Старт (fb2)


Настройки текста:



Старт

А дальше…

Кто бы он ни был, читатель, раскрывший эту книгу, очень не хочется, чтобы он резко захлопнул ее и отложил в сторону. Театр, как известно, начинается с пресловутой вешалки. А книга? Книга может начаться с предисловия. Но как же сделать интересным предисловие к этой книге? С чего начать? Для современного любителя спорта Болгария — страна прежде всего мужской тяжелой атлетики и женской гимнастики, и, разумеется, болгарский спорт несет весь груз проблем, порой мучительно болезненных, свойственных в наши дни спортивной жизни каждой страны нашего большого и маленького земного шара.

Итак, болгарский спорт — та капля воды, то маленькое зеркало, в котором отражаются все проблемы мирового спорта.

В конце XIX века после распада Османской империи на Балканском полуострове образуется ряд независимых государств: Турция, Греция, Болгария… Перед ними задача — догнать ушедшую вперед в своем развитии Европу, заново создать собственную культуру… Но в сфере создания той многосторонней культуры физических упражнений и соревнований, которую мы теперь обозначаем коротким и емким словом «спорт», Европа в конце XIX века еще тоже делала только первые шаги…

Среди многих народов мира популярны были простые «бытовые» разновидности спортивных игр и состязаний, например игры с мячом у испанцев. В Болгарии, как и по всему Балканскому полуострову, существовали давние традиции борьбы, состязаний в поднятии тяжестей, соревнований по перетягиванию каната. Издавна почиталась в народе, считалась неотъемлемым признаком мужской красоты большая физическая сила. А то, что мы сегодня называем культурой организации быта спортсменов, страны Балканского полуострова унаследовали непосредственно от развитой античной спортивной культуры. Как организовать питание борца или тяжелоатлета, какую роль в состоянии его здоровья играют баня и массаж — всему этому Европа конца XIX века могла поучиться и у недавно образовавшегося заново Болгарского государства.

Первые гимнастические общества (по-болгарски — дружества) возникли еще в 70-е годы XIX века, а если мы раскроем мемуары, рисующие жизнь Болгарии между двумя мировыми войнами, то просто поразимся обилию в этой небольшой стране всевозможных спортивных клубов, обществ, товариществ…

Ах это ностальгически милое ретро! Мужчины с черными, закрученными кверху усами, дамы в специальных «велосипедных» юбках… В Болгарии появляются свои футболисты, лыжники, автолюбители. В гимназиях и школах преподается гимнастика, и интерес к этому предмету начинают проявлять не только юноши, но и девушки.

Кто бывал в Софии, столице Болгарии, помнит, конечно, зелень горы Витоши, давнего излюбленного места отдыха софиянцев. Прогулка («излет») на Витошу была не просто любимым развлечением столичных жителей, но зарождением болгарского альпинизма.

Между тем спорт во всем мире набирает силы. И маленькая Болгария шагает в ногу со всей Европой. В 1896 году болгарские спортсмены принимают участие в знаменитой первой, кубертеновской, олимпиаде. Болгария была признана Международным олимпийским комитетом и вошла в ряд международных спортивных федераций. В 1923 году свой олимпийский комитет создан и в Болгарии. В 30-е годы она становится одной из стран — учредительниц Балканских игр. В 1936 году лыжники Болгарии участвуют в зимних олимпийских играх.

Первые победы и первые поражения… Спорт и политика. При Союзе болгарской коммунистической молодежи была создана спортивная организация «Спартак», проводившая соревнования…

В наши дни болгарским спортом ведают преимущественно две организации: Болгарский союз физической культуры и спорта (БСФС) и Комитет молодежи и спорта при Совете Министров НРБ…

В этот сборник включены произведения, касающиеся спортивной жизни в современной Болгарии. И, конечно, не случайно попал сюда роман Атанаса Мандаджиева «Старт». С первого взгляда «Старт» может показаться несколько прямолинейным, устарелым и даже в чем-то примитивным, но если приглядеться повнимательней, то можно увидеть, что проблемы, намеченные бывшим спортсменом и одним из зачинателей болгарской спортивной прозы нового времени Атанасом Мандаджиевым, отнюдь не устарели — напротив, предельно обострились.

Бескомпромиссные «сердитые» публицистические статьи и сообщения последних лет обнажили больную проблему: мнимость любительского спорта. Проблема эта актуальна не только в СССР, но и в Болгарии. И Мандаджиев поднял эту проблему уже в 1958 году, когда вышло первое издание его романа.

Ханжеская система отсутствия официально признанного профессионального спорта наложила свою когтистую лапу на судьбу Дико — главного героя «Старта». Дико — баскетболист, один из лучших баскетболистов страны; в сущности, он профессиональный спортсмен высокого класса, но формально считается любителем. Дико числится на работе, но вся его жизнь — тренировки и соревнования. Играть в баскетбол — вот единственное, что умеет Дико, единственное его «ремесло». У Дико — повышенная самооценка. Еще бы! Ведь он — чемпион, комната уставлена кубками и призами, а также… броскими импортными безделушками… Постоянное напряжение требует разрядки. Дико не любитель чтения, свободное время он предпочитает проводить в ресторанах и кафе, в кругу веселых «прожигателей жизни»… Разумеется, Дико постоянно нужны деньги. Откуда же их взять? И тут к услугам Дико «профессиональные спекулянты» вроде Биги… Спекуляция заграничными вещами, контрабанда — все это позорным пятном легло на репутацию многих спортсменов… Но ведь это — непременный продукт низкого интеллектуального уровня, изнуряющих тренировок, жестокой конкурентной борьбы, ханжески прикрываемой фиговым листком славословий в адрес успехов массовой физической культуры…

И вот — катастрофа: Дико принужден уйти из большого спорта. А дальше… Одиночество, тоска, метания выбитого из привычной колеи человека. И тут невольно ярко высвечивается персонаж, до сих пор как бы остававшийся в тени повествования, — отец Дико. Единственный человек, которому нужно только одно — чтобы Дико был счастлив. Для больного старика рослый чемпион по-прежнему остается мальчиком, которого нужно вовремя накормить, напомнить, чтобы оделся потеплее… В характере Дико и вправду много инфантильных черт: по-детски любуется он нарядной спортивной одеждой, любит все яркое, броское…

Но, пожалуй, не стоит приписывать роману Мандаджиева ту глубину, которой он все же не отличается. И вот уже «хэппи энд» спасает нашего Дико от начавшей затягивать бездны, где мелкая спекуляция, запои, «путь вниз». Дико повезло, он «нашел себя», стал тренером заводской баскетбольной команды. Ему хорошо среди этих ребят, бескорыстно и азартно предающихся игре в мяч. А дальше… Кто знает, не взыграют ли в душе тренера новые амбиции, не захочется ли ему «вырастить» новых «чемпионов» и не повторит ли новый чемпион старый спортивный путь самого Дико, только уже без оптимистического «хэппи энда»? Кто знает…

Проблема положения в обществе спортсменов, которые являются, по сути, профессионалами, продолжает волновать болгарских прозаиков. Спорту подчинена вся жизнь борцов из рассказа Божидара Томова «Легкий вес»; эти люди живут спортом и в спорте; победа — их главная, быть может, единственная радость, поражение — мучительное горе. Даже их физический, внешний, облик целиком подчинен их спортивному бытию. И не комизмом, а горечью отдают слова чемпиона Вырбана:

«— Если бы ты только знал, как я завидую этому Станко! Ему не надо постоянно следить за своим весом, его категория не имеет верхнего предела — сколько хочет, столько может прибавлять. Сколько же он ест! А я вечно голоден, страшно голоден…»

Что же это за мука такая под красивым, легким названием «спорт»? Во имя чего? Ведь здесь уже давно не идет речь о пресловутом «укреплении здоровья», скорее наоборот — о его деформации, о мучительном натиске на личность, и трудно выстоять против этого натиска!

Рассказ Дончо Цончева, (кстати тоже бывшего спортсмена), так и называется — «Чемпион». И герой этого рассказа Продан Петров сполна испытал все муки и радости большого спорта. Тяжелоатлет на покое, отдыхает он в пустом баре роскошной гостиницы. Иной захожий обыватель может и позавидовать чемпиону. Но стоит Продану тяжело подняться и двинуться по коридору, как вся зависть мгновенно испаряется. «Железный болгарин», бывший герой газетных репортажей, искалечен, с трудом передвигается на костылях. И причина его увечья — непомерные перегрузки. Продан мало похож на Дико, это кардинально иной тип спортсмена — собранный и скромный, он не зазнается, чувствует себя одним из многих и в то же время полон достоинства. Но зачем же все-таки претерпевались все эти мучения и что дает Продану силы выстоять теперь, когда он уже не «железный спортсмен», а инвалид, калека? И тут мы подходим к одной очень важной для болгарской спортивной прозы проблеме: спорт как средство национального самоутверждения. На ринге, на помосте, на футбольном поле, напрягаясь в мучительных усилиях, буквально жертвуя собой, болгарские спортсмены отстаивают честь своей маленькой страны. Медленно вплывает ввысь болгарский флаг, звучит мелодия национального гимна, и название балканской страны прочно входит в международный спортивный лексикон — вот она, цель и высшая награда! И потому не случайна в рассказе Цончева вставная мини-новелла о минуте молчания, которой ежегодно чтят в Болгарии память национального героя Христо Ботева.

Эта тема спортсмена как представителя страны, отвечающего за ее честь и достоинство, главная и в рассказе Лиляны Михайловой «И думаешь, что стену кладешь…». И в этом рассказе борец-чемпион, скромный простой человек, добрый отец семейства, осознает свою важную миссию… Но для Дончо Цончева тема национального самоутверждения через спорт, пожалуй, доминирующая. Ярко-красной нитью горит она в коротких рассказах «Матч», «За оградой», «И в жизни есть третий раунд». Тяжкий груз национального достоинства родины лежит, образно выражаясь, на плечах героев прозы Цончева; аплодисменты болельщиков, заветное слово «Болгария», отпечатанное крупными буквами латинским шрифтом на первых полосах зарубежных газет, — ради этого «настоящие мужчины» Цончева рискуют своим здоровьем, лишают себя простых, обыденных радостей… И невольно возникает интонация какого-то мучительного надрыва, болезненного преувеличения… И закрадывается в сердце невольное сомнение: неужели честь страны, достоинство нации отстаиваются именно на ринге, на футбольном поле или на велотреке; неужели все это непременно надо так дорого оплачивать — здоровьем, жизнью?! И проблема эта, конечно, не только болгарская. Во всем мире спортивная техника достигла небывалых высот, и зачастую плата за эти высоты — здоровье молодых людей. И еще раз хочется спросить: как же это так получается? Почему спорт, призванный, казалось бы, делать молодежь сильнее, крепче и устойчивей, на деле калечит юношей и девушек, дезорганизует их дальнейшую жизнь? Почему?!

И снова хочется отметить высокий профессионализм героев Цончева. Никакие они не любители! Вся жизнь этих людей — в спорте; бокс или футбол для них не развлечение в свободное время, но призвание, единственное и неповторимое. И в этом они сходны с профессионалами других профессий, профессий творческих, требующих единовременного напряжения как физических, телесных, так и духовных сил. С детства осознает свое призвание футболиста «Десятый номер» из рассказа «За оградой». Казалось бы, несоотносимые понятия: мяч и скрипка, ладонь, резко бьющая по упругой поверхности мяча, и пальцы, сжимающие смычок, но в рассказе Цончева этой несоотносимости нет, потому что и спорт и музыка трактуются автором как высокое ремесло, мучительно трудное и сладостное и дарующее радость людям.

«Нет, это был танец, а не игра в футбол. Он просто проплывал между остальными игроками, проплывал со скрипкой в руках. Протяженные точные взмахи смычка, виртуозные движения и незабываемый чистый тон — мяч, словно по нотам, летел через поле и с точностью до одного сантиметра ложился там, где требовалось».

И расставание со своим высоким ремеслом для спортсмена так же трагично, как для актера расставание с театральными подмостками, для музыканта — с инструментом…

«…Мы вышли и на улице влились в толпу спешащих в противоположные стороны людей. Молодые и старики, слабые и сильные. Мужчины и женщины. Одни рождены зрителями, другие — актеры, самой своей природой призванные возбуждать и наполнять радостью чужие души. Все равно каким образом: песней или красиво забитым голом, сальто под цирковым куполом или несколькими чудесно подобранными словами. Все равно где: на ринге, на беговой дорожке, на подмостках — театральных или жизненных».

И, может быть, именно это авторское рассуждение из рассказа «Матч» дает нам ключ к пониманию большого, профессионального спорта, гармоничного и страшного, прекрасного и трагического…

И, конечно, еще один аспект: в спорте, как и в другой активной и творческой деятельности, человек может найти и отстоять себя, свое личностное начало. Так случилось, например, с героем рассказа «И в жизни есть третий раунд» Иваном Цветковым: из хилого и робкого новобранца Ванчо Вафли он превратился в целеустремленного и волевого боксера-победителя.

Кому-то может показаться излишним такой подробный анализ коротких рассказов Дончо Цончева. Но этот подробный анализ вовсе не случаен. Цончев — не просто достаточно известный и то, что можно назвать «плодовитый», болгарский писатель; его прозой отчасти сформированы идеалы нынешнего «поколения сорокалетних». Идеалы эти были заявлены писателем уже в первой его повести с характерным названием «Мужчины без галстуков», опубликованной в 1966 году. Мускулистый парень с расстегнутым воротом спортивной рубашки завоевывал читательские симпатии; сильный физически, честный и справедливый, он не отличался особой интеллектуальной одаренностью или склонностью к рефлексии, подражать ему казалось просто. А дальше… На смену прежним героям идут новые, идут в творчестве Димитра Коруджиева, Виктора Паскова, Илинды Марковой и Бориса Христова. Эти новые герои — они другие: сложнее, тоньше, неоднозначнее; у них более сложное и противоречивое отношение к действительности и, конечно, к спорту — неотъемлемой частице этой окружающей действительности. Но это — совсем уже другая, новая история… А пока… Двинемся дальше по страницам нашего сборника…

Три рассказа Божидара Томова и рассказ Атанаса Мандаджиева «Предупреждение» должны подействовать как легкий успокоительный душ после обжигающего каскада проблемной прозы. Достаточно скромна вяловатая мораль «Предупреждения». Да, нехорошо выдавать себя за известного спортсмена, когда ты даже и понятия не имеешь о кроссах и азах баскетбольного искусства… Проза Томова сделана куда более мастеровито. В его рассказах можно найти то, что принято обозначать как атмосферу повествования. И после накаленной атмосферы рассказов Цончева в мир героев Томова входишь с чувством разрядки. Спортсмены Томова не чемпионы, да и вообще они не спортсмены, они просто любители или люди, любящие спорт. И в соревнованиях они могут принять участие для удовольствия, как учитель физкультуры Гошо из рассказа «Мы, чемпионы». И бывшим гребцам Борису и Сашо жаль, конечно, упущенной возможности спортивных рекордов, но ведь все равно остается в жизни работа, и любимые жены, и целый день у озера, когда можно всласть пожалеть себя, несостоявшегося чемпиона, а потом с удовольствием пообедать на свежем воздухе («Чудесный день у зеленого озера»). Но самым привлекательным в прозе Томова, пожалуй, становится велосипедный техник дядя Влади; не довелось ему оседлать велосипед и даже свидетелем блестящих побед на международных чемпионатах он не бывал, ну так что же — это не мешает ему любить велосипедный спорт бескорыстно, искренне и просто! Рассказ о велосипедном технике Влади — «Победа в Неаполе» — рассказ-воспоминание, повествование ведется от имени мальчика, мечтающего (ну, разумеется!) о карьере чемпиона. Легкая атмосфера ретро 40-х годов придает рассказу чуть ностальгическую нотку… А дальше… Если уж мы заговорили о мальчиках и об их мальчишеских мечтаниях, значит, самое время перейти к повести Кирилла Топалова «Беги… я люблю тебя».

Эта небольшая повесть фактически первое художественное произведение ныне завоевавшего у себя на родине известность прозаика, психолога и реалиста. Она появилась на свет в 1976 году, вскоре была экранизирована; и в начале 80-х наши зрители могли видеть фильм «Беги… я люблю тебя» с его юными, пышущими здоровьем исполнителями главных и второстепенных ролей, с этой милой атмосферой молодой энергии и любви к жизни… Впрочем, на страницах первой книжки тогда еще начинающего автора эта атмосфера вспыхивает еще ярче. Те, кому довелось провести детство и раннюю юность в каком-нибудь приморском или просто южном городе, в Одессе, например, или в Киеве, легко узнают себя в юных софиянцах, описанных Топаловым; вспомнят дни, когда солнце светило вовсю, девочки были удивительно красивыми, а любая прогулка оборачивалась захватывающим приключением…

На первый взгляд жизнь Константина — Коки, главного героя повести, кажется безоблачной. Заботливая бабушка, верный друг Ангел, первая влюбленность, здоровье, молодость и… как, впрочем, у многих мальчишек, увлечение боксом. Спортивная жизнь Коки и Ангела пока еще не определилась окончательно; еще неизвестно, кем они станут: чемпионами с трагической судьбой или просто любителями, с легкой грустинкой вспоминающими об упущенных возможностях. Но первые свои уроки спорт им уже преподал, и, пожалуй, не назовешь эти уроки легкими. Первые маленькие жульничества — наедаешься пирожных перед матчем и вес увеличивается… Вскользь мелькнувший в юношеском захлебе рассказа о себе (повесть написана как бы от лица Коки) сосед по дому, слишком ранняя карьера большого спортсмена выбила его из накатанной колеи — зазнался, запил, разбил машину. А для такого же мельком упомянутого Боби поездки за границу в составе юношеской сборной — это возможность привозить тряпки и косметику и отнюдь не бескорыстно дарить все это девчонкам…

И вот уже сквозь атмосферу видимой юной беззаботности начинает словно бы просвечивать какое-то совсем другое повествование. И в этом «другом» повествовании приобретает значение и то, что Светла — первая любовь Коки — дочь большого начальника; и то, что за внешней развязностью гимнастки Магды, одноклассницы Коки, безответно влюбленной в него, кроется бесприютность одинокой девочки — мать умерла, отец алкоголик, — домом для нее стал стадион, где работает тренером юных боксеров ее дядя Миле…

Ребятам хорошо с Миле, им нравится ощущать свою силу и ловкость. Но, оказывается, в спорте есть и другое — жестокость, жесткость, беспощадность. Закадычные приятели Коки и Ангел должны выступить друг против друга на ринге. Но ведь они так привязаны друг к другу! Как могут они ударять друг друга всерьез? Но крики и подначки болельщиков, накаленная атмосфера матча сделали свое дело: проснулась злость… А дальше… Разбитые носы, победа одного и поражение другого и… отчаянный плач под душем: как же это так вышло — друзья ведь! А вот, озлились, осыпали друг дружку градом ударов… Но герои Топалова все же еще слишком молоды. Они легко прощают друг другу, и вот, уже забыв обо всех на свете проблемах, Коки бежит за Светлой по зеленому загородному лугу, и луг кажется юноше таким необъятным и девушка — такой красивой… А нам — увы! — снова придется вернуться в мир серьезных проблем, трагических конфликтов и мучительных противоречий. На этот раз таким миром станет для нас роман Благи Димитровой «Лавина».

В каждом сборнике, будь то сборник произведений одного автора или, как в нашем случае, нескольких писателей, всегда есть одно произведение, которое стоит признать если и не самым лучшим (чтобы никому не было обидно!), то по крайней мере самым важным и нужным для данного сборника. Именно такую, отнюдь не простую, роль исполняет в этом сборнике «Лавина».

Когда берешь в руки небольшую книжку в белой суперобложке, изданную в 1971 году в старом пловдивском издательстве, носящем имя его основателя Христо Г. Данова, невольно думаешь о нелегком пути, пройденном «Лавиной». Теперь, когда роман экранизирован (одно из свидетельств признания!), когда он занял достойное место в современной болгарской литературе, грустно вспомнить критические разборы, появившиеся вскоре после его выхода из печати. В чем только не обвиняли автора! В ход пошли и классическое искажение социалистической действительности, и пессимизм, и страшный жупел антипатриотизма…

Прежде чем говорить о книге, особенно о такой серьезной и значительной, как «Лавина», хочется хотя бы несколько слов сказать о личности автора… Есть в русском языке такое хорошее слово-термин «шестидесятник». Сначала так называли прогрессивных интеллигентов 60-х годов XIX века. А спустя сто лет — их достойных потомков и преемников, пришедших в наше искусство после разоблачительных съездов партии, принесших в литературу возрожденную и обновленную свежесть психологизма, сложности, разнообразия стилистических манер и жанров… С полным правом мы можем назвать «шестидесятницей» и Благу Димитрову — ведь она вместе со своими коллегами Валери Петровым, Атанасом Далчевым, Радоем Ралиным и многими другими вела перестройку болгарского литературного процесса, возвращала ему обновленными все те свойства и качества, что как воздух необходимы настоящей, истинной и правдивой литературе… И еще по одной причине можем мы назвать Благу Димитрову «шестидесятницей» — окончившая Литературный институт в Москве, она тесно связана с атмосферой, с духом шестидесятнической Москвы. И в чем-то герои «Лавины» сродни героям Аксенова, и Балтера, и раннего Окуджавы-прозаика. А, например, отчаянная и трогательно хрупкая Дара перекликается с ершистой скалолазкой, воспетой Владимиром Высоцким…

Ах это незабвенное время походов в горы и самодеятельных песен у костра; время, когда сама возможность просто быть в одной связке, просто любить, просто петь смешную, негероическую и непатриотическую песенку о ежике с дырочкой в правом боку; когда одна лишь подобная простая возможность уже воспринималась как глоток свежего воздуха, как… свобода! С этим временем сопряжены и герои болгарской писательницы, альпинисты «Лавины». Поэт, сочиняющий грустные философские верлибры и под гитару напевающий веселые куплеты для своих друзей. Скульптор, не желающий идти на компромиссы, ни за что не хотящий, чтобы его статуями, его детищами, были довольны застарело-официальные комиссии. Экономист Асен по прозвищу Философ, замкнутый и ироничный, он не прочь щегольнуть заковыристой цитатой, он даже д’Аннунцио знает… И тут невольно возвращаешься к тройному эпиграфу, предшествующему началу «Лавины», — и Гарсиа Лорка, и Альбер Камю, и Эмили Диккинсон… Господи, да зачем же столько сразу?) Что это? Демонстрация авторской образованности? Да нет, просто хочется вдохнуть, вглотнуть в самую глубь своего существа ту всемирную культуру, которая совсем еще недавно запечатана была каиновой печатью вневременности, буржуазности и чего-то там еще…

Но что же все-таки такое «Лавина»? Формально по содержанию — повествование о группе спортсменов-альпинистов. По жанру — «роман-поэма». Такой подзаголовок дан «Лавине» самим автором, Благой Димитровой. Впрочем, читатель и без подзаголовка догадывается — перед ним проза, окрашенная в радужные цвета поэтического мировосприятия; проза, самой своей структурой передающая сложный ломаный ритм восхождения на высоту, падения в бездну; ритм отчаяния и надежды…

Но «Лавина» еще и психологическое исследование, скрупулезное детальное исследование взаимоотношений, связующих группу спортсменов-любителей. Кто он, главный герой этого романа? Дара? Асен? Юный Бранко? Тонко чувствующий Момчил?.. Да, каждый в отдельности, и в то же время… главный герой «Лавины» (и это удивительно зримо и ярко удалось показать и доказать болгарской писательнице) — вся группа альпинистов, странное и чудесное, доброе и порой коварное, жестко-непонятливое и утонченное существо МЫ… Это оно, МЫ, подарило героям романа ощущение полноты бытия; оно соединило Горазда и Зорку, и оно же с мучительной жесткостью воспрепятствовало любви Дары и Асена; оно, МЫ, прямолинейно толкает Поэта на сочинение веселых песен, но оно же вселяет в его душу горение, постоянную неудовлетворенность собой, жажду творчества… Это МЫ объединило и, казалось бы, совсем непостижимым образом погубило самое себя…

Бытие группы неоднозначно и сложно, не всегда справедливо, но всегда в поиске справедливости. В чем-то группу альпинистов, подымающихся в горы маленькой балканской страны, можно рассматривать как своеобразный прообраз первоячейки социумов будущего…

Группа обладает важнейшим и ценнейшим свойством — она добровольное объединение. И гибель группы, разрушение существа МЫ, обрекает оставшихся в живых ее членов на мучительное ощущение несвободы, лишает людей единственного в их жизни добровольного объединения…

«Лавина» — повествование многоплановое. Так, мы знаем, что восхождение группы — по сути меркантильное, практическое мероприятие. Восхождение — для галочки, для того, чтобы получить желанный допуск на «крышу мира» — Памир. А для чего Памир?.. И тут оказывается, что даже для тщеславного Никифора горы, групповое бытие — путь к раскрепощению личности, к острому радостному восприятию красоты, к свободе и гармонии…

И не случайно доминанта повествования, принадлежавшая по праву Даре, непокорной и хрупкой, ранимой и самоотверженной, в финале, подобно эстафете, переходит к Момчилу, носителю обостренных ощущений, переходящих в яркие предчувствия… Именно ему суждено с мукой, на костылях, вновь подняться в горы в поисках утраченной и такой насущно необходимой свободы…

Эта важная для автора тема свободы, свободного выбора, занимает значительное место в философской структуре романа. Выбирает вся группа, многоликое МЫ, выбирает вожака Найдена, отвергнув Никифора; выбирает путь вперед вместо дороги назад, выбирает и… гибнет. Но и каждый в отдельности член группы поставлен перед выбором. Выбирает отказ от восхождения опытный Деян и остается в живых с мучительной раной в душе, с ощущением вины. В сложных отношениях с близкими резко делают свой выбор Найден и Бранко и с таким же мучительным чувством вины гибнут. Выбор Зорки кажется прямолинейно простым и правильным: самовлюбленному Андро девушка предпочла преданного Горазда. Но автор ставит под сомнение и этот выбор. Характер Андро неоднозначен, и кроткий Горазд мучается мыслью: а действительно ли его любит Зорка, не обусловлен ли выбор девушки гипнотическим воздействием группы, силой внушения, которой обладает таинственное МЫ?..

И еще одна значимая для автора тема или, даже лучше сказать, один из лейтмотивов романа — спасение человеческой жизни, спасение искреннее и бескорыстное. Спасает незнакомого ей человека Дара, во имя спасения гибнет Стефка, спасение объединяет Момчила и Мерзляка. Благодаря усилиям Дары и Димо спасены остальные оставшиеся в живых члены группы… И наконец, в финале спасение принесет ребенок, мальчик из горной деревни: он найдет отснятые оператором Славом пленки, и вновь оживет группа, существо МЫ, оживет на белом полотне экрана, чтобы жить в памяти уцелевших…

Пролистана последняя страница сборника… А дальше… Во всем мире перед спортом встают все новые и новые проблемы. Например, проблема применения допинговых и гормональных препаратов, калечащих молодых спортсменов… Художественная литература ярче высвечивает проблемность, помогает точнее определить и понять многое…

Проблемы спорта… проблемы человечества… проблемы больших и малых народов… Проблемы жизни на Земле… Неизменное наше человеческое Дальше!


Фаина Гримберг


Пока составлялась и версталась эта книга, время шло… В Болгарии произошли и продолжают происходить перемены… Страна вступила на путь демократизации, на путь обновления. На страницы газет и журналов выплеснулось то, о чем прежде запрещено было писать, выходят из печати книги, еще недавно недоступные читателям. Разоблачена позорная кампания насильственной перемены мусульманских имен, а ведь это нарушение права человека носить то имя, которое он получил от родителей, которое отвечает его вероисповеданию, коснулось и многих болгарских спортсменов, особенно тяжелоатлетов, выходцев из тех областей страны, где традиционно исповедуют мусульманство… Открыто сказано о многих негативных явлениях спортивной жизни, о злоупотреблениях администрации, о применении допинговых препаратов… Сегодня болгарский спорт, как и вся страна, живет жаждой новой, активной и сознательной жизни… И «Дальше» обретает еще более живой, еще более весомый смысл!

Атанас Мандаджиев СТАРТ Роман

Роман с разрешения автора печатается в сокращенном варианте.

Атанас Мандаджиев

СТАРТ КЪМ ЖИВОТА

© Издательство «Медицина и физкультура», София, 1962

I

— Дико… ты спишь?

Старик привычно замер на пороге комнаты сына.

Кровать заскрипела. Дико что-то пробормотал и повернулся на другой бок.

— У тебя ведь сегодня тренировка… Ты не собираешься вставать?

— Знаю, что тренировка… Оставь, пожалуйста, меня в покое!..

Старик покачал головой, потом вынул из кармана сложенную вдвое газету и робко переступил порог комнаты. Немного помолчав, он тихо подошел к тумбочке, положил газету и нахмурился. Дико не шевельнулся.

— Завтрак на кухне. Газету оставишь — я еще не читал.

Через минуту раздался стук входной двери — видимо, Старик не на шутку рассердился. Его кашель послышался с лестницы, потом все стихло. Было уже довольно поздно, люди давно ушли на работу, на маленькой улочке тишина, только с бульвара долетал шум машин.

Солнце осветило комнату. Блеснули спортивные медали в серванте, заискрилась полированная крышка приемника, вспыхнул серебристый кубок в ярких лучах, но постепенно угас. Ненадолго задержавшись на одежде, аккуратно сложенной на стуле, солнечный свет померк.

Дико поднял голову от подушки, взял газету, стал листать ее. Это была его газета — «Спорт». На первых двух страницах — привычные сообщения, ничего нового. На третьей мелькнуло заглавие, напечатанное мелким шрифтом: «Перемены в национальной сборной по баскетболу». Сонливость как рукой сняло. Беспокойно екнуло сердце. Дико откинул одеяло, взгляд его упал на лодыжки, выглядывавшие из-под коротких пижамных брюк. Гладкая, поблескивающая, тугая кожа. Дико завернул штанины и принялся пристально рассматривать икры. Такая же тонкая, будто светящаяся поверхность воскового цвета, создающая впечатление хрупкости. А ведь совсем недавно лодыжки и икры были покрыты густым пушком и кожа была загорелой, крепкой — надежной. Это что же значит? Враждебная оголенность недвусмысленно говорит о том, что молодость уходит?

Да! Остро чувствует Дико, как совершается в нем что-то не зависящее от его воли и сознания. Там, на поле или в зале, во время игры он по-прежнему знает, что и как нужно делать, но — привычное усилие — и вдруг осечка… Все увеличивается расстояние между жизнью и реальностью. Он не раз замечал то же самое у стареющих, идущих к закату известных игроков. Вначале мучительная трудность при выполнении элементов, потом страх перед необходимостью смело действовать и наконец — полная беспомощность. Но это были другие, а он, юный и сильный, наблюдал их конец, жалел их и с радостью чувствовал — все это еще далеко от него…

А теперь пришел и его черед. Молодость покидала его, она по капле просачивалась сквозь бегущие часы и дни, и Дико уже знал, что он не тот, каким был год-два назад. Неужто и другие заметили? Да нет, пока никто ничего не говорил ему, и напрасно он волнуется… Обычно если кого-то собирались вывести из сборной, вопрос бурно обсуждался на всех уровнях, это же не шутка — каждый игрок команды был кумиром всей страны, его имя знали стар и млад, его судьба принадлежала не ему одному. Вылететь из национальной сборной равносильно падению с большой высоты — полный крах. Надо вспомнить, надо вспомнить, что было недавно…

Да, да, Савов ругал его на последнем собрании… Но не за потерю спортивной формы, нет… За что же? Ага за то, что «отделяется от коллектива, проявляет небрежность и высокомерие на тренировках, вращается в дурной компании…». Дико почувствовал себя по-настоящему задетым, особенно последним замечанием — по поводу компании. Ответил достойно, кратко, но этого было достаточно — Савов наверняка почувствовал, как Дико презирает таких, как он. Можно было бы сказать еще резче, если бы не Петрунов, заместитель председателя спорткомитета, — Дико было известно, что Петрунов двоюродный брат Савова…

Снова откинулся на подушку, согнул газету так, чтобы видна была первая строка после заглавия:

«Веселин Николов — «Ударник» — хорошо!.. Слегка продвинул газету вверх — показалась вторая строка:

«Антон Койчев — «Спартак» — ничего, годится!.. Обычно в таких списках Дико находил свою фамилию среди первых трех игроков. Поэтому с особым трепетом он ждал третьей строки. Пальцы медленно подняли газету, он невольно перестал дышать:

«Марин Савов — «Академик»… Обидно, как же они могли поставить молодого Савова впереди него… За Савовым следовал Иван… Кто? Ха-ха, Длинный! Да они совсем с ума сошли! Длинный тоже играл в нападении и часто замещал Дико. Разволновавшись не на шутку, Дико быстро проглядел список до конца. Его фамилии не было… Да не может этого быть!.. Еще несколько раз пробежал глазами сообщение, и правда, голая и холодная, беспощадно встала перед ним — его выгнали…

Дико почувствовал, как загорелись щеки, потом все тело запылало, он облился липким потом. Нельзя же так!.. Конечно, последнее время он и вправду не в форме, это ясно, но надо было хотя бы предупредить… И вообще, с ним нельзя так поступать, он не случайный человек в спорте!.. Он живо представил себе, как все собираются в зале стайками, шушукаются, а некоторые даже радуются… Разве мало у него завистников — он уже десять лет играет в национальной сборной, шутка ли! Кто еще может похвалиться таким рекордным сроком? Да, у них он не найдет ни понимания, ни поддержки. Он представил себе трибуны, сплошь забитые людьми, обыкновенными болельщиками, для которых его имя было связано с самыми блестящими победами родного баскетбола. Они любили его, аплодировали ему, кричали «браво», подбадривали… Но когда это было? Даже в воображении он видел, как они тесно сидят на скамьях и — молчат. Да, да, вот уже год-полтора они будто забыли о его существовании, не замечают его — не рукоплещут и не свистят. Равнодушное молчание… Усталость свинцом придавила тело к кровати, и Дико на миг показалось, что это та самая усталость, которая капля по капле гнула его после каждой игры и в конце концов спрессовалась в холодный тяжелый слиток где-то под ложечкой.

В комнате было холодно и тихо.

«Нет, нет, не может быть! — вдруг взорвался он и резко вскочил. — Нет и нет!» Тут, наверно, вкралась какая-то ошибка, может, просто в редакции пропустили… Предстоит Рим, встреча с итальянцами. А может, решили попробовать обойтись без него, а когда увидят, что дело не клеится, тогда — пожалуйста, прошу вас…

Дико быстро надел тапочки, привезенные из Алжира. Из мягкой зеленой кожи, обшитые золотым шнуром, они хорошо смотрелись на его узкой ступне. Обычно он надевал их, когда к нему должна была прийти какая-нибудь девушка, — экзотические тапочки обращали на себя внимание. Ему захотелось курить, но в пачке сигарет не оказалось. Он не делал запасов, но сейчас ему вспомнилось, что дня два назад несколько сигарет осталось в серванте. Дико подошел и вдруг почувствовал, что инстинктивно старается не смотреть. Это было смешно! Он заставил себя поднять глаза — в середине лежала самая большая и красивая медаль. Он получил ее в Париже от Французской федерации баскетбола по случаю сотой международной встречи, которую он провел во Франции.

Речи, публика рукоплещет, ему подносят цветы, его целуют красивые девушки, все мило и торжественно… Странно, сейчас об этом думалось как о происшествии, случившемся с кем-то другим. Он усмехнулся. Взял сигарету, закурил и отправился в ванную. Мылся долго, с шумом, с ожесточением растер до красноты мохнатым полотенцем лицо и тело — мытье освежило, но тяжесть в груди не проходила. Старик постарался — приготовил ему вкусный завтрак: бутерброды с ветчиной и несколько блинчиков с вареньем. Есть не хотелось, завтрак остался нетронутым. Старик обидится, но что делать — не до еды…

Решил одеться получше — пусть тренеры увидят его в новом костюме из английской ткани, вчера вечером в компании все были в восторге. Из этих же соображений он положил в сумку самую лучшую экипировку — бельгийские кроссовки, белые гольфы из легкой пушистой шерсти, шелковые трусы с подушечками по бокам, не забыл и эластичные наколенники.

Дико был первым из болгарских баскетболистов, кто явился на игру в наколенниках. И произвел фурор. Как внушительно он выглядел! И зрители, и сам он были в восторге. Теперь наколенники стали обычным явлением и никто не обращает на них внимания.

Выйдя на бульвар, Дико ускорил шаг. Нагнув голову, он быстро прошел мимо парикмахерской и салона мужской одежды — здесь «Спорт» читали регулярно с самого утра, и при одной мысли, что там уже обо всем знают, Дико стало не по себе. Но в парикмахерской и в салоне шла обычная жизнь, никто даже не заметил его. И он поднял голову, выпрямился.

Парнишка в клетчатой ковбойке, вытянув тонкую шею, внимательно рассматривал рекламы на щите. Малыши — видимо, первоклашки — в аккуратненьких школьных халатиках стояли у края тротуара и терпеливо ждали, когда учительница разрешит им перейти дорогу. Миг — и они, как бусинки рассыпавшегося синего ожерелья, потянулись один за другим на другую сторону бульвара. Издалека показался блестящий зеленый автомобиль. Он бесшумно, как по воде, двигался по центру.

