. техасских фермерских семей оказались вытесненными с земли в результате этих перемен. В 1937 г. на территории штата было 130 тыс. безработных сельскохозяйственных рабочих[212]. По подсчетам проф. Хорэса Гамильтона, каждый новый трактор, появляющийся на полях Техаса, вытесняет 3–5 семей кропперов или арендаторов. В течение одного только 1937 г. число хлопководческих ферм в Техасе сократилось на 20 тыс. Установлено, что такое уменьшение численности ферм свидетельствует о вытеснении из земледелия не менее 20 тыс. фермерских семей. С 1935 г. этот процесс ежегодно охватывал около 10 тыс. фермерских семей. Наглядной иллюстрацией к этому процессу служит тот разительный факт, что в 1935 г. общая численность кропперов в Техасе сократилась на 28 654 человека при одновременном увеличении численности сельскохозяйственных рабочих на 25 601 человек. Для того чтобы в полной мере оценить влияние этого процесса на положение земледельческого населения, нужно учесть что в качестве кропперов и арендаторов люди могли бы при существующих ценах на хлопок получать 800 долл. годового дохода на семью, а в качестве рабочих-мигрантов в лучшем случае — 250 долл. в год[213].

Тенденция к механизации привела к увеличению размеров хлопководческих хозяйств. Для покрытия возрастающих расходов на механическое оборудование требуется увеличение размеров плантаций. За период с 1930 по г. 11 млн. акров земли в Техасе перешли от ферм размером менее 500 акров к фермам размером более 500 акров[214]. Механизация позволила увеличить среднюю площадь фермерского хозяйства, которое ведется без найма рабочей силы (за исключением уборочного сезона), со 100 до 450 акров. С 1909 по 1936 г. численность лиц наемного труда в сельском хозяйстве Техаса и Оклахомы увеличилась только на 1 %, в то время как урожайность повысилась наполовину, а средний размер хлопководческих хозяйств увеличился на одну треть. С 1920 по 1930 г. общее число фермерских хозяйств в Техасе увеличилось на 13,5 %, а с 1930 по 1935 г. только на 1 %, но размер фермы за тот же пятилетний период в среднем увеличился на 10,4 %, между тем как за десятилетие с 1920 по 1930 г. это увеличение составило 9,4 %. «Совершенно очевидно, — гласит неопубликованный отчет Администрации по охране фермерского хозяйства, из которого заимствованы эти данные, — что в период депрессии увеличение численности ферм и, в частности, среднего размера земельной площади фермы оказалось явно благоприятным для более крупных хозяйств».

Но статистические данные о вытесненных с земли фермерских семьях не дадут полной картины огромных перемен, связанных с этим фактом. Внедрение механизации, как указывает проф. Гамильтон, означает, что «фабриканты сельскохозяйственных машин и инвентаря и крупные нефтяные компании участвуют в процессе сельскохозяйственного производства, но избавлены даже от малой доли того риска, который несет фермер».

В сельское хозяйство вторглись силы извне. Быть может, временно эти перемены и окажутся благодетельными для тех фермеров, которые смогут устоять в этот переходный период, но в конечном итоге они ведут к снижению цен на сельскохозяйственную продукцию и заставляют фермера продавать ее все более дешево до тех пор, пока земледелие также не превратится в монополию. Распад фермерского хозяйства, рассчитанного на удовлетворение потребностей земледельческой семьи, оказывает губительное влияние также на сельскую школу, на местные органы власти, налоговый аппарат и на сельские городки в целом. Когда выбивается почва из-под такого фермерского хозяйства, то тем самым разрушается социальная структура деревни, а под давлением этих факторов рушится и вся ее экономика. Таким образом, происходит вытеснение не только фермерских семей, но и других социальных групп — торговцев и интеллигенции, — чьи доходы зависели от фермерской клиентуры.