Дико почувствовал себя одиноким и лишним. Оглянулся вокруг, сердце сжалось от дурных предчувствий, и он медленным шагом двинулся на стадион.


В раздевалке собралась вся команда. Волнения последних дней улеглись, маленькое сообщение в газете положило конец тревогам и сомнениям. Состав окончательно определился, теперь только работать и работать. Особенно радовались те, кто боялся отчисления из сборной и чьи страхи оказались напрасными, а те, кому ничего не грозило, тоже по привычке волновались — если не за себя, то за друзей.

Теперь в раздевалке было шумно и весело. Простодушный Длинный Ванчо не старался скрыть своей бурной радости. То, что его включили в сборную, было подарком судьбы — кто мог предположить, что Дико уберут, а его оставят? Ванчо даже запел дребезжащим голосом. Ребята с притворным ужасом заткнули уши, только один возмутился всерьез.

— Слушай, Длинный, если ты сейчас же не замолчишь, пропала тренировка и все остальное!

— Но ты же любишь музыку?

— Именно поэтому кончай свой кошачий концерт!

Возле маленького столика, на котором стоял графин с водой, собрались самые молодые игроки. Они со смехом окружили Савова, высокого костистого парня с коротко подстриженными рыжеватыми волосами. Его озабоченный вид резко контрастировал с веселыми лицами ребят. Он не обижался на шутки и в третий раз пытался добиться ответа на единственный вопрос, интересовавший его сейчас, — сообщил ли кто-нибудь Дико неприятную новость и как было встречено сообщение? Он явно чувствовал себя виноватым.

— У меня же не было никакой цели… Я просто хотел, чтобы он…

— Ну да-а! — подмигнул остальным плотный парень с мощными волосатыми ногами. — Все делается с какой-нибудь целью. Ты сумел…

— Да неправда это! Честное слово!..

Игроки весело переглянулись.

— Ты напрасно волнуешься, — обнял Савова за плечи один из них. — Дико давно уже играет как… как чиновник! Разве ты не видишь, что ему пора уходить?

— И потом еще ничего неизвестно, — вмешался другой.

— Я уверен, что в последний момент его снова включат! Тренер просто не может без него…

— Даже если команда против него?!

— На его месте я давно бы сам ушел, не дожидаясь, пока дадут под зад коленкой!

Плотный парень слегка присвистнул:

— И до тебя когда-нибудь дойдет очередь, представится возможность… Вот было бы интересно поглядеть на тебя тогда… А то Дико, Дико…

В раздевалку вошел старший тренер Малинов. Он громко поздоровался, услышал имя Дико и понял, что ребята обсуждают происшедшее. Он сам был очень расстроен после вчерашнего заседания. Он видел, что Дико уже не тот, что есть игроки помоложе и получше, но не решался вывести Дико из команды. Ведь он был одним из тех, из-за кого весь мир заговорил о болгарском баскетболе… Сколько блестящих побед, трудных матчей, триумфов… С Дико началось его собственное восхождение как тренера, благодаря работе с Дико все признали наконец талант Малинова. И потом Дико был так предан спорту…

До сих пор Малинов храбро отбивал все атаки противников: «Он нужен мне с его спокойствием, он незаменим в решающие моменты…» Говорил, а сам уже не верил. И вчера вечером даже рта не раскрыл. Почему? Что приключилось? Или больше не было сил защищать не стоящее защиты?.. Но самое странное, что после того, как вопрос с Дико был решен, Малинов почувствовал даже некоторое облегчение. Трудно отстаивать то, в чем не убежден. Но было до слез жаль Дико и не хотелось выглядеть неблагодарным. Малинов подошел к молодым игрокам, они почтительно замолчали.

— Если я правильно понял, вы согласные решением? — Никто не ответил, но согласие ясно выразилось на их лицах.

Тренер видел, что с некоторых пор Дико как подменили: он стал высокомерным, отгородился от команды, постепенно усиливалось отчуждение между ним и ребятами, уходила прежняя дружба, таяло доверие.

Дико общался с членами команды только тогда, когда это было необходимо — на тренировках, на играх; встретив кого-нибудь на улице, не здоровался. На стадионе он казался еще более надменным, не садился рядом с ребятами — его часто видели в компании шикарно одетых мужчин и женщин, регулярно посещавших теннисные матчи, реже — баскетбольные. И все же за ним стояла былая слава, никто не решался высказать ему все в лицо, только совсем недавно ребята стали посмелее, вот Савов выступил на собрании…


Дико переступил порог раздевалки, и разговоры вмиг оборвались. Он казался спокойным, неторопливым шагом подошел к своему шкафчику в глубине комнаты. Игроки окинули быстрым взглядом его элегантный серебристо-серый костюм, снежно-белую рубашку, модные туфли, невольно задержались на спортивной сумке, висевшей у него на плече, и медленно отвернулись. Он, наверно, ничего не знает, иначе разве пришел бы с экипировкой?

Только Малинов засуетился, покраснел и сам испугался своей реакции — вдруг кто-нибудь заметит? Он быстро открыл ближайший шкафчик, сунулся туда, будто искал что-то. Повисло неловкое молчание.

— Привет! — как обычно, бросил Дико и открыл свой шкафчик. При виде чужих вещей, он вспыхнул, но сумел овладеть собой, хотя теперь все его надежды на ошибку в редакции, на случайный пропуск его фамилии рухнули.

— Кто положил сюда вещи? — как можно спокойнее и тверже спросил Дико.

— Я… — смущенно поднялся со скамейки один из самых молодых игроков. — Если хочешь, я… сейчас… Я переберусь…

Стало так тихо, что все расслышали тиканье чьих-то наручных часов.

— Неважно, — небрежно улыбнулся Дико и бросил сумку на скамейку перед первым шкафчиком — он был пустым. Дико сел и стал медленно раздеваться. Аккуратно, как солдат в армии, снял костюм и бережно повесил его на вешалку, остальное положил на полку. На его обнаженной груди на тоненькой, едва заметной цепочке покачивался небольшой золотой медальон, который ему подарил Кец, самый техничный бельгийский баскетболист. Когда Дико стал надевать майку, волосы растрепались, и две пряди на миг поднялись торчком вверх, будто рога… Малинов взглянул на мягкие, уже редеющие волосы Дико, и ему стало мучительно грустно.

Конечно, честнее всего было бы немедленно сказать ему обо всем. Но — сил не хватало. И позже, распределяя игроков на два состава, он не смог оставить Дико на скамейке резерва.

Дико начал играть. Лицо его кривила презрительная усмешка. Если бы Малинов не был такой тряпкой, он не довел бы до этого. Сейчас он будет играть так, что всем станет ясно, что он думает о них!.. Но в первую же минуту Дико сообразил, что его страхует Савов, который ведет себя на площадке как-то непривычно — без порыва, без обычного нерва, вяло и небрежно. «Ах вот как, он жалеет меня! — подумал со злостью Дико. — Ну хорошо же, сейчас я дам ему урок на прощанье!»

Он попытался вспомнить все хитрости, которыми пользовался раньше, обводя вокруг пальца противников. Давно он не прибегал к этим уловкам, но не забыл их. Тогда его сверстники научились парировать его приемы, но Савов помоложе, и наверняка для него это будет неожиданностью.

Дико бросился в атаку — и сник: он все умел и — ничего не мог. Он чувствовал свою тяжелую неуклюжесть, мяч был чужим в его руках — скользкий, грубый, жесткий. Как спасения он ждал конца тренировки и первым побежал к раздевалке, чувствуя стыд и отчаяние.

Ребята еще мылись, а он успел одеться и вернулся на площадку. Сейчас он поставит перед Малиновым вопрос ребром. Он, конечно, не скажет, что читал газету, — ему обо всем рассказал один знакомый.

Малинов был не один, возле него Дико увидел Старика и помощника тренера. Старик держал перед собой записную книжку и что-то показывал в ней, остальные вежливо кивали, видимо соглашаясь с отцом. Раздосадованный Дико шагнул вперед.

— А, вот и ты! — обрадовался Старик. — А я опоздал немного, не видел, как вы играли.

Дико почувствовал, что стыдится отца, стыдится его назойливости, простодушия, с которым он вмешивается в их дела.

— Довольно отвлекать людей… Им, наверное, надоело тебя слушать…

— Наоборот! — Малинов нервно покачал головой, ему было явно не по себе.

Отец Дико, Пелин, заносил в заветную записную книжку в кожаном переплете различные системы игры. Некоторые он придумывал сам, другие выводил из множества виденных им и тщательно проанализированных состязаний. Свои первые опыты он показал Дико, но в ответ услышал насмешливое: «Здорово ты все это написал — у тебя хороший почерк!» После чего Пелин стал скрывать от сына свое творчество, но ему необходимо было делиться своими открытиями, и он стал приходить на тренировки, познакомился с Малиновым и его помощником, с некоторыми из ребят.

— Ты кончил? — пытаясь скрыть раздражение, спросил Дико.

— Да.

Серые глаза Старика смотрели на сына сурово и тяжело. На мгновение Дико увидел отца таким, каким он был до смерти матери — строгим, сдержанным, погруженным в себя. Совсем другим он был тогда — на матчи не ходил, в кино не заглядывал годами, даже в пивной не бывал.

— Я познакомил товарищей с моим исследованием случаев, когда игрок неизбежно делает нарушение… А завтра или нет — послезавтра я обещал представить полное изложение дневного режима для членов национальной сборной. Подъем в 6.30 утра. А не как некоторые — в десять…

Старик с укором посмотрел на сына.

— Что ж ты выдаешь меня? — засмеялся тот.

— Дико… — тихо произнес Малинов, он больше не мог терпеть. — Можно тебя на минуту?..


Отец и сын молча шли по улице. Старик едва поспевал за сыном, с трудом переводя дыхание, то и дело покашливал, пытался заглянуть сыну в лицо, но Дико с каким-то злобным упорством отворачивался.

— Я не пойду домой! — резко бросил он.

— А… а куда же ты пойдешь?

Дико не ответил, только еще больше нахмурился. Потом внезапно остановился и с вызовом произнес:

— Хочешь знать, о чем мы говорили с Малиновым? Выгоняют меня из сборной — вот что!..

Пелин Диков от удивления приоткрыл рот.

— Да, да! Можешь прочесть об этом в сегодняшнем «Спорте» — я оставил его на серванте!..

— Не может быть!.. Так вот в чем дело…

— Разве ты не видел? Они никак не могли решиться сказать мне об этом!.. — Дико презрительно фыркнул. — Во всяком случае, я знаю, кто это сделал, — Савов, больше некому.

Старик всем своим видом выразил удивление.

— Я знаю, что ты скажешь! — вскипел Дико. — Маринчо парень хороший, честный… И я так думал, и в этом была моя ошибка!.. Похоже, он давно задумал выжить меня — ты ведь знаешь, Петрунов его брат?

— А ты не спросил тренеров за что? Все-таки они должны были… А может быть, из-за того случая на таможне? Я постарался все уладить, но кто знает?.. Может быть, им передали?

— Глупости! Будто я один вожу!

Некоторое время они молча глядели друг на друга. Старик никак не мог поверить в то, что его сын уже не входит в сборную. Постепенно его лицо потемнело, щеки запылали, голова слегка закружилась. Давление…

— Ну ладно, я пожалуй, схожу в магазин…

Оставшись в одиночестве, Дико с сожалением подумал о том, что зря обманул отца, — у него не было никаких планов. Сумка неприятно оттягивала плечо. Надо сначала отнести ее домой, а потом видно будет…

Он выбирал глухие малолюдные улочки, ему не хотелось ни с кем встречаться и разговаривать, выслушивать сожаления, отвечать… Кроме того, он не был уверен, сохранит ли самообладание при встрече с кем-нибудь…

Прежде чем повернуть на улицу Любена Каравелова, где был их дом, он замедлил шаг. В начале улицы когда-то был пустырь, на котором любители спорта недавно оборудовали баскетбольную площадку. Ему так не хотелось проходить мимо нее — еще издалека он услышал глухие удары мяча в щит, и сердце неприятно сжалось. Все-таки надо Пересилить себя… Вместе с презрением к тем, кто здесь напрасно тратит время, он почувствовал и зависть, жгучую зависть — они играют… Они, глупцы и счастливцы, играют только ради самой игры и радуются как дети. Он не может, давно не может так…

Дико оперся подбородком о железные, кое-где уже тронутые ржавчиной прутья ограды. На площадке тренировался всего один человек — стройный длинноногий парнишка, без гольфов, в старомодных сатиновых трусах. Парень посылал мяч из самого дальнего угла площадки, при более сильном ударе мяч летел на другой конец, парень бегом доставал его, быстро возвращался на старое место и снова повторял все сначала — терпеливо, упорно, упоенно… Дико понравилось его лицо — круглое, с мягкими чертами, взгляд сосредоточенный, никого и ничего не видит вокруг кроме мяча… И он когда-то был таким, и он часами мог бросать мяч, десять, сто, тысячу раз из одного и того же дальнего угла, пока совсем не останется сил и пестрые круги не пойдут перед глазами. В этот миг, глядя на парня, Дико остро почувствовал, что в чем-то ошибся… Но когда, в чем? Стало больно, тоска сдавила грудь, еще немного, и он расплачется, прямо здесь, на улице… Когда же он оступился? Вот он выбрал путь, было трудно, но радостно, а потом… потом он будто отклонился и пошел по другому пути, тут он тоже многое получил, но все-таки это был другой путь, не его, не настоящий…

Мяч скользнул по площадке и откатился к ограде, где стоял Дико. Парнишка подошел, поднял мяч и выпрямился. Взгляды их встретились. Дико будто увидел себя в далекие годы — красный, растрепанный, с пересохшими, потрескавшимися губами — и грустно улыбнулся прошлому. Парень смутился и тоже улыбнулся. И по тому, с какой страстью он снова набросился на мяч, с какой силой выдал серию сложных и замысловатых ударов. Дико догадался, что парень узнал его и играет для него… Дико вдруг страстно захотелось войти на площадку и сказать парнишке что-нибудь ободряющее, дружески похлопать по плечу. Но он не сделал этого. Внезапная мысль озарила сознание: «Да, да, именно так! Я верну все за месяц-два! Они думают, что я уже ничего не могу, а я, в сущности, не тренировался как следует уже больше двух лет…

Дико еще раз улыбнулся парню — на этот раз улыбка вышла светлая, открытая — и, совершенно позабыв о своей горделивой походке, почти бегом отправился домой…


Старик еще не вернулся. Дико решил не медлить ни минуты, но, когда он клал сумку с экипировкой в нижний ящик шкафа, взгляд его невольно упал на медали в серванте, они будто поддразнивали его: «Эй, ты, генерал в отставке!»

Произошло нечто непонятное: Дико, который так гордился своей комнатой, вдруг окинул ее новым взглядом — и увидел совершенно в ином свете. Эти флажки на стенках, эти серебряные кубки, бархатный коврик со львами, который он привез из Египта, пестрые шторы из Праги, белый кнопочный телефон на тумбочке — рисовка и дурной вкус — неужели это могло ему нравиться?..

Кнопочный телефон! Как дорого он стоил еще несколько лет назад… Девушки прямо ахали от восторга. Дико гасил все лампы, и кнопки телефона с цифрами загорались бледным фосфоресцирующим сиянием. А шарж польского художника Венцковского? Дико нарисован с мячом в одной руке, другая прижимает к груди очаровательную женскую головку. Но самым потрясающим было освещение — одним нажатием клавиша Дико мог залить комнату мягким красноватым светом, второй клавиш погружал все в розовое море, третий поражал сиренево-голубой таинственностью… Над всеми этими фокусами потрудился бывший соученик Дико — верзила, которого Дико долго водил за нос, обещая сделать баскетболистом.

Но пора начинать новую жизнь. Что бы вынести отсюда? Больше всего раздражают спортивные атрибуты. Надо начать с альбома. Дико взял тяжелый альбом в красном бархатном переплете и перенес его в комнату отца — Старик наверняка будет рад…


Диковы занимали квартиру из двух комнат, холла, кухни и ванной. Когда Дико стал получать приличные деньги, то предложил отцу откладывать пенсию. Старик обиделся: достаточно того, что они питаются на деньги Дико, а за все остальное он будет платить сам.

С годами Старик стал настоящим гурманом, полюбил хорошую еду и научился прекрасно готовить самые разнообразные блюда. Когда они садились за стол, Старик с беспокойным ожиданием смотрел на сына — жаждал оценки своего очередного изобретения, и Дико считал своим долгом польстить отцу и рассыпался в комплиментах его поварскому таланту. Только после этого начиналась трапеза, во время которой они сообщали друг другу газетные новости и личные планы на день.

Но в последнее время все как-то изменилось. Дико все больше молчал, думая о своем, все реже рассказывал о тренировках и команде, а порой забывал даже оставлять деньги на хозяйство. И тогда Старик — ему было стыдно просить денег у сына — выкраивал на еду из своей пенсии, а на столе появлялись более чем скромные, хотя по-прежнему вкусные, блюда. Иногда Дико вспоминал о деньгах, спохватывался и выкладывал все, что у него было. Старик аккуратно отсчитывал положенное, остальное возвращал сыну, тот машинально клал деньги в карман, снова думая о чем-то своем…

…Оставив альбом в комнате отца, Дико решил пообедать в Русском клубе — там, по крайней мере, он не встретит никого из своих бывших коллег. Он прошел через холл и, уже взявшись за ручку входной двери, вдруг ощутил тонкий аромат рыбы. Ага, это из кухни. На мгновение ему стало совестно. Он вошел в кухню и открыл крышку до блеска начищенной кастрюли. Умопомрачительный запах коснулся ноздрей, рот наполнился слюной — на дне кастрюльки лежали две изящные, совершенно одинаковые форели, кружочки лимона плавали в полупрозрачном соусе.

Нет, никакого Русского клуба! В ближайшей забегаловке Дико наскоро выпил рюмку сливовой и вернулся домой с бутылкой вина.

Старик уже был дома.

— По-моему, ты злоупотребляешь спиртным… — укором встретил он сына.

— Только сегодня! А завтра — режим, режим! И курить не буду… Понимаешь, это от усталости… Ты знаешь, что такое с утра до вечера торчать на площадке…

— Знаю, знаю! — оживился Старик и тут же погрустнел. — Да, из-за этого ты не сдал экзамены…

— А сейчас у меня уже нет экзаменов, и я могу спокойно заняться тренировкой…

Дико подошел к отцу, обнял его и заглянул в глаза.

— Мне делаешь замечания, а сам зачем торчишь в корчме? Вместо того чтобы ходить на стадион и смотреть тренировки, завтра же иди к врачу, слышишь? Этот твой кашель очень не нравится мне, очень не нравится! Понятно? Завтра пойдешь к врачу или я отведу тебя сам!

— Да нет у меня ничего, — счастливый вниманием сына, тихо запыхтел Старик. — Я здоров как бык…


Дико казалось, что он подремал совсем немножко, но, когда проснулся, было уже пять часов пополудни. В комнате холодно и мрачно. Во дворе весело перекрикивалась детвора, похоже, прямо под окном фырчал готовый ринуться с места мотоцикл. Дико попытался подняться, но острая боль иглой пронзила голову. «Никогда больше не буду пить за обедом!..» Он потер правую щеку — она горела так, будто кто-то только что дал ему пощечину. Рукой нащупал на коже какие-то ровные полоски — ага, видимо, это следы от швов на подушке. Старое пальто, которым отец укрыл его, оловянной тяжестью давило тело.

Дико вспомнил события дня, и боль стала еще сильнее. Взгляды, намеки, усмешки — сейчас ему было совершенно ясно, что означали эти переглядывания, отдельные, будто невзначай оброненные слова… Да, да… Вернуть прежнюю форму — этого совсем не достаточно, гораздо сложнее будет изменить уже сложившееся мнение о нем… Для молодого спортсмена после провала двери чуть притворены, ну а для старого, чья, как им кажется, песенка уже спета?

Выйдя из дому, Дико поглядел налево, потом направо. Две дороги — одна на стадион, другая на толкучку. По этим двум дорогам текла последние годы его жизнь. Когда была тренировка или игра, он шел налево: если не было ни того, ни другого — направо…

В сущности, как однообразно проходила эта жизнь — жизнь меж двух дорог. Идешь по улице Графа Игнатьева, мимо кафе и сворачиваешь на Раковского. Отклонялся от этого маршрута он так редко, что об этом не стоит и говорить. На улице Раковского можно было найти Биги, выяснить, что он успел сделать, там собирались приятели, из театрального института выплескивался поток молодых, красивых девушек, оттуда рукой подать до кинотеатров, тут же и какой-нибудь ресторан, который мог приютить их на вечер.

Он пошел направо. Дети, только что шумевшие под окном, почтительно расступились, пропуская его. Некоторых он знал в лицо. Вдруг плотный паренек — ребята называли его Руси — остановил его и севшим от волнения голосом спросил про какой-то матч. Дико с удивлением взглянул на него — до сих пор никто из них не осмеливался на такую дерзость.

Заворачивая за угол, Дико обернулся — мальчики стояли на том же месте и с восторженным обожанием глядели ему вслед. На душе полегчало, он засвистел что-то веселое и бодро двинулся дальше…


Показалась знакомая спина. Эмил! Дико захотелось заговорить с ним. Когда-то они были близкими друзьями. Потом Эмил вышел из команды, а вскоре и совсем оставил спорт — они перестали видеться. Дико были неинтересны новые друзья Эмила — студенты, как и он сам, а теперь уже крупные инженеры. Дико казалось, что они смотрят на него свысока, будто он им не компания. Эмил, правда, пытался восстановить старую дружбу, но что-то мешало им вернуться в прежние дни, когда они были неразлучны. «И он задирает нос, — решил Дико. — Может быть, сам не сознает, но это так!» Из гордости и уязвленного самолюбия Дико сделал все, чтобы произошел полный разрыв. Но было больно. Ведь прежде так крепко дружили, ничего не скрывали друг от друга, всем делились, и даже молчать вместе было хорошо. В последний раз они виделись больше года назад. А теперь, увидев знакомую, чуть согнутую спину, Дико почувствовал, как теплая волна разлилась где-то внутри — как же ему не хватало друга! Окликнуть? Или нет? А вдруг он прочтет на его лице холод и досаду? Чушь какая! Эмил лучше всех поймет, что с ним произошло. Искренне скажет, что думают серьезные люди об исключении Дико Дикова из национальной сборной…

— Эмил!

Мужчина, шедший впереди, остановился и медленно обернулся. Это был действительно Эмил. Он узнал Дико. Глаза его засветились и потеплели. Эмил подождал, пока Дико подойдет к нему, — он всегда был нетороплив. Если бы не теплый блеск в глазах Эмила, можно было подумать, что он не рад встрече.

— Ну, здравствуй…

Друзья, столько времени не видавшиеся, крепко пожимали друг другу руки, рассматривали один другого. Эмил мало изменился, по-прежнему чистой голубизной блестели глаза, и улыбка чуть растягивала губы. Может быть, щеки чуть округлились и в манерах появилось больше солидности. Взрослый, сложившийся, уверенный в себе человек, готовый с симпатией отнестись к любому, кто подойдет к нему с открытым сердцем. Дико слегка позавидовал старому другу.

— Хорошо выглядишь…

— Когда женишься, и ты похорошеешь! — улыбнулся Эмил.

— Но спортом наверняка занимаешься?

— Ну… как сказать… — Эмил вдруг покраснел и сразу стал похож на того юношу, которого так любил когда-то Дико.

— Нечего стесняться! Я уверен, что ты занимаешься спортом! Это ведь болезнь на всю жизнь, дорогой…

Эмил вздохнул и снова улыбнулся:

— Ну, раз ты догадался, тогда похвастаюсь: твой покорный слуга играет в заводской команде и к тому же носит капитанскую майку… Если хочешь посмеяться, приходи как-нибудь. Но вообще-то ребята у нас что надо. При заводе десять спортивных секций — это ведь не так уж мало, верно?.. Ну а теперь рассказывай! Что поделывают наши? Я встретил недавно Тодорова, он говорил мне, что вы готовите к предстоящим играм нечто неожиданное, какой-то сюрприз — это правда?

— Первый раз слышу… — удивленно поднял брови Дико.

— Он приглашал меня прийти поглядеть на игру, я ведь давно у вас не был…

— Только меня ты уже не застанешь… Ты знаешь обо мне? — спросил Дико небрежным тоном, а глазами впился в лицо друга.

— Да… — тихо ответил Эмил, и улыбка постепенно сошла с его лица.

Дико подождал немного, но Эмил молчал. Обидно, ужасно обидно… Хоть бы что-нибудь сказал, подбодрил, что ли, хотя бы из учтивости… Но может быть, и он считает, что с Дико поступили правильно?! Наверное, когда-то, в дни славы Дико, когда все завидовали ему, все восхищались, Эмил тоже завидовал… Дико сделал над собой невероятное усилие и таким же небрежным тоном продолжил:

— Только одного мне жаль — что я не увижу Италии, Рима… А игра мне осточертела невероятно!

Эмил простодушно улыбнулся.

— Да-да, ты прав! Все-таки годы-то идут, мы стареем…

Дико чуть не задохнулся — так трудно ему было удержаться и не выругаться, не излить всего, что на душе, но он стиснул зубы: «И еще смеет сравнивать меня с собой!!»

Наступило мучительно тяжкое молчание.

— Ты куда теперь? — первый потерял терпение Дико.

— Я?.. В народный банк…

— Ну, тогда пока…

— Обещай, что придешь к нам в гости! — живо и будто прося прощение за что-то, откликнулся Эмил и схватил Дико за локоть. — Жена будет очень рада! Она часто о тебе спрашивает. Обещаешь?

Лицо Эмила снова засветилось добротой, глаза уговаривали, просили. Он не мог так отпустить Дико! Да и у Дико злость улеглась, осталось только саднящее чувство потери: вряд ли можно соединиться вновь — слишком разошлись их пути… Он дал слово, что придет к ним на днях, но этого ему показалось недостаточно, надо было как-то по-другому выразить доверие к Эмилу, завязать новые отношения. И он сделал первое, что пришло ему в голову. Через секунду он понял, что это ужасная ошибка, но было уже поздно:

— Слушай, Эмил, в твоей компании, наверное, есть денежные люди… Спроси их, может быть, кто-нибудь хочет купить… часы. У меня две пары, я привез из Японии, последняя модель… Я подумал, может быть, среди вас есть…

Эмил с удивлением поглядел на него и слегка поморщился.

— Да как тебе сказать, Дико… Я мало смыслю в коммерции… Но я спрошу…

В этот час на улице Раковского бурлил людской поток. Рекламы сияли синими и красными огнями. Звенел ярко освещенный трамвай. Верхние этажи домов уже тонули во мраке, а внизу было светло и празднично.

Возле филиала Народного театра народу особенно много. Дико не любил эту часть улицы — люди, которых он видел здесь, казались ему какими-то бесцветными, неопределенного возраста, плохо одетыми… Но стоило пройти еще сто — сто пятьдесят метров, и вы попадаете совсем в другой мир. Кафе, рестораны, роскошные женщины, элегантные мужчины… Именно здесь в одном из ресторанов обычно собирались его приятели.

Было еще рано, чаще всего они приходили около восьми. Зато можно было наткнуться на кого-нибудь из знакомых — здесь часто слонялись спортсмены. Дико постарался принять независимый и безмятежный вид — никто не должен знать, как тяжело он переживает случившееся. Минутами ему казалось, что, если он встретит кого-то из своих, ему станет легче. И он начинал лихорадочно озираться вокруг. Но тут же прятался за чью-нибудь спину и мечтал прошмыгнуть незамеченным до кафе, где обычно обретался Биги. Около недели назад Биги сумел вытянуть у него сразу три пары часов под предлогом, что есть у него некий провинциал, оптовый покупатель. До этого Дико никогда не давал ему больше одной пары и теперь понял, какую совершил ошибку. О Биги уже давно носились разные слухи, говорили, что он последнее время часто прибегал к таким уловкам, особенно с теми, в ком был уверен, что они не пойдут жаловаться в милицию. Но если до вчерашнего дня Дико мог надеяться на то, что Биги все же не поступит так с ним — конечно, дружеские чувства тут ни при чем, просто Дико поставлял ему за сравнительно небольшую цену первоклассные часы, — то сегодня этой уверенности уже не было. Дико выбыл из национальной сборной, прощай, Италия, прощай, заграница, и никаких тебе часов… Одна надежда — может, Биги еще ничего не знает. И сегодня надо покончить счет с ним раз и навсегда.

Биги надо было искать в кафе «Прага» и «Пенчо Славейков» или где-то между ними. В это время Биги совершает свой последний за день круг по торговым улицам, и вполне возможно, что в кафе его нет. Дико очень не хотелось, чтобы кто-то увидел его здесь — это место облюбовали коллеги Биги, и если тебя заприметят среди них, значит, и ты занимаешься спекуляцией, а это клеймо, которое Дико считал для себя позорным и унизительным — он не причислял себя к «профессионалам», ему нужно было иметь свободные деньги, чтобы не ударить лицом в грязь перед своими приятелями, только и всего. Но всех дружков Биги он знал в лицо, а они его даже по имени. И не однажды они, обходя Биги, соблазняли его выгодным дельцем.

Чаще всего Биги стоял у входа в кафе, поглядывал во все стороны и, стоило ему заметить приближающегося Дико, тут же покидал своих подручных и незаметно пристраивался к баскетболисту. Но иногда Биги сидел в кафе за столом у окна, тогда Дико делал ему знак глазами и ждал у аптеки за трамвайной линией. Если же Биги и там не было, Дико старался буквально пробежать эту часть улицы. Но у деловых парней были зоркие глаза — не успевал Дико добраться до рельсов трамвая, как кто-то трогал его за плечо: «Есть что-нибудь для меня?»

Сначала Дико пытался холодно отвечать, потом вовсе перестал отвечать и только смотрел грозно, однако они не обращали внимания на такие мелочи и не оставляли его в покое. Никогда он не забудет случай, который произошел здесь однажды в обеденное время. Встретился случайно с Петруновым, заместителем председателя комитета физкультуры и спорта, и пошли вместе. Вдруг перед самым носом Дико возникает «делец» из компании Биги, худой, лысый, глаза какие-то бесцветные, но липучие и наглые. «Нужна дамская дубленка, Франция», — самым бесцеремонным образом заявляет нахал. Дико оглянулся вокруг. «Не понимаю… Я… я не знаю вас…» Но спекулянт и не думал отступать: «Как это не знаешь? Я приятель Биги! И напрасно ты боишься, все о’кей!» Дико незаметно мигнул ему, и тот моментально растворился в толпе.

— Что ему нужно было? — спросил Петрунов. Он был слегка заинтригован.

Дико пожал плечами:

— Понятия не имею! В первый раз вижу его…

…Дико осторожно подошел к толпе перед кафе, внимательно оглядел всех. У самого входа, прижимая к груди белую собачку с голубой ленточкой на шее, стоял низенький человечек и жалким голосом предлагал свой товар прохожим. Его маленькое сморщенное личико было похоже на мордочку собачки.

Дико остановился перед молодой женщиной с блестящими зелеными глазами (выпила, что ли?) и ярко накрашенным ртом — он не раз видел ее за столом Биги.

— Вы случайно не знаете, где Биги?

— Я такого не знаю!

— Как же? Я видел вас вдвоем с ним…

— Не морочь мне голову! Иди куда шел, я знаю, что ты за штучка!

Дико покраснел до ушей. Так и есть — от женщины несло вином как из бочки. Нетвердо ступая, она прошла направо, из-за ее спины вдруг показался Биги, который явно пытался незаметно проскользнуть мимо.

— Погоди, Биги! Ты мне нужен.

— Что тебе сказала эта дрянь? Ее бы избить до полусмерти! Какая шлея под хвост ей попала? Со всеми цапается!..

…Они стояли друг против друга в проходном дворе — здесь можно было поговорить спокойно. Дико смотрел на Биги и чувствовал, как тоска, все время комком сжимавшая сердце, опять разрастается, заполняет всю грудь…

Биги чуть помоложе Дико, ему тридцать, он пониже ростом, у него черная кудрявая голова и круглое лицо, слегка опухшее, особенно под глазами. Маленькие, жадно блестящие глазки ни секунды не бывают в покое — то в одну сторону стрельнут, то в другую. Впечатление такое, будто Биги все время мучает жажда — он то и дело облизывает губы очень красным острым языком.

Некогда Биги тоже был баскетболистом, и неплохим. В Софии он играл увлеченно и пользовался успехом. Но стоило команде попасть за границу, как он становился просто неузнаваемым — целыми днями метался по злачным местам и продавал болгарские сигареты — тогда они были в цене, — а вечером возвращался в гостиницу, падая от усталости. Состязания не интересовали его совершенно. Правда, он был не единственный — среди игроков кое-кто промышлял тем же, но не так неистово. И Дико не отказывался продать блок-другой, но самому предлагать и навязываться было стыдно. Потом Биги стал настоящим бизнесменом — собирал товар, садился в машину и развозил по своим людям, которых приобрел и в Праге, и в Будапеште, и в Бухаресте. Из вырученных денег львиную долю брал себе. Собрав солидный капитал, он решил вложить его в дело, и весьма выгодное: производство каких-то особых шариковых ручек. Это поглотило все его время, на бизнесе сосредоточились все его интересы. До спорта ли тут!..

Но Биги чересчур поспешил — довольно скоро два кооперативных предприятия тоже стали производить ручки, да к тому же лучшего качества. Частник погорел. Без денег, с тысячью никому не нужных ручек, без работы — понадеявшись на большие барыши, он легкомысленно бросил службу в управлении железнодорожного транспорта — Биги около года скитался по Софии, продавал вещи, тосковал по легкому житью. И тут, дойдя почти до отчаяния, открыл для себя новое поле деятельности — перекупал вещи у бывших друзей и спортсменов, ездивших за границу!

Иногда Дико охватывали стыд и угрызения совести — чем, скажите на милость, он сам отличается от Биги? Самый натуральный торгаш… От одного этого слова ему делалось худо… И он пытался найти извиняющие обстоятельства — у нас в стране нет японских часов, нет такой совершенной электроники, я даже приношу людям пользу и беру за это так немного… И мне нет дела до того, сколько зарабатывает на мне Биги…

В самых первых своих поездках он покупал только то, что нужно было ему и отцу. Но в Софии с него буквально срывали все купленное и насильно давали двойную, а то и тройную цену. Что тут было делать? Деньги всегда нужны. Потом появился Биги. В следующий раз Дико купил уже две, потом три пары часов. И пошло… Он и сам не заметил, как втянулся, как его захватило. И постепенно, отправляясь за границу, он замечал, что думает прежде всего о том, что там купить, чтобы потом перепродать.

Но дефицита становилось все меньше, в государственных магазинах появились прекрасные товары, нисколько не хуже заграничных. Только часы по-прежнему были в цене. Да и как удобно возить — маленькие, легко спрятать, и цена хорошая… Откроют чемодан на таможне — ничего. Тогда еще не было усовершенствованных методов проверки, правда, и без них счастье могло изменить ему. Дико много раз зарекался: вот соберет приличную сумму — и пошлет все к чертям собачьим! Будто ничего никогда и не было… Ужас при мысли о раскрытии его бизнеса, жгучий стыд, который ждет его в этом случае, росли с каждой поездкой, а он все никак не мог остановиться, положить предел, поставить себе срок, потому что денег нужно было все больше и больше. В компании, в которой он теперь проводил время, нужно было или иметь много денег, или забавлять публику. Он не хотел быть клоуном…

Но пришло и такое время, когда Биги перестал платить на месте за все, что Дико привозил из-за границы. Пришлось давать ему вещи и ждать, пока они будут реализованы.

Кроме Биги никто об этой деятельности Дико не знал. Дома он почти ничего не держал, но после истории с таможней Старик, вероятно, о чем-то догадывался. Хотя бояться его нечего — поворчит-поворчит, а Дико с видимым равнодушием возразит: «Не я один, многие так делают».

…Глаза Биги беспокойно бегали, он уходил от прямого взгляда Дико и пытался за натянутой улыбкой скрыть гримасу досады, которая появлялась на его одутловатом лице всегда, когда у него требовали деньги. Расставание с деньгами было для него самой неприятной, даже болезненной процедурой.

На этот раз Дико решил не уступать и потребовать с него все, что причитается.

— Я вчера ждал тебя, ты не пришел, — начал Дико тоном более мягким, чем следовало. — А ведь мы условились, что ты через час вернешься. Я ждал тебя не час, а два… Ты бы мог понять, что я нервничаю, — ты ведь знаешь, как я ненавижу ждать…

— Ну что поделаешь, старик, сейчас такое положение… — Лицо у Биги сморщилось в жалкую гримасу, он уже приготовился лгать — в который раз! — но Дико опередил его:

— Короче — ты продал их?

— Почти. То есть одну штуку наверняка. Остальные — жду людей. Давай войдем в кафе, а то мы можем упустить их!

— Я не пойду. А ты ведь собирался продать их кому-то из провинции, по-моему, ты так сказал…

Последовала пауза. Дико пристально глядел на Биги, а у того глаза бегали, как у нашкодившей кошки.

— Ничего не понимаю! — холодно промолвил Дико. — Уверяешь меня, что все договорено, а потом… Мог хотя бы по телефону…

— Такие дела не делаются по телефону… В общем, одни проданы, а остальные — потерпи немножко. Ну, завтра, послезавтра…

— Значит, я могу получить часть денег сейчас?