4. Изгнанники

Для того чтобы увидеть, как происходит этот процесс подлинного изгнания фермерских семей с земли в Техасе, достаточно заглянуть в отчеты инспекторов Администрации общественных работ за 1938–1940 гг. Эти человеческие документы показывают действительное положение вещей в Техасе нагляднее, чем целые горы статистических выкладок государственных ведомств.

С 1935 г. процесс вытеснения земледельческого населения начал ускоряться, что прежде всего нашло свое отражение в обострении конкурентной борьбы между арендаторами за землю. Арендная плата стала расти. Землевладельцы стали требовать расчета наличными даже за пастбища, которые раньше предоставлялись в пользование фермеров бесплатно. В тех случаях, когда владелец земли разрешал арендатору оставаться на своей земле, он старался отнять у арендатора государственную субсидию посредством взимания с него дополнительной платы за аренду жилища (при старой плантаторской системе это почти не практиковалось). Было установлено, что в Техасе размер платы за жилище арендатора, как правило, был равен сумме получаемой им государственной субсидии.

Приведем несколько выдержек из отчетов местных органов власти. «Располагающие средствами люди, — гласит отчет по графству Форт-Уорт за ноябрь 1939 г., — скупают или берут в аренду крупные земельные угодья, для того чтобы присвоить государственную субсидию. Они вытесняют многих мелких фермеров — и тех, кто успешно вели свое хозяйство, и тех, кто едва сводили концы с концами. Большинство крупных землевладельцев применяет тракторы и тем самым усиливает безработицу среди батраков». В отчете по графству Хэскелл сообщается: «Землевладельцы приобретают тракторы и в дополнение к своей основной ферме берут в аренду еще одну или две. В каждом таком случае происходит выселение от одной до пяти фермерских семей. Установлено, что за последние 6 лет было вытеснено из земледелия 50 % сельскохозяйственных рабочих и 50 % арендаторов». В отчете по графству Уако говорится: «Кропперов вынуждают переходить в класс батраков-поденщиков, поскольку большинство землевладельцев отказывается в этом году сдавать им землю в аренду исполу». Отчет из графства Маршалл гласит: «Арендаторы и кропперы заявляют, что единственный способ, при помощи которого они смогут получить землю, состоит в том, чтобы отказаться от получения государственных субсидий для возмещения падения цен». С 1923 по 1938 г. площадь хлопковых посевов в Техасе сократилась на 42 %; уже одно это чрезвычайно ухудшило положение арендаторов и кропперов. Приведем выдержку из написанного скупым языком отчета о положении в графстве Клей в марте 1939 г.: «Сокращение посевов позволяет большинству фермеров справиться с собственной работой и сократить количество наемной рабочей силы, а в тех случаях, когда требуется подсобная рабочая сила, фермеры нанимают «цветных», потому что им можно платить меньше». В апреле 1939 г. местное бюро Администрации общественных работ в графстве Маршалл сообщало, что 5 тыс. фермерских семей (это были вытесненные с земли арендаторы или кропперы) обратились за помощью к Администрации по охране фермерского хозяйства, но только сотня ходатайств была удовлетворена.

Во многих случаях землевладельцы сгоняли арендаторов с земли на основании давнишней арендной недоимки. Вот что гласит по этому поводу отчет из Сан-Анджело (1939 г.): «Вследствие огромной задолженности по арендным расчетам не мало людей выселили из домов, в которых они жили последние десять лет… у многих из них были огороды, которые служили им единственным источником пропитания в месяцы безработицы. Теперь они и это потеряли, и им приходится селиться вместе с другими семьями или располагаться таборами по берегам рек». Сообщение из Форт-Уорта: «Земледелец постепенно опускался все ниже и ниже — от положения владельца фермы к положению арендатора или кроппера и в конце концов превращался в батрака. Падение это совершалось постепенно в 20-х годах и чрезвычайно ускорилось с 1930 г.». Вот что сообщает отчет по графству Уортон за декабрь 1939 г.: «В течение месяца появление двух тракторов привело к вытеснению 12 земледельческих семей только в одном из поместий нашего графства». Вот выдержка за тот же месяц и год из отчета по графству Линн: «В одном только нашем графстве в этом году будет вытеснено с земли более 500 фермерских семей». Из отчета по графству Фоллз (июнь 1940 г.): «Число ферм в нашем графстве уменьшилось с 6014 до 3843; зимой рабочие живут на территории фермы и в уплату землевладельцу за жилье прореживают весной всходы на хлопковых полях».

По мере вытеснения с земли люди вливаются в поток мигрирующего сельскохозяйственного пролетариата. К 1935 г. многие из них уже лишились своих автомобилей и не располагали средствами для оплаты проезда. Весной, явившись на хлопковые плантации в поисках работы и куска хлеба, они убедились в том, что с введением перекрестной и гнездовой механизированной системы посева спрос на рабочую силу сильно сократился. Убедились они также и в том, что на значительных площадях предоставление работы монополизировано мексиканскими подрядчиками, которые поставляли «свою» рабочую силу. Так, в июне 1940 г. лишившиеся средств к существованию земледельцы, явившись на территорию графства Ламар, убедились в том, что мелкие фермеры платят за прореживание посевов не наличными деньгами, а натурой. Многие отрабатывали на хлопковом поле свою квартирную плату. «Прополка, — гласит тот же отчет, — во многих случаях требует лишь нескольких рабочих дней, так как для ускорения обработки фермер обычно сразу нанимает большую группу батраков».

В конце лета и осенью, пытаясь найти заработок на сборе хлопка, «кочующие» арендаторы натолкнулись на еще более трудные препятствия: везде оказывалось, что «белые и негры не могут конкурировать с мексиканцами, работающими за чрезвычайно низкую плату; они были менее сговорчивы, чем мексиканские батраки, меньше привыкли к кочевому образу жизни и в отличие от мексиканцев не организованы в большие группы во главе с вожаками»[215]. Вытесненные с земли люди убедились в том, что при помощи использования огромных масс мигрантского труда плантаторам удалось сократить сроки уборки урожая с нескольких недель до нескольких дней. «С уборкой хлопка, — гласит отчет из графства Лаббок за декабрь 1938 г., — удалось управиться быстро благодаря притоку мексиканцев». «Ограничение возможности получения работы по линии Администрации общественных работ, — говорится в отчете из графства Остин за май 1939 г., — приводит к тому, что сельскохозяйственные рабочие вынуждены соглашаться на любую предложенную им плату. Один из землевладельцев в графстве Майлам, пользующийся трудом сельскохозяйственных рабочих, заплатил своим батракам в этом месяце из расчета 75 центов за день, причем половину следуемой платы выдал в талонах, подлежащих обмену только на товары в его же собственной лавке. Другой хлопковод в том же графстве платит людям по 80 центов в день, из них половину наличными, а половину по окончании уборки». Многие рабочие были так обескуражены, что в сезон 1938 г. даже и не пытались искать заработка на уборке хлопка. В отчетах по графствам Синтон и Робстаун за июль 1939 г. сообщается: «Фермер-хлопковод заинтересован только в том, чтобы хлопок был убран с максимальной быстротой, и поэтому предоставляет работу любому числу людей. Некоторые сборщики уже вернулись с плантаций и рассказывают, что на хлопковых полях работает такое множество людей, что на каждую грядку приходится по человеку. С каждым годом на долю сборщиков приходится все меньше работы. Большинством плантаций руководят не сами владельцы, которые даже не проживают там, а управляющие. В былые времена сборщикам бесплатно предоставлялись жилища, топливо и вода. Этот обычай быстро исчезает». Во многих районах ставки сдельщины упали до 35 центов за 100 фунтов собранного хлопка.