Рука Биги готова была скользнуть в карман, но на полпути остановилась.

— Мм… нет… я еще не взял их.

— Вот как?

— Ну… если тебе так уж нужно, я могу дать сейчас сто, ну, двести…

— Пожалуйста! Я за то, чтобы придерживаться уговора. Если ты не продал часы, — верни мне их! Они у тебя?

Биги притворился, что не расслышал, и принялся уговаривать Дико, что непременно, обязательно, во что бы то ни стало, ну, самое позднее, завтра он заплатит все сполна. И даже без всяких комиссионных для себя, просто так, чтобы услужить старому приятелю.

Дико спросил себя, что бы он мог сделать, если бы Биги просто забрал у него товар и не заплатил ничего. Постращать его милицией? Но ведь Биги хорошо знает, что это только на словах и ни в какую милицию Дико не пойдет — побоится, у самого рыльце в пушку! Поколотить его — какая польза? Пожалуй, уж лучше спокойно, осторожно, даже любезно обращаться с ним и, главное, ни на миг, ни на час не оставлять его в покое, все время напоминать о себе. И к тому же Биги не должен привыкать к мысли о том, что Дико не так уж нуждается в деньгах. Дико быстро подсчитал, что помимо того, что ему должен Биги, у него есть чуть больше двенадцати тысяч левов — немало! Но… обычный его источник иссяк, а деньги, как известно, имеют свойство быстро таять. Итак, Биги не должен знать, что с ним произошло.

Дико пустился на хитрость.

— Ты знаешь обо мне? — спросил он как бы невзначай, между прочим давая Биги почувствовать, что главный вопрос не закрыт.

— О тебе?.. Нет, ничего не знаю…

Черные глазки Биги сузились до предела и укололи недобрым огоньком лицо Дико. «Знаешь, наверняка знаешь», — отметил про себя Дико, а потом испугался — а вдруг вправду не знает? Тогда какую же глупость он сделал — зачем задал этот вопрос?

— Выставили меня из национальной…

— Ну да! — вскрикнул Биги чуть громче, чем нужно, чтобы продемонстрировать, как неприятно он удивлен. Он плохой артист…

— Ты же знаешь Савова, это его рук дело…

— Тьфу ты, однако, как же мы будем теперь? Послушай, Дико, полсотни Гурке — и ты в полном порядке! Ты слышал про Гурку?

— Брось!..

Дико секунду выжидал и начал новый заход:

— Я тут хотел тебе еще кое-что сказать… Сначала я молчал, но ты же приятель — верно? И будешь держать язык за зубами — так?

— Да, да. — В тоне Биги не было особого энтузиазма.

— Может быть, некоторое время я не буду ездить за границу, но работы тебе хватит выше головы…

Дико замолчал, чтобы проверить, как подействовало на Биги его сообщение. Но тот смотрел в сторону и, похоже, думал только об одном — как бы скорее закончить этот разговор. Дико почесал бровь и бросил последний козырь.

— Я скрывал от тебя, но сейчас готов признаться — у меня есть еще тридцать штук, так что нечего отчаиваться. Все пройдут через тебя.

— Прекрасно! — Биги недоверчиво поглядел на Дико.

— Тебя это вроде не радует…

— Ну что ты! Ты только дай мне часы… но, знаешь, толкать стало все трудней, государственные магазины портят всю игру… Я обещаю тебе реализовать все, но сроки будут подлиннее…

— Я не очень спешу. В общем, завтра рассчитаемся за старое и начнем заново. Я буду давать тебе по пять штук, чтобы ты не искал меня каждый день… Итак, до завтра?

Глаза Биги недобро сузились — он явно не клюнул на приманку.

— Мм… нет, завтра не будет… До конца недели — обязательно!

— Как до конца недели?! — вспыхнул Дико, вмиг забыв о всякой дипломатии. — Ты же сказал — самое позднее послезавтра!

— Ну, ну, не кричи… Ну, раз сказал, значит… Только я что-то не помню, чтобы я говорил такое. За одни я принесу тебе деньги завтра, а за остальные…

— Остальные лучше всего верни мне! У меня есть, кому их дать…

— Я начинаю думать, что ты не доверяешь мне. Такие дела не делаются одним махом — раз, два и готово, пожалуйте денежки! Спроси кого хочешь…

— Значит, до конца недели? — резко прервал его Дико. — Хорошо. В субботу! В котором часу?

— Ну-у… вечером. Я позвоню тебе.

— Нет, так не пойдет! Назови точно время. Девять? Десять? Одиннадцать? Когда хочешь. И дело не в доверии или недоверии. Ты же знаешь, что больше всего на свете я ненавижу ожидание — и вранье!

— В десять…

— Хорошо, пусть будет десять! Запиши себе!

Биги мигом выскочил из двора и смешался с толпой, а Дико пожалел, что вел себя с ним как-то ни шатко ни валко — и мягкий тон до конца не выдержал, и не поставил его твердо и определенно на место. Не хотел показывать, что боится за свои деньги, но тот все понял, потому что все уже знал про него… Дико почувствовал себя обманутым, преданным. Начавшееся утром продолжалось…

II

У национальной сборной по баскетболу выдался тяжелый, напряженный год. Игроки, входившие в ее состав, совершенно не имели времени участвовать в тренировках своих собственных команд и часто являлись на состязания после одной-двух встреч со своими одноклубниками, а иногда — бывало и так — перед игрой тренер на словах объяснял им тактический план. И все же противостоять члену национальной сборной было просто невозможно, и посадить его на скамью резерва значило нанести глубокую обиду. По крайней мере, с Дико такого никогда не случалось.

Но сейчас он возвращался в свою команду как обыкновенный игрок. Как же поведет себя их тренер Кирил? Неужто иначе, чем обычно? Дико не хотелось верить в то, что и здесь наступят перемены, хотя его уверенность в себе была основательно поколеблена.

Кирил стал тренером совершенно случайно. Когда-то он сам играл, но никак не сумел проявить себя — он был из тех, кто незаметно приходит в спорт и так же тихо и бесшумно уходит. Для Дико превращение Кирила в тренера было непонятным курьезом, который он и не пытался разгадать, потому что считал Кирила едва ли не самым подходящим для себя тренером — трудолюбивым, скромным, уступчивым и почтительным к знаменитостям.

Но когда Дико подумал о ребятах из команды, о том, что с их помощью нужно снова набирать высоту, с которой его свалили, ему стало ужасно скверно на душе. Мальчики были холодны к нему, а точнее — просто не любили его, может, потому что он почти не бывал с ними? Особенно последнее время — совсем отдалился… Дико хорошо понимал, что это его вина и за нее надо расплачиваться. Он пытался как-то оправдаться, хотя бы перед самим собой, — ребята были значительно моложе его по возрасту, может быть, поэтому дружбы не получалось.

Где-то на середине пути на стадион Дико подумал, что так вдруг появиться снова в команде просто невозможно. Лучше сначала пойти в дирекцию спортивного общества, подышать хоть немного клубным воздухом. Может быть, он встретит там Тодорова или еще кого-нибудь из секции. Пусть они сами позовут его на стадион…

Дико не заглядывал в дирекцию больше двух месяцев. В первые же минуты он увидел, что здесь появилось много новых людей. Наверняка большинство из них даже не знает, кто он такой. Он подумал, что все они собрались сюда на конференцию или на важное собрание. Похоже, он здесь чужой. Поколебавшись минуту-другую, Дико повернулся и сделал несколько шагов к выходу, потом передумал и постучал в дверь кабинета председателя, за которой слышались глухие голоса. Никто не отозвался; он слегка нажал ручку, дверь подалась и приоткрылась. Голоса сразу стали звонкими, раздался громкий смех председателя Китова. Его стол плотно окружили плечистые парни с коротко подстриженными волосами. До Дико долетели отдельные слова «в Бухаресте… в отеле «Континенталь», и он понял, что речь идет о последнем турне борцов в Румынии.

Дико грустно усмехнулся. В то время, когда их команда завоевывала победу за победой и выиграла республиканское первенство, картина здесь была другой: посредине стол председателя, улыбающийся Китов, а вокруг они, баскетболисты. Почти каждый день после тренировки, в обеденное время они собирались здесь, и как было тогда весело и приятно… Потом пришел черед борцов — председатель всегда выбирал себе любимцев среди победителей.

Дико осторожно потянул дверь на себя. Но не успел закрыть ее, как услышал голос Китова, видимо заметившего его:

— Дико! Дико Диков!

Дико снова открыл дверь. Борцы поглядели на него с почтительным любопытством.

— Входи, садись сюда! — Китов показал на стул возле себя. — Ну, что нового? Тодоров рассказал мне неприятную новость о тебе, это правда?

— О сборной, что ли?

Дико было очень неловко, что разговор этот идет при незнакомых ребятах, да еще к тому же победителях.

Китов за время работы председателем спортобщества успел полысеть, и голова его от этого стала казаться огромной. Карие глаза глядели на людей мягко и весело, слегка вздернутый тонкий носик и скобка волос делали его похожим на старого веселого ребенка.

— Послушай! — Китов для пущей убедительности приложил руку к груди. — Для них ты, может, и постарел малость, но для нас ты молодой, и ты нам нужен!.. Ты про нас, правда, вспоминаешь редко, мы тебя почти не видим — ну, сейчас поработаешь с нами, и для команды будет большая польза, и для тебя… У каждого свой интерес, верно, Дико? Ты не сердись на меня! Не сердишься, а?

— За что мне сердиться на вас? — пожал плечами Дико и, немного помолчав, тихо продолжил: — Тем более что я еще не сказал своего последнего слова… Они могут думать что хотят, но я знаю себя, и рано еще ставить на мне крест…

Председатель внимательно посмотрел на Дико и ничего не сказал в ответ.

«И этот не очень-то верит в меня, — мелькнула мысль. — Никто, никто не верит…»

На столе затрещал телефон. Дико встал, пожал руку Китову и, сделав глазами знак, что очень торопится, быстро двинулся к выходу.

Выйдя на улицу, он огляделся и зашагал направо — без определенной цели, просто хотелось пройтись и успокоиться: встреча с Китовым вызвала в душе новую волну тоски и беспокойства. Но не прошел он и нескольких шагов, как увидел Тодорова. Тот двигался ему навстречу. Худой пятидесятилетний человек с редкими усами и нездоровым цветом лица, он попал в спортобщество случайно, уволенный из армии по болезни. Вначале к нему отнеслись недоверчиво и даже с неприязнью — зачем спортсменам видеть перед собой каждый день человека больного, который даже на банкетах почти ничего не ест, только выпьет рюмку-другую ракии?.. Но проходили дни, и люди поняли, что Тодоров — это просто подарок судьбы, находка. Великое счастье иметь такого человека в ДСО: любой запутанный вопрос он мог разрешить спокойно и веско, мог уладить и преодолеть организационные трудности, взять на себя ответственность за сложные дела, которые было не под силу поднять кому-то поздоровее его. И в результате на его плечи взвалили все то, что должны были делать многие, которым порой в тягость стало даже являться на собрания секции…

Бывший военный, Тодоров бился за железную дисциплину и часто восставал против политики «мягкой руки», которая только ласково похлопывала игроков и никогда — или почти никогда — не наказывала за провинности. При всем при том у Дико были основания надеяться, что Тодоров любит его и ценит. Тодоров единственный из клуба всегда провожал Дико в аэропорт или на вокзал и неизменно встречал с букетом цветов, подробно расспрашивал о матчах и заканчивал беседу примерно так: «Теперь ты должен показать нашим мальчикам все, что знаешь, — у них нет другой возможности познакомиться с мировым баскетболом».

Тодоров очень любил их клубную команду, в каждом его жесте, в каждом слове чувствовалась эта любовь. Дико почему-то казалось, что симпатия к нему Тодорова тоже была связана с его принадлежностью к любимой команде — если бы Дико был в другом клубе, Тодоров вряд ли относился бы к нему так.

— Я иду от вас. Дико. Мы долго беседовали с Пелином. Значит, так: они заставили тебя сыграть тренировку и только тогда сообщили тебе! У них хватило смелости вынести решение, да? А сказать тебе об этом в глаза сразу — на это смелости не хватило? Умники какие!.. Я только понять не могу! — потряс худыми белыми руками Тодоров. — Наша команда на третьем месте в республике, а от нас в национальную сборную берут только одного игрока, да и того теперь удаляют! А из «Шахтеров», который идет после нас, взяли троих! Вот я и спрашиваю: где логика? И уж если быть справедливыми, то от нас кроме тебя в национальную сборную должны бы взять и Перо и Найдена — чем они хуже, например, тех же Стайко и Длинного?! Ты согласен со мной? Вообще, нам все время подставляют подножки, да и мы хороши — ничего не делаем, не добиваемся!..

Дико молчал. Конечно, ему было не очень приятно, что его поставили на одну доску с Перо и Найденом. Верно, они хорошо играют, но им еще надо учиться, чтобы стать настоящими мастерами. Очевидно, Тодоров слишком суетится, слишком любит команду клуба, и это ослепляет его, мешает видеть все в верном свете. У него вообще от любви к команде голова кругом идет, пустое дело ждать от него правильной оценки…

— Но теперь, — продолжал с пылом Тодоров, — теперь мы им покажем, мы им прочистим мозги! Мы им такой сюрприз приготовили, что я не удивлюсь, если после соревнований они у нас как минимум четырех возьмут в национальную!

Дико пытался улыбнуться, но вместо улыбки получилась кислая мина.

— Интересно… А я ничего про сюрприз не знаю…

— Мы придумали новую систему. Придешь на тренировку после обеда и все узнаешь. Молодец наш Кирчо!

— А-а, вот в чем дело! Система, говорите? — Тут Дико стало и вправду смешно, и он весело рассмеялся. — Вот и отец мой все время изобретает какие-то системы и тактические планы. Может, вы у него позаимствовали?

— Ты смеешься, а придешь после обеда, поиграешь, тогда поговорим… Ты ведь придешь, верно?.. Вообще, я думаю, ты теперь должен стать поаккуратнее. Я не хочу сказать, что это было по твоей вине, но ты в последнее время очень мало играл с ребятами… и это дурно сказалось на тебе. Теперь у нас в команде строгая дисциплина, и я очень прошу тебя… Некоторые жалуются, что ты всегда приходил на готовенькое, и они в общем-то правы… Так что я прошу тебя…

— Когда тренировка? — довольно резко прервал его Дико и слегка покраснел, устыдившись своей нетактичности, — Тодоров был намного старше его и болен, с ним непозволительно было так разговаривать, Старик со стыда сгорел бы за сына.

— Ровно в пять, на нашем стадионе.

— А Кирил приходит до обеда?

— Редко. Он утром проводит тренировку с каждым отдельно. На этот раз мы решили — или первое место, или…

— Дай-то бог!..


После обеда Дико занервничал, ему хотелось поскорее попасть на стадион. Он решил действовать испытанным методом — достаточно опытный и ловкий мастер, он сумеет сделать так, что этого никто не заметит. Для начала он отработает внезапный старт и удар с прыжком назад. Нетерпеливое волнение с каждой минутой охватывало его все сильнее еще и потому, что он не знал, как после всего случившегося встретят его мальчики — подадут по-дружески руку или отвернутся.

И все-таки, верный своим привычкам, он подождал до четверти шестого и только тогда вышел из дому. Он почти всегда опаздывал на тренировку, и сейчас ничего не должно меняться… Если бы он пришел раньше или вовремя, он уверен, все страшно удивились бы и, пожалуй, догадались о его внутреннем смятении. А этого нельзя, ни в коем случае нельзя допустить, особенно сейчас, когда удаление его из сборной у всех на устах.

Баскетбольная площадка «Красной зари» (все величали ее «стадион») находилась в центре города, на небольшой оживленной улочке. Двухметровая ограда не могла скрыть от прохожих то, что происходило за ней, — между плохо сколоченными досками зияли большие дыры, в которых всегда торчали физиономии любопытных, чаще всего окрестных мальчишек. Если внутри шла игра, находились и взрослые наблюдатели. Слышно было, как мяч гулко бьет в щит. Дико вспомнил слова Тодорова о дисциплине и точности и усмехнулся: — сколько раз выносили решения, их хватало от силы на неделю, а потом все возвращалось к старому…

Раздевалка была закрыта. Сторож стадиона Лука отесывал какую-то балку. Дико спросил у него, где ключ.

— У них там. — Сторож кивнул в сторону площадки, не прекращая работы.

Дико открыл железную дверку и остановился у входа.

Темно-красный настил кое-где еще блестел от влаги. Игроки двигались по широкому кругу и по очереди подавали мяч назад через голову. Упражнение выполнялось с завидной быстротой, но не очень точно — часто мяч перелетал положенную границу, и движение прекращалось. «Господи, опять эти глупости!» — поморщился Дико. И как тренеры не поймут, что такие упражнения осточертели ребятам, поэтому они и ошибаются, а вовсе не потому, что не могут бить точно. Хорошо, что он пришел, как всегда, позже, по крайней мере пока он переоденется, эта часть тренировки — она всегда была для Дико истинной мукой — с божьей помощью закончится.

Кто-то крепко взял его за плечо. Лицо Тодорова было серьезным и строгим:

— Почему ты не готов?

— Я не знаю, у кого ключ от раздевалки, — сухо ответил Дико, таким образом избежав объяснения, почему да отчего он опоздал.

— Ключ? — в раздумье протянул Тодоров и вдруг громко закричал: — Кирчо! Кирчо-о, остановитесь на минутку! У кого ключ? Человек мотается пятнадцать минут и не может переодеться!

Тодоров лгал, чтобы выгородить его. «Симпатичный дурачок… Неужто теперь кто-то посмеет укорять меня за опоздание?»

Круг стал вращаться медленнее и постепенно остановился. Кирил бросил один лишь взгляд в сторону входа, где стояли Дико и Тодоров, сунул руку в карман серой безрукавки, властным движением руки подозвал одного из самых молодых игроков, отдал ему ключ, хлопнул в ладоши, и круг медленно завертелся снова.

Дико прищурил глаза и насмешливо хохотнул: «Ты погляди, какой стал важный!» Раньше, бывало, Кирилу стоило увидеть его, Дико, как он уже бежал со всех ног здороваться. «Наверно, и это тоже часть его новой программы?» — с накатывающимся гневом подумал он, и тут же мелькнула догадка: «А может быть, он так ведет себя потому, что я уже не…» И, не сдерживая больше ярости, он процедил сквозь зубы, но так, чтобы никто не слышал: «Подлецы!»

Молодой игрок отдал ему ключ, едва ответил на приветствие и повернулся, собираясь бежать обратно.

— Очень ты спешишь, Данчо! — остановил его Дико и криво улыбнулся. — Как я посмотрю, вам и дух перевести некогда… Очень хорошо!

— Тренируемся… — бросил Данчо и помчался в круг.

…Дико медленно пересек площадку. Игроки уже плотно обступили тренера и слушали его замечания. Дико подошел ближе. Никто с ним не поздоровался. Ему казалось, что он только вчера или, самое большое, позавчера был здесь, но на самом деле он не виделся с одноклубниками около двух месяцев…

— Дико, иди сюда, поближе! — неожиданно повернулся к нему Кирил. В голосе его не было ничего начальственного — наоборот, тон был не просто дружеский, казалось, Кирил собирается раскрыть Дико какой-то секрет. На корте лежал макет баскетбольной площадки.

— Мы решили попробовать кое-что новое, ребятам нравится… Я бы хотел знать и твое мнение…

— Я слушаю…

— Видишь ли, на первый взгляд все просто, но выполнение требует огромной работы — все движения должны так укорениться в сознании игрока, стать такими привычно автоматическими, чтобы при этом не думать о технике, чтобы мысль освободилась для другого! Ребята стараются, прилагают усилия, многого достигли, но все еще думают о каждом движении, а это мешает им остро завершать атаки. Хорошо, что у нас есть еще время! Теперь ты должен постараться догнать мальчиков, некоторое время я буду оставлять тебя на скамейке, чтобы ты посмотрел со стороны, — так тебе все станет яснее.

— Заученная игра, так, что ли? — не очень заинтересованно спросил Дико. При всем желании Кирилу пока не удавалось увлечь его — тренер это чувствовал.

— Нет, не совсем. Скорее доскональное овладение основными формами движения. При этом раскрывается масса возможностей в каждой комбинации, а остальное уже зависит от находчивости и таланта игроков… Ну, скажем, представь себе, что мы белые фигуры…

Дико слушал сначала внимательно, потом внимание потихоньку стало рассеиваться — в системе, которую с таким жаром излагал Кирил, не было для Дико ничего нового. Нечто подобное старый состав команды уже опробовал лет десять-пятнадцать назад. Тогда впервые в Болгарии команда вышла с заученной игрой, и поначалу результаты были сногсшибательные — противники терялись, сбивались с толку, и, пока находили правильную тактику противодействия, игра заканчивалась. Несколько матчей были тогда выиграны с большим счетом, но тренеры противников тоже не дремали — думали, анализировали. Прежде всего они научили своих игроков бороться с заслонами, которые сменяли один другой, применяя жесткий прессинг по всему полю. Увлечение новой системой было весьма полезным — в игре стали проявляться разум, сдержанность, коллективная дисциплина. А потом наступила очередь быстроты, стремительности и творчества на площадке. Тот баскетболист, который не умел играть быстро, можно считать, хромал на обе ноги.

Быстрый прорыв. Вот что стало главным потом. Заученный план игры использовался только в отдельных случаях. Но прежняя импровизационность, свободная, непредсказуемая, как бы сказали сейчас — игра, которая придавала азарт прежнему баскетболу, безвозвратно канули в прошлое. План, натренированность, быстрота и натиск подняли команды и игроков на несколько ступенек выше — это и было время восхождения родного баскетбола, который становился европейской величиной. В те прекрасные годы Дико был в самой своей лучшей форме. Вот бы вернуться к тому уровню, восстановить форму, снова найти себя… Тогда все вернется: и радость от игры, и слава, и почести…

Ну а потом начался новый период — как-то незаметно, через заднюю дверь, хитро и подловато в баскетбол проникла так называемая игра наверняка — крепкая оборона, медленная, до тошноты, возня с мячом, пока не создается «верняк», то есть положение, при котором мяч неминуемо должен попасть в корзину. Первой эту тактику использовала команда, которая тут же лихо завоевала республиканское первенство, притом дважды. А когда и другие команды переняли этот «верняк», баскетбол затоптался на месте, игра пошла скучная, неинтересная, постепенно стали пустеть трибуны, публика потеряла интерес к матчам. Через некоторое время и другие европейские команды заболели этой болезнью, и казалось, баскетболу уже не выбраться из трясины ровной скуки…

Дико первый поздравил бы Кирила, если бы тот предложил команде вернуться к «доброму старому времени» — к быстроте, молниеносным акциям, порыву и темпераментному накалу, который обязательно приобретала тогда хорошая игра. Но вместо этого Кирил возвращается к тому периоду, который Дико считал чисто учебным, не имевшим боевой основы. А может быть, Кирил выбрал именно такую тактику потому, что в этом случае тренер приобретал главенствующее положение и мог основательно выдвинуться? В подобной игре тренер становился главным лицом, но и ответственность какая! Гораздо больше, чем во всех других случаях! Если команда проиграет, никто не упрекнет игроков: как им велели, так они и играют. Интересно, подумал ли Кирил об этом?

Дико решил не отмалчиваться, тем более что тактика Кирила никак не совпадала с его собственными планами — он жаждал личного проявления, а заученная игра давала очень мало возможностей каждому игроку.

— Все это прекрасно, — начал он спокойно, — но ты подумал о том, что противники запросто могут загнать нас в нашу же ловушку — достаточно им применить контратаку? Мне кажется, не следует недооценивать тренеров и игроков других команд, и с этой точки зрения, я думаю, если ты слишком понадеешься на эту систему, ты сделаешь роковую ошибку.

Кирил вперил в лицо Дико свои зеленоватые глаза, выражение лица его не изменилось, но по тому, как слегка поднялись скулы от сжатых зубов, было видно, что он рассержен. «Эх, пересолил я, — внутренне упрекнул себя Дико. — Я не должен был забывать, что в этой ситуации я могу рассчитывать в основном на него…»

— Значит, так ты думаешь? — медленно и тихо протянул, наконец Кирил. — А я думаю, что ты не прав! Пусть их оборона топчется под корзиной, а мы научимся атаковать издалека! Я забыл тебе сказать, — холодно добавил он, — на тренировках мы уделяем много внимания броскам со среднего и далекого расстояния…

— Ну а если броска не выйдет, что тогда? Мне кажется, было бы огромной ошибкой недооценивать тактику быстрого прорыва. Темперамент наших ребят не годится для медленной игры! Вот возьми, например, Перо, Найдена и Данчо. Когда они играют быстро, они непобедимы! (Дико нарочно сгустил краски, чтобы польстить молодым. Посмотрел на них: они равнодушно слушали его, ни поза, ни выражение лиц не изменились.) Ну а если игра пойдет в медленном, плавном темпе, они многое потеряют.

— Ты путаешь плавность с «верняком». Наша система совсем не исключает быстроты — наоборот! Старт с мячом должен быть стремительным, атака на корзину острой…

— Это так, но передача мяча на поле противника? Я так понял, что это должно совершаться почти шагом, чтобы все успели занять свои точно намеченные позиции или я не прав?

— Я предпочитаю игру наверняка, — с нажимом ответил Кирил тоном, не допускавшим возражения.

— Ну, я только высказал свое мнение…

Кирил иронически усмехнулся:

— Не могу понять, почему ты против. Ведь именно такая система больше всего подходит тебе. Мы сейчас начнем, и ты увидишь, как я распределил ребят, — я точно учел возможности каждого. А твое место будет… но сначала посмотришь… Ну-ка пошли, мальчики!

Дико внимательно наблюдал за игрой. Нагрузка была поровну разделена между всеми, за исключением одного только защитника — Рашкова, который держался позади и редко участвовал в атаке.

Раздался свисток Кирила:

— Смена игроков! Дико, стань на место Рашкова!

Дико похолодел. Задача Рашкова была слишком простой, на таком месте наверняка пропадешь, потеряешься… Он не двинулся с места, будто ничего не слышал.

С гневом он подумал: «Заговор, конечно, заговор! Как там, так и здесь!»

— Ну же, Дико!

— Я не понял, — глухо промолвил Дико, он еле сдерживался. — Я должен стоять сзади и подавать? И больше ничего, так?

— Можешь бить издалека. Но будешь штурмовать корзину только в исключительных случаях. Если мы все ринемся вперед, мы совсем оголим поле.

— А может быть, Найден вместо меня займется этим? Я в последнее время привык к роли нападающего, и мне будет нелегко перестроиться…

— Найден очень хорошо проходит вперед, обычно он завершает атаки.

Дико весь сжался от обиды:

— Мне кажется, и я мог бы не хуже…

— Давай сначала попробуем так, как я сказал!

Дико стал на указанное место и небрежно подал мяч в середину. Он с завистью следил за Найденом, который резко отрывался от своего опекуна и огромными легкими шагами прорезал пространство до щита с корзиной. Дико не мог не признать, что Найден очень вырос в игре.

Прошло еще немного времени, игра продолжалась, и Дико с удивлением заметил, что уже почти соглашается с Кирилом — тренер действительно прав, и не было у него никакой задней мысли, когда он распределял нагрузки. Вряд ли сегодня Дико смог бы справиться с чем-то большим, чем предложил ему Кирил. Ему стало невероятно тяжко на душе. «Да, это так, я здорово сдал… Люди работают, стараются, а я…»

Мальчики быстро переодевались — все решили пойти в летний кинотеатр.

— Вы уже взяли билеты? — тихо спросил Дико.

— Нет еще.

— Тогда и я пойду с вами.

Дико сунул руку в задний карман брюк и вынул оттуда целую пачку денег. Взгляды вмиг сосредоточились на его руках и купюрах. Он небрежно отделил двумя пальцами крупную купюру и подал ее Данчо, который собирал деньги.

— Вот у кого я займу полсотни левов! — обрадованно заявил Рашков. Он был молодым папашей, и ему всегда не хватало денег. Он часто занимал, но с трудом отдавал — это знали все, и Дико тоже был в курсе. Однако он вынул из пачки сто левов и протянул их Рашкову.

— Возьми сто.

— Спасибо, но мне хватит пятидесяти…

— Бери, Рашка, пока дают!

В кино они уселись в третьем ряду. Стали перешептываться, подшучивать друг над другом, пересмеиваться — все громче и громче. Люди вокруг недовольно оборачивались. Дико сидел как на иголках, ему было неловко и стыдно за одноклубников, Рашков снял туфлю — видимо, туфля ему жала, ребята тут же незаметно спрятали ее и захохотали почти в голос. Дико не выдержал:

— Да тише вы!.. Люди смотрят на нас… Стыдно же…

После кино они быстро распрощались, Дико в одиночестве пошел в одну сторону, а вся команда в другую.

— Какой внимательный стал… Может, человеком будет после того, как его выкинули…

— Да, сама любезность, и деньги дает…

— Вы как считаете, у него есть какая-то цель?

— А ты как думаешь? За красивые глаза, что ли, он денежки выкладывает и хорошие слова говорит? А может, он хочет стать нашим тренером? Он ведь никогда так не вмешивался в тактику, как сегодня…

— Да, Дико хитрый, он, пожалуй, подсидит Кирила…

— У него есть свои люди и в спортобществе, и в секции…

— Ну, может, он и был когда-то хороший игрок, но тренер…

— Во всяком случае, я против!..


Дико взял себе за правило рано вставать. Но как же трудно было вновь привыкать к этому! Болела голова, не держали ноги, даже пальцы не сжимались в кулак. Холодная вода освежала лицо и шею, глаза раскрывались, но желанной бодрости не было — тяжесть в груди и животе оставалась надолго, и весь он был какой-то деревянный, зажатый в тиски непроходящей усталости… Очевидно, сказывались поздние вечерние бдения, вино и сигареты, от которых он никак не мог отказаться, как ни старался.

Чудесен утренний осенний лес… Красно-золотой, он сухо шелестел, белые струйки тумана лениво ползли сквозь листья и обволакивали кусты и траву, сухие ветки потрескивали под ногами… Влажная земля упруго прогибалась, следы еще миг были видны, потом постепенно исчезали. Восход окружал бледным светом мокрые стебли, солнце подымалось все выше, и вот уже весь лес плыл в мягком розовом сиянии…

Никого нет. Тишина и… одиночество. Сначала шаг, ровное дыхание, потом легкий бег, грудь раскрыта навстречу упоительно свежему утреннему воздуху. Зелени мало, она доживает последние дни, отовсюду льется красное золото осени, но сколько еще молодости и силы таит в себе этот волшебный мир!.. С каждым шагом Дико чувствует себя все бодрее, ноги движутся легко, быстро, в груди уже нет тяжелого комка… Кросс подходит к концу, Дико уже с бешеной силой продирается сквозь деревья, он бежит почти так же, как когда-то — легко отталкиваясь от земли, сухие стебли царапают лицо, листья лезут в глаза, роса холодными иглами покалывает кожу…

Наконец круглая полянка, покрытая невысокой травой. Именно здесь несколько лет назад старый тренер Григоров заканчивал главную часть кросса, который он ежедневно проводил с командой. Едва дыша, ребята станут в круг — «считаем пульс!» Тренер следит по часам. Пройдет минута — «стоп!» И каждый говорит количество ударов. Некоторые хитрят — объявляют цифру поменьше: пусть Григоров думает, что они прекрасно справились с нагрузкой. Дико никогда не делал этого, да и нужды не было — он был молод, тренировался регулярно, и сердцу было легко…

Почему он сейчас выбрал это место? Старая привычка? Он остановился на середине полянки — весь в поту, с трудом переводя дыхание, но при этом блаженно улыбаясь… И тут же спохватился — надо посчитать пульс. Но теперь он был один, некому было следить за стрелкой часов, некому было и сообщить число ударов, а цифра, видимо, выходила изрядная… Никто не услышит его, и никому, кроме него самого, это неинтересно…

Он возвращался медленным бегом, перемежая его время от времени короткими резкими прыжками. Все было, как тогда, только сердце, похоже, подводило его.

«И все-таки я еще молод, вот она — у меня в руках, моя молодость!» — Ему хотелось крикнуть эти слова в лицо кому-то неизвестному, чей насмешливый голос он будто слышал сквозь шум листвы…

После кросса он вспомнил об Эмиле. Почему именно сейчас? Наверно, потому, что когда-то они вместе бегали тут и радовались своей юности и силе… Надо обязательно сегодня же повидать его… Но эта мысль как-то сама собой растаяла, и он забыл об Эмиле прежде, чем вышел из леса.

На баскетбольной площадке ветеринарного института в это время, как правило, было пусто. Дико не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что он тренируется дополнительно, поэтому выбирал уединенные места, а у ветеринаров, он знал, никто его не увидит и не побеспокоит. До десяти утра он отрабатывал здесь броски, ближние и дальние. Потом возвращался домой и отдыхал, Перед тем как лечь, он выпивал чашку какао и, увы, все-таки выкуривал две-три сигареты. Таков был его утренний режим. Отец в это время всегда бывал дома и готовил ему завтрак.

— Вчера я встретил Малинова, он спрашивал меня, что ты делаешь, тренируешься ли. Он был такой внимательный, любезный. Ну, я, конечно, порадовал его: ого, говорю, и еще как тренируется! Встает в семь, бегает кросс в лесу, отрабатывает броски…

— Ты… ты сказал ему это?! — Дико мгновенно вскочил с тахты, он был похож на разъяренную рысь. Старик ужасно удивился и даже чуть испугался:

— А… а почему я не должен был говорить? Пусть и они поймут, что ты не теряешь время…

— Неужто ты не понимаешь, что ты наделал!! Ты… ты… Ну зачем ты распоряжаешься мною как игрушкой?!

— Я все-таки твой отец! — Серые глаза отца холодно блеснули. Дико понял, что опять обидел Старика, но он был очень взволнован и не владел собой.

— Это не значит, что… Зачем нужно заранее объявлять им обо всем? На площадке… Там все будет видно… И чего ты хотел добиться? Ты думаешь, это тронет их? Перед кем ты откровенничал?! Я не хочу, чтобы обо мне говорили, понятно? Придет время — тогда посмотрим… А теперь пусть про меня забудут — вот чего я хочу!.. А ты, значит, ходишь к ним на тренировки? — Дико постарался придать своему вопросу язвительный оттенок, но голос предательски задрожал. — Браво, браво! Они выгнали твоего сына, выставили его на посмешище, а ты… Сказать тебе, что подумают они? Вот, дескать, посылает отца, может, передумают и возьмут обратно!.. У меня вообще такое впечатление, что тебе доставляет удовольствие унижать меня!.. — Дико больше не мог говорить, еще секунда — и слезы брызнут из глаз.

Старик покачал головой.

— Мне очень не нравится, что ты скрываешься здесь, как преступник. Мне кажется, тебе надо честно, открыто заявить: да, я тренируюсь, стараюсь, я понял свои ошибки и решил их исправить…

— Это что же, я должен заняться самокритикой?

— Именно так.

— И тогда они помогут мне, да? Папа, ты в какое время живешь?

— В наше, сегодняшнее… — с нажимом ответил Старик.

Дико лег на спину и подложил руки под голову.

— Послушай, папа, — уже мягче, чуть успокоившись, заговорил Дико. — Если не хочешь, чтобы мы с тобой ссорились, я очень прошу тебя — не ходи туда… Неудобно это, некрасиво…

— Ну хорошо. Думаешь, мне очень приятно ходить туда, когда тебя там нет? Но куда мне ходить? Посоветуй, пожалуйста! Ты до сих пор не догадался пригласить меня на тренировки вашей команды. Значит ли это, что ты стыдишься отца?..


В середине дня Дико вышел из дому и отправился по своему обычному маршруту: улица Графа Игнатьева — улица Раковского. Биги не сдержал слова, не позвонил, и теперь Дико решил медленно пройтись мимо кафе в надежде найти Биги там. Но выяснилось, что в последние дни никто Биги не видел. Может быть, он действительно подался в провинцию, как сказал один из его дружков — обитателей толкучки? А может, просто скрывается и ждет, чтобы Дико привык к мысли о том, что своих денег он никогда не получит? Дико был склонен принять второй вариант. Скорее всего Биги подговорил приятелей с толкучки и свое семейство и научил их, как себя вести при вторжении Дико. «Он уехал». — На звонок Дико вышла мать Биги, поблекшая женщина с морщинистым лицом, неровно покрашенными волосами, одетая неопрятно и не по возрасту крикливо.

— Куда он уехал и когда вернется?

— Не знаю, не знаю, он ничего не говорил мне.

Маленькие круглые глазки, совсем как у Биги, только мутные и усталые. Женщина норовила поскорее выставить Дико за дверь, глаза ее воровато бегали, и так же, как ее сын, она избегала смотреть собеседнику прямо в лицо. Врет она, все врет! Дико понимал, что на поимку Биги надо потратить несколько часов. Он отправился в кафе, сел и стал ждать. Но не прошло и десяти минут, как он почувствовал — разгуливаются нервы, накипает раздражение, в общем, обычная история. Он никогда не умел ждать. Ему казалось, что люди вокруг слишком пристально наблюдают за ним, а обитатели толкучки нагло суются прямо под нос и вопросительно заглядывают в глаза — нет ли у него и для них подходящего товара.