Судя по донесениям со всех концов Техаса, к концу сезона тысячи сборщиков обращаются к благотворительным организациям с просьбой помочь им оплатить проезд на родину. «Многие вернулись к себе на родину, имея в кармане столько же денег, сколько у них было, когда они уходили на заработки». Вот что говорится в отчете из графства Сан-Анджело: «Большинство вернулось совершенно нищими и поселяется у родственников или в шалашах; чтобы добраться на родину, этим людям пришлось израсходовать весь свой заработок». Характерное донесение поступило из графства Остин (май 1940 г.): «На всех крупных плантациях рабочие, получая по доллару в день, возвращают землевладельцу значительную часть этого доллара через его лавку. Печально то, что рабочим приходится переплачивать по 15–25 % за покупаемые в этой лавке товары в сравнении с ценами в городе. За последний год многие семьи сельскохозяйственных рабочих в центральных районах Техаса зарабатывали в среднем не более 5 центов в день на душу. На некоторых крупнейших плантациях сезонных рабочих-мигрантов, преимущественно мексиканцев, предпочитают местным рабочим». Приведем также выдержку из отчета по графству Форт-Уорт за сентябрь 1940 г.: «Мы беседовали с несколькими рабочими, вернувшимися с полевых работ; они заявляют, что заработки их не превышали 50 центов за 100 фунтов хлопка, а этого нехватало даже на пропитание. Один из рабочих показал нам письмо от своей жены. Она писала, что вместе с пятью детьми отправилась в Рочестер, в Техасе, к шурину для работы на хлопковых плантациях. «За неделю, — гласит письмо, — мы были заняты только два дня, и нам едва удалось заработать на пропитание. Мы бы заработали больше, но здесь живет еще один человек, у которого жена больна, и хозяин тоже дал ему немножко подработать. Ребята ходят все в прыщах от лихорадки. Стоит ли говорить о том, что я очень хочу вернуться домой? Поселиться нам было негде, и мы живем в машине».

Застрявших сезонных рабочих обычно под конвоем выводят за пределы графства, о чем, в частности, рассказывается в цитируемом ниже отчета из графства Паркер, штата Техас, за сентябрь 1940 г.: «Тяжело заболевших людей, у которых нет своих машин, гонят на расстояние 10–12 км от плантации и оставляют на дороге». Вот выдержка из отчета по графству Джонс: «Миновало то время, когда за осенний сезон можно было заработать достаточно, чтобы приобрести одежду и запастись продуктами на зиму». «По возвращении на родину, — гласят протоколы комиссии Толана, — сборщик хлопка оказывается почти в таком же положении, в каком он был до того, как пустился в странствие за куском хлеба»[216]. Не в лучшем положении оказываются вытесненные с земли арендаторы и при поисках заработка в районах других сельскохозяйственных культур. Всюду и везде дает себя знать конкуренция со стороны мексиканской мигрантской рабочей силы. Приведем некоторые типичные данные о ставках оплаты сельскохозяйственного труда: копка лука в графстве Диммит оплачивается по 60 центов в день на своем питании, без предоставления бесплатного жилья и без оплаты проезда (ноябрь 1938 г.); случайные заработки на шпинатных огородах в графстве Ларедо дают от 2,5 до 4 долл. в неделю (декабрь 1938 г.); в графстве Сан-Саба считают удачей, если на очистке орехов удается заработать на всю семью, состоящую из 4–7 человек, по 75–90 центов в день. На ощипывании индеек люди зарабатывают по 5 центов со штуки. На парниковых помидорных огородах избегают пользоваться местной рабочей силой, и 85 % работы производится профессиональными сезонными рабочими-мигрантами. Для сбора клубники нанимают опытных сезонников-мигрантов, чтобы поскорее и подешевле провести уборку. На холодильном предприятии, расположенном близ Уако, белым работницам не предоставляют работы потому, что они не справляются с нормой ощипывания кур из расчета 30 центов в час. Одна работница заявила, что от усталости не могла спать. Когда в районе графства Сан-Патрицио поспевает редис, там появляются специальные группы мигрантов-мексиканцев. Предложение труда на заводе в Минеоле, выпускающем соленья, намного превышало спрос, и в 1939–1940 гг. там совсем не было сезонных заработков. В сентябре 1940 г. урожай орехов принес доход в размере 300 тыс. долл., однако львиная доля этого дохода попала в карманы крупных фермеров, так как сборщики получают в среднем не более 6 долл. в неделю. В феврале 1939 г. Администрация общественных работ графства Колорадо увольняла рабочих, если те отказывались работать на полях только за пищу, без заработной платы. Один негр, проживавший в графстве Уако, каждый день ходил на мельницу, подбирал с земли зерна кукурузы и готовил из них похлебку. Но владелец вдруг решил использовать эти отходы на корм курам. «Что же мне теперь делать, — заявил этот негр, работавший в системе Администрации общественных работ, — в этой стране изобилия, где куры ценятся выше людей?» Люди пытаются получить работу на пшеничных полях западного Техаса. Но вот что говорит отчет из графства Деф-Смит за 1939 г.: «Здесь набирается такое множество пришлого люда, что многим местным жителям приходится оставаться без работы. Подсчитано, что в этом году сюда приезжало из других мест не менее ста грузовиков с людьми».