Напротив здания ВИТИЗа[1] компания собиралась обычно в обеденное время. Место было весьма удобное, полно студентов, народ снует туда-сюда и никто не мозолит глаза, а это крайне важно: и без того про них шла молва по городу, ползли сомнительные слухи. В полпервого уже нигде не было ни одного свободного места. Компания рассаживалась за столом у самого окна, мужчины не пропускали ни одной красивой женщины без соответствующих комментариев, все спорили о фильмах, листали иностранные журналы. Как-то Петьо принес сборник английского юмора. Но или он плохо переводил, или анекдоты были без соли, но Дико было совсем не смешно — он смеялся, чтобы не отстать от других и не показаться глупее…

Он заметил, что после случившегося компания стала иначе относиться к нему. Это его испугало. Раньше, чуть завидев его, все поднимались, здоровались, некоторые даже приветственно махали издали руками. Теперь они замечали его только тогда, когда он уже подходил к столу, и не считали нужным ради его прихода прекращать разговор даже на миг. А может, это ему только казалось? Ведь они такие снобы, а он теперь не член национальной сборной, и вообще никто…

В полвторого обед был кончен, и компания разбрелась — до вечера. Дико не мог бы сказать, что провел это время приятно, но, оставшись в одиночестве, он снова ощутил тоску и пустоту внутри — ему очень не хотелось идти домой…

Быть может, раньше Дико и простил бы Биги его долг, потому что больше всего на свете ненавидел скандалы. Но сейчас, когда все будто нарочно объединилось против него и каждый так и норовит околпачить, надуть, а то и вовсе посмеяться над ним, Биги стал навязчивой идеей — если Дико уступит, размякнет, значит, все, конец, подставляй шею, и будут все на тебе ездить. Нужно вернуть, непременно вернуть все, что тебе принадлежит. И Биги — это только начало…

Вечером Дико отправился к дому, где жил Биги, и стал ждать. У дома было два входа, и, когда стемнело, наблюдать за всеми, кто входил, стало невозможно. Пришлось выбрать один из входов. К полуночи у него кончились сигареты. Без четверти час Дико вышел из засады, ноги затекли и болели, и, проклиная все на свете, с трудом потащился домой. Скорее всего Биги незаметно вошел через второй вход или не ночевал дома.

Через два дня Дико опять пришел сюда — на рассвете. Солнце еще не поднялось, на бледном небе виднелись крупные звезды, но было уже достаточно светло, чтобы взять под наблюдение оба входа. Дико переводил взгляд с одного на другой, как в пинг-понге… Количество окурков у его ног росло. Вот заскрипели двери, показались первые жильцы. Он даже не заметил, как поднялось солнце, глаза слезились от напряжения, он был уже почти уверен, что все это бесполезно, все равно он упустит Биги и дурацкая затея кончится ничем… Вдруг он заметил, что из второго входа показался человек в синем пиджаке — и тут же исчез за углом. Дико пустился за ним.

— Биги!

Делец сделал вид, будто не слышит, ускорил шаги, почти побежал. Дико вспыхнул от злости и крикнул еще громче. Биги воровато оглянулся, лицо было злым. Он сделал по инерции еще несколько шагов и остановился. В позе его не было страха, скорее упрямство, и Дико понял, что задача будет не из легких.

— Ты что? Собрался со мной в кошки-мышки играть?

— Я не слышал… Куда ты так рано? — Биги с сожалением посмотрел вперед, на дорогу — как бы вырваться.

— К тебе.

— Я вечером только вернулся из провинции…

— Что с деньгами?

Биги не отвечал — думал.

— Я с пяти часов торчу здесь, замерз даже. Не ожидал я от тебя такого!

Биги, как всегда, облизал губы острым язычком и начал:

— Да тут, понимаешь, случилась история… Я отдал часы одному, а он влип по уши — прямо в руки милиции попался!

— Вот как? А какое мне до этого дело? Мне нужны мои деньги! Я тебе дал товар, ты и плати. Деньги у тебя есть, я знаю, вот и плати!

— Есть-то есть, да нет их.

— Ну да?

— Представь себе.

— А мотоцикл? Отдашь его мне, пока не вернешь долг!

Биги нагло расхохотался.

— Чего? Новенькую машину за какие-то часы? Подожди, тот обещал заплатить.

— Слушай, ты эти фокусы оставь для кого-нибудь другого, я сыт по горло! Отведи-ка меня к этому человеку, очень мне интересно, существует ли он вообще. Пошли!

— Ну… если хочешь…

Они двинулись, ни слова не говоря друг другу. Пройдя два квартала, Биги остановился перед табачным киоском, собираясь купить сигареты. Рука его долго шарила в кармане — видно было, что там лежало много крупных денег.

— Тебе взять? — обратился он к Дико.

— Мерси, очень любезно с твоей стороны.

Они повернули на площадь Славейкова, потом спустились до конца улицы Васила Коларова. Здесь Биги остановился и, видимо, не знал, куда повернуть — направо или налево. В результате он повел Дико, не выбирая направления — наобум.

— Может, ты забыл, где живет этот человек? — насмешливо спросил Дико. — Может, тебе нужно вспомнить?

В конце концов они остановились возле старого, облезлого дома на площади перед Русским памятником.

— Подожди меня внизу, я сейчас приведу его…

Дико оглядел дом. Массивное строение, выходит на угол между двумя улицами, наверняка есть черный ход с другой стороны.

— Нет, я пойду с тобой!

Биги колебался, видно, не ждал такого напора со стороны покладистого Дико. Заюлил, глаза забегали, на лице знакомая гримаса — сейчас соврет:

— Ты понимаешь, еще очень рано, люди, наверно, спят… Давай придем попозже, а?

— Пошли! — Дико крепко взял его за локоть, они вошли в подъезд и стали подниматься по лестнице. На площадке между третьим и четвертым этажом Биги не выдержал — остановился.

— Я наврал. Этот человек не живет здесь…

— И вообще нет такого человека, верно? — Дико громко рассмеялся, предчувствуя скорую победу. — Ну-ка кончай эту комедию! Доставай деньги и разойдемся!

— У меня сейчас нет денег. Я правду тебе говорю, просто я не могу связать тебя с этим человеком, вот в чем дело! И потом я хотел предупредить тебя — не ходи со мной, это опасно: за мной следят…

Совершенно неожиданно для себя Дико поднял руки, схватил Биги за лацканы пиджака. Лицо Биги налилось кровью. Он сделал попытку освободиться, но Дико рванул его на себя, и они оказались лицом к лицу. Вот теперь Биги испугался всерьез.

— Я расплющу тебя в лепешку! Ну-ка покажи, что у тебя в карманах! И побыстрее!

Дико как следует встряхнул дельца раза три и отпустил.

Биги с несвойственной ему готовностью вытащил четыре бумажки по пятьдесят левов и вывернул карманы — дескать, больше ничего нет.

— Вот… Больше у меня нет.

— Найдешь!

Биги стал бормотать себе под нос какие-то угрозы, но на Дико смотрел с истинным страхом — так было впервые за все время их знакомства. А Дико готов был во всякую минуту расхохотаться, игра опьянила его, он и не ожидал от себя ничего подобного.

Они вышли из дому, проделали обратный путь до площади Славейкова и остановились у кафе. Биги хотел уже войти, но Дико задержал его. Биги снова сделал попытку высвободиться:

— Ну и сколько мы будем стоять так?

— Отдай деньги — и я отпущу тебя!

— Нет у меня денег!

— Есть!

Вокруг них сновали приятели Биги, они внимательно приглядывались, прислушивались — похоже, им было ясно, что происходит. В какой-то момент Биги стал лихорадочно озираться по сторонам, Дико понял, вернее почувствовал, что тот надеется на появление Гурко или кого-то из приятелей — может, они вырвут его из плена. Дико очень не хотелось затевать уличную драку, совсем это ни к чему. Еще минута, и он бросил бы паршивого подлого вруна с его деньгами, если бы из толпы внезапно не выскочил Киро Красавчик — высокий парень с черными усиками. Не видя отчаянных знаков, которые подавал ему Биги, Красавчик приблизился к нему вплотную и ловко сунул в руку какой-то небольшой сверток.

— Еще вчера вечером все было готово. Ты куда подевался? — И снова пропал в толпе.

Биги попытался быстро сунуть сверток в карман, но Дико цепко сжал запястье его левой руки:

— Ну-ка покажи!

Биги сморщился от боли, разжал руку.

— Можешь не считать, точно тысяча… Видишь, я говорил тебе, что все улажу, а ты… Ну, доволен?

Дико спрятал деньги и сурово взглянул на Биги. Тот казался измученным, а в бегающих глазах — бессильная злость.

— Нет! — отрезал Дико. — Когда отдашь все, тогда закончим счеты. Еще четыреста!

— Да нет же у меня, ну нет!

— Найдешь!

Кончилось тем, что Биги привел Дико домой и попросил его взять в счет долга четыре шерстяных итальянских свитера. Они стоили намного меньше, чем Биги должен был ему, но на этот раз Дико не возражал — не хотелось выглядеть мелочным. Выйдя от Биги, он ощутил вдруг дикую усталость, нервы снова были напряжены, на душе тоска, как после долгой и бессмысленной работы…

Через некоторое время они снова столкнулись нос к носу в центре города, и Биги ухмыльнулся, облизывая красные губы, как будто между ними ничего не произошло.


Городское первенство прошло при полупустых трибунах. Зрителями были только игроки, их друзья и поклонники. Если срочно не придумать и не предпринять что-то, если не вдохнуть новые силы в этот спорт, стадион может совсем опустеть. Так, по крайней мере, воспринял происходящее здесь Дико. Как хорошо и легко игралось ему раньше! Мяч мелькал в воздухе, игроки сами были похожи на упругие быстрые мячи, игра кипела и бурлила на поле, и все это отражалось на трибунах. Там ревели, стонали, кричали, свистели, вскакивали на ноги, хватались за головы, обнимались… Красивый был тогда баскетбол! Теперь играли не так… Дико надеялся, что найдется какая-нибудь команда, которая разрушит шаблон и увлечет за собой остальных, но даже признаков оживления пока не замечал. Игра развертывалась, как замедленные кадры какого-то странного фильма, одни побеждали, другие проигрывали, а скука все сильнее и шире захватывала площадку и трибуны.

Соревнование входило в последнюю фазу, а еще ничего не произошло, и Дико пока ничего не сумел сделать. Да и что он мог, если от него требовалось только подавать мяч в игру и быстро возвращаться назад?.. Не видя перед собой никакой перспективы, он даже не понимал, помогли ему последние усиленные тренировки или нет. А другие — поймут ли они, если он сам в растерянности? Здесь постоянно были тренеры, регулярно приходил и Малинов. Они внимательно следили за игрой, что-то записывали в блокноты. Отодвинутый в глухую линию обороны, он должен, обязан сделать что-то, иначе он навечно будет осужден на забвение…

Команда играла неплохо, даже интересно — таково было общее мнение, но успеха не имела. На этот раз она справилась со своим противником, но — с трудом, в самые последние мгновения. А те, кто регулярно побеждал «Зарю», ломал ее в первые же минуты. Выходило, что ожидания Кирила не оправдались и старался он впустую. Поэтому, решил Дико про себя, никому не будет обидно, если он немного побеспокоится о себе. Уже не думая о Кириле, он бросился в нападение, создал острый момент, прорвался к корзине, но там его никто не поддержал, его порыв повис в воздухе, к тому же в его движениях не было прежней легкости, они были какие-то угловатые, вымученные, нервные.

И вот результат, чего он больше всего боялся, — его отправили на скамейку резерва. Два матча играли без него — ни хорошо, ни плохо, однако указания тренера выполняли точно, а это, судя по всему, было для Кирила самое важное. Дико решил терпеть и молчать: «Это временно. Он увидит, что без меня нельзя… Он бережет меня для игры с «Академиком»… Главное было не показать, как ему тяжко.

«Красная заря» хорошо играла против студентов и часто выигрывала. Но и «Академик» старался изо всех сил и тоже не раз одерживал победу. В команде студентов было несколько игроков, взятых в национальную сборную: там играл Савов — это подзадоривало Дико, разжигало желание сразиться с ним. Но студенты были молоды, играли всего три-четыре года, а он был стар…

За день до матча Динков, один из наиболее влиятельных тренеров, столкнулся с Дико в коридоре и, уже не имея возможности избежать встречи (все члены совета во время этих соревнований, увидя Дико, будто случайно сворачивали в другую сторону), остановился и спросил:

— Ты почему не играешь, Дико? У тебя травма?

— Со мной все в порядке… Завтра буду играть…

Найден и Данчо были поблизости и слышали его слова. Дико показалось, что они как-то странно поглядели на него.

— Конечно, если меня поставит тренер, — добавил он и принужденно улыбнулся.


Дико плотно позавтракал и лежал до обеда, а после обеда ушел в лес и гулял там, пока не пришло время идти на матч. Он вернулся домой, взял сумку с экипировкой. Отец ждал его.

— Ты играешь сегодня?

— Не знаю.

— Почему Кирчо не ставит тебя?

— Ты его спроси.

— И спрошу.

— Только посмей!.. Ну, я пошел.

— Подожди, пойдем вместе!..

Дико быстро вышел из квартиры, стал спускаться по лестнице, перескакивая через две-три ступеньки, но вдруг остановился — ему пришло в голову, что он может поскользнуться, вывихнуть ногу — и прощай, игра! Он пошел медленнее, у входной двери закурил сигарету, прислушался. Сверху слышались тяжелые, шаркающие шаги Старика по ступенькам, время от времени они прекращались — видимо, Старик отдыхал на площадках. Дико стало стыдно и жаль отца, но все-таки он не дождался его — хотелось остаться одному. Перед большой игрой он не любил разговаривать, его раздражали малейший шум, голоса, даже музыка…

…Вот это новость — трибуны почти заполнены! Дико подумал, что тут сработал не только традиционный интерес к дуэли между «Красной зарей» и «Академиком», но и слухи о том, что зарянцы выйдут против студентов с какой-то новой тактикой — вещь довольно редкая в последнее время. Все-таки как люди любят баскетбол!

Атмосфера большого состязания!.. Дико почувствовал, как его пробирает дрожь волнения. Конечно, ему хотелось играть, но в то же время и страшно было — а вдруг собьется, провалится? А вокруг столько людей… И все скажут: правильно поступили в комитете, он уже не годится для национальной сборной. И это станет окончательным приговором, не подлежащим обжалованию…

В прежние годы, когда слава его была в зените, его охватывал какой-то особый трепет перед большим матчем. На него смотрели сотни зрителей, он был для них особенным человеком, не похожим на других, обыкновенных, место которым — на трибунах, среди преданных поклонников спорта. Он любил тогда нарочито медленно, не глядя по сторонам, сходить по лестнице, потом так же медленно, с высоко поднятой головой пройти по площадке мимо судейского стола, где кроме судей, теснясь, сидели шефы. Пусть все видят его! А потом он выбирал уединенное местечко и там небрежно присаживался — как случайный зритель.

Сегодня — по привычке — он проделал тот же путь, но в его движениях не видно было прежней гордой уверенности в себе, ему казалось, что все вокруг смотрят на него с насмешливым любопытством. Он шел как по горячим углям. За судейским столом расположились Малинов, Шарков, Димитров и весь тренерский совет.


Кирил был из тех тренеров, которые перед матчем произносят длинные речи, и Дико едва дотерпел до конца, когда обычно сообщался состав команды на игру.

Перо и Найден уже почти разделись — они были уверены, что играют, и спокойно ждали. Дико поглядел на них, в душе шевельнулась зависть, чувство для него необычное и потому особенно жгучее. И тут, чтобы продемонстрировать свою готовность к игре и нетерпение, он стал слегка перепрыгивать с ноги на ногу, как делал это часто раньше. Может, на Кирила произведет впечатление такой маневр? Может, он думал одно, а в последний момент изменит решение?

Кирил поднял голову и произнес ровным голосом:

— Начнем как вчера: Перо, Найден, Данчо, Митко и Рашков.

Дико похолодел. Не поставить его против «Академика»?! Это, это похоже… Он поискал глазами Тодорова. Тот был возле ребят, подгонял их, нервно посмеивался, охваченный лихорадочным волнением перед решающим матчем, и ничто, ничто не говорило о том, что он удивлен составом. Дико горько усмехнулся, попробовал заставить себя успокоиться — наверное, Кирил хочет ввести его в игру через несколько минут. Но отчаяние овладевало им все сильнее, все больше. Что скажут люди? Даже в собственной команде ему не дают играть!

Дико не хотелось выходить на стадион. Вдруг откуда-то прямо на него наскочил председатель спортобщества Китов, высокий лоб его блестел на солнце. Похоже, он кого-то искал.

— Дико, пошли! Нам нужна только победа, так и знай!

Дико на секунду подумал — может, пожаловаться ему? — и тут же устыдился самой мысли об этом: нытье было не в его характере и привычках. Никто, никто не должен знать, как ему плохо, — только это у него и осталось… Опустив голову, он с трудом протолкался сквозь толпу, сгрудившуюся у входа, и сел чуть в стороне от скамейки резерва. Но вмиг сообразил: если Кирил не увидит его, он может вовсе забыть о нем — и пересел к запасным.

Матч начался. Студенты сразу сбились под корзиной — видимо, поверили слухам о сюрпризах и действовали осторожно, но зарянцы не могли найти путь к корзине, и результат долгое время был нулевым.

Студенты первые прорвали эту паутину. Им повезло, и очень скоро они ушли вперед со счетом 6:0. «Если так будет продолжаться, Кирил сделает замену…» — подумал Дико — он болел за противников. «Но этот Савов однако!» Савов играл хорошо, и хотя Дико желал временно перевеса противника, Савов злил и раздражал его.

Разрыв увеличивался, и Кирил явно забеспокоился. Он стал часто бегать к судейскому столу, взгляд его с волнением окидывал сидящих на скамейке резерва. Дико стал растирать пальцы рук и ладони, но делал это так, чтобы никто не видел. Пришел наконец и его час!

Судья объявил:

— Замена в «Красной заре»!

Дико выпрямился. Кирил прошел мимо, даже не взглянув на него, и остановился у другого конца скамейки:

— Витан, пошел!

Приближался конец первой половины игры. Ничего нового зарянцы не показали, все было так же, как в предыдущих матчах. Студенты шумели, подбадривая своим, громко шутили над «Зарей». Все шло так, как хотелось Дико. Теперь Кирилу не оставалось ничего другого, как попробовать выпустить Дико. И если у тренеров есть хоть капля разума, он должен дать Дико возможность играть так, как он хочет, как он привык. Вот до чего довела пресловутая система! Теперь все может измениться, только если Дико выйдет на поле!

Он приободрился и жадно впился глазами в Савова, стал неотступно следить за ним, ни на секунду не выпуская из поля зрения. Парень так неловко подпрыгивал и так забавно бегал по полю, что был бы похож на клоуна, если бы не закидывал так часто мяч в корзину. Взглядом знатока Дико подмечал мельчайшие подробности его манеры, улавливал едва заметные недостатки. Савов чаще всего штурмует корзину слева, справа у него получается хуже. «Ладно, ладно! Сейчас ты увидишь небо с овчинку! Я тебе покажу, что такое Дико Диков! Я тебе устрою опеку!»

В раздевалке громко и нервно спорили.

— Еще ничего не потеряно, ребята! — успокаивал всех Тодоров.

— Всего десять очков! Что такое десять очков?

— Ну, пошли и — смелее! — подтолкнул ребят к выходу Кирил.

Дико вздрогнул.

— Кто будет играть? — спросил он как можно спокойнее.

— Те же.

Игроки вышли на площадку. Кирил быстро покинул раздевалку вслед за ними.

Десять минут понадобилось Дико, чтобы успокоиться и с безразличным выражением лица подойти к скамье запасных. Вторая половина игры шла так же скучно и безрезультативно для «Зари». Кирил делал замены, но ни разу его взгляд не остановился на Дико. Надо было успокоиться окончательно. Ненависть и презрение ко всему, что имело отношение к баскетбольному миру, бешеное желание поражения «Зари» с такой силой охватили Дико, что стало трудно дышать. Десять очков мало им, пусть студенты вложат им двадцать, и тридцать, и даже сорок мячей! Молодцы студенты, здорово играют, и Савов молодец! Как? Еще очко? Браво, «Академик»!..

Дико показалось, что он вслух произнес этот монолог, — товарищи по команде глядели на него холодно и отчужденно. Может, и вправду какие-то слова вырвались сквозь сжатые зубы.

За две минуты до конца матча тренер «Академика» попросил маленький перерыв. Трибуны быстро пустели, люди покидали стадион, огорченные вялой, малоинтересной игрой. Кирил сказал несколько слов игрокам, потом подошел к скамейке запасных и остановился перед Дико, мрачно глядевшим себе под ноги.

— Дико, приготовься!

Дико медленно поднял голову:

— Я?.. Нет, благодарю покорно.

Кирил, видимо, не ожидал такого поворота событий — его худые щеки и шею залил кровавый румянец.

— Дико!..

— Поздно! У меня нет желания стать посмешищем…

Дико поднялся и нарочито медленно — хотя внутри у него все кипело и казалось, сердце вот-вот лопнет — пошел в раздевалку. Быстро переоделся: ему хотелось уйти прежде, чем вернется команда.

В раздевалке был второй выход, он устремился туда. И на самом пороге перед ним вырос Тодоров:

— Дико, ты куда?

— В чем дело?

— Мы все идем ужинать, разве ты не знаешь?

— Я не пойду.

— Почему?

— Ты еще спрашиваешь?!

— Ты не прав, Дико. Ну, может, Кирчо ошибся и поступил неправильно, но ведь ты игрок с таким стажем, и ты не должен… Что подумают молодые, если ты…

— А мне плевать, что они подумают! — зло бросил Дико.

Тодоров онемел. Сначала покраснел, потом побледнел, тяжело задышал, но Дико уже не было в коридоре…


Утром, едва проснувшись, он сразу вспомнил о вчерашнем матче, и от чувства глубокой обиды, унижения, оскорбленной гордости перехватило дыхание. Как они посмели? Ставить его, когда судьба матча уже решена? Как это ужасно — столько людей были свидетелями самого позорного момента в его спортивной жизни…

Дико повернулся к стенке, полежал немного, постарался успокоиться — ведь не зря говорят: с чем проснешься, такой и день будет. А может… может, все-таки он напрасно не вышел на площадку? Может, это ошибка? Зачем нужно было демонстрировать перед всеми свою обиду? Если бы удар не был таким неожиданным, он бы так не поступил. Хотя бы из чувства собственного достоинства. Ну, поиграл бы две этих постыдные минуты, потом пошел бы ужинать со всеми вместе и вел бы себя так, будто ничего не случилось, — и Кирилу ни звука. А потом перестал бы вовсе ходить на тренировки и, когда его отсутствие заметили бы и стали искать, пошел бы прямо к председателю и заявил, что уходит из команды…

Дико со злорадным удовольствием представил себе, как председатель ругает Кирила, как все в секции во главе с Тодоровым ополчаются против тренера. В результате Кирил сломлен, признает свои ошибки, приходит просить извинения, и Дико великодушно прощает его…

Да, верно, после того, что случилось, надо совершенно не уважать себя, чтобы вернуться… Эта мысль, с беспощадной ясностью вонзившись в мозг, испугала Дико до того, что его начало лихорадить. «Дико Диков из «Красной зари»!, «Зарянец Диков снова проявил себя как талантливый игрок!», «Лучше всех из команды «Красная заря» играл Дико Диков!»… Дико и «Красная заря» неразделимы. Эти прошедшие в труде и победах годы — целое десятилетие — молодость, воспоминания, верные зрители, друзья…

Два года назад баскетбольные команды охватила буквально эпидемия переселения — по одному, а то и по двое, по трое покидали игроки свои родные клубы и переходили в другие команды, «Народный спорт» почти в каждом номере печатал статьи, призывающие к верности традициям, к защите чести своих команд. Газеты хвалили тех, кто не покидает родной клуб, родные цвета. И среди первых всегда называли Дико Дикова. Он по праву гордился собой, презирал летунов и их погоню за «длинным левом»… А теперь, если он хочет остаться чистым перед своей совестью, он должен уйти из команды и нигде никогда больше не играть… Но что он будет делать в таком случае? Да и потом он чувствует, что его последнее слово в спорте еще не сказано…

Со всех сторон Дико проворачивал эту ситуацию. Если он остается, значит, у него нет гордости: если перейдет в другой клуб, назовут предателем, изменником. Голова гудела.

Дико быстро натянул брюки, надел зеленые тапочки и пошел к отцу. Старик сидел в кухне, завернувшись в старую толстую шаль, знакомую Дико еще с детства. Лицо у Старика было серое, он грел руки над плитой.

— Встал наконец?

— Как видишь…

Старик поглядел на сына с участием и укоризной. Ему очень хотелось узнать, почему все так случилось вчера, кто и в чем виноват, но спрашивать он не решался.

III

Дико собрался объявить председателю о своем решении уйти из команды. Иначе он поступить не мог, хотя в глубине души надеялся, что Китов не отпустит его.

Он рано вышел из дому, чтобы попасть в ДСО прежде, чем кабинет Китова наполнится людьми. Утро было холодное и ясное. Высокие серебристые облака тонко расчертили небо. Тротуар был чисто подметен. «Самое время влезать в костюм», — подумал Дико, с удовольствием окинув взглядом свои отлично выглаженные брюки, красиво отделанные борта пиджака. Глупо отчаиваться!

Несмотря на столь ранний час, в кабинете у Китова уже было полно народу — те же борцы, которых Дико видел несколько дней назад, но сейчас все они сидели, уныло опустив голову, прежнего веселья не было и в помине.

— Входи, входи! — пригласил его Китов, едва Дико открыл дверь. — Садись! Ты погляди на нас — на что это похоже? У нас все готово для поездки в Турцию: и паспорт, и билеты, и еду мы уже сложили в дорогу, и ждут нас там с нетерпением, а мы все еще тут! Тебе, небось, это понятно — ты ведь тоже не однажды ждал визу… Конечно, ее в конце концов дадут… — При этих словах лица молодых спортсменов посветлели. — Но прежде нужно немного попортить людям нервы… Жаль мне ребят! Видишь, как расстроены… Готовились, готовились и вот сидят и смотрят на меня, будто я маг и волшебник…

— Ну, если уж Китов возьмется за что-то… — начал Дико, но тут в кабинет вошел, почти вбежал какой-то незнакомый человек и с порога закричал:

— Готово! Позвонили по телефону!

— Кто позвонил? — Китов приподнялся со стула.

— Как кто? Да эти, которые визами занимаются. Все в порядке!

— Я иду немедленно! Спокойно, ребята, ждите!

— Товарищ Китов… — Дико, несмотря ни на что, решил сегодня же покончить со своими проблемами.

— Слушаю тебя. — Председатель открывал и закрывал ящики своего стола, что-то искал в них и наконец нашел. — Вот он! Ну, говори, дорогой, я тебя слушаю.

Дико бросил косой взгляд на окружающих:

— Тут как-то неудобно… Дело тонкое… Я поэтому пришел так рано… Много времени не займет…

— Что-нибудь серьезное?

— Сами увидите.

— Ну, тогда давай завтра, хорошо?

Дико ничего не ответил, но с места не сдвинулся.

— Послушай, приходи завтра рано-рано, ну, скажем, в восемь. Я закрою двери, никого не пущу. Если ты говоришь, что это что-то важное, значит, надо выслушать тебя в тишине. Не сердись, брат, приходи завтра! Будь здоров! — И председатель, рассовав по карманам какие-то бумажки, быстро вышел из кабинета, оставив Дико наедине с молодыми борцами.

Ему было стыдно, но не было сил уйти немедленно. Он стоял посреди кабинета с опущенной головой и напряженно думал, как выскользнуть незаметно, но ничего не мог придумать: ребята смотрели на него и молчали. «Вот и кончено все… Пути назад нет… Раз и Китов так, это конец!..» На ватных ногах Дико повернулся и, не прощаясь, вышел на улицу.

Пора бы покончить дела и на работе, он не мог больше числиться там и ни за что получать зарплату. Ему платили, пока он играл.

Впервые он шел туда легко, без угрызений совести. Обычно он появлялся на работе два-три раза в неделю, проводил там час-другой, чтобы потом не показываться месяцами. Сначала директор требовал от него письма с печатью спортобщества, потом удовлетворялся записками от тренера, а под конец махнул рукой и вовсе перестал интересоваться — иногда встречая его в коридоре, директор делал вид, что не узнает.

Скоро все привыкли к особому положению Дико — все, кроме его прямого начальника бай Косты, которому рекорды Дико были безразличны. Этот высокий сухой старик в очках держал себя так, будто Дико вообще пустое место: редко отвечал на приветствия, почти не разговаривал с ним… После каждого интересного турне Дико, как правило, окружали, задавали уйму вопросов, на которые он с удовольствием отвечал. Только Коста ни о чем его не спрашивал, глядел на Дико сквозь толстые стекла очков и презрительно ухмылялся.

Дико привык к уважению и даже поклонению — явное пренебрежение старика к нему и к спорту действовало угнетающе. И только сейчас, когда пришла пора проститься, Дико понял, что, в сущности, уважает Косту. Он был работник честный, может быть, немного прямолинейный, но не терпел бездельников и так и не понял, что спорт тоже тяжкий труд…

Как обрадуется Коста, когда узнает новость, — ведь все последние годы Дико был для него бельмом на глазу! А уж как удивится, когда Дико извинится перед ним за все… Пусть узнает, что у спортсменов есть душа и сердце…

— Всем — здравствуйте! — громко поздоровался Дико, широкими шагами пересек комнату и подошел к своему столу. Все сотрудники подняли голову, заулыбались, ответили нестройным хором. Лишь Коста даже не повернулся в его сторону. Только через несколько минут, не отрываясь от бумаг, которые держал перед собой, Коста сухо промолвил:

— Диков, зайди немедленно к директору! Вчера о тебе спрашивали несколько раз.

— Обо мне? — удивился Дико. — А в чем дело?

Но Коста не удостоил его ответом. Вместо него откликнулся толстый Проматаров.

— Третьего дня бог послал нам приятных гостей, — медленно и спокойно объяснил он, будто по книге читал. — Двое из Госконтроля. Иди улаживай, пока не поздно! Письмо ли там, документ какой-нибудь или справка медицинская — вы, спортсмены, лучше нас знаете все эти дела. Нас тоже спрашивали. Мы сказали, что ничего не знаем, «он все больше за границей, такая у него работа».

— Спасибо большое! — беззаботно и легко засмеялся Дико.

— Ты, парень, не смейся! — наконец вскинул на Дико свои толстые стекла Коста. — Проматаров правильно говорит — иди улаживай, пока время есть!

— А я пришел попрощаться с вами, — уже серьезно проговорил Дико. — Ухожу. По собственному желанию.

— Вот как? И… куда же ты думаешь устраиваться? — спросил Проматаров. Судя по всему, Дико был ему симпатичен.

— Пока никуда… Позже, может быть… В общем, подумаю.

Дико складывал в целлофановый пакетик всякие мелочи, которые держал в столе, и все думал, пожать им руки сейчас или позже, когда закончит со всеми формальностями.

— А директор у себя?

— Здесь он, но поторопись, если хочешь застать.

— И вот еще что я хотел сказать… — Неожиданно для самого себя Дико вдруг захотелось раскрыться перед этими людьми, которых он сегодня покидает навсегда. — Я знаю, вы… вы всегда смотрели на меня… как бы сказать… ну, с неприязнью, что ли… Будем откровенны, ведь это так, правда?

Впервые Дико было легко выразить свою мысль, и слова подходящие находились, и все получалось складно, потому что — он чувствовал — его понимали. Толстые стекла были направлены прямо на него, в глазах Косты он впервые уловил интерес к себе и даже что-то похожее на дружелюбие. В комнате было совсем тихо, все повернули голову и ждали, что будет дальше. Дико погладил правую бровь (он довольно часто делал так, когда нервничал), собрался с духом, улыбнулся и вновь заговорил:

— Похоже на речь получается, но мне надо сказать… Я бы хотел, чтоб вы поняли. Дело в том, что спорт все больше превращается в искусство… Вот возьмите театр. Чтобы хорошо сыграть свою роль, артист должен много, очень много работать, репетировать, искать… Так и спорт, смену надо все время тренироваться, чтобы выйти на игру готовым и завоевать победу… Публика стала очень требовательная, все прекрасно понимает, и ей нужно, чтобы перед ней выступали мастера. Мастерство! А как оно приобретается? Бесконечной работой. Поэтому не думайте, пожалуйста, что в то время, когда я не был с вами, я где-то прохлаждался…

Дико по-настоящему вошел во вкус и говорил уже не только с подъемом — с удовольствием:

— Вот пришли бы хоть раз к нам в раздевалку после игры, поглядели бы на нас!.. Тяжкий труд, а люди иной раз думают: «Они там легко так прыгают и бегают по полю, вот жизнь! Да еще все время за границу ездят — везет спортсменам!» А если бы знали, чего стоит встать перед противником на чужом поле, в чужой стране, перед чужой публикой и победить! А ответственность какая! Ведь мы носим наш герб на груди… И я по опыту знаю, что для настоящих, серьезных спортсменов поездка за границу скорее мучение, чем развлечение…

Дико видел — слова впечатлили. Коста напряженно думал о чем-то, лоб прорезали две глубокие борозды.

— Ну а если так, — прервал наконец тишину Проматаров, — почему вам не платят открыто? Ведь артистам платят же за их труд, пусть бы платили и вам! За час, за день, за забитый гол…

— Э нет, так нельзя! — улыбнулся Дико. — Ведь спорт — это не профессия. Человек не может всю жизнь заниматься, например, нашим спортом, он играет пока молод, а дальше?

Коста кашлянул два-три раза, прочищая горло, как оратор, который предупреждает публику о том, что хочет говорить. Все повернулись к нему. Старик вытянул худую, жилистую шею, слегка напрягся, стекла засверкали с особой силой:

— Видишь в чем дело, Дико… Я ведь никогда не разговаривал с тобой серьезно. Может быть, нужно было раньше сделать это… Так вот, в квартире напротив моей живет мать с сыном — отец около года назад попал в тюрьму за пьяную драку. Квартал наш вздохнул свободно, когда его с дружками забрали. А сын прекрасно работает, ударник коммунистического труда, о нем даже в газетах пишут. Сейчас ты поймешь, почему я это тебе рассказываю… Несколько раз я встречал этого парня с мячом под мышкой — бежит куда-то, торопится. Я спрашиваю: «куда?» «На тренировку!» — и бегом дальше. А мать мне рассказала, что Чоки — один из лучших спортсменов на фабрике, где работает. Вот и скажи ты мне, как и почему он находит время, а другие не находят? Да еще вечернюю школу кончает… Чоки тоже, как и ты, бросает мяч в корзину, стало быть, вы с ним должны быть одного поля ягоды. Однако он и спортом занимается, и работает, и учится!

— Интересно, где он работает? И в какой команде играет? Это тоже важно, — нервозно откликнулся Дико.

— Он работает на фабрике «Родина» — Это небольшое предприятие, наверно, в их команде и играет. Его мать говорит, что на городских и окружных соревнованиях их команда завоевала первенство — что-то в этом роде.

— Ясно! — усмехнулся Дико, но тут же заговорил серьезно: — Понимаете, тут есть некоторая разница. Этот парень обыкновенный участник внутренних соревнований небольшого масштаба, и едва ли он стремится к чему-то повыше… А такие, как я, представляют Болгарию на мировой спортивной арене, и мы играем не на каких-то окружных состязаниях, а в европейских и международных турнирах. И если для него не так уж важно, вбросит он мяч в корзину, скажем, с пяти-шести метров или нет, то я обязан вбросить! И для того, чтобы я смог это сделать, я должен бросать мяч, бросать и бросать, пока рука не отвалится!

— Непонятно мне все это, — вздохнул Коста. Видно было, что слова Дико произвели на него впечатление. — Я знаю только одно: меня раздражает твой пустой стол! Может быть, Проматаров прав — лучше бы вам платили там, в спорткомитете. Кому нужны эти комедии? — И он снова кивнул в сторону пустого стола.

Тут и Дико задумался. Он тоже почувствовал, что в словах Косты есть некое рациональное зерно.

— Вопрос довольно сложный… С какой стороны к нему ни подойдешь, все правильно и все неправильно. О чем тут спорить… — Дико спохватился, поглядел на часы и снова улыбнулся: — Мы тут заговорились, а директор может убежать… Я пойду, но перед уходом еще повидаюсь с вами…

У директора Дико пробыл совсем недолго. Тот сидел один в кабинете, лицо у него было озабоченное и хмурое. Увидев Дико, он нахмурился еще больше.

— Диков, ты бы хоть сообщал о себе, что ли! Знаешь, какие неприятности мы терпим из-за тебя? Наверное, слышал, что у нас ревизия? Инспектор сразу спросил про тебя — наверное, кто-то ему нашептал, что ты совсем не ходишь на работу…

Дико стало даже жаль директора, он быстро положил на стол заявление. Директор обрадовался, хотя и пытался скрыть это:

— Ну, раз уж ты решил… — Он торопился, боясь, что Дико передумает. — Ты говорил со своими начальниками? Все в порядке? Ну, тогда в добрый час!.. Желаю тебе успехов в спорте и личной жизни!.. Ты получил деньги?


Узнав, что Дико выведен из национальной сборной, Кирил не на шутку испугался: знаменитый в прошлом игрок входил в пору заката и, видимо, задумывался о том, что будет делать дальше. Может быть, он претендует на место тренера?

Первая же тренировка подтвердила опасения Кирила: Дико не понравилась его система, у Дико появились собственные идеи, и главное — ни следа недавней апатии.

Кирил не был ни нахалом, ни зазнайкой. Чувство, которое охватило его при встрече с Дико, было похоже скорее на отчаянное упрямство — будет так, как хочет он, Кирил, и только так! Прежде он не замечал в себе ничего подобного. А сейчас последовательно и жестко наметил ряд ходов, осуществил их и был поражен успехом, который превзошел самые смелые его ожидания. Дико не только не пожаловался Китову, не только не потребовал вмешательства своих знакомых из секции и общества — он не захотел даже объясниться с Кирилом. Пришел на работу, подал заявление об уходе, сказал, что бросает играть, — и все.

Но Кирил знал, что дело этим не кончится. Нужно будет объясняться на разных уровнях, доказывать свою правоту шефам, а для этого нужна единодушная поддержка команды. Он не раз замечал, что ребята относятся к Дико холодно и даже неприязненно. А может быть, это ему казалось? Надо быть абсолютно уверенным в команде, чтобы действовать дальше. Он собрал ребят в одной из комнат клуба. Тема собрания — итоги последних состязаний. Как и рассчитывал Кирил, ребята сами заговорили о Дико: «Лучше бы не возвращался!», «Ему говорят — иди играй, а он — нет!», «Боялся в лужу сесть!», «На тренировки опаздывает или совсем не приходит, он вообще стыдится нас — встретит на улице и делает вид, что не замечает…»

Кирил для вида возражал игрокам, а они еще больше распалялись, и в конце концов он подытожил:

— Вот тебе на! А я и не знал, что это так серьезно… Почему же вы до сих пор ничего мне не говорили? Может, мы обойдемся без него? А?

— Конечно, обойдемся.

— Но я должен поговорить с товарищами из секции и из правления клуба. И если вы так считаете, мы пригласим сюда руководителей и шефов, и уж тогда не молчите, высказывайтесь откровенно, чтобы не думали, что все это исходит от тренера. Что до меня, то я на распутье… Но воля коллектива — закон, и если вы не хотите играть с ним, то я не тот человек, который будет вставлять вам палки в колеса. И никто не посмеет сделать это. Вы только крепко стойте на своем!

При встрече с Тодоровым Кирил завел речь о Дико и сокрушенно произнес:

— Ребята не хотят играть с ним…

Тодоров нахмурился и недоверчиво поглядел на Кирила.

— Можешь сам спросить у мальчиков…

— Если бы Дико был в другой команде, — с укоризной покачал головой Тодоров, — вы бы требовали: «Приведи его к нам! Обещай ему златые горы! И поскорее, пока нас не опередили!»

— Давай попробуем разобраться. — Кирил пытался изобразить спокойствие и объективность. — Я совсем не против Дико, но извиняться перед ним не собираюсь — не считаю себя виноватым. И не надейся, что буду с ним цацкаться… Пусть существует наравне с другими и подчиняется дисциплине. Это мое твердое условие. Ребята не хотят его. Допустим, мы это преодолеем. Если он будет вести себя как нужно — милости просим.

— Значит, ты ставишь условия? — грустно усмехнулся Тодоров. — А пока мы тут с тобой болтаем, другие не зевают!

— Тодоров, ты забываешь о том, сколько ему лет. Он уже совсем не тот, каким был.

— Да-да, а люди скажут: «Человек силы и здоровье положил за честь клуба, а стоило ему чуть постареть, и его выбросили, как… как старого пса!..»

…На собрании вся баскетбольная секция присутствовала в полном составе — такое бывало редко. Команда и вправду высказывалась против Дико, но далеко не так резко, как надеялся Кирил. Было ясно, что Китов и шефы будут его защищать.

Китов говорил, что Дико обязательно вернется в команду, и тогда он должен почувствовать, что вокруг него добрые, искренние друзья, люди, которые чтут его и ценят его заслуги. Никто не должен забывать, сколько призов, медалей и кубков завоевал Дико своей команде. Пусть он почувствует, что нужен коллективу. И об ошибках его нечего шушукаться по углам, надо честно и откровенно, как и положено меж друзей, сказать ему все в глаза. Дико — очень хороший человек, и, я уверен, он не рассердится. Да, верно, он сторонится команды, но может быть, тут дело в возрасте? Ведь он на целых десять лет старше всех… Ну и, конечно, дисциплина и аккуратное посещение тренировок обязательны, раньше у него были какие-то привилегии — кстати, это огромный просчет тренера и руководителей! — теперь их не будет. В коллективе все равны: молодой игрок и старый, заслуженный и начинающий, хороший и слабый…

— Давайте оздоровим этот прекрасный коллектив! Давайте снова воскресим славные прежние годы, когда имя клуба гремело на всю страну! Давайте будем добрыми друзьями и товарищами, потому что только так мы сможем побеждать! — с пафосом закончил Китов.

Он чувствовал себя виноватым перед Дико: не выслушал его тогда в кабинете, всё дела, а человека упустили… Может быть, Дико не ушел бы из команды, если бы он, Китов, проявил к спортсмену больше внимания и чуткости…

На другой день после собрания председатель пошел домой к Диковым. Почему-то он был уверен в успехе своего предприятия — его всегда уважали. Кроме того, Китов гордился своим умением убеждать людей… Через час он вышел от Диковых с опущенной головой. Он ругал и грозил, его ругали, но Дико был тверд. И самое досадное — когда, прощаясь, беглец сказал: «Я не сержусь на вас, а всегда любил и уважал вас…» — Китов расчувствовался как ребенок и протянул Дико руки. Они обнялись, как будто не прощались, а пришли к обоюдному соглашению и между ними нет больше никаких разногласий…


Дико регулярно тренировался — день за днем. Он хотел прийти в новую команду подготовленным, в хорошей форме, чтобы там ни на секунду не пожалели о том, что взяли его. Но вот уже целая неделя прошла после его ухода из «Зари», а еще никто пока не пригласил его. Он никому не нужен… На душе стало так тяжко, что Дико поспешил поскорее прогнать эту мысль, иначе просто невозможно будет жить дальше… Да нет же, наверно, все думают, что прежде, чем уйти, он обеспечил себе отступление, и если пока не говорит, где будет играть, то только из деликатности… Пройдет еще день-два, и когда все узнают, что он пока свободен, начнут звонить.


Однажды утром Дико проснулся в залитой солнцем комнате, снаружи весело пыхтели мотоциклы. Он решил действовать. Никто не вспоминал о нем, и придется, видимо, напомнить о себе. Достаточно просто пройтись мимо клубных стадионов — пусть его увидят и тренеры и игроки.

Несколько дней он совершал этот обход. Все были крайне удивлены тем, что он ушел из «Красной зари», многие даже спрашивали, уж не надумал ли он совсем бросить спорт… И ниоткуда ни одного предложения… Дико был не просто удивлен — оскорбление и обида мучили его несколько дней, в конце концов он решил поговорить с тренерами — нет ли здесь чего-то похожего на заговор?..

Но он не успел осуществить свое намерение — тяжело заболел отец. Где он мог простыть, оба понять не могли — после дождливых дней установилась осенняя ясная благодать, но с отцом и раньше бывало так: вечером ложится спать совершенно здоровым, а утром просыпается с температурой, лихорадит, зуб на зуб не попадает, в груди что-то свистит и ходуном ходит. В такие дни Дико особенно ясно чувствовал, как ему дорог, как необходим Старик.

Отец болел давно. Лет двадцать назад он, бухгалтер, специалист высокого класса, получил большую сверхурочную работу, за которую ему должны были порядочно заплатить. А так как семья жила очень скромно, своего жилья не было, приходилось снимать, мальчик подрастал и все вместе требовало затрат, то Пелин Диков с радостью согласился на дополнительную работу, за которой просиживал все вечера и даже ночи — вставал из-за стола, только когда цифры начинали мелькать перед глазами, кружилась голова, одолевала ужасная слабость. Тихая и ласковая Марица, жена Пелина, в своем неизменном голубом переднике возилась на кухне, кормила-поила своих мужчин, умоляла мужа бросить изнурительную работу, но он ни за что не соглашался — помимо денег эта работа принесла ему известность, о нем стали говорить как о лучшем бухгалтере объединения, его фотография появилась на Доске почета…

Они купили квартиру, Марица обжила небольшую кухню, Дико рос и подавал надежды в спорте… И вдруг — тяжелое воспаление легких, следствие переутомления, жизнь Пелина долго висела на волоске. Постепенно он поправился, получил повышение и снова с головой окунулся в работу, не зная ни дня ни ночи, не слушая советов врачей и горячих просьб жены. А потом случилось несчастье, как гром среди ясного неба поразившее семью. Марица болела недолго и умерла легко, будто не хотела и этим никого утруждать…

Пелин не мог вынести горя, стал неимоверно много курить, кашлять, слабеть. Уйдя на пенсию раньше времени, он подводил печальный итог своей жизни и беспрестанно возвращался к мысли о бедной своей Марице. Что знала она? Кухню, магазины, хозяйство. Много ли раз бывали они в театре, в кино? Вечно занятый, Пелин ходить в гости не любил и к себе приглашал редко. Два раза он видел на лице жены сияющую улыбку — когда Дико в пятом классе за отличные успехи наградили книгой и когда Пелин объявил, что у них будет собственная квартира…

Ночи напролет Пелин не спал, все думал о своей вине перед женой, так мало радости видевшей в жизни… А Дико, подросток, потом и юноша, держался в отдалении, с отцом был холоден, неразговорчив. Впрямую Дико никогда не обвинял отца в том, что мать прожила так недолго, но в глубине души чувствовал к отцу неприязнь и необходимость оградить себя от его посягательств, хотел создать свой, неприкосновенный мир. Чего греха таить, Дико порой бывал даже груб с отцом. А Пелин старился, любил сына все больше, страдал от их разъединенности, тосковал от одиночества. Он знал об издержках славы сына, знал о его тяге к самостоятельности и желании для этого иметь деньги, и о способах, которыми эти деньги добывались. Некрасивых способах…

Лежа без сна на узкой, жесткой кровати, Пелин думал о том, что Дико с раннего детства был обидчив, чувствителен к успеху, легко поддавался влиянию. Что возьмет верх в его характере — резкость или деликатная доброта, эгоизм или верность, способность увлекаться или разум? Отроческий возраст Дико преодолел тяжело и мучительно, смерть матери отдалила его от отца, которого он считал косвенным виновником несчастья. Они давно жили вдвоем в большой осиротевшей квартире, Дико вырос и стал знаменитым чемпионом, отец гордился, но видел, что все лучшее в сыне дремлет, не востребованное жизнью. Когда же наконец оно проявится в полную силу?

…Старик болел долго, и пока его жизнь была в опасности, Дико позабыл о собственных неурядицах. Врачи не исключали возможности внезапного кровоизлияния — Пелин кашлял беспрестанно, а сосуды истончились от возраста и курения. Дико сидел с отцом днем и ночью, потом приходила тетя Пенка, потому что при Старике надо было дежурить круглые сутки. Тетя Пенка, младшая сестра Марицы, всегда появлялась в самые трудные моменты, когда в ней особенно нуждались. Так было, когда в детстве болел Дико, так было в последние дни Марицы, и сейчас она пришла по первому зову племянника. Маленькая, с пучком поредевших волос, с добрым увядшим лицом, она принесла в дом женский дух уюта и заботы. Первым делом поправила простыни и подушки на кровати Старика, убрала комнату, пошла на кухню, и вскоре всю квартиру окутал теплый — домашний — запах вареного цыпленка и других простых и милых сердцу кушаний.

Старик наблюдал за ней, со стыдом и раскаянием вспоминал о своем прежнем отношении к этой скромной женщине, о чувстве превосходства, которое он демонстрировал весьма открыто — еле кивнет головой и пройдет в свою комнату. И как ни упрашивает Марица сестру побыть с ней еще немного — «ты ведь знаешь, он только с виду строгий, а вообще добрый…» — но Пенка взволнуется, захлопочет, суетливо соберет гостинцы от Марицы и отправится домой, на другой конец Софии.

После смерти Марицы Пелин первым делом постарался искупить свою вину перед младшей сестрой жены. Она стала чуть ли не единственным человеком, с которым он часто виделся, — ходил к ней, носил немудреные сладости, разговаривал часами о дорогой им обоим Марице, о Дико, она угощала его вареньем и компотами, которые варила сама. Сначала она даже не знала, как обращаться к нему, потом освоилась и почтительно, со следами прежнего трепета произносила «Пелинко». И краснела, когда он хвалил ее кулинарные таланты.

Кроме Пенки, никто из родных к ним давно не ходил. Пенка убеждала их, что Пелин переменился, но они не верили и от приглашений отказывались, хотя и уважали мужа Марицы за ум и деловитость. Узнав от Пенки, что Пелин серьезно болен, родные все же стали приходить — сначала двоюродный брат Старика громогласный холостяк Рачо, инспектор трамвайного управления, потом толстая слезливая тетя Роза со своим невзрачным супругом Милчо, который во всем ей подчинялся.

Когда дело пошло на поправку, Дико решил пригласить приятелей отца, но они вдруг сами явились — шумные, веселые ребята с седыми головами…

Сидя у постели Старика, Дико много раз испытывал страстное желание поделиться с ним своими горестями и попросить совета. Дико даже себе не хотел признаться в том, что ему необходимо сочувствие, а оно было ему нужно, и кто же лучше собственного отца поймет его? Он смотрел на посеревшее от болезни лицо отца в надежде, что тот первый нарушит заговор молчания, который установился между ними. Иногда Старик медленно поворачивал голову, открывал глаза, но как только взгляды их встречались — опускал уставшие веки. Дико чувствовал — и он ждет, давно ждет этого разговора, но боится начать. И тогда Дико обуревала досада и гнев на себя: надо же, его отец порядочный, серьезный человек трепещет перед виноватым кругом бездельником…


Наконец Старик благодаря стараниям Пенки, Дико и врачей стал подниматься и выходить на улицу: садился на скамейку в палисаднике и грелся на убывающем октябрьском солнце. Дико, видя, что отцу легче, пошел в профком завода электроарматуры и сказал, что хочет играть в заводской команде. Председатель профкома и физрук чуть с ума не сошли от радости — еще бы, сам Дико Диков пришел к ним! Тут же пригласили тренера.

Баскетбольная команда завода организовалась недавно — около четырех лет назад, но она быстро шла вперед и в этом сезоне завоевала право играть в группе «А». Ребята в ней были молодые, темпераментные, тренер тоже был молодой.

Во время одного из матчей Дико помог ему советом, и в основном благодаря этому команда одержала победу. Игроки заводской команды относились к Дико с почтением, встречали его с радостью, здоровались с радушными улыбками. Дико надеялся, что будет хорошо принят здесь. Конечно же, если говорить правду, команда эта была не бог весть что, но все же она играет в группе «А», и, кроме всего прочего, у Дико нет большого выбора.

Тренер запаздывал. Председатель профкома и физрук смотрели друг на друга и никак не могли понять, в чем дело. Несколько минут назад тренера видели в библиотеке, он не мог уйти, не предупредив. Физрук не выдержал и отправился выяснять, в чем дело. Он тоже долго не возвращался. Председатель сидел как на иголках, смущенно поглядывая на Дико, в конце концов вскочил со стула и выбежал из кабинета. Дико остался один, снова навалилась тоска, и ни о чем не хотелось думать. Наконец вернулся председатель, лицо у него было угрюмое, холодное. Он сухо бросил: «сейчас» — и уткнул нос в бумаги. Прошло еще четверть часа — никто не появлялся. И Дико понял: они не хотят брать его. Наверно, говорили с тренером или игроками, и те сказали «нет». Они ведь наверняка узнали, как он вел себя на последнем матче «Зари»…

Пробормотав нечто невразумительное, он вышел из кабинета. Надо было одолеть бесконечный, холодный коридор. Где-то внизу ритмично стучали машины, глухо гудели человеческие голоса…

Быстро пройдя через бюро пропусков мимо сторожа, даже не глянувшего в его сторону, Дико очутился на улице. Белое здание завода возвышалось строго и величественно и было похоже на неприступную крепость. Дико почувствовал себя так, будто его вытолкали отсюда взашей…

Второй попытки Дико не сделал — довольно и одного позора. Надежда на то, что кто-то вспомнит о нем, угасла, и он перестал тренироваться. «Действительно ли я никуда не гожусь и ничего не могу или это какое-то ужасное стечение обстоятельств и передо мной стена непонимания?» — день и ночь Дико мучил этот вопрос. На смену ожесточению и тоске все чаще приходили отчаяние и пустота… Он стал мрачным, угрюмым.

Теперь он все чаще ходил с компанией в самые дорогие и шумные рестораны, где играла музыка и элегантные мужчины и женщины танцевали новые танцы. Там, среди нестройного галдежа и вариаций саксофона, ему удавалось погрузиться в странное состояние — без мыслей, без чувств, без желаний.

Однажды он оказался дома в одиночестве. Пелин ушел с Пенкой в парк. Не зная, чем заняться до вечерней встречи с компанией, он решил проверить, сколько денег у него осталось. Открыл ящик серванта, где обычно держал купюры, и ахнул: оставалось совсем немного. Даже если экономно тратить, их хватит всего на два-три месяца. А потом? С работы он ушел — считал нечестным получать там зарплату, уже не играл в их команде.

Что же теперь делать, что придумать? Может быть, определить оставшиеся деньги в какое-нибудь дело, чтобы они дали проценты? К кому в этом случае можно обратиться?

Дико отправился в кафе и решил: если Биги там нет, нигде больше искать его не буду, брошу все и подумаю о другом способе зарабатывать деньги. Но, как на грех, Биги оказался здесь и сразу подскочил к Дико — нет ли чего новенького? Совсем захирело дело! Ни товара, ни клиентов! Дико было неприятно разговаривать с Биги, видеть его хитрые бегающие глазки, его острый красный язычок, облизывающий влажные губы, но делать было нечего — деньги нужны. И он предложил Биги сделку, которая заключалась в следующем: Биги находит человека стоящего, которому надо помочь, получает, от него товар по небольшой цене, деньги дает Дико, а товар они постараются продать чуть подороже, не особенно зарываясь. Биги был счастлив и тут же принес две пары великолепных часов необычной, очень красивой формы с золотым циферблатом и стрелками. То, что называется «ретро». Их с удовольствием купят солидные люди, которым осточертели мигалки из грубого белого металла…

Но кто и кому будет предлагать этих красавцев? К тому же надо бы проверить их у мастера — бывали случаи, когда прелестные экземпляры за границей стоили неизмеримо дешевле, нежели их невзрачные соседи, потому что внешность оказывалась обманчивой, и качеством они отнюдь не блистали. Проверили. На этот раз все было в порядке, и Биги с обычной своей нагловатостью предложил Дико самому толкнуть товар.

Дико растерялся. Когда он покупал что-то за границей, чтобы потом продать в Болгарии, он не испытывал угрызений совести — все так делают, тем более что у него буквально из рук вырывали все, что он привозил. А здесь он впервые готов перепродать свои, отечественные изделия и, значит, становится на одну доску с Биги… Торгаш, спекулянт… С какой скоростью он катится вниз…


Прошла целая неделя. Дико видел, что его коммерция трещит по всем швам. Он не знал, где и кому предлагать часы, носил несколько пар в карманах — авось повезет и представится случай, кому-нибудь понадобятся эти красивые игрушки. Биги опять сгинул, помощи ждать было неоткуда.

Однажды вечером, бродя бесцельно по городу, Дико очутился у дома Эмила. Старый друг давно приглашал его в гости. Интересно, если ли свет в окне? Да, есть… Ну зачем же медлить? Ведь ничего плохого нет в том, что ему наконец захотелось навестить старого друга, верно? Тогда — вперед!

Дико поднялся на третий этаж, остановился перед дверью с блестящей латунной табличкой «Инженер Эмил Димитров». Он нажал на кнопку звонка.

В квартире было тихо, потом послышались шаги и дверь отворилась. В полуосвещенном небольшом коридорчике стояла молодая женщина с ребенком на руках. Она удивленно взглянула на Дико, мило улыбнулась и заговорила ласково и просто:

— Прошу вас, проходите! Эмил очень обрадуется…

— А… а он дома? — тихо и смущенно пробормотал Дико.

— Да, да, дома! Но что же вы стоите? Проходите, пожалуйста!

Она посторонилась, давая ему дорогу, и он увидел, что она среднего роста, стройная, с несколько резковатыми чертами свежего, умного лица. Что ж, в сущности, красивая женщина…

Дико потрепал бледную щечку ребенка и переступил порог. Мать нежно пригладила малышке волосики и объяснила:

— Она у нас немного поболела, худенькая стала…

Таким образом женщина деликатно помогла Дико избежать неловкого вопроса, мальчик это или девочка. Как все-таки нелепо. У него не было друга ближе Эмила — на одной парте сидели, первые сигареты вместе выкурили (и у обоих одинаково закружилась голова), оба с девчонками задирались, вместе в «Заре» играли, и вот Дико даже не удосужился поздравить Эмила с рождением дочки!

Из глубины квартиры послышались голоса.

— Но… у вас гости?

— Это коллеги Эмила, очень хорошие люди! Все будут вам рады…

— А может, лучше я приду в другой раз?

— Ни в коем случае!

Дико вошел в большую светлую комнату, обставленную добротной мебелью. Человек двенадцать удобно расположились вокруг удлиненного стола и на тахте. Лакированный пол был настолько гладким, что Дико, ступив на него, от неожиданности проехался, как по катку, и только мгновенная реакция тренированного тела помогла ему избежать падения.

— Видели? Вот что такое хороший спортсмен! Разрешите представить вам члена национальной сборной по баскетболу Дико Дикова! Да вы наверняка его видели!

Эмил подхватил под руку Дико и повел к гостям. Лицо Эмила сияло.

— Бывший… — скромно отметил Дико, но никто, похоже, его не услышал.

Эмил хотел посадить Дико посредине, между мужчинами, но Дико предпочел сесть с краю, поближе к женщинам. Однако и здесь Эмил не оставил его в покое:

— Ты знаешь, мои коллеги никак не хотят поверить, что я был хорошим спортсменом, хоть я им и газеты показывал, где про нас писали, и журналы с фото, и значки, и медали! Скажи им, Дико, ты! Тебе они поверят!

Дико улыбнулся:

— Он даже землю ел.

— Землю?! — послышалось со всех сторон.

Эмил, видимо, вспомнил, о чем речь, губы его еще шире растянулись в улыбке.

— Да, да! Горстями землю ел! — со смехом продолжал Дико. — Это было на финальном матче на первенство лет десять назад…

— Ты спутал, Дико. Не десять, а одиннадцать, но это неважно.

— Да, ты прав… В общем, ждать оставалось несколько минут, мы вели с очень небольшим перевесом очков — четыре или пять…

— Слушай, Дико, пожалуйста, рассказывай точно! — опять перебил его Эмил. — Мы были впереди всего на два очка, а времени оставалось всего три минуты…

— Да, верно… Времени мало, противник наседает, а на площадке осталось только четверо, остальных удалили за нарушение правил. Эмил как лев бился в обороне, но и его отстранили без права возвращения… А я был среди этих четырех, и мы должны были сделать почти невозможное в таких обстоятельствах — удержать разрыв и выиграть. И вот я бегу мимо нашей половины, случайно глянул на Эмила — и что я вижу? Наш друг хватает руками землю, мнет ее, потом прикладывает ладони к лицу и качает головой, как китайский болванчик! Это он нервничал, волновался за нас! Представляете, какое у него было лицо!

Мужчины громко расхохотались.

— Нет, не может быть! — странно тоненьким голоском пропищала какая-то толстая усатая дама.

— А я верю — может! — мощно пророкотал полный лохматый мужчина в расстегнутой на груди рубашке. — Вы видели когда-нибудь шефа в фабричном физкультурном зале? Как начнет кипятиться, прыгать туда-сюда — молодые просто дрожат, не смеют приблизиться.

— Я в последнее время не вижу вас на поле, — обратился к Дико худощавый парень с умным, тонким лицом. — Впрочем, я нерегулярно хожу на матчи, и может быть, мне это только показалось…

— Нет, вы правы, — как можно спокойнее ответил Дико. — Я просто решил немного отдохнуть. Может быть, потом, позже…

— Эх, стареем мы, дружок, стареем!.. И как это все быстро проходит… — Эмил покачал головой и легко вздохнул.

— Так оно и есть… — согласился Дико с улыбкой, но про себя с неприязнью подумал: «Почему он опять равняет меня с собой?»

Жена Эмила бережно передала девочку одной из женщин, подошла к серванту и вынула оттуда рюмку для Дико. Лохматый налил ему золотистую настойку. Мужчины пили мало, налегали в основном на пышный салат из овощей и зелени. Сразу видно было, что они пьют лишь для веселья, а не для того, чтобы напиться. Женщины медленно, по глоточку тянули анисовую и вели какой-то неспешный разговор…

Дико заметил, что один из гостей нервно поглядывает на хозяина — видимо, его прервали и он жаждет продолжить разговор. Дико повернулся лицом к женщинам и готов был принять участие в их споре об опере — многие из них были явными любительницами этого жанра и обсуждали последние спектакли. Как только нервный гость увидел, что Дико больше не является предметом забот хозяина, он повысил голос и нетерпеливо произнес длинный-предлинный монолог с массой технических терминов. Все слушали его внимательно, хотя некоторые коллеги насмешливо улыбались, что еще больше распаляло говорившего. В обсуждение проблемы постепенно втягивались остальные, и вскоре в комнате стали слышны только громкие, спорящие, возражающие оппонентам и поддерживающие единомышленников мужские голоса. Дико почувствовал на себе добрый, извиняющийся взгляд Эмила, улыбнулся ему. Эти люди спаяны общим делом, а он зачем здесь? Какое он имеет отношение ко всем этим формулам и терминам? Как ребенок среди взрослых. Обидно.

Одна из женщин особенно заинтересовала Дико. Высокая, красивая, в огромных очках, золотая оправа которых вполне подошла бы для рекламы магазина оптики. Дико иногда встречал ее на улице, останавливался, глядел вслед и сейчас был очень удивлен, увидев ее здесь, у Эмила, она была с мужем — инженером.

Ее совершенно не смущало, что все женщины оспаривают ее мнение. Глубоким грудным голосом она медленно и спокойно излагала: опера как искусство обречена на гибель, за последние годы ничего выдающегося в этом жанре не создано, и, кроме классики, слушать просто нечего.

— Но публика постоянно заполняет оперные театры, волнуется, аплодирует, — горячо возражала ей Радка, жена Эмила.

— Все это до поры до времени. А потом людям надоест смесь торта, рыбы и жаркого. А опера — это и есть смешение разных искусств, часто неродственных друг другу. Разве мало таких случаев: голос прекрасный, а двигаться не умеет, во рту каша. Или наоборот: пластичный, выразительный, а голос — как у комара!

Маленькая юркая женщина от волнения даже вскочила с дивана:

— А если не будет оперы, что будут петь Надя Афеян и Петр Райчев? Или молодой Николай Гяуров? А? Песенки? «Траляля, любовь моя?»

Все рассмеялись — так мила была ее горячность. Но «очкарик» не унималась:

— А что? Песни — это тоже важно, по крайней мере всем понятно.

Радка раскрыла рот, собираясь что-то сказать, но застеснялась, улыбнулась.

— Ну, Радка, говори же, говори! — послышалось со всех сторон.

— Понимаете, мне кажется, что только в опере певец может передать так много… Там есть и музыка, и действие, и настроение… вот…

Дико был по-настоящему взволнован. Как непохож этот разговор на обычный дамский «треп» в его привычной компании!.. Ему казалось, что и он может присоединиться и что-то добавить, и, пожалуй, не осрамится. Он, например, мог бы напомнить, что есть, вернее, была когда-то комическая опера, где действие выражалось не только в пении, но и в диалогах, и это был очень живой, всем близкий и понятный вид оперы. За границей он не раз слушал Россини, он очень любит «Севильского цирюльника»… Конечно, ничего нового ни они, ни он не открывают, но по крайней мере женщины поймут, что он тоже кое-что знает, и не будут смотреть на него с этаким снисхождением — дескать, спортсмен, что с него взять… Но он все никак не находил удобного случая вмешаться в разговор.

За столом у мужчин стало тихо — наверное, здорово поругались. Эмил подошел к Дико, положил ему руку на плечо, с улыбкой поглядел на женщин…

И что за странные люди! Только что спорили с пеной у рта, до хрипоты доказывали свою правоту, а сейчас хохочут, тузят друг друга, вскакивают со стульев… А может, это и есть счастье — забывать о мелочах, по-детски радоваться жизни? Он не может так, он все чего-то ищет, чего-то: ему не хватает, а что он нашел?..

Вот Эмил отказался ехать в Париж из-за того, что предстояли испытания каких-то машин, а потом еще испытания, и еще внедрение — и Эмил бросил большой спорт. Эмил мыслил перспективой, далекие цели приближались, а на горизонте появлялись новые. А Дико жил сегодняшним днем и ради сиюминутной удачи готов был забыть о будущем. Вот, например, некоторые думают, что спорт помешал ему закончить институт, а это вовсе не так. Он мог получить диплом — и как Эмил, и как молодой Савов, может быть, даже легче, чем они. Но ему не хотелось перегружать себя, да и спорт пострадал бы от его отлучек на лекции и экзамены. Вот так-то…


…Эти проклятые часы — хронометры, эти золотые игрушки надоели ему до смерти. Прошло уже больше месяца, как он совершил эту идиотскую сделку, но до сих пор ему не удалось продать ни одной штуки. Как-то он поймал Биги у кафе, но Биги, стреляя глазами во все стороны, заявил, что у него большие неприятности и он на какое-то время бросил дела. Все это конечно же было сплошное вранье, потому что он по-прежнему шнырял по улице Графа Игнатьева и всем прилегающим, шушукался с завсегдатаями толкучки — в общем, действовал. А Дико показывал знакомым и не очень знакомым красивые и дешевые часы, все цокали языком, покачивали в восхищении головой и шли прочь. Покупать и платить деньги никто не хотел. Тогда он вспомнил о желтозубом облысевшем парне с толкучки, которого он тогда обставил. Раньше Дико стыдился иметь дела с такими типами, но теперь он просто на мели, и необходимо что-то предпринять. Авось толкучка не будет привередничать и не вспомнит прошлую обиду…

— Алло!

Парень ленивой походкой приблизился к Дико.

Губы искривились в злобной улыбке, обнажившей желтые клыки.

— Что, ищешь Биги?

— Нет, на этот раз тебя.

— Меня? Ну, если как в прошлый раз…

Дико поднес руку с часами к самому его носу. Парень зашипел от испуга:

— Быстро опусти руку! Все же смотрят, на нас… Подними только рукав… А-а, хронометр… красиво, но — не пойдет.

— Как это — не пойдет!

— А вот так. Никто не берет — старомодно.

— Почему? Они ведь очень красивые!

— Красивые-то красивые, но продать их не продашь. Это Биги всучил тебе? Безнадежное дело, дорогуша. Люди не берут их: очень уж деликатная машина.

— Но я и не прошу много. Всего сто пятьдесят…

— Ты обалдел, что ли? Я могу дать тебе такие же по сто десять, у меня их полно. Не знаю, кто тебе всучил их, но ясно одно: и он и ты оба дураки. Кто сейчас покупает хронометры, даже самые красивые? Значит, все-таки Биги? Впрочем, меня это не интересует… Я советую тебе, спортсмен, поскорее толкнуть их за сколько угодно, а то они осядут у тебя и закиснут, попомни мое слово…

Дико бросило в жар — это значит, что очень скоро он останется без единого гроша.

— И по сколько, ты думаешь, я могу взять за них?

— Никак не больше ста, я бы и столько не дал…

…Как освободиться от этих треклятых часов? Чтобы еще когда-нибудь он занялся таким делом — будь оно неладно!..

Пришлось снова отправиться на толкучку и попросить помощи у желтозубого. Парень оказался не таким уж скверным, как думал поначалу Дико. Он познакомил Дико со своими людьми, которые обещали помочь. Для этого Дико должен был регулярно приходить в кафе, садиться за стол, передавать незаметно под столом часы, брать деньги или вещи в залог (на доверии здесь нельзя было). Люди приходили, уходили, разговор шел только о ценах, клиентах, а Дико, которому было жгуче стыдно сидеть здесь, как правило, угощал всех коньяком, чтобы его дело быстро провернули и он мог бы уйти. Но дельцы были люди нахальные. «Ты угостишь меня?» — то и дело слышался вопрос. Особенно настырным был толстый мужлан лег тридцати пяти — сорока, с мясистым носом и низким голосом — он откликался на прозвище Дуче.

— Зорка! Ну-ка, принеси мне коньячок с сахарком и лимончиком! Очень мне нравится пить на твои… Да, я и не спросил — можно?

Другие не только пили за счет Дико, но и обставляли его самым наглым образом, заявляя, что продали часы точно за ту сумму, которую назначил Дико, и ни копейки навара не получили, поэтому Дико просто обязан уделить их за хлопоты хотя бы десятку с каждой штуки. Дико понимал, что они как ребенка обводят его вокруг пальца, но спорить с ними было противно, и он соглашался и терял на каждой паре по двадцать левов.

Хорошо хоть, что все шло на этот раз без инцидентов. Но позже, когда ему доводилось вспоминать об этой эпопее, все выглядело истинным кошмаром. Он был постоянно начеку, казалось, каждый посетитель кафе как-то особенно смотрит на него, он смертельно боялся встретить здесь кого-нибудь из знакомых. По улице мимо кафе часто проходили спортсмены, его соседи по дому, знакомые лица. Тогда Дико быстро прятался за спины своих новых «приятелей» или нагибался, будто уронил что-то под стол. Однажды он столкнулся здесь лицом к лицу с ребятами из национальной сборной во главе с Савовым. Они поглядели на Дико с любопытством, а в глазах Савова мелькнуло что-то похожее на жалость. Это было ужасно. Но еще ужаснее было то, что случилось в один из промозглых дней декабря. Окна кафе запотели, снаружи ничего не было видно. Дико заметил Петрунова уже тогда, когда тот оказался рядом, у самого стола. Бежать было поздно. Петрунов широко улыбнулся:

— Диков, что-то я давно вас не вижу! Почему?

Петрунов с неодобрением огляделся и властно положил руку на плечо Дико:

— Мне очень хотелось бы поговорить с вами. Почему бы вам не зайти ко мне?

Дико побагровел и пробормотал:

— Я зайду, обязательно… когда вам будет удобно…

— Тогда я жду вас в ближайшие дни!

Деловые люди поглядели вслед Петрунову и зацокали языками:

— Что, важная птица, а?

Дико проклинал себя, Биги, хронометры, толкучку. Конец коммерции, конец общению с этими людишками, он для этого совершенно не годится! Ему стало обидно и горько — на что же он годится? Да ни на что! Он мнил себя большим спортсменом, задирал нос перед Эмилом, перед Савовым, а по сути оказался просто пустоцветом, который только и умеет швырять деньги и развлекаться… Но и это не так — не умеет он по-настоящему развлекаться, получать удовольствие… Был ли хоть раз случай, когда бы он чувствовал в душе радость? Только в прежние годы, с друзьями, а в последнее время нет этого, пропало, сгинуло. И, наверно, он уже просто неспособен радоваться чему-то… Не жизнь у него, а какая-то… погремушка…

IV

Прошло около двух месяцев, и в один из светлых и морозных зимних дней Дико обнаружил в почтовом ящике конверт: республиканская секция по баскетболу просит его явиться в следующий понедельник утром в комитет по физкультуре и спорту. Прочитав бумагу, он сначала страшно обрадовался, но потом сообразил — вряд ли можно на что-то надеяться, ведь в секции сплошные недруги… Может быть, приглашение идет от зампреда комитета Петрунова, но тогда зачем было посылать его от имени секции? Вероятнее всего, его вызывают в связи с тем, что он еще не возвратил экипировку.

Дико вытащил из гардероба свои вещи, чтобы проверить, чем он располагает — а вернее, располагал. Собралось довольно много: футболки и майки — белые, красные, синие, зеленые, желтые трусы — тренировочные и форменные, три пары кроссовок, кеды, тапочки. Больше всего вещей осталось от «Зари», кое-что от национальной сборной.

Дико медленно перебирал майки. Сколько пота, сколько нервов, сколько сил — и вот какой финиш! На майках сохранились номера и названия команд. Дико казалось, что он снова чувствует ветер больших стадионов, напряжение победных матчей — это была его молодость, кипучая, беззаветная… Ему будет грустно расставаться со свидетелями его славы… Пройдет это тяжкое время, что-то изменится в его жизни, и вот однажды, перебирая в шкафу старые вещи, он снова наткнется на эти свои майки, и они напомнят ему о самом лучшем времени в его жизни…

Дико приложил майки к лицу — от них шел едва уловимый, особый, ни на что не похожий запах спортивных раздевалок. Ему вдруг страстно, до боли захотелось снова вдохнуть родной воздух — просто подышать им, ни на что не претендуя, ничего не требуя взамен. Смеясь над собой — что за детские проказы! — Дико быстро сорвал с себя рубашку и натянул майку с номером «3». Она была ему малость тесновата и затрещала по швам. Дико высоко подпрыгнул три раза, пытаясь руками достать потолок. Сердце тоже рванулось и забилось учащенно. Раздосадованный, он сдернул с себя майку и отбросил ее в сторону…

В понедельник Дико встал рано, долго и тщательно мылся и тянул время завтрака сколько мог. Ему не терпелось поскорее отправиться в спорткомитет и узнать, зачем же его вызывают туда. А может быть, все-таки дело не в экипировке? Но его просили прийти в десять, а раньше являться значило нарушать свои обычные правила, и он, хоть и побежденный, делать этого не хотел. Дико Диков есть Дико Диков, и пусть все это знают!

Ровно в десять он переступил порог комнаты — солидный в сером фланелевом пальто, которое очень шло к его светлым глазам. С независимым видом он прошел по коридору до комнаты баскетбольной секции. На дверях, как всегда, висела прикрепленная кнопками напечатанная на машинке бумажка: «Государственный тренер Никола Тонев». Дико почувствовал обычное волнение, которое всегда охватывало его перед этой дверью.

Оттуда доносились голоса, говорили разом много людей — может быть, какое-то заседание? Но Дико решил: раз его вызвали на десять, стало быть, он имеет право войти, а не ждать под дверью. Он постучал — не громко, но и не тихо — и вслед за этим нажал ручку. Дверь сразу открылась — напротив за столом сидел сам Тонев, глядел в какую-то бумажку и быстро, с напором что-то объяснял сидящим. Увидев Дико, он замолчал, пригляделся, узнал его и с облегчением улыбнулся:

— Одну минуту, Дико! Сейчас кончаем!

Дико прикрыл дверь, закурил сигарету. Мимо него прошел какой-то парень с бледным лицом. Прогоняя дым, он недовольно и осуждающе взглянул на Дико. Парень явно не узнал его, это было неприятно: «Ишь ты, работает в комитете, а спортсменов не знает!.. Хотя, может, он из совсем новеньких…»

Тонев не заставил себя долго ждать. Дико еще соображал, куда бы бросить окурок, как дверь секции широко открылась, из комнаты с шумом вышли шесть человек, последним показался Тонев. Его мощная фигура с широкими, чуть покатыми плечами занимала почти весь проем двери. Тонев сделал приглашающий жест:

— Входи, пожалуйста! Извини, что заставил тебя немного подождать.

Комната секции была похожа на обыкновенную канцелярию — два письменных стола, портреты Ленина и Димитрова, большой календарь на стене, пишущая машинка, дырокол, полки с книгами и массой журналов — пестрые обложки говорили о том, что здесь интересуются и зарубежными спортивными изданиями. На стене висела картина, изображающая борьбу за мяч под корзиной. Картину, скорее всего, писал художник-любитель, не отличавшийся большим талантом — неуклюжие фигуры игроков и мрачные краски не вызывали желания долго рассматривать ее.

— Я очень рад, что ты пришел, — сказал Тонев, усаживая Дико напротив себя. — Закурим? — И он протянул Дико пачку.

— Спасибо.

Оба поспешили поднести друг другу огонек и молча закурили. Дико впервые взглянул в лицо Тоневу так близко и прямо и с удовольствием обнаружил, что лицо у тренера не только умное, но и красивое, и мужественное. Как часто мы встречаемся с людьми годами, не давая себе труда рассмотреть их как следует…

— Ты, вероятно, удивлен, что мы написали тебе? — Тонев смотрел на Дико с доброй улыбкой, но чувствовалось, что ему отчего-то неловко.

Дико не ответил — он ждал.

— Несколько дней назад на заседании республиканской секции встал вопрос и о тебе. По-моему, его поднял Динков — да, да, Динков. Он сказал, что давно тебя не видел на соревнованиях, ты нигде не играешь, не тренируешься! Его это удивляет. И выяснилось, что никто, и я в том числе, ничего о тебе не знаем. Что делать, скажу честно, не кривя душой, — мы невнимательны к нашим игрокам… Сколько у нас было хороших баскетболистов, а когда они прекращали играть, многие ли из них сохраняли связи со спортом? Их можно по пальцам пересчитать.

Дико испытывал отрадное чувство — все-таки не забыли про него, думают о нем.

— А вчера, когда я был у Петрунова, он тоже поинтересовался тобой — ты ведь обещал его навестить, не так ли? Он удивился — почему ты до сих пор не пришел к нему? Видишь, и он наверняка заметил твое отсутствие на играх. Петрунов, чтобы ты знал, любит наш вид спорта и постоянно следит за баскетболом. Я рассказал ему о том, что мы решили предложить тебе, и знаешь, ему это понравилось. Да, и он просил тебя обязательно заглянуть к нему хоть на минуту…

— И что же вы решили предложить мне?

— Сейчас скажу. Но ты зайдешь к зампреду?

— Да, хорошо…

Дико помялся, а потом все-таки решил высказать напрямик то, что его смущало:

— Знаешь, Тонев, прежде, чем ты скажешь мне о том, что вы придумали, я скажу тебе вот что: если вы хотите сделать из меня судью, то судьи из меня не выйдет — я не могу, чтобы публика освистывала меня!

— Ну, это ты напрасно — ты был бы там вполне на месте! — убежденно заявил Тонев. — В последнее время развелось столько судей, которые никогда сами не играли и судят, как компьютеры! Ясно, что публика ими недовольна. Но для тебя, Дико, есть другое. Что скажешь о школе тренеров при комитете? Занятия уже начались, но думаю, что Петрунов поговорит и для тебя сделают исключение.

Дико открыл было рот, собираясь прервать Тонева, но тот сделал ему знак рукой — дескать, погоди, еще не все — и продолжал:

— Кроме того, мы решили создать молодежную команду как резерв национальной сборной, а тренером ее будет Шарков из «Спартака». Ты знаешь Шаркова? Так вот, мы уже говорили с ним, он готов, но попросил подыскать ему помощника для практической работы — лучше всего, если это будет хороший игрок. Мы все убеждены, что самый прекрасный вариант для Шаркова — это ты. Он с большой радостью согласился… Вот теперь у меня все.

Тонев поглядел прямо в глаза Дико — он ждал радости, одобрения и, может быть, даже благодарности. Но Дико пригладил пальцами правую бровь — и тихо, но твердо ответил:

— Я очень тронут… и благодарен… но весь вопрос в том, что мне еще хочется поиграть.

— Ты это серьезно? — Тонев даже не пытался скрыть, насколько он поражен. — А я думал, раз ты ушел из «Зари»… Значит, вот в чем дело… — И он задумчиво покачал головой.

— Я пока не играю, потому что никто до сих пор не вспомнил обо мне. Выходит, все вы, тренеры, решили, что я уже битая карта, — и Дико грустно улыбнулся. Это тронуло Тонева, но он все-таки решил не щадить Дико — для его же блага.

— Ты сейчас не в форме, но и не в этом даже дело. Я скажу тебе от души — мне кажется, для тебя же лучше будет, если ты перестанешь играть. Ты ведь давно уже не такой, каким был, и сам, по-моему, понял это…

Дико снова улыбнулся — на этот раз он не мог скрыть душевной боли, и улыбка скорее была похожа на гримасу:

— Ну что ж, как я предполагал, так и вышло… Когда-то ради спорта я бросил юридический, пусть теперь спорт кормит меня… Жалко, конечно, мне бы еще поиграть… Но я все-таки подумаю… Я ведь не должен дать ответ немедленно?

— Нет, конечно, но я уверен, что ты примешь правильное решение!

Дико встал и готовился уже уйти — душа была полна смутных ощущений, надо было успокоиться и подумать обо всем.

— Да, Дико, давай поднимемся к Петрунову! Он очень хотел поговорить с тобой.

— Сейчас? — Дико не хотелось идти к зампреду; он не годился сейчас для беседы. Но отказываться тоже нельзя — все-таки начальство. — Ну что ж, если надо…

Тонев быстро сунул бумаги в ящик стола, достал расческу, пригладил мягкие густые волосы. В дверь настойчиво постучали.

— Войдите!

Дверь отворилась, и на пороге показался низенький человек в большой шапке из коричневого меха и широком добротном пальто того же цвета. Пушистый бежевый шарф дважды окутывал толстую шею вошедшего и оттенял его загорелое красноватое лицо.

— Добрый день! Вы товарищ Тонев, да? — Посетитель приветливо улыбнулся, свободным шагом пересек комнату и, стиснув протянутую руку тренера, назвал свою фамилию. Дико не расслышал ее. Посетитель обернулся, увидел Дико — и просто расплылся в счастливой, но и стеснительной улыбке, а глаза его цвета чистой небесной синевы так и засияли:

— Дико Диков!.. Вы не знаете меня, а я вас хорошо знаю!.. Как хорошо, что вы здесь, я уверен — вы меня поддержите!

Дико протянул руку симпатичному посетителю, тот сжал ее обеими руками, и Дико ощутил на них мозоли. «Ага, рабочая косточка…»

Тонев показал на свободный стул:

— Садитесь, пожалуйста, чем могу быть полезен?

— Спасибо большое… Знаете, при знакомстве никто не запоминает фамилий, так уж я еще раз повторю — Цачев, секретарь парторганизации фабрики «Родина».

Название фабрики показалось Дико знакомым и о чем-то напоминало, но о чем?

Цачев удобно устроился на стуле, снял свою большую шапку, пригладил редкие рыжеватые волосы и начал:

— Товарищ Тонев, я пришел к вам с просьбой и с надеждой. Вы руководите баскетболом — кто же лучше вас поймет наши нужды? Наши ребята обожают баскетбол. Мы устроили им во дворе площадку и оборудовали два маленьких зала в помещении нашего профкома, теперь они там играют каждый день… Накупили им мячей, всю экипировку — в общем, потратили много денег, но нам и больше потратить не жалко… Прошу прощения за многословие, но я хотел бы, чтоб вам все было ясно…

— Пожалуйста, товарищ Цачев, продолжайте!

Секретарь одернул отвороты пальто и повысил голос:

— В общем, понимаете, товарищ, мы собрали команду! Ну и уже померялись силами с командами других предприятий — тут победили, там получили на орехи, но побед больше! И главное — желание у ребят огромное, рвутся играть! Вот только тренера у нас нет, и это очень плохо — некому заняться с ребятами, наставить их на путь истинный… Впрочем, есть там у нас один паренек, он отвечает за физкультурную работу, когда-то вроде бы даже играл в баскетбол в «Динамо», но ребята не слушают его, потому что ничего он им дать не может. Вот я и пришел к вам, товарищ Тонев. Я уверен — вы поможете нам найти нужного человека!

— Как зовут вашего парня, который был в «Динамо»?

— Шопов, Янчо Шопов.

Тонев пытался вспомнить:

— Нет, что-то не припоминаю такого.

— Вообще-то он парень неплохой, но слишком болтать любит. Все ему просто и легко, и так — по поверхности, по поверхности. Кто сдал норму, кто не сдал — все равно пишут, что все сдали, потому что есть план по ГТО… Вот так он работает… Товарищ Тонев, а почему бы вам не заглянуть к нам как-нибудь? Я могу вам долго рассказывать, но лучше самому все увидеть, верно?

— Погодите, погодите, мне кажется, что я как-то видел вашу команду. По-моему, это было на городском смотре в матче с «Торпедо». Да, да, и, помнится, вы выиграли.

Секретарь слегка смутился и порозовел:

— Правда? Значит, вы нас видели? А ведь мы тогда играли неплохо, верно? Ребята стараются, борются.

— Но одного желания мало, — сдержанно улыбнулся Тонев, — нужно умение, техника нужна. Во всяком случае, у ваших ребят хорошие данные: рост, телосложение, реакция, чувство мяча. Конечно, они еще очень неорганизованные, необстрелянные, так сказать. Но ближе к делу. Какие условия вы можете предложить?

— Условия? Хм… В том-то и дело, что мы хотим многого, а дать можем очень мало. Профком может платить из своих средств сто пятьдесят левов в месяц, не больше. Это, конечно, не так много, но нам нужны тренировки не каждый день — три раза в неделю вполне достаточно.

— Надо будет поискать, — тихо ответил Тонев и задумался, видимо, уже перебирал в памяти подходящие кандидатуры. Секретарь смотрел на него молча, с надеждой, пытаясь по выражению лица понять, близко ли решение их проблемы. Цачев почти забыл о присутствии Дико, когда тот вдруг обратился к нему с вопросом:

— Скажите, пожалуйста, ваша команда зачислена в какую-нибудь группу?

Секретарь от неожиданности даже вздрогнул:

— Пока нет, мы еще не в группе, но, надеюсь, новый сезон начнем в группе «В» — уже был разговор об этом, и товарищи в принципе согласны. И я очень прошу вас тоже, товарищ Диков, — загляните когда-нибудь и вы к нам! Ребята очень обрадуются. Особенно если вы пообещаете показать им какие-нибудь приемы…

Дико разволновался — он принял решение. Теперь надо сообщить об этом, надо собраться с духом и говорить как можно спокойнее. Он глубоко вздохнул, но первую фразу едва выдавил из себя:

— Видите ли, в чем дело, товарищ Цачев… Я приду и погляжу на вашу команду… И если мне она понравится, может быть, я пойду к вам тренером… Конечно, если я подхожу вам… — Тут Дико сделал небольшую паузу и уже громко и отчетливо произнес: — Но все это при условии, если я сам тоже буду играть в команде.

Тонев изумленно поглядел на Дико, а секретарь, густо покраснев, медленно поднялся со стула:

— Товарищ Диков… Я просто не знаю, что и сказать… С таким игроком, как вы, наша команда… Но вы все-таки хорошо подумайте. Мне очень неловко, но у нас так мало возможностей… я имею в виду, материальных.

— Не в деньгах дело! Мне бы хотелось подобрать хорошую команду и добиться успеха. Впрочем, будущее покажет. Поэтому я бы хотел сначала увидеть игроков. И давайте откровенно — если они мне не понравятся, я, конечно, работать не смогу.

— Да, да, я понимаю. То есть я в спорте не очень-то разбираюсь, но… вот пускай и товарищ Тонев скажет — ребята у нас хорошие… В общем, вы сами увидите. На нашей фабрике вообще все любят спорт, и все пойдут нам навстречу: и руководство, и профком, и комитет комсомола. А если бы вы знали, как много у нас желающих вступить в команду и играть, — ого! Вы только кликните клич, и тут же появятся новенькие!

Дико засмеялся:

— Мне нужно с десяток людей, не больше.

Тонев кашлянул, напоминая о себе и желая таким образом дать понять, что и у него есть что сказать.

— Лучше Дикова вы не найдете никого, — твердо сказал Тонев, но тут же нагнулся к Дико и озабоченно прошептал: — Ну, а как же наши дела? Мое предложение? Ты забыл об этом?

— Нет, не забыл. Но я ведь сказал — мне хочется еще поиграть… Я понимаю, что твои предложения хороши… В общем, нужно подумать.

— Ну, думай, думай. — В голосе Тонева прозвучало легкое разочарование.

Наступило молчание. Секретарь с тревогой поглядел на Тонева.

— Я, кажется, помешал? Извините…

— Что вы, что вы, товарищ Цачев! Я буду очень рад, если Дико пойдет к вам, просто у нас перед вашим приходом был небольшой разговор… Да, Дико, а как же Петрунов? Давай поднимемся к нему — он ведь может и рассердиться, если узнает, что ты был тут и не зашел, не выполнил его личной просьбы… И поскорее, тянуть нечего — он немедленно примет нас. Послушаем, что он скажет!

Дико поморщился:

— А о чем нам с ним говорить? Лучше вовсе не говори ему, что я был здесь.

Тонев едва сдерживал досаду, но он был воспитанный человек и умел себя вести.

— Ну как хочешь. И все же советую тебе хорошенько подумать. Вы не сердитесь на меня, товарищ Цачев, но дело в том, что мы предложили Дико место помощника тренера в молодежной сборной и одновременно решили направить его в школу тренеров. Так что, по-моему, отправляясь к вам, он идет на большую жертву…

— Да, да, конечно, я очень хорошо понимаю это. Но в тренерскую школу и мы можем послать его! И вообще, можете быть совершенно спокойны — у нас ему будет неплохо, честное слово! Да, в конце концов, нужно же подумать и о рабочих, верно? Ведь и у нас есть хорошие, перспективные люди…

— Вы абсолютно правы, я совсем не против этого — наоборот! Меня просто удивляет, что… — Тонев поглядел на Дико и осекся.

Вскоре секретарь и Дико попрощались с Тоневым и, продолжая что-то оживленно обсуждать, быстро вышли из кабинета. Тонев поглядел им вслед, изумлению его не было предела — добровольно опускаться на дно после того, как долгие годы был на вершине, отвергнуть предложенное место, достойное того, которое занимал до сих пор? Что это? Поза или действительно порыв истосковавшейся души?..


Придя домой после встречи с Тоневым и секретарем парткома «Родины» и несколько поостынув, Дико стал ругать себя за поспешность. Ни к чему было так сразу соглашаться! Надо бы сначала хорошенько выяснить, что за команда у этого Цачева. «В общем, завтра, пока еще никто ничего не знает, пойду к ним, погляжу. Отказаться поздно и несолидно — разговор шел при Тоневе».

Но только он успокоился, пришла новая мысль: почему он не подумал о том, как примет спортивный мир его работу в никому не известной команде? Дико Диков в группе «В»! Надо будет собраться с силами и пережить это…

Дико обещал принять предложение секретаря парткома только в том случае, если ему понравятся ребята. Хотя бы на этот раз он должен быть поосторожнее. Со смешанным чувством облегчения и грусти он подумал, что в Софии маловероятно найти хороший «материал», так что и волноваться нечего. Что же до секретаря, то он, скорее всего, просто энтузиаст и патриот своей «Родины», а это еще ни о чем не говорит…

…Дико решил быстро позавтракать и тут же отправиться на фабрику. В дверях кухни он едва не сшиб с ног отца. Старик, видно, тоже спешил. Поверх пальто на нем был старый толстый шарф, шея закрыта воротом теплого свитера. Он то и дело хрипло покашливал.

— Опаздываю, — тихо сказал он. — Хочу застать хотя бы последние минуты матча между «Спартаком» и «Академиком».

— Какого матча? А я ничего не знал об этом…

— Это тренировочные, предварительные игры. После этого «Спартак» встретится с твоей «Красной зарей». Ты… ты не хочешь пойти со мной?

— Нет. У меня дела, — довольно резко бросил Дико.

— Эх… — Старик грустно покачал головой, нахлобучил кепку, будто пускался в опасный путь. Дико неохотно дал ему дорогу. Может, рассказать все отцу? Но ведь и он, скорее всего, округлит глаза, когда услышит о решении Дико: бросить «Зарю», чтобы уйти в третий эшелон! Выпустить журавля, чтобы поймать синицу! Это надо же…

— Ты совсем не думаешь о своем здоровье, — хмуро заметил Дико. — В зале холодно. Игроки бегают, двигаются, им жарко, ты себя с ними не равняй… Я советую тебе не ходить.

— Да нет, ничего, я тепло одет.

Старик помедлил — он почувствовал, что Дико мнется и хочет спросить еще о чем-то.

— Ну… а как «Заря»?.. Ты, я вижу, продолжаешь ходить к ним…

— Хорошо играют. Гораздо лучше прежнего. Думаю, что они сегодня побьют спартаковцев.

— Ишь ты, как стараются!.. Выходит, стоило мне уйти, и дело наладилось…

Пелин Диков не стал возражать.

— Позавчера встретил случайно на улице Китова. Спрашивал о тебе. Я ничего не сказал, да и что я мог сказать? А он все-таки человек: «Для Дико у нас двери всегда открыты, так и скажите ему».

Дико опустил голову, тихо и твердо промолвил:

— Никогда.


Собираясь на фабрику, Дико неожиданно для себя понял, что ему не в чем пойти туда: пальто у него было слишком шикарное, а костюмы — один другого дороже и роскошней. В таком виде не очень удобно являться к рабочим. Порывшись в шкафу, Дико с трудом извлек старые джинсы, которые едва сумел натянуть, простую рубашку и темно-синий пуловер, который когда-то очень любил. Кроссовки, куртка и синий берет довершили туалет. Он поглядел в зеркало: ничего, так сойдет, даже лучше, чем он ожидал.

Цачев маячил у проходной. Видно, он стоял здесь давно и изрядно замерз: нос синий, притопывает, переминается с ноги на ногу. На улице, среди прохожих он показался Дико еще ниже ростом.

Фабрика «Родина» расположилась на маленькой кривой улочке одной из самых неприветливых окраин Софии. Здесь еще сохранились ветхие одноэтажные домишки, темные, прокуренные и сырые магазинчики, по разбитой мостовой рядом с машинами новых марок тарахтели телеги и цокали копытами такие же старые, как сама улица, подслеповатые битюги.

Фабрику окружал свежевыкрашенный желтый забор. Да и само здание «Родины» сияло чистотой, нарядная розовая штукатурка особенно выделялась на фоне старых, безликих строений, окружавших фабрику. В середине просторного двора был разбит небольшой сквер с фонтанчиком, на дорожках стояли изящные скамейки. Сбоку высился столб с тремя мощными фонарями, ярко освещавшими всю территорию. Окна фабрики были темные, только в одном горел свет. В глубине, за зданием фабрики, виднелись две площадки — волейбольная и баскетбольная, — огороженные густой проволочной сеткой.

Они направились туда, и Дико впервые заметил — кругом лежит снег. Зима… Как много времени он не у дел… Цачев старался ступать след в след Дико.

— Хотите посмотреть площадки? А внизу корт.

— Отличные площадки! — с удовольствием отметил Дико.

Секретарь даже порозовел от радости:

— Мы действительно постарались — сделали, как говорят, по всем правилам.

— Ну, если и игроки ваши так же хороши, как площадки, тогда я спокоен, — пошутил Дико.

— Это вам решать… Вот сюда — в зал… Сегодня там целый муравейник. Вы не можете себе представить, сколько желающих объявилось играть.

— Вы говорили ребятам обо мне?

— Нет.

— Так, пожалуй, лучше.

По дороге в зал, откуда доносились громкие крики и удары мяча, Дико вдруг вспомнил, где и от кого он недавно услышал о «Родине», — это было во время прощального разговора с бывшим начальником бай Костой. Он говорил о своем соседе, в прошлом хулигане, который теперь работает на этой фабрике и играет в баскетбол.

Они подошли к двери, и Цачев открыл ее. Громкий галдеж плеснул в уши. Пять или шесть разгоряченных парней ожесточенно спорили, мяч свободно катался по центру. На противоположной площадке играли девочки. Их тонкие голоса с трудом пробивались сквозь шум.

Зал — короткий и узкий, с низким потолком, вероятно, здесь когда-то был фабричный цех. Пять больших ламп, подвешенных к потолку, давали много света, но недостаточно — отметил про себя Дико. Щиты были другой конструкции, не такой, как на открытых площадках, а просто прибиты к стенкам.

Пол из светлых некрашеных досок чуть прогибался под ногами. Опоясывающие все пространство пола широкие белые линии придавали залу нарядный, торжественный вид.

Цачев с беспокойством поглядел на Дико:

— Эх, люди, нашли время спорить!.. И из-за чего они завелись? Наверно, из-за того, было ли нарушение правил… Я ведь говорил вам — Шоп не имеет никакого авторитета у них… А вот и он сам. Вы знакомы?

Дико повернул голову. Небольшого роста, узкоплечий, но довольно плотный, с круглым мясистым лицом и глазами-щелочками, Шоп стоял за белой линией площадки и отчаянно махал руками. Увидев Цачева, Шоп вошел на площадку и сделал попытку успокоить игроков, но никто его не слушал.

Наконец мир был восстановлен, но не потому, что игроки пришли к соглашению, — просто желание играть пересилило. Дико вспомнил доброе время. Когда они с Эмилом, который был от природы сдержанным, да и хорошо воспитанным человеком, ругались, выясняя, было ли нарушение правил. В игре не бывает равнодушных — всех захватывает огонь азарта… Дико смотрел на ребят. Вот они бросились за мячом, вот сплели руки, подпрыгнули почти под потолок, будто в ногах у них пружины, — теплота разлилась в груди, согрела сердце… Он почувствовал себя изгнанником, чудом вернувшимся в родные края.

Дико заметил, что ребята, ждущие своей очереди, чтобы поиграть, смотрят на него с любопытством. Он понял: они его узнали. А когда пошли на площадку и заиграли — бог мой, как им хотелось отличиться! С каким жаром, с какой отдачей они вели игру, каждый старался изо всех сил, чтобы Дико заметил и отметил именно его, и после удачного паса каждый с улыбкой оглядывался на Дико, ища его поддержки. «Как все-таки все мы похожи на детей! И молодые игроки, и опытные — все…» — снисходительно улыбнулся Дико.

Его заинтересовал высокий стройный парень — выше всех в команде. Непринужденная элегантность движений, мягкий и меткий удар, быстрая реакция — все говорило о том, что из него выйдет хороший баскетболист. Но вот парень рассердился за то, что ему не подают мяч вовремя, опустил руки, а потом и вовсе повернулся спиной к игре. Новый белый наколенник на правой ноге, сверкающие шелком, тщательно отглаженные трусы — скорее всего, новоиспеченный спортивный пижон. Парень часто посматривал на Дико, но Дико нарочно напускал на себя суровость. А через несколько минут мяч привел парня к тому месту, где стоял Дико, и он увидел руки парня — вздувшиеся жилы, под ногтями черные следы машинного масла. Дико стало стыдно. Он с нетерпением ждал, чтобы парень сделал какой-нибудь удачный пас и можно было одобрить его улыбкой…

— На Асенчо смотрите? — услышал он голос секретаря и даже вздрогнул от неожиданности — совсем забыл об его существовании.

— Да я… так… вообще.

— Вы бы поглядели на него, когда он старается, — вот это игра!.. А сейчас он что-то куражится и фокусничает… Правда, осенью он уходит в армию. Чудак он! Ты живи, веселись, но помни, что жизнь — не на один год…

— Ничего, таких легко прибрать к рукам, — сказал Дико, продолжая глядеть на парня.

Его размышления прервали возбужденные голоса: кто-то забросил мяч на вторую площадку, и туда помчались все, даже те, кто стоял у стены и ждал очереди. Девушек уже не было, они закончили тренировку. Быстро сформировались две команды. Шопов засвистел — игра началась.

Дико снова вспомнил соседа бывшего начальника. Кажется, Коста называл его имя. Конечно, можно спросить у секретаря, но тогда надо будет объяснять, почему это его интересует. И потом, какая разница — сейчас он узнает имя или потом! Потом? Значит, он уже решил остаться? Не торопится ли он? Ведь ребята здесь самые разные. Вот держишь в руках грубую руду, в которой поблескивают и переплетаются жилки драгоценного металла. Сколько его тут, какой он?.. До сих пор Дико был убежден, что когда речь идет о баскетболе, ему достаточно одного взгляда на игру, чтобы понять возможности команды, а выходит это не так просто.

Дико остался вдвоем с Цачевым, который беспокойно смотрел на него ясным взглядом, ожидая решения. И тут Дико охватила настоящая паника — что делать? Ведь он еще ничего, по сути, не решил! Броситься, закрыв глаза, в новые воды или не торопиться, обдумать, оттянуть? Он понимал, что с Цачевым надо быть предельно честным, и если уж пообещал… И тут вдруг он сообразил, что есть простой и в то же время достойный вариант: он встретится с ребятами несколько раз, потренирует их, поиграет с ними сам и, если увидит, что получается, даст согласие. Пяти-шести встреч будет достаточно, чтобы оценить способности ребят.

Цачев внимательно выслушал его, время от времени кивая головой, понимая и соглашаясь. Но выглядел он разочарованным.


Прежде чем вынуть из шкафа экипировку, Дико закрыл дверь комнаты — ему не хотелось пока открываться перед Стариком. Дико с трудом дождался часа, когда можно было отправляться на фабрику, — то ему казалось, что он делает непоправимую глупость, то его вдруг охватывало бешеное нервное веселье и он готов был прыгать до потолка, чтобы разрядиться. Но стоило ему надеть на плечо сумку и выйти из дому, как все сомнения исчезли, растаяли как дым, и он почувствовал себя празднично взволнованным — совсем как школьник перед первым свиданием… Сейчас он снова ступит на площадку, возьмет в руки мяч — красивый, удобный, непослушный… Он будет играть, играть в команде, играть до пота, до потери сил… играть, снова играть!

Душа пела, и Дико почти бежал по улицам, перескакивая через сугробы и струйки подтаявшего на солнце снега.

…Вот и фабрика. Тут кипит жизнь, стучат машины, работают люди. «Родина» — какое прекрасное название! Надо будет прийти как-нибудь пораньше, когда работа еще не кончена. А ведь он совсем забыл о том, что ребята из команды в основном рабочие, и если даже не так хорошо играют в баскетбол, то ведь не это главное в их жизни, главное здесь, у машин. И они достойны всяческого уважения, если находят время, силы — и желание! — после такой тяжелой работы поиграть на площадке, да еще стараются играть хорошо.

Дико ужасно захотелось проникнуть туда, за фабричные стены, и посмотреть, как там течет жизнь.

Он вспомнил об Эмиле — ведь Эмил тоже производит, создает что-то реальное, как и эти рабочие. Они — главные в жизни…

…В зале светло, народу много, гул голосов стоит под потолком, белые бороды сеток важно покачиваются. При появлении Дико голоса смолкают, десятки лиц обращаются в его сторону — одни смотрят выжидающе, другие с интересом, большинство с уважением и симпатией. Небольшая группа гостей стоит справа от входа за чертой площадки. Из нее буквально выскакивает юркий Цачев.

— Добро пожаловать! Мы очень рады! Все уже здесь… — Он смотрит вокруг, синие глаза светятся.

Ребята почтительно окружают Дико, им неловко, никто не хочет вылезать вперед. Дико испытывает приятное волнение. Эти не предадут, не выгонят, не откажутся. Если с ними по-хорошему — они оценят и никогда не забудут…

— Ребята, есть ли необходимость представлять товарища? — торжественно обратился Цачев к смущенным игрокам. — Думаю, что нет, — все вы наверняка хорошо знаете его! Так вот, Дико Диков хочет провести с вами несколько занятий. Надеюсь, вы не будете возражать?

Ребята зашевелились и плотнее обступили Дико. Впереди оказался Гошко — худенький узкоплечий паренек в больших черных чешках. Он смотрел на Дико широко раскрытыми глазами — как семиклассник на любимого учителя. Павка подмигнул высокому широкогрудому парню с мрачным лицом. Глаза Асенчо завистливо осматривали одежду Дико.

— Могу я сказать? — вдруг поднял руку Асенчо. — Товарищ Дико видел нас в прошлый раз… По-моему, мы очень слабые, и я не думаю, что…

— Вы еще очень молодая команда, — ободряюще улыбнулся Дико. — Перед вами будущее, и только от вас зависит, каким оно будет…

— Да ничего мы не добьемся, пока у нас не будет тренера! — энергично затряс рыжей головой Чоки; его совершенно не смутило присутствие Шопова, который в этот момент присоединился к группе.

А Шопов сделал вид, будто ничего не слышал. Растянув большой пухлый рот в улыбке, отчего глаза его превратились в щелки, он подошел к Дико и фамильярно протянул ему руку:

— Как дела, Диков? Очень рад, очень рад! У нас получится чудесная игра.

Дико смутил слишком свойский тон человека, с которым он не был даже знаком. Но, с другой стороны. Дико понимал, что; его приход неприятен Шопову и подрывает его авторитет (которого, впрочем, кажется, нет).

— Благодарю… — пробормотал Дико. — Я не ожидал, что у вас такая перспективная команда…

— Трудимся! Делаем что можем!

Игроки переглянулись.

Шоп стал посреди площадки, взял в рот свисток, висевший на шнурке, и надул щеки. Никто не обратил на него внимания. Тогда он просвистел второй раз еще пронзительнее и вдруг заорал:

— Стррой-ся!!

Дико один из первых занял место в строю. Шопа было просто не узнать. На прошлой тренировке не было ни свистка, ни команд, ни этого хмурого лица… Он наверняка понял, что его ждет, и решил не сдавать позиции.

Начали с легкой разминки, после чего перешли к давно осточертевшим Дико ударам по щиту — один подает мяч, другой бросает. Это упражнение заняло больше десяти минут. Игроки стали ворчать — они тоже были недовольны, но не расслаблялись, и Дико понял, что ребята стараются ради него.

Сам же он принимал мяч на полном ходу, второй шаг приводил его к самой корзине, там он высоко подпрыгивал — ноги вместе, носки сильно вытянуты, одна рука чуть выдвинута вперед, и в этот момент Дико легонько толкал мяч, тот плавно летел к щиту, ударялся в него и прямехонько попадал в корзину… Зрители, которых к этому времени собралось немало, быстро постигли элегантность и красоту этого удара и каждый новый бросок уже встречали одобрительным гулом, а кое-кто пытался даже аплодировать. Игроки тут же попробовали повторить вслед за Дико его прием, но, увы, у них не было соответствующей подготовки, и мяч почти каждый раз летел мимо щита и корзины. Разница в игре мастера и необученных новичков была слишком очевидной…

Шоп разделил ребят на две группы — Дико должен был играть с Чоки и Павкой, против них выступали Асен, парень с мрачным лицом (Дико выяснил, что его зовут Драго), Гошко и самый старший по возрасту Вачков. Ему было столько же лет, сколько Дико, а может, и чуть больше. Среднего роста, полный, с белой кожей, он был невероятно старателен — пытался не отставать от других.

Перед игрой Шоп дернул за руку Вачкова, оттащил его в сторону и стал что-то энергично нашептывать в ухо — вероятно, давал наставления по поводу предстоящей игры. Тогда Дико собрал свою пятерку и в нескольких словах определил каждому задачу. Парни смотрели на него во все глаза.

Игра началась. Прошло всего несколько минут, и стало понятно, что Шоп решил всеми силами помогать «своим»: он отмечал ошибки только группы Дико, делал замечания даже тогда, когда никаких нарушений не было. Возмущенные несправедливостью, ребята едва сдерживались, Дико это тоже не нравилось, но он понимал состояние Шопа — и прощал ему.

И все равно — хорошо шла игра с Дико! Сначала гость с легкостью провел несколько самостоятельных атак, защитники были неопытны, да и, правду говоря, не решались резко противостоять. Но он был недоволен. Конечно, он слышал аплодисменты публики, но это был, скорее всего, аванс — уважение к его имени. А ему безумно, беспредельно хотелось снова почувствовать в себе силу, смелость, опыт, которые он всегда ощущал на площадке в прежние годы — когда был большим и знаменитым мастером. И тут случилось то, чего ждал от него Цачев и чего он в себе раньше совершенно не подозревал: он стал организовывать вокруг себя команду, подчинять ее своей воле… Несколько быстрых и точных пасов — и ребята пошли за ним, поняли его намерения, беспрекословно выполняли его немые приказы.

Противники совсем приуныли, стали ссориться без всякой видимой причины. Шоп прекратил игру. Особенно шумел Драго, блестевшие злостью глаза его едва не выскакивали из орбит:

— Мертвые души! Растяпы! Тюфяки несчастные!

Но вот ребята чуть успокоились, и мяч снова брошен в игру. Через секунду Дико заметил, что его опекает Вачков. Это было совсем не страшно, потому что защитник хоть и старался изо всех сил преследовать гостя, но это ему почти не удавалось — тяжел он был, неповоротлив. Дико с жалостью и сочувствием смотрел на круглые, блестевшие от пота плечи Вачкова и думал: «Неужто и я выглядел так жалко на последних играх сборной?» Нет уж, он должен, обязан доказать всем, что его рано еще списывать в расход! Правда, для этого нужны партнеры и противники посильнее, ну да ничего — он их вышколит как следует и еще покажет всем, чего стоит Дико Диков!

Он бросил взгляд на побежденных, понял их отчаяние и быстро сообразил — вот удобный момент привлечь и их на свою сторону. Уже не думая о Шопове, дождавшись когда один из игроков вернул на площадку вылетевший мяч, Дико поднял руку. Все остановились.

— Сделаем небольшую замену! Я играю с Драго, Вачковым, Асенчо, а Гошко — на мое место!

Парень сделал недовольную мину, но, встретив твердый, суровый взгляд Дико, поспешил улыбнуться и перебежать на другую сторону площадки.

И снова пошла интересная игра, только успех переметнулся к тем, кого только что окрестили «тюфяками» и «растяпами». Теперь они сплотились вокруг Дико, ловя малейшие знаки, которые он делал глазами и рукой. Оживились лица, раздались ликующие крики.

Игра закончилась «поровну», ребята обступили Дико со всех сторон, никто не спешил в раздевалку. Асенчо с восторгом глядел на гостя, рыжий тяжело дышал, его густой бас прозвучал сердито:

— Ты погляди на товарища Дикова! Большой мастер, а мне все-таки давал играть, а ты?

Гошко, которому были адресованы эти слова, хитро улыбнулся и заискивающе посмотрел на Дико, ожидая от него поддержки:

— Вот тебе на! Как же ты можешь сравнивать?

— А ну тихо! — гордо выступил Павка. — Видали, какие мы, а? Представляю, если бы у нас был такой игрок, а?

Асенчо поправил наколенник, выпрямился во весь рост, подергал резинку своих нарядных трусов:

— Вот это настоящий баскетбол!.. Без тренера мы потонем. Баскетбол — это вам не серсо!

Несколько человек из публики во главе с Цачевым переступили через белую черту, отделявшую площадку, и устремились к ним. Рядом с Цачевым шла миловидная девушка. Цачев схватил ее за руку и ускорил шаги:

— Познакомьтесь, Дико. Это наш комсомольский секретарь, Надя!

Девушка крепко пожала руку Дико — вот это рабочая ладонь! — и солидно промолвила:

— Поздравляю вас. Очень хорошо играете.

— Было такое дело когда-то, — улыбнулся Дико, но ему было приятно.

После Нади его представили начальнику отдела технического контроля и ответственному за физкультурную работу Райкову, смуглому красавцу с добрыми умными глазами, и мастеру прессовочного цеха Дончо, у которого были такие густые и длинные усы, что Дико вдруг — как в детстве! — захотелось дернуть и проверить, настоящие ли. И еще какие-то люди подходили, улыбались, благодарили.

Из зала вышли вместе, расходиться не хотелось, но постепенно веселая шумная толпа редела — был довольно поздний час, почти у всех семьи, завтра вставать чуть свет — рабочий день… Улыбка не сходила с лица Дико, давно ему не было так хорошо.

Наконец они остались вдвоем с Цачевым и пошли по тихим заснеженным улицам к центру. Дико хотелось сказать секретарю, что он доволен ребятами, но ему нужно встретиться с ними еще раз три-четыре, чтобы принять окончательное решение. По сути, Дико больше всего был доволен собой и тем, как он легко и умело повел за собой ребят. Может, и вправду из него выйдет хороший тренер?

Он вдруг повернулся к Цачеву и с радостной улыбкой, которая все еще не сходила с его лица, просто сказал:

— Ну, товарищ секретарь, в общем, я согласен. — И почувствовал огромное облегчение — будто гора с плеч. — Согласен, чего тут думать! Попробую.

Цачев расцвел как маков цвет, сорвал с головы свою большую шапку, подкинул ее вверх, поймал, снова водрузил на голову.

— Хорошее дело мы с тобой сделаем, очень хорошее! Вот увидишь!

А синие глаза его смотрели на Дико с такой горячей симпатией и верой, что Дико на секунду испугался: «А вдруг не выйдет, что тогда?» Но тут же отбросил прочь сомнения и дурные мысли, подхватил Цачева под руку, и они, как двое расшалившихся мальчишек, побежали к остановке трамвая…


Через несколько дней Дико позвонил по телефону государственному тренеру Тоневу и сказал, что предложение Цачева принял и уже тренирует команду, но просит пока никому не сообщать об этом. Тонев поинтересовался временем занятий и в один из вечеров пришел в зал «Родины». Ребята были польщены и очень воодушевленно играли. Тонев был доволен, похвалил игроков и Дико и честно признался, что рассказал обо всем одному только Петрунову — просто невозможно было промолчать, потому что тот упорно каждый день спрашивал о Дико. Рассказ Тонева обрадовал Петрунова, и он в шутку заметил, что ежели у Дико не было желания зайти к нему, значит, на то были причины. Дико нравилось работать с командой, он постепенно входил во вкус тренерских обязанностей, но пока держал все в тайне…


Дико пропустил тренировку. Такое прежде случалось, но тогда он был всего лишь игрок и его отсутствие, может быть, и мешало полноценно провести занятия, но уж никак не срывало их. Теперь он знал, что ребята без него ничего не делают, и его грызла совесть. Хороший пример подает тренер! Нужно придумать очень вескую причину, чтобы не было повода для ненужных разговоров. Поэтому на другой день, едва проснувшись и выпив чаю, Дико решил поехать на фабрику.

Прежде, чем выйти из дому, он зашел к отцу, чтобы отдать деньги на хозяйство. Пелин лежал на кровати и рассматривал альбом со спортивными снимками. Лицо его выражало радость, удовольствие и гордость. Дико, глядя на отца, понял, что поступает с ним несправедливо — скрывает зачем-то от Старика свои дела…

На тумбочке у кровати лежала вторая пара очков, раскрытая книга, длинный блокнот, куда Старик записывал своим аккуратным мелким почерком расходы, стояло несколько бутылочек с лекарствами — как солдаты в строю. В самой высокой краснела мелкая соль — ее Старик брал только во время приступов удушья.

Дико взял лекарство и поглядел на свет — на сигнатуре отчетливо видны были красные пылинки. Значит, отец совсем недавно принимал лекарство…

— Ты плохо себя чувствуешь?

Старик не любил жаловаться, но и врать было неудобно.

— Нне-ет, почему же? Ты не смотри в бутылочку — я пересыпал отсюда в бумажку, чтобы она всегда была при мне…

— А я хотел сводить тебя в одно место… Ну ничего, в другой раз!

Старик удивленно посмотрел на сына: Дико редко выглядел таким воодушевленным, особенно в последнее время.

— Но я же сказал тебе, что у меня все в порядке…

Дико сделал несколько шагов по комнате и снова остановился у отцовской кровати:

— Я подумал, что тебе это будет интересно. Ты ведь еще не знаешь — я тренирую одну команду…

Пелин сел на кровати. Во взгляде его вспыхнула обида на сына — почему же молчал? Но скоро обида уступила место радости. Старик хотел что-то сказать, беспомощно поморгал глазами — и не смог, слишком разволновался.

— Неужто тебе это кажется таким невероятным? Ну да, тренирую команду, а через некоторое время, когда они, как говорится, выйдут на приличный уровень, и я начну с ними играть… — Дико натянуто улыбнулся и добавил: — Потому что это маленькая команда, которая играет в группе «В», впрочем… она еще и в «В» не вошла… Смешно, верно?

Пелин Диков смотрел на Дико счастливыми глазами:

— Ну наконец-то!.. Так-то лучше…

Он встал с кровати и, пыхтя и отдуваясь, стал быстро одеваться.

— Ты куда это? — Дико уже жалел, что завел отца, — не повредило бы ему волнение.

— Как куда? С тобой!

— Ну хорошо, пойдем. Впрочем… подожди. Я совсем забыл — сегодня у моей команды тренировки нет. Я просто пойду на фабрику, потому что вчера я не мог прийти, и мальчики, наверное, очень удивились…

Старик тяжело поглядел на сына и осуждающе покачал головой. Дико почувствовал себя снова школьником, которому обязательно нужно оправдаться перед отцом.

— Я серьезно занялся этим…

— Ну дай-то бог! Подожди минутку, я сейчас буду готов…

…Едва они подошли к двери зала, как в уши им ударил знакомый бурлящий гул. На площадке было довольно много народу. Показалось несколько его ребят. Оглянувшись вокруг и увидев Дико, они явно обрадовались и быстро направились в его сторону. Впереди шел Асенчо, у его плеча пламенела рыжая голова Чоки. Старик с любопытством смотрел на приближающихся игроков.

— Ребята, прошу извинить за вчерашнее отсутствие! — встретил их Дико открытой улыбкой. — Тренируетесь?

— Ха, тренируемся, — мрачно усмехнулся Драго.

— Когда вас нет, товарищ тренер, — вставил Асен, — вообще невозможно играть! Эти двое, например, — он показал на Чоки и Драго — чуть не подрались.

— А зачем он кричит, командует?.. Надоел до чертиков. Вот лопнет у меня терпение, тогда…

— Знаем, знаем, что будет тогда… — опять ухмыльнулся Драго, но на этот раз — с явным страхом. А Чоки закусил губу и побледнел. Драго засуетился и поспешил скрыться за спину высокого Асена. Но Чоки молча опустил голову. И тут Дико совершенно отчетливо вспомнил: это о Чоки говорил ему мастер Коста и назвал его имя, да, да — Чоки. Дико с интересом оглядел парня. В нем действительно ощущалась какая-то бурная необузданность, нечто не поддающееся контролю, идущее, вероятно, от бешеного темперамента — это могло бы испугать плохо знакомого с ним человека, если бы не выражение глаз — честное, открытое. Чоки, видимо, чувствовал и сознавал в себе борьбу этих двух начал и сам старался справиться с собой, но это давалось ему с невероятным трудом — он долго не поднимал по-прежнему бледного лица и тяжело глядел в пол.

Дико решил быстро снять создавшееся напряжение:

— Мальчики, познакомьтесь — это мой отец, он очень любит баскетбол и неплохо разбирается в игре.

Ребята встрепенулись, поглядели на Пелина и сначала робко, потом все смелее стали по одному подходить к Старику и почтительно пожимать ему руку. Каждый называл свое имя, Старик с улыбкой кивал в ответ и повторял: «Диков… Диков…» Этот приятный ритуал прервал Асенчо:

— Эй, поглядите-ка на Павку!

«Комедиант» — так иногда звали его ребята, он и вправду был похож на очень популярного клоуна Тошко — медленно приближался к ним из глубины зала, рассеянно глядя в потолок. Подойдя вплотную к Старику, он сделал серьезную мину, протянул ладошку и вдруг улыбнулся во весь рот…


Первой заботой Дико было научить игроков ловить мяч, подавать и бить более или менее правильно. Разумеется, было бы лучше всего искоренить без остатка все неправильно заученное, но на это нужно много времени, а он спешил.

Баскетболист-атлет очень ценится в любой команде, и Дико решил сделать из своих ребят атлетов — у них определенно есть данные. Но на это тоже нужно много времени, и самое главное — не поздно ли? Атлетические качества нужно развивать с детства, когда организм еще только формируется. В школе это было бы возможно, но, увы, в школе об этом не думают. И как было бы хорошо, если бы школьникам прививали правильное владение всеми видами спорта — правильное! — чтобы не тратить сейчас драгоценное время на переучивание. Именно школа должна воспитывать будущих спортсменов, а не клуб, предприятие и команда, куда попадают пусть способные, но абсолютно неграмотные спортивно парни, Эти мысли часто не давали покоя Дико, но он старался не думать о пропущенных ребятами возможностях, иначе трудно будет работать.

Как разбудить у мальчиков интерес к овладению основными навыками и правилами игры? Дико довольно ловко ввел в занятия соревновательные элементы. В специальную тетрадь Старик записывал победителей, вел точные статистические расчеты. По этому поводу сам он чувствовал себя важной персоной, да и ребята оказывали ему подчеркнутое уважение. Тренер девичьей команды, Шоп, тоже стал более аккуратным.

Однажды Дико показывал Асенчо, какое положение должно принять тело при ударе левой рукой. Обычно во время их занятий девушки, если они были в это время свободны, старались подойти поближе и ловили каждое слово Дико. А сейчас Дико заметил, что их внимание привлекло что-то другое или кто-то другой? Он быстро взглянул в ту сторону, куда смотрели девушки: рядом с Цачевым, Райковым и мастером Дончо стоял высокий плотный мужчина в темно-синем пальто и серой шляпе. Рядом с ним даже мастер Дончо казался маленьким и невзрачным.

— Кто это? — спросил Дико у Гошко, вертевшегося, как всегда, вокруг тренера.

— Это директор… — тихо ответил Гошко.

— М-м, вот как?

Директор смотрел на площадку, руки в карманах, на лице — пренебрежительная усмешка. Окружающие наперебой объясняли ему что-то, указывая на Дико и ребят, он снисходительно кивал головой.

Дико разозлило высокомерие директора, но он продолжал показывать приемы, только стал еще более строго требовать точности в исполнении упражнений. Вскоре он увлекся и уже не думал о директоре, да и ребята, похоже, забыли обо всем кроме мяча. А когда перешли к дриблингу по всей площадке от одной корзины до другой и обратно, всех охватило приятное возбуждение, как всегда во время этого упражнения, и маленький зал наполнился веселыми криками игроков.

Дико ни на минуту не забывал о том, что и ему необходим тренинг, чтобы держать форму и постепенно возвращаться к своим прошлым показателям. Он подождал, пока некоторые из ребят выдохлись, сошли с дистанции, передал часы-хронометр Чоки и по сигналу Асена начал свой дриблинг. Его ход не отличался особой быстротой, но был плавным и великолепно размеренным, а мяч будто прилепился к ладони и ни разу не отскочил в сторону. И когда он кончил, наблюдатели громко захлопали в ладоши.

Дико краем глаза взглянул на директора. Снисходительной улыбки как не бывало, лицо стало строгим и серьезным, и даже левую руку начальство соизволило вынуть из кармана.

— Товарищ Диков! Дико! Идите сюда, наш директор хочет познакомиться с вами! — наперебой закричали мастер Дончо и Райков. В улыбке Райкова было что-то заискивающее, и это неприятно поразило Дико. Только Цачев выглядел как обычно.

Дико подошел к директору подчеркнуто небрежной походкой. Проницательные глаза кольнули его, но рукопожатие было крепким и бодрым.

— Я, товарищ тренер, не очень-то разбираюсь в спорте, — добродушно усмехаясь, начал директор, — но я вижу, что ваша работа серьезней, чем я думал, и в ней, оказывается, есть известные тонкости… — Директор сделал паузу и продолжал уже серьезным, деловым тоном: — Так что работайте, требуйте что нужно, мы вам все обеспечим… Но я скажу вам откровенно — только одного боюсь: чтобы ребята не распустились. Большинство из них хорошие производственники, нужно, чтобы они продолжали трудиться как следует! А то, знаете, вообразят себя звездами спорта, с медалями на груди — пошло-поехало!..

— Я здесь для того, чтобы тренировать команду, — сухо ответил Дико. — Об остальном пусть заботится дирекция.

— Вы, наверное, не так поняли меня. — Директор казался смущенным. — Вы — тренер и отвечаете за команду, я — руководитель предприятия и должен думать о производстве. Но главное — давайте не мешать друг другу, а помогать! Вы согласны со мной?

— Напрасно вы разделяете эти сферы, товарищ директор, — дерзко возразил Дико. Ему порядком надоели объяснения и поучения этого индюка. — И вы и я — конечно, в меньшей степени — работаем на благо предприятия! — Дико заметил испуганное лицо Райкова, это подхлестнуло его еще больше. — Вот представьте себе, что завтра команда «Родины» участвует в республиканских соревнованиях профсоюзов и выигрывает у таких знаменитых команд, как «Локомотив», «Академик», «Ударник»? Ну как? Не прибавит ли это славы и почета вашей фабрике?

Директор с удивлением поглядел на Дико и вдруг громко, раскатисто захохотал:

— Вот это да-а! Значит, так ставишь вопрос? Интересно!

Дико тоже рассмеялся — ему очень хотелось по-детски показать язык директору, который, во всяком случае, не лишен чувства юмора…

V

Дико регулярно проводил тяжелые тренировки и требовал, требовал, требовал от ребят высокой точности выполнения заданий. Он надеялся, что более слабые не выдержат нагрузки и сами уйдут — очень не хотелось отстранять кого-то. Но никто и не думал уходить — наоборот, появились новые желающие войти в команду и играть. Он растерялся, усилия его рассеивались среди слишком большого количества игроков, мечта подтянуть «Родину» до уровня мастеров отдалялась. Дико прекрасно понимал, что исключить тех, кто не подавал надежд, — значит обидеть их, но что было делать? Другого выхода он не видел. И все же, думая о Цачеве, он не сомневался: секретарь будет против.

Дико решил поговорить с начальником ОТК Райковым, который отвечал за спортивную работу. Но Райков начал крутить-вертеть и никакого твердого ответа не дал:

— Вопрос важный, надо подумать, посоветоваться с комсомолом, профкомом, поговорить с товарищем Цачевым…

— При чем тут профком и Цачев?! — взорвался Дико. — Ты отвечаешь за этот участок, это твоя общественная нагрузка, и я хотел бы знать прежде всего твое мнение!

— Ах, дорогуша, я ничего не могу решить сам…

— Но что ты думаешь по этому поводу — это ты можешь сказать?

— Да, но как посмотреть… Вроде бы я вижу, что ты прав, а вроде бы… не знаю…

— Ну тогда я сам решу! Но потом чтобы не было претензий! — твердо закончил Дико.

Райков усмехнулся, странно посмотрел на тренера, но ничего не сказал. Все-таки Дико поверил в то, что Райков хоть и не союзник ему, но вмешиваться ни во что не станет, а это уже половина победы.

Дома Дико достал чистый лист бумаги и решил продумать окончательный состав «Родины». Прежде чем вписать Асена, он помедлил: парень тревожил его. Несколько опозданий подряд, потом неявка на тренировку под предлогом простуды, а на самом деле он был совершенно здоров: Гошко с невинным видом поведал о том, что видел Асенчо в клубе «Спортивные встречи», — он как бешеный отплясывал там рок-н-ролл. Тут надо было что-то предпринять, но что? Пригрозить, что его выведут из команды? А вдруг он обидится и сам уйдет после этого? Жаль терять такого игрока…

Еще и еще раз Дико убеждался в том, что быть тренером — значит не только обладать опытом и уметь учить — многое еще требуется… Взять, например, Драго. Как добиться того, чтобы на его молодом лице расцвела наконец улыбка? Как связать ребят воедино, чтобы получился здоровый, веселый, преданный спорту коллектив?

Дико включил в команду и Гошо, хотя были еще два претендента его уровня. Жаль было отстранить парня — он так старается, так ему хочется нравиться всем… «Нужно же кому-то заботиться о мячах и сетках!» — оправдывался перед собой Дико.

Перед следующей тренировкой Дико собрал всех, чтобы сообщить свое решение.

— Итак, друзья, некоторое время я внимательно наблюдал за вами и теперь могу назвать вам поименно тех, кто остается в команде, чтобы работать дальше… — Ребята смотрели на Дико и слушали его напряженно, боясь проронить слово. — Я знаю, что тем, кто не вошел в команду, будет очень тяжко. Но поймите и вы меня — нас сейчас больше двадцати человек, это невозможно, и так мы ничего не добьемся… К тому же у нас есть еще один тренер — товарищ Шопов, и я уверен, что он согласится заниматься с остальными.

Дико чувствовал себя так, будто на душе у него тяжеленный камень — он ведь уже испытал на себе, как это горько и обидно, когда тебя прогоняют, особенно если ты к этому совсем не готов. Волнение ребят передалось и ему, и он едва мог говорить. Как помочь им пережить это? Как смягчить удар?

— Я читаю список… — глухим голосом, еле слышно Дико прочитал список как пономарь, не останавливаясь, без передышки. Стояла гробовая тишина.

— У меня все… — И, быстро сложив список, сунул его в карман.

Все продолжали молчать. Избранники не смели взглянуть на остальных. Через несколько минут не попавшие в список стали тихо, молча, понурив голову, откалываться от группы и покидать зал. Дико надеялся, что все наконец позади и можно вздохнуть свободно, и в это самое время перед ним вырос Вачков, тоже отстраненный.

— Ну ладно, все понятно, — процедил он мрачно. — Но почему мы не можем тренироваться отдельно? Один день те, — и он резко выбросил руку в сторону Чоки, Асена и других счастливчиков, — а другой день — мы! Что мешает и нам заниматься под вашим руководством? А Шопов пусть возится с девчатами…

Дико мучительно искал ответа, хотелось объяснить, что на две команды у него не хватит ни сил, ни времени, что и с одной будет много работы и подчас надо будет тренироваться каждый день, включая выходные… Но пока он раздумывал, Вачков злобно взглянул на него, повернулся на каблуках и заспешил к выходу, бормоча себе под нос, но достаточно громко, чтобы все слышали:

— Понятное дело! То же мне — тренер! Зачем тогда его брали, этого тренера?!


Дико был уверен, что начальство обязательно прореагирует на его решение, и довольно быстро, — так и случилось. Во время первой же тренировки появился Цачев и еще от двери поманил Дико к себе:

— Товарищ Диков, можно вас на минутку?

Дико перешагнул через белую линию, и вместе с Цачевым они удалились в угол, сопровождаемые любопытными взглядами ребят. Цачев начал без предисловий.

— Не сердитесь на меня, но это разделение мне совсем не нравится. Я глубоко убежден в честности ваших намерений, но как бы вам это сказать… мне кажется, будет неправильно, если мы оставим в стороне столько людей только потому, что они не очень перспективны. Ну, сейчас у них не идут дела, но если с ними поработать, то через какое-то время… Ведь есть еще много возможностей, до соревнований далеко — почему не определить состав команды перед самыми играми? — Тут Цачев даже голос повысил: — Не будет ли ошибкой с нашей стороны отталкивать так много людей, которые хотят, хотят — понимаете, хотят! — заниматься спортом, а что может быть лучше этого?!

Дико выслушал секретаря внешне спокойно — он знал, что на него смотрят во все глаза, — но слова Цачева не могли не взволновать его, по сути, сейчас решалась судьба его работы здесь.

— Вы должны меня понять правильно, товарищ Цачев, — начал он тихо, но все больше и больше распаляясь. — Как я могу одновременно работать с двадцатью ребятами, если среди них многие отстают порядка на два-три от других? О ком я, по-вашему, должен думать, на кого обращать внимание прежде всего? Я пришел сюда с целью создать хорошую команду и верю, что мне это удастся, если, конечно, вы согласитесь со мной. Но если вы не дадите мне работать так, как я считаю нужным, тогда ничего не выйдет, честное слово — тогда я ничего не могу сделать!

Цачев, глядя в пол, по привычке одернул отвороты пальто. Когда он поднял голову, синие глаза были строги и серьезны.

— Думаю, что понял вас, — медленно промолвил он ровным голосом. — Но все-таки, по-моему, рано еще производить такие перемены. Ну, пусть мы немного потеряем в качестве, зато сохраним сердца молодых людей и сделаем баскетбол любимым видом спорта на нашей фабрике. А если поступим иначе…

— Я не совсем согласен с вами. Мы по-настоящему завоюем сердца рабочих, их уважение и любовь только в том случае, если создадим команду, которая добьется победы и встанет в один ряд с «Академиком», «Ударником», армейцами! А для этого вряд ли нужно и возможно работать со всеми желающими. Так я думаю. И я убежден, что если вы примете мое предложение, наша фабрика станет чем-то вроде малого баскетбольного центра!

— Не знаю, — тихо промолвил Цачев. — Это как-то очень необычно для нас. Просто у нас никогда не было такой ситуации, и мы раньше над этим не задумывались. — Цачев помолчал и с трудом произнес: — Хорошо, продолжайте пока заниматься с вашим… — (Он подчеркнул это слово особым, неприязненным тоном…) — составом, а мы еще вернемся к этому вопросу и поразмыслим…

…Домой секретарь пошел пешком. Было над чем поразмыслить: упорство тренера его озадачило. Да и впрямь, подумал ли он сам хоть раз серьезно над тем, почему игрок такого ранга, как Диков, мастер спорта, член национальной сборной, согласился заниматься с их скромнейшей командой? Чем объяснить его поступок? Неужто благородство и чувство гражданского долга? Мастер решает посвятить последние годы своей спортивной жизни маленькому фабричному коллективу — источнику, откуда черпает соки большой спорт. Куда как трогательно и красиво! А может, другое? Это лихорадочная нервозность, повышенная строгость, нетерпеливое желание бывшего игрока национальной сборной скорее сделать команду — не кроются ли за всеми этими фантастическими планами неудовлетворенные амбиции и оскорбленная гордость? Но что ему еще нужно — ведь он достиг всего, о чем можно мечтать?..

На вторую тренировку с новым составом начальство не явилось. Дико воспринял это как выражение своеобразного протеста против его решения. Что же будет дальше? Дико поделился своим беспокойством и сомнениями с мастером Дончо, — правда, попытался придать им легкую, даже беззаботную форму. Тот рассмеялся:

— Да не бойся ты, я — за тебя! Это Вачков с Шопом крутят. Так что плюй на все и работай, как решил!


Страхи были напрасны. Шли дни, но никто из начальства не выражал недовольства разделением команды. Видимо, оно, начальство то есть, по той или другой причине примирилось с новым положением. Но значит ли это, что руководители фабрики убедились в правильности решения, которое принял Дико? У него самого были основания предполагать, что дело обстоит совсем иначе, по крайней мере если иметь в виду Цачева. Секретарь уже не приходил регулярно на тренировки, как раньше, он был по-прежнему любезен и охотно беседовал с Дико, но в его поведении появилось нечто новое — он вообще избегал вмешиваться в дела команды.

Иногда обе группы сталкивались на площадке. Отвергнутые начали тренироваться под руководством Шопова — сначала с большой охотой, но постепенно чувство обиды, которое сплачивало их, потускнело и остыло, а на передний план вышла неспособность Шопова вести занятия и двигать команду вперед. Игроки стали ссориться, пропускать тренировки, а потом и вовсе перестали приходить. Дико тяжко было видеть полный развал второй команды, но он старался об этом не думать.

Однажды утром зазвонил телефон — это был Чоки:

— Товарищ Диков, у нас отняли зал! Говорят, на две недели. Вы, наверное, знаете, что драмкружок готовит представление, вот профком и отдал им наши часы, потому что им не хватает времени на репетиции… — Чоки говорил быстро, взахлеб, спешил высказать все. — Я позвонил вам, чтоб не удивлялись вечером… Вы, конечно, придете?

— Конечно, приду. Спасибо, Чоки. А… с Цачевым вы говорили? Он знает об этом?

— Не-нет, не говорили… А нужно?

— Нет, пока не стоит… Значит, две недели. Интересно, они не задавали себе вопрос, что будем делать мы эти две недели?

— Ну… Они считают, что мы можем… отдохнуть. До наших соревнований еще далеко, поэтому мы можем пропустить несколько тренировок… Дончо поругался с Райковым, а Райков сказал, что ничего изменить не может…

— Да… положение…

— А мы как расстроены… — Чоки подождал, может, тренер еще что-то скажет, но Дико молчал, и Чоки, промямлив что-то вроде «до вечера, товарищ Диков», повесил трубку.

Дико решил посоветоваться с отцом. Он вошел в кухню, Старик сидел за столом и пил чай. Дико и себе налил крепкого чая и присел рядом. Старик незаметно стал первым помощником Дико, без него уже немыслимы были тренировки, анализ работы, подсчеты, планы на будущее. Дико вкратце пересказал ему разговор с Чоки. Старик не торопился отвечать, думал, но Дико сразу заметил, что отцу есть что сказать.

— Ну? — нетерпеливо произнес Дико.

Старик поставил чашку на стол:

— Видишь ли, мне тут кое-что пришло в голову… Во время прошлых соревнований я подружился с тренером агрономического факультета академии. У них очень хороший зал, ты наверняка не раз играл там. Я думаю, он мне не откажет…

Дико поморщился:

— Папа, я же говорил тебе, что не хочу пока объявлять, где и кем я работаю… Ты лучше скажи мне, что означает этот маневр? Они что-то задумали и уже плетут цепочку, верно? Где только она кончится? Нет, они не дадут спокойно работать, в этом все дело…

— Что это ты, сынок, во всем видишь только плохое? Нужно чуть больше доверять людям…

— Доверять?! Людям?!

Дико не ожидал, что старая боль и обида так живучи в его душе, так быстро и жгуче дают о себе знать.

— Дико, что ты знаешь о жизни? Очень мало знаешь…

— Нет, кое-что все же я знаю!.. Я знаю, что сейчас пойду на фабрику и скажу: или — или!

— Ну вот еще — «или — или»! А может, драмкружок действительно в цейтнот попал? А завтра подтянется и освободит вам зал, а?

— Ты, отец, очень благородный человек и всем веришь! — с горечью проговорил Дико.

В прихожей он сорвал с вешалки пальто, никак не мог попасть в рукава. Остановиться, когда работа в самом разгаре! Полмесяца сидеть сложа руки! Кто вернет ему потом эти потерянные дни?..


Машины глухо рокотали. За окнами вертелись огромные лопасти вентиляторов. Дико стоял посреди двора, порыв досады и злости выветрился, не было сил двинуться, да и куда? Кому жаловаться?

Из дирекции вышел высокий, крепкого сложения человек без пальто, в костюме и свитере под горло. Постоял секунду на пороге и быстрым шагом двинулся к цеху.

Дико узнал директора и решительно шагнул к нему.

— Вы, возможно, не помните меня?

Директор остановился, озабоченное выражение лица сменилось вежливой улыбкой.

— Отлично помню вас, Диков. Чем могу быть полезен?

Дико не ожидал такой вежливости: он воспринимал директора как человека энергичного, умного, но несколько грубоватого и прямолинейного.

— Я бы хотел поговорить с вами о судьбе команды… Тут кое-что произошло… Вы можете уделить мне две минуты?

— С удовольствием. Поднимайтесь ко мне в кабинет, я вернусь через пять минут. У вас есть время подождать?

— Да, разумеется.

Кабинет директора был обставлен просто и традиционно: мебель с кожаной обивкой, ковровые дорожки на полу, льняные шторы на окнах, цветы, две картины на стене — копии полотен Златю Бояджиева, витрина с изделиями фабрики.

Дико опустился в одно из кресел — есть время выработать план разговора. Необходимо завоевать доверие этого человека, от которого — Дико уже понял — зависит почти все на фабрике. Надо говорить с ним серьезно, спокойно, без излишнего запала, как о крайне важном деле, чтобы и он отнесся серьезно к тому, о чем пойдет речь. Например, неплохо было бы медленно и подробно обрисовать нынешнее состояние команды, цели, которые ставит перед собой тренер, как он представляет себе будущее «Родины». И, пожалуй, следует обращаться к нему так, как будто он прекрасно разбирается в спорте. Независимо от того, соответствует это действительности или нет, он должен быть польщен…

Директор вернулся раньше, чем обещал.

— По-моему, я не опоздал, верно? — Он быстро пересек кабинет, плюхнулся в кресло у стола, подпер щеку ладонью и внимательно, чуть прищурясь, поглядел на Дико.

— Та-ак. Ну, рассказывайте, как идет работа. Двигаются вперед ваши парни? Неужели мы можем выйти в мастера?

— Безусловно.

— А мне все еще не верится… Как же так? До сих пор не могли, и вдруг так быстро…

Похоже, давно директора одолевали сомнения.

— Попомните мое слово: уже в этом сезоне заговорят о «Родине», — уверенно произнес Дико. И через секунду добавил: — А через год мы уже сможем потягаться с такими командами, как «Спартак», «Динамо», Центральный Дом Народной Армии.

— Да неужели нет там у вас, в баскетболе, других рабочих команд? Мы что, первые? — Глаза директора так и впились в Дико.

— Такие рабочие коллективы конечно же есть, и в этом отношении не мы первые! — горячо начал Дико. — Я говорю о другом: ни один из этих коллективов не сумел подняться так высоко, чтобы стать вровень с лучшими командами страны. А мы к этому стремимся и достигнем цели! И станем примером для других команд! — Дико встал с кресла и подошел поближе к столу. — Конечно, кто-то может сказать — мечты, фантазия! Но если мы будем работать, если соберемся с силами и, само собой, если нам не будут мешать… — Тут Дико слегка повысил голос и сделал паузу. — То все это вполне может стать реальностью.

Директор не обратил внимания на намек, задумался.

— Знаете, это было бы совсем неплохо… Команда «Родина» — хорошо звучит, верно? Ну что ж, действуйте. Только помните: разумно, с головой. Спорт спортом, но не забывать про работу!.. А что касается меня — сделаю все, что в пределах моих возможностей.

— Именно за этим я и пришел, — поспешил Дико. — Мы стараемся, сколачиваем команду, потеем на площадке, а потом находятся люди, которые нам мешают. Не верят в нас или вообще против спорта — причины не так уж и важны. И вот теперь нас лишили зала на две недели! Отдыхайте, говорят. А зачем нам нужен отдых? Нам работать надо!

Директор нахмурил брови:

— Лишили зала? Как это? Не понимаю.

— Драматическому кружку понадобилось репетировать в зале каждый день до представления, и профком немедленно распорядился…

— Вот как? А я об этом ничего не знаю.

— Видимо, они не сочли нужным ставить вас в известность. А я работаю по строгому плану — вы-то уж хорошо знаете, что такое план, у нас каждая минута на счету. А завтра зал может также потребовать хор или хореографический коллектив — и что тогда? Занятия в зале идут по расписанию, вот и соблюдайте его!

— Знаете что? Звякните мне завтра по телефону, а я попробую до той поры все выяснить. И думаю, больше это не повторится. А если будут какие-то препятствия, вроде этого, не стесняйтесь, приходите!

— Благодарю вас…

Вечером Дико увиделся с ребятами и в общих чертах передал суть разговора с директором. Они обрадовались.

— Ну все! Раз он сам просил вас звонить…

Вопрос, однако, был решен иначе. На следующий день Дико, сколько ни звонил, застать директора не мог, но он даже огорчиться не успел — трое ребят из команды сообщили ему радостную весть: директор распорядился, чтобы в дни тренировок их освобождали от работы на два часа раньше!

Дико приобрел сильного союзника…


Партийное собрание шло к концу, и тут неожиданно в самой глубине комнаты поднялся со стула какой-то молодой человек. Люди обернулись и поглядели на него с досадой и удивлением — до сих пор он был молчалив и скромен, более того, считалось, что он вообще не имеет собственного мнения. Покраснев до корней волос от смущения, молодой человек обратился с вопросом к Райкову: сколько спортивных секций организовано на фабрике и сколько фактически работает? Райков старательно сосчитал и перечислил — восемь.

— Нет, не восемь! — горячо возразил ему молодой человек. — Не восемь, а одна! Баскетбольная! Все силы, все внимание и средства брошены туда, а другие секции хиреют на корню!.. Задумали в эту зиму провести один-единственный лыжный поход на Витошу, да и тот сорвался! В чем, скажите, выражаются обязанности ответственного за физкультурную работу? Ходить с тетрадкой под мышкой, жульничать и распускать сплетни?.. Хотя… — тут он сделал небольшую паузу и снова повысил голос: — Я не оправдываю Вачкова и его приятелей — они ведут себя некрасиво, но я, честное слово, понимаю их, вполне понимаю! Вот смотрите: приходит новый тренер, мастер спорта, член национальной сборной, настоящий специалист и знаток баскетбольной игры. И в сердцах молодежи зажигается огонек спортивного азарта, даже у тех, кто до этого никогда всерьез не думал играть. И уже все живут только мыслью о баскетболе, ребята горды, счастливы, рвутся на тренировку, хотят играть. Опыт и знания тренера, работа его не за страх, а за совесть привлекают десятки людей — вот сейчас бы и начать настоящее дело! А что придумал он? Взял себе десяток, а остальные… — Тут распалившийся оратор снова остановился, подыскивая точное выражение!. — Остальные — брысь отсюда!.. Еще бы, человек делает команду! А… а зачем нам она, такая команда, если для всех остальных площадки закрыты?

— Кто закрыл перед тобой площадки? — перебил его директор с легкой насмешкой.

— Ну… они все равно что закрыты, потому что некому нас учить.

Директор поднялся со своего места:

— Ну-ка, погоди, погоди, ты за что ратуешь? Ведь все просто и ясно. С перспективными игроками у нас занимается Диков, а с остальными — Шопов. А завтра мы посмотрим на тебя — когда ты будешь аплодировать «Родине» на стадионе! Посмотрим, что ты тогда скажешь! И вот что, дорогие мои: оставьте Дикова в покое, пусть занимается своим делом. Я в него верю, он мне обещал успех. А вы все разве не будете гордиться, если у фабрики будет хорошая баскетбольная команда?

Все знали, что у директора есть слабость — слава фабрики. Каждый, кто проявлял инициативу в этом направлении, получал не только полную поддержку — таким людям директор горячо симпатизировал. Отныне он был постоянным посетителем спортивного зала, но не просто наблюдал за тренировками, а давал советы, сердился и радовался. Это и забавляло Дико, и раздражало. Вмешательство человека, ничего не понимавшего в спорте да еще к тому же считавшего, что имеет особые, начальственные права, мешало нормальным занятиям. Иногда Дико позволял себе весьма резко ставить на место директора, но тот, к невероятному удивлению Райкова, тенью следовавшего за начальством, нисколько не сердился на тренера.

Директор резко повернулся к секретарю партбюро:

— Ну, Цачев, почему молчишь? Скажи и ты что-нибудь!

По тону можно было понять, что он ждет поддержки от секретаря.

Цачев смутился:

— Если я до сих пор молчал, если ничего не предпринял, значит, я согласен с тренером. Когда я против, я не имею обыкновения молчать… И потом, кто больше понимает в спорте — я или известный игрок?

Директор поднял руку, требуя тишины:

— Нет смысла дебатировать этот вопрос — есть у нас другие важные дела. По поводу отстраненных и других желающих скажу так: как тренировались они перед приходом Дикова, так пускай и тренируются дальше. Считайте, что Дикова нет. А там увидим, как пойдет дело. А что до Шопова — или он будет работать, или мы укажем ему на дверь. По поводу секций я согласен: надо активизировать! А ты, Райков, возьми себе это на заметку.

Собрание закончилось, все шумно покидали зал. А Цачев продолжал молча сидеть за столом президиума. На душе было смутно и беспокойно.


Дико решил следовать своей обычной системе: баскетбол должен быть быстрым, агрессивным. В этой позиции таилась и определенная опасность — быстрая игра требовала высокой технической подготовки, а у него в команде все были молодые, неопытные, не очень подготовленные игроки. Но он не мог изменить своим принципам, пусть даже они вели бы к провалу. Победа в том темпе игры, который нынче принят, не принесет ему радости. Да и будет ли ему аплодировать публика в этом случае? Новая команда во главе с Дико должна стать примером устремленности в будущее, к прогрессу, она должна вписать новую страницу в историю баскетбола…

Дико разработал свой вариант быстрого прорыва. Если посмотреть на его план с высоты, он будет похож на развернутый веер. Заучить и предусмотреть все возможные положения конечно же нереально, но, однако, Дико настойчиво заставлял ребят усваивать самые главные и основные элементы, а остальное будет зависеть от творческого воображения игроков.

Опытный спортсмен, он достаточно хорошо видел и преимущество и слабости своей системы. Безусловно, такая игра вызовет удивление даже самого бывалого противника. Но опытные люди быстро уловят особенности его тактики и сумеют найти противоядие. И все же Дико рассчитывал на то, что удивление, неожиданность даст некоторый выигрыш во времени, который надо будет стараться зубами и когтями удерживать до конца. В этом случае главную роль сыграют выдержка и самоотдача игроков.

Дико потребовал от ребят, чтобы они держали в полной тайне все, что происходит на площадке. Они должны понять: успех в большой степени зависит от сюрприза, который он вместе с ними приготовит противнику.

И еще. Очень беспокоило его поведение Шопова, Вачкова и других отстраненных. Они вполне могут отомстить ему, рассказав противникам о том, что видели во время тренировок. Достаточно сказать: «Наши готовят быстрый прорыв» — и все!

На одном из очередных занятий он поделился своим беспокойством с начальством. Директор нахмурил густые брови и отсек:

— Ну, если так, никого из них на тренировки не пускать!

— Но как это можно? — Цачев был возмущен. — Не давать людям смотреть?! Да это невероятно, нигде такого нет! Это похоже на… просто говорить не хочется. Я не могу согласиться с этим — нив коем случае! Это идет в разрез с моим пониманием смысла массового спорта. Разве спортивная борьба — это военное сражение? И кому на пользу эти секреты, эти тайны? Да и что мы за команда, если должны скрываться от всех, будто идет борьба по крайней мере за мировое первенство!

— Да при чем тут мировое первенство?! — вскипел директор. — Мы не можем ставить под удар нашу работу из-за чьих-то амбиций и обид. Шопову и его подопечным определены часы занятий — пусть тогда и приходят. Зачем им толкаться на площадке?

— Все. Больше я ни во что не вмешиваюсь, — сухо заметил Цачев.

Дико густо покраснел, разволновался:

— Товарищ Цачев, вы проверьте — везде работают именно так. Когда команда разрабатывает новые тактические варианты, чужих не допускают.

— Чужих?!

— Вы меня не так поняли…

Цачев махнул рукой:

— Ладно, Дико, не будем спорить. Поступайте как знаете…

Дико вернулся к своим ребятам. Поблизости тренировались атлеты. Волейбольная сетка трещала от неточных ударов начинающих. Двое рабочих ощупывали новую гоночную машину, купленную для автомотосекции. А напротив, за линией площадки, стояли отвергнутые и наблюдали за тренировкой своих прежних друзей с ироническими ухмылками, в которых, впрочем, легко было прочесть зависть и боль…


Начало лета — самое напряженное время для профкома. Напрасно ответственные за распределение путевок расточают красивые слова о прелестях горных курортов и пользе минеральных ванн — почти все (за исключением, конечно, тех, кому строго предписано лечение) требуют одно: море, Варна.

Баскетболистов на лето решено было отправить в Варну, в спортивный палаточный лагерь. Как ни странно, это решение профкома почти не вызвало недовольства — ребята на совесть тренировались и отлично работали, и заслужили всеобщее уважение.

В один из ярких весенних дней к спортивным площадкам подъехала машина, из нее вышли государственный тренер Тонев и заместитель председателя комитета Петрунов. Высокие гости. Для молодежи это был торжественный день. Гости поздоровались со всеми за руку и уселись смотреть игру. Когда она закончилась, Петрунов несколько смущенно засмеялся и сказал, что только что увиденное превзошло его ожидания.

— Для нас особенно радостно, что такая команда возникла в рабочем коллективе, что все вы хорошо трудитесь. Это великое дело, товарищи! Ваш пример открывает новые пути для других… Я хотел бы здесь, при всех поблагодарить руководство фабрики и вашего тренера товарища Дикова! Дико, я хочу пожать тебе руку!

Раздались дружные аплодисменты.

Тонев тоже похвалил команду, как показалось Дико вполне искренне, от сердца. Но Дико нужны были все новые и новые доказательства правильности выбранной тактики, чтобы заглушить постоянное чувство внутреннего беспокойства — оно не оставляло его последнее время ни на минуту.

Он стал довольно часто посещать Эмила. Простое уютное убранство дома, радушные хозяева, чувство возрожденной дружбы — все это согревало душу.

Эмил хотел посмотреть команду, и Дико знал, что это будет полезно, — суждениям Эмила можно довериться. Но вдруг Эмил скажет, что состав слабый и не стоит затрат времени и труда? Что тогда? Нет, лучше сделать это попозже. Всякий раз, когда разговор заходил об этом, Дико уверял Эмила, что еще не на что особенно смотреть. Он уходил с тайной надеждой, что в конце концов, когда он покажет Эмилу ребят, они ему понравятся. С надеждой — и с грустью: у него не было такого теплого, уютного дома, где царили бы любовь и согласие…


— Не легкая у тебя рука, мастер! — покачал рыжей головой Чоки.

Мастер Дончо виновато пошевелил усами. Ребята смотрели на него с укором, будто он нарочно вытянул такой номер. По жребию им выпало играть с командой «Красная заря». Правила состязаний гласили: если команда проигрывает матч, она механически выбывает из турнира. А как победить «Красную зарю», которая на третьем месте среди всех болгарских команд?!

Узнав о роковом жребии, Дико тоже было впал в отчаяние. Но ненадолго. Разве не этого он хотел — внезапно смять сильного противника, прежде чем он поймет их тактику? Можно даже сказать, что судьба оказалась благосклонной к ним, дав «Родине» в противники его прежний клуб, с которым у него еще не кончены счеты. Он все еще не мог забыть — и, наверно, не забудет никогда, — с каким страстным желанием играть, с какой надеждой быть понятым он вернулся в «Красную зарю» из национальной сборной, как мечтал, чтобы его поддержали, даже, может быть, обласкали, — и что из этого вышло… Теперь он должен отомстить им…

…Дико был доволен пребыванием на море. Команда окрепла физически, стала более выносливой при быстрой игре и даже — это особенно радовало тренера — стала хорошо сыгранным ансамблем. Сам Дико тоже был в хорошей форме и активно играл. Только одно его огорчало: во всех кризисных ситуациях ребята смотрели с надеждой на него, боялись опереться друг на друга, потому что очень не хотелось, чтобы он ругал их за ошибки. Дико чувствовал, что подавляет их. Да, они уважали его, иногда ему даже казалось забавным их преклонение, но не было меж ним и ребятами тех знаков истинной дружбы, какая возникает между мужчинами. Он не был для них своим, они всегда были на некотором расстоянии от него. Почему, почему, черт возьми?..

Он упорно искал ответа. Может быть, потому, что он был постоянно чем-то озабочен, постоянно думал не только о них и о команде, но и о массе других вещей, не всегда веселых? Молодость любит смех, шутки, открытые, светлые лица. Но что поделаешь, если сердце сжимается от страха: а вдруг ничего не выйдет, они проиграют и все провалится?

Зачем было ставить все на одну-единственную карту? Ведь этого никто от него не требовал… И ребята, и руководители удовлетворились бы гораздо меньшим… Но перчатка брошена, пути назад нет, поэтому — не унывай, смотри только вперед и верь!

Его радовало, что между ребятами крепла дружба, готовность помочь друг другу, даже такие мрачные, суровые люди, как Драго, вроде бы стали мягче, теплее, что ли. Но его заслуги в этом не было, как это ни грустно. С горечью думал он о том, что, скорее всего, если они провалятся, ребята легко простятся с ним…

Накануне матча резко испортилась погода — хлынул проливной дождь, наступили необычные для этого времени года холода.

С тех пор как он снова начал рано вставать, покупка газет стала его обязанностью. Развернув «Спорт» у киоска, он прочел, что соревнования будут проведены в спортивном зале на бульваре Сливница. Возвратясь домой, он ринулся в комнату к отцу, который вчера утверждал, что матч отложат из-за плохой погоды.

Дико застал отца в кровати. Возле кровати стоял электрический рефлектор, на столике, как всегда, пузырьки и баночки с лекарствами, кружка с водой и чашечка, книга, очки, альбом со спортивными фотографиями Дико, записи расходов…

— Ага, теперь мне понятно, почему вчера тебе хотелось, чтобы отложили турнир! И незачем обманывать меня — ты просто болен.

— Нет, я не болен… А вы… вы играете сегодня?

— Сегодня.

Старик улыбнулся, глаза заблестели:

— Прекрасно!.. Я все приготовил. Там, на столе, лежит график, возьми.

Дико взял график, подробно рассмотрел его (Старику очень нравилось — наконец-то! — внимание сына к его работе, он даже приподнялся с подушки, чтобы лучше видеть реакцию Дико), потом сложил вчетверо и сунул в карман пиджака.

— Здорово ты разработал эту статистику! Только сегодня ты из дому не выйдешь — болен, лежи, отдыхай. Дам Гошко твой график, пусть ведет учет — хотя бы займется полезным делом.

Губы Старика обиженно дрогнули:

— Дико… не болен я… Просто похолодало — вчера было тепло, а сегодня вдруг… Поэтому я и зажег рефлектор. А ты сразу…

Дико взял руку Старика — она была чуть теплее его ладони. Но в этот момент Дико услышал предательский звук — у отца зуб на зуб не попадал, его явно лихорадило.

— Ну, ты видишь?! — закричал Дикой с беспокойством потрогал лоб Старика. Лоб был влажный.

Старик сел на кровати, лицо его приобрело строгое, даже жесткое выражение, в глазах появился металлический блеск.

— Слушай, юноша! — громко и четко произнес он. — На матч я пойду, даже если ты свяжешь меня! Ишь ты, командир отыскался!..

Дико поднял обе руки, улыбнулся. Упорства Старику не занимать — сын в него…

— Сдаюсь! Сдаюсь и больше не будем спорить! В конце концов, ты не ребенок. Но я еще раз говорю тебе, что ты нездоров, и прими, пожалуйста, меры — оденься потеплее, выпей лекарство. Хоть бы не было у тебя этого проклятого гриппа!..


В фойе зала было полно людей. Синее облако дыма от сигарет витало над головами. Мокрые от дождя плащи блестели под люстрами. Дико вошел — десятки глаз обратились в его сторону. Тренер «Родины» не ожидал, что его команда так скоро привлечет к себе внимание любителей баскетбола.

Каждый вид спорта — и это все знают — имеет некую особенную категорию приверженцев и поклонников. Они не только не пропускают ни одного соревнования, но бывают даже на самых обыкновенных тренировках. Чаще всего они первые узнают все новости и без устали распространяют их, где могут.

Озадаченные таинственным исчезновением Дико, баскетбольные суперболельщики — неплохое прозвище им придумали, верно? — провели тщательную рекогносцировку, повели носом туда-сюда, кое-что пронюхали, и в один прекрасный день весь баскетбольный мир узнал о существовании «Родины» и о странностях ее тренера. Например, он не разрешил Тодорову, своему бывшему коллеге из «Красной зари», даже близко подойти к площадке «Родины», отказался выставить команду на товарищескую игру с «Академиком», вообще не провел ни одной встречи с софийскими командами — предпочел им малоизвестную периферию. И в результате поползли во все стороны упорные слухи о том, что Дико придумал нечто из ряда вон выходящее, что он долго вынашивал эту идею и сейчас хочет выйти с ней на состязания.

Публика давно ждала чего-то нового, ждала, чтобы ее поразили какой-нибудь неожиданностью, которая снова разбудит погасший было интерес к игре.

Поэтому сегодня сюда пришло такое множество народу, все были слегка взволнованы, и Дико сразу уловил это особое настроение праздничного ожидания и надежды.

— Дико! Дико! Дико! — услышал он чей-то очень знакомый голос. Он медленно повернул голову — Китов из «Зари»!.. Надо подойти, ничего не сделаешь.

— Вот он, наш парень! — весело крикнул Китов, схватил Дико за руку и потянул к себе. — Сейчас я тебе уши надеру! Ну что? Грозишься нас побить? Ха-ха, давай, давай!.. — Китов хлопал Дико по плечу, в шутку тузил его кулаками в живот. — Ладно, слушай, из уважения к тебе мы положим вам в корзину всего на двадцать мячей больше — всего на двадцать, честное слово! Я знаю, что ты опасный соперник, но ведь одна ласточка не делает весны, верно?

— Я не один, товарищ Китов, у меня команда — не забывайте об этом.

Только сейчас Дико заметил Тодорова, который стоял чуть в стороне с выражением обиды на лице. Но стоило Дико улыбнуться ему, как лицо Тодорова прояснилось — все-таки симпатия к бывшему верному зарянцу оказалась сильнее обиды.

— Ничего не поделаешь, Дико, — весело заметил Тодоров, — нам придется побить вас! Но я совершенно уверен, что ты и твои ребята окажетесь на высоте.

Он обернулся к окружающим, приглашая принять участие в разговоре:

— Ты ведь знаешь, мы, парни из «Зари», люди опасные. Где бы мы ни появились…

— Ну а если мы вас побьем? — шутливо перебил его Дико. Ему не хотелось, чтобы его слова приняли всерьез.

Тодоров захлопал в ладоши:

— Браво, Дико, молодец! Только зарянец мог сказать так!

Китов и Тодоров тепло простились с Дико и вошли в зал.

Дико внимательно вглядывался в незнакомые лица. О чем думают эти люди? Целью нынешних соревнований для «Родины» было не только по возможности добиться победы, но и, что не менее важно, приобрести приверженцев. Здесь, наверное, многие из зрителей еще не определили, кому отдать свои симпатии. Кто из них покинет зал после сегодняшней игры, став отныне болельщиком «Родины». Все зависит от того, как пойдет игра, будет ли победа…

За судейским столом сидели тренер национальной сборной Малинов, прославленные игроки, государственный тренер Тонев, известные судьи, журналисты. Дико прошел мимо и остановился возле мест, где сидели фабричные. Они встретили его восторженными криками, а Надя, комсомольский секретарь, и вовсе вскочила с места, замахала руками и подозвала его поближе. Дико наклонился к ней, и она прошептала ему на ухо, что организовала поддержку — как только ребята выйдут на площадку, они будут их подбадривать, а там увидим…

В самом верхнем ряду сидели Цачев, Шоп и все отвергнутые. Секретарь надел ради такого случая праздничную белую рубашку и новый галстук в горошек. Он поднял обе руки, крепко сжатые в кулаки, и приветственно потряс ими. Глаза его будто говорили: «Видишь — это мы! Мы верим тебе и ждем… И ты тоже можешь всегда рассчитывать на нас!» Но почему он выбрал именно это место? Почему не сел внизу, поближе к площадке, к игрокам?..

Экипировка молодой команды понравилась публике: трусы из плотного белого шелка с бледно-зеленой каймой на поясе и зелеными зигзагами с боков, прекрасно скроенные майки цвета резеды с белыми кантами и белой надписью на груди — «Родина», на ногах новые белые кеды и такие же белые носки. Даже национальная сборная не всегда могла похвастать такой красивой экипировкой. Но еще больше восторгалась публика здоровым, бронзовым загаром, покрывшим тела ребят, и точностью, и быстротой, порядком во время разминки.

Вчера Дико окончательно утвердил состав для сегодняшней игры и сказал ребятам все, что нужно было сказать. Так что как только прозвучал судейский свисток, Дико махнул рукой, пятерка вышла на площадку, запасные сели на скамейку, занятую Стариком и мастером Дончо. Возле них разместился и директор.

Игроки заняли исходные позиции, центровые уже присели на корточки, приготовившись к прыжку. «Красная заря» играет в своем обычном составе, в том, который завоевал городское первенство. Дико подготовил своих ребят к защите именно против той «красной» пятерки, чтобы не было особой нужды размусоливать — достаточно будет сказать: «Каждому ясно, кого вести, так?» — и все, игра пойдет как задумано. Противники и многие зрители были почти уверены, что команда Дико будет в основном применять зону. Но от внимания Дико не укрылась серьезность и настороженность противника — его не могло обмануть пренебрежительное выражение их лиц, улыбки, едкие шутки. Тренер «Зари» Кирил весело болтал с Китовым и даже не глядел на площадку. «Увидим, что ты запоешь совсем скоро!» — с угрозой прошептал Дико.

Мяч будто с неохотой поднялся, на тысячную долю секунды завис между центровыми, и тут же как освобожденная пружина взвился вверх один из пяти игроков «Зари». Асен подпрыгнул, но с опозданием — когда его руки достигли самой высокой точки, мяч уже летел к позициям «Зари» — к Найдену.

Некоторое время игра шла только поперек площадки, пока наконец Павка, который держался довольно далеко от ведомого, не решил обострить игру и сильным пасом перебросил мяч Драго, тот рванулся вперед и, преодолев некоторую неуверенность, через секунду был уже под корзиной противника. Но здесь он почему-то повел себя странно — видно, подвели нервы: вместо того чтобы чуть отойти, спокойно занять позицию и сделать бросок, он засветился под щитом и попытался оттуда вложить мяч в корзину. Но мяч ударился в нижнюю часть щита и отскочил прямо в руки Найдену. Публика, на какую-то на секунду затаившая дыхание, разочарованно зашумела. Однако — это видно было — всем понравилось молниеносное нападение Павки и Драго. А некоторые игроки «Родины» даже повскакивали с мест и что-то кричали.

— Ничего, ничего, Драго, все будет хорошо! — успокаивал неудачника Дико. У Драго был виноватый вид. — Назад, ребята, назад!

А «Заря» не спешила. Мяч передавали спокойно, двигались медленно, не проявляя никаких признаков нервозности. Пренебрежительные усмешки как будто приклеились к лицам… Точный удар Перо издалека — и мяч попадает в раскрытое горло корзины, судья поднимает руку. Но тут «Родина» отвечает новой быстрой атакой, и на этот раз мяч бьется в сетке команды «Зари», как пойманная рыба, — 2:2!

Это был один из коронных номеров Дико: никакого промедления, хватаешь мяч, отправляешь его в гущу игры, где в это время обязательно должен быть ожидающий передачи партнер, а двое других в это время уже у щита, пас — и мяч у них в руках, а потом штурм корзины — и счет увеличен.

Ребята Дико заорали во все горло. Публика аплодировала сдержанно — многие решили, что это всего лишь случайность. Но следующие минуты подтвердили: тут происходит нечто интересное: молодые игроки раз за разом перехватывали подачи и молниеносно посылали мяч под корзину, куда устремлялись двое или даже трое, а баскетболисты «Зари» не успевали вовремя отреагировать на стремительные прорывы противника, и мяч все время слушался молодых. Ребята Дико захватили инициативу и навязывали опытным мастерам свою игру. Ребята преодолели смущение, броски их стали точными, и счет как на дрожжах рос в пользу молодой команды. Дружное скандирование, организованное Надей, разрывало воздух: «Ро-ди-на! Ро-ди-на!!» Остальная публика вскоре присоединилась к восторгам фабричных и уже посмеивалась над игроками «Зари», которые будто впали в транс: вяло подавали, теряли самые легкие мячи, совсем потеряли настрой. Кирил вскочил на ноги и стал с тревогой поглядывать на сидящих за судейским столом.

В начале игры Дико был подчеркнуто пассивен, он почти не принимал участия в комбинациях, только подсказывал ребятам, что надо делать. Фабричные смотрели на него с удивлением и озабоченностью — ведь они не знали, что он делает это нарочно! Он решил таким способом — ложной апатией — усыпить бдительность своего опекуна. Кроме того, пускай все увидят, что и ребята у него умеют играть.

Тактика Дико сработала. В «Заре» произвели замены — «держать» Дико доверили Данчо, сравнительно мягкому игроку, которого легко было сбить с толку. Сейчас самое время начать настоящую игру. Противник смущен, колеблется — значит, вперед! Дико прокрался за спиной у судьи и, пока Данчо напряженно искал его, сделал знак Чоки, только что овладевшему мячом. Чоки послал ему мяч, остальное было нетрудно — перед ним никого не было. Он спокойно добежал до кольца и небрежно опустил мяч в сетку.

Рев восторга прокатился по залу. Фабричные махали руками, девушки в экстазе пищали тонкими голосами. Мастер Дончо совсем позабыл о субординации и колотил по спине директора, а тот, в свою очередь, — непонятно, впрочем, для чего — все время просил:

— Спокойнее, спокойнее, товарищи!

Дальше — больше. Чоки пробивал защиту противника как танк, Асенчо с успехом применял свою фирменную обводку, Павка выцарапывал мяч у противников из-под самого носа. И в результате 12:4, 16:4! 18:6! Голос диктора тонул в буре оваций. Свистки судьи с трудом перекрывали крики: «Ро-ди-на!!», «Ро-ди-на!!»

Раздался свисток — «Заря» просит минутный перерыв. Игроки быстро окружили Кирила, стоявшего у линии. Публика добродушно потешалась над мастерами. Фабричные покричали-покричали и перестали. Старик кутался в пальто, лицо у него было серое, зубы стучали — бил озноб, пальцы с силой прижимали ручку к блокноту, игра шла так быстро, что он не все успевал записывать, и это тревожило его. Да и плохо ему было…

Дико, как известно, был невысокого мнения о тренерских способностях Кирила, это и помешало ему серьезно подумать о мерах, которые Кирил постарается предпринять, чтобы выравнять игру. Дико был доволен собой, но в эту бочку меда была влита ложка дегтя — почему Данчо, самого слабого игрока «Зари», назначили опекать его, Дико? Переиграть Данчо — не большая честь. Дико тщеславно решил, что Кирил в данную минуту занят только одним — выбором достойного соперника ему, Дико, главному и самому опасному игроку «Родины».

После перерыва несколько секунд на площадке все шло по-прежнему, но только несколько секунд. Данчо, оставшийся в пятерке, теперь приклеился к Драго, а к Дико приставили Митко — упорного, злющего, въедливого. Он буквально повис на Дико. К тому же на второй минуте по знаку Кирила игроки «Зари» мгновенно изменили тактику защиты и повели жесткий прессинг по всему полю. Прессинг… Старое, доброе средство в борьбе против молодого и неопытного состава. Испытанный способ, часто помогавший крепким, но рутинным командам выйти из временных затруднений.

Дико не исключал такого варианта и во время тренировок показывал ребятам, как освобождаться от прессинга, но внимание на этом не заострял.

Поняв тактику Кирила, Дико взял перерыв и подробно объяснил ребятам, что от них требуется. Его слушали внимательно, на лицах не было ни тени испуга, ребята дышали ровно, хотя майки их темнели от пота.

— Значит, понятно? Ориентир на меня! Ждете, когда «убегу», и посылаете мяч мне! Все равно, кто будет делать передачу, — любой, кто окажется с мячом. Я надеюсь на каждого!.. Мальчики, победа почти у нас в кармане! Стиснем зубы, соберемся и — в бой!

Минута истекла. Павка готовился вбросить мяч в игру. Противник уже тут как тут, следит за каждым движением. Сигнал! Мяч в игре. Дико ловит его одной рукой и, коротко постукивая о площадку, проносится по флангу. Митко прижимает его, пытается вытолкнуть за линию. Почти теряя равновесие, Дико замечает Чоки, который уже стоит наготове у корзины, и посылает ему мяч. Чоки вкладывает его в корзину. Гром аплодисментов, воздух рвется от криков. Хорошо, хорошо…

Митко буквально увивается возле Дико, следует за ним по пятам или преграждает ему путь — издалека они кажутся одним существом или человеком и его тенью. Другие делают то же самое. Прикроешь глаза, и кажется, что по площадке движутся только пятеро, подгоняемые собственными тенями. Публика замирает, в зале слышен только топот десяти пар ног…

Дико изо всех сил стремится перехитрить своего опекуна, но это удается ему все реже, все реже. Все чаще мяч выбивают у него из рук, он морщится, бросает сердитые взгляды на сидящих за судейским столом. И ребята начинают ошибаться.

— Павка завершает! Только Павка! — кричит Дико. Но два раза Павка неточно бросает мяч, и он отскакивает прямо в руки противнику. Ошибка за ошибкой… Темп, кураж, напор — все сбито… Противник спокойно, планомерно контратакует, и разрыв сокращается все больше и больше: 26:10, 26:14, 26:18… Улучив момент, Дико подбегает к судейскому столу и просит минутный перерыв. Удар гонга гулко прокатывается по залу.

Пять минут, что остались до конца первого тайма, превращаются благодаря Дико в необычное зрелище: играет он один, остальные бесцельно бегают вокруг. Как правило, он получает мяч сразу из рук того, кто вбрасывает его в игру. От крайней линии Дико ловким дриблингом пробирается на середину площадки, где его окружают уже двое игроков «Зари» (одного Митко, видите ли, им мало), он отдает мяч кому-то из своих, кто поближе, отрывается от сторожей и требует мяч опять, стараясь прорвать защиту и приблизиться к корзине. Ему это часто удается — при помощи обманных маневров, дриблинга… Но, добравшись до места, удобного для атаки, он вдруг чувствует, что руки у него деревенеют и бросок выходит смазанным, неточным, непластичным. Он пытается утешить себя: «Это случайно, сейчас все наладится», но в какой-то момент его охватывает страх — вдруг это старая болезнь? Он умеет, но не может…

Постепенно Дико замечает, что слишком легко добирается до щита, противник будто нарочно дает ему поблажку — мол, все равно промажешь. Ведь «Заря» досконально знает слабости Дико. А он, ошибаясь все чаще, не может понять, что главная причина поворота событий — не капризная фортуна, а он, он сам. Ему же кажется, что виноваты все — слишком спешат, на каждом шагу делают не то и не так, он все больше распускается, перестает владеть собой, нервы будто с цепи срываются — и снова огрехи, ошибки, сбой…

Ребята долгое время подчиняются ему, но видя, что дело не идет, робко пытаются сделать что-то самостоятельно — и проводят две атаки без него! Одна удается, во время второй — только Чоки собрался атаковать корзину, как Дико вырвал у него из рук мяч и с досадой крикнул:

— Чоки, без глупостей! Назад!

Что поделаешь, ребята снова опустили голову и стали бессмысленно вертеться возле своего лидера. Команда рассыпалась. Горло их корзины ненасытно глотало мяч за мячом…

Пробил гонг, объявив перерыв в драме, счет стал

38:30 в пользу «Зари».

Да-а, ни у кого уже не возникало иллюзий по поводу исхода матча. Знатоки были убеждены, что молодая команда хоть и пощекотала нервы болельщикам, но должна быть счастлива, что отстала от «Зари» ненамного.

Возбуждение публики, достигшее еще несколько минут назад небывалого напряжения, постепенно спадает. Фабричные уныло опустили голову и молчали, глядя перед собой, а их соседи слева отпускали злые шуточки, особенно старался парень, который предсказывал «Родине» проигрыш в сто очков. Да и сами члены команды уже жалели о своих слишком бурных выражениях восторга в начале матча — выходит, теперь они наказаны судьбой…


В густом воздухе раздевалки висело тяжелое молчание. Директор так рьяно затягивался сигаретой, будто пил ее. Цачев стоял в углу, задумавшись.

Старик, бледный как смерть, пристально глядел на двери душа, за которой скрылся Дико. Прошло еще несколько минут. Наконец двери душа скрипнули, все повернули голову — показался Дико. Волосы у него были мокрые, вода стекала на шею и грудь.

— Прошу всех посторонних покинуть раздевалку! — раздраженно крикнул Дико. Голос его еле уловимо дрожал. — Оставьте нас одних!..

Директор, Цачев и другие, растерянно поглядев друг на друга, двинулись к двери. Первым демонстративно вышел директор, за ним — остальные. В комнате остался только Старик.

— Это и к тебе относится, папа!

— Сначала послушай меня, потом…

— Нет, ничего не хочу слушать, ничего! Еще раз прошу тебя!

Старик нахохлился, поплотнее закутался в пальто и вышел из комнаты на одеревеневших ногах.

Дико плотно закрыл дверь и повернул ключ. Ребята молча, настороженно глядели на него. В этот момент кто-то решительно постучал в дверь. Дико снова повернул ключ — в обратную сторону — с намерением обругать нахала.

На пороге стоял Эмил. На чуть полноватом лице, как всегда, улыбка, щеки гладко выбриты, темный строгий костюм придавал Эмилу торжественный вид.

Для Дико появление друга было неожиданностью. Два дня назад он был у него в гостях и ни звука не проронил о матче. Он не предполагал, что Эмил придет. Сначала Дико обрадовался, но потом ему стало неловко — стыд и досада заставили его даже покраснеть.

— И ты молчишь? Стоило бы тебе надрать уши! — проговорил Эмил с добродушной улыбкой.

— Значит, ты видел?.. Плохо дело, Эмил, плохо… Да ты входи, входи, пожалуйста!

Эмил переступил порог, приветливо кивнул ребятам, потом повернулся к Дико и положил ему руку на плечо:

— Совсем наоборот, Дико, совсем наоборот! Я, честно говоря, был приятно удивлен: хорошую команду ты сделал, даже очень хорошую. Но… у меня есть несколько соображений. Можно, я тебе скажу?

Эмил посмотрел на ребят и тихим голосом заговорил:

— Понимаешь, у меня сложилось впечатление, что ты недостаточно доверяешь им, и напрасно! Я бы посоветовал тебе не играть совсем во второй половине. Посмотри на их игру со стороны, заметь, где и в чем они еще слабы, и тогда входи. А хочешь — посмотрим вдвоем, посоветуемся…

Эмил говорил почти шепотом, но Дико казалось, что его друг громко кричит. Напряженные взгляды, которые ребята время от времени бросали на них, будто ножом резали его.

— Прошу тебя, потише, — прошептал он раздраженно. Эмил сделал вид, что не слышит, и продолжал так же ровно: — И спокойнее, Дико. Ты слишком нервничаешь. Раньше этого за тобой не водилось. Твоя нервозность передается игрокам, ну и, кроме того, производит неважное впечатление на публику.

Дико уже едва сдерживался, его бесил наставнический тон Эмила: вместо того чтобы сказать что-то конкретное об игре, он пустился рассуждать и учить его, Дико, известного всей стране…

— Поиграй ты с такими… посмотрю я на тебя! Сначала заработать столько очков, а потом… — Дико задыхался от злости.

— Ты не прав…

— Мне лучше знать!

Эмила неприятно удивила грубость Дико. Если бы он понял, что для его старого приятеля значил этот матч, он, конечно, разговаривал бы с ним иначе. Но не догадываясь об этом, он вышел из раздевалки озадаченный и обиженный.

Дико снова закрыл дверь на ключ и повернулся к игрокам.

— Ну что, страшно, а? — попытался он пошутить. Ребята молчали. — Подойдите поближе! Впереди еще целый тайм, ничего еще не потеряно!..

…Дико предполагал, что Кирил и дальше прибегнет к прессингу, — ничего другого он не ожидал. Однако едва лишь началась игра, Дико понял, что Кирил подготовил ему сюрприз — игроки «Зари» встали плотной стеной у своей корзины. Это называлось «создать зону».

Дико вынужден был сразу взять минутный перерыв и наскоро определил новые задачи. Ему показалось, что Чоки и Асен плохо поняли его, но времени объяснять подробнее не было — он сделает это в процессе игры. Как досадно, что этому маневру он не придавал особого значения прежде и не натренировал ребят против «зоны». Баскетболисты «Зари» снова заулыбались, и снова в улыбках их было что-то пренебрежительно-добродушное. Завладев мячом, они не спешили, отдавали его друг другу, играли со своими визави как кошки с мышками, делая вид, что никак, ну никак не могут пробить защиту. Это тоже был своеобразный спектакль. Публика, потерявшая было интерес к игре, ожила: по рядам пошел смешок, все громче, громче, и вот уже весь зал — кроме фабричных, конечно, — веселится, шутит, подзадоривает своих.

Да, неплохо придумал Кирил — выставить его и команду на посмешище… И никакой возможности ответить ему тем же. И чем дальше, тем хуже. Чоки снует бессмысленно туда-сюда, вот он сунулся к Асену и отрезал его от соперника. На грубоватом лице крупные капли пота, дышит тяжело, с отчаянием смотрит на Дико, от бешенства уже готового кусаться, драться, биться головой о стену… Он велит Чоки стать у штрафной линии и не двигаться с места.

…Мяч пролетел над головой Чоки, ударился в щит, но Чоки даже не оборачивается, не говоря уже о том, чтобы принять участие в борьбе. «Дубина!» — тихо ругается Дико.

— Чоки, Чоки! Не спи! Погляди вокруг! Подними руки и вытяни их вперед, чтобы можно было подать тебе!

Чоки вытянул руки и замер в такой позе. «О боже, с кем я имею дело, что за люди!» — стонет Дико и нервно, срывающимся голосом кричит:

— Сюда, сюда, бери от меня!.. Бросай сейчас же, чего ты ждешь?..

Испуганные, сбитые с толку, ребята совершенно забыли о какой бы то ни было самостоятельности. Даже если выпадала редкая возможность взять мяч и попытаться вбросить его, они не глядели на корзину — искали одного только Дико. Но что может один?.. Низким дриблингом он проник в «зону», ловко обошел центрового и широко шагнул к корзине. В этот момент перед ним как из-под земли вырос Найден, он буквально прилип к Дико как пиявка и не давал двинуться ни вперед, ни назад. И все же Дико ухитрился присесть, потом взвился в воздух и легким движением кисти послал мяч первому, кто попался ему на глаза, — рыжему Чоки. Мяч пролетел сквозь растопыренные руки и лег к нему на грудь. И тут он замешкался буквально на какие-то несколько секунд, этого было достаточно, чтобы баскетболисты «Зари» выбили у него мяч, послав его далеко вперед, к корзине «Родины». Ну а там Перо подождал, пока к нему подбегут Данчо, Митко, Найден, и они, страхуя друг друга, спокойно распорядились мячом.

На этот раз Дико даже не вернулся в оборону, остался там, где был. Ярость петлей сдавила горло, нечем было дышать. Он медленно приблизился к Чоки и со свистом прошептал ему в лицо:

— Болван! Дрянь!

Это был конец. В ужасе от того, что делает, от собственного падения, от зверского выражения лица Чоки он еще раз повторил: «Дрянь» — и отступил назад. Чоки медленно и грузно следовал за ним, и у Дико было такое чувство, что Чоки непременно сейчас ударит его. Выскочил откуда-то Павка. Дико, как сквозь пелену, увидел: Павка крепко схватил здоровяка за руку, остановил его, что-то сказал. В публике многие вскочили на ноги.

Дико доплелся до судейского стола, подождал, пока игра прервется, машинально объявил замену и, не оглядываясь, пошел к раздевалке. Десятки глаз — с удивлением, жалостью, возмущением — провожали его. Тренер бросает свою команду?!


В маленьком коридорчике перед раздевалкой он вышел из оцепенения. Со страхом оглянулся — никого. Никто не последовал за ним… Подошел к противоположной двери, из которой незаметно можно проникнуть во двор, проверил — открыта. Вошел в раздевалку, вывалил из шкафчика свои вещи и стал лихорадочно одеваться. Скорее, прочь отсюда!.. Натянул рубашку на мокрую от пота майку, галстук снял и сунул в карман пальто, слишком долго — так ему показалось — пришлось возиться с кедами, потом со шнурками туфель, с молнией на брюках. Он часто поглядывал на двери — вот, сейчас кто-нибудь появится! Не лучше ли запереться на ключ? Мокрая майка прилипла к телу, ощущение было ужасно неприятное. Скорей, скорей!.. Он нахлобучил шапку, натянул пальто, схватил сумку и ринулся в коридор. Ни души. Зал глухо шумел. Судейские свистки пронзали рокот, доносящийся оттуда. Он добежал до двери, ведущей во двор, и вдруг почувствовал страшную слабость во всем теле, ноги будто приросли к полу, руки опустились… А из зала слышался нарастающий шум, выкрики, и наконец прокатилась волна аплодисментов! Кому это аплодируют? Что там происходит? Нет, не может он так уйти — хоть одним глазком поглядеть на площадку… Да и не увидит его никто, ведь ни один из них не пошел искать его, ни один не захотел сказать ему хоть что-нибудь, пусть даже выругать, но позвать обратно, ни один… А ведь «Родина» — его детище. Сколько сил и труда положено за последние месяцы, чтобы из сосунков сделать настоящую команду, сколько надежд было, и вот что получилось…

Публика в зале уже кричала «браво!», аплодисменты не затихали, и вдруг он явственно услышал: «Ро-ди-на!», «Ро-ди-на!» Ему казалось, что он даже улавливает знакомые голоса. Горячая волна ударила в голову, он на цыпочках подошел к двери, ведущей в зал, открыл ее. Перед глазами — спины и плечи людей, зал грохотал, на него никто не обратил внимания, и, приподнявшись, он увидел только тонкую полоску площадки. Новый взрыв криков и аплодисментов, и сквозь шум репродуктор сообщил:

— Счет снова сокращен: 45:39 в пользу