Исчезли многие виды заработков для людей в сельских местностях. В былые времена многие арендаторы восточного Техаса сводили концы с концами, заготовляя кедровую древесину, но лесов больше не стало. Не стало также работы и на открытых угольных разработках в Техасе. Когда открывают новые месторождения нефти, то нанимают профессиональных нефтяников-мигрантов и местная рабочая сила снова оказывается ненужной. Тысячи рабочих перебрались на дешевые земли в восточный Техас, пытаясь заняться земледелием в надежде прокормить семью, но почва восточного Техаса чрезвычайно оскудела, так как ее эксплоатировала растущая армия безработных лесорубов. В итоге земля оказалась либо истощенной людьми, либо подверглась ужасающей эрозии. Обеднение почвы сопровождалось и общим ухудшением здоровья значительной части населения. Население восточного Техаса ослаблено болезнями и недоеданием и лишено возможности получить образование.

Один из инспекторов Администрации общественных работ по Техасу сообщает, что люди, обращающиеся в это учреждение с ходатайствами о предоставлении работы, выглядят с каждым днем все более худыми, одежда их становится все более потрепанной, выражение лица все более подавленным. Долготерпение этих людей приходит к концу. Среди них свирепствуют различные болезни. Многие страдают от малярии и грыжи. У людей портятся зубы и зрение. Руководитель местных органов здравоохранения графства Сан-Августин заявляет, что в 1938 г. смертность от голода составила 75 % общей смертности. В донесении из графства Даллас за июнь 1939 г. рассказывается о том, «что дюжие, взрослые мужчины со слезами на глазах умоляют дать им работу». Инспектор из Хьюстона сообщает: «За последние две недели мне пришлось видеть самых голодных людей, каких я когда-либо встречал в жизни. Иные так ослабели, что уже не могут работать, даже когда их посылают на работу. Одна женщина, которая от слабости едва могла ходить, явилась к местному чиновнику вместе с сыном и просила работы в системе Администрации общественных работ. У нее четверо детей; вся семья уже несколько месяцев питается тем, что удается подобрать на полях после сбора урожая. Последние три дня они питались лепешками из муки с водой и солью». Другие работники сообщают в своих докладах о людях, которые раньше получали работу через Администрацию общественных работ, а теперь питаются отбросами (графство Пало-Пинто), в частности об одном человеке, который целую неделю питался одной лишь картофельной кожурой, оставляя картофель своей семье. Люди эти изо всех сил стараются дать своим детям возможность посещать школу, и поэтому со всех сторон несутся мольбы о помощи продовольствием, одеждой и деньгами для оплаты жилья.

Все эти отчеты с мест за 1938–1940 гг. наполнены рассказами о разоренных семьях, о росте мелкой преступности, о падении нравов среди когда-то энергичного и трудолюбивого земледельческого народа. Один из сотрудников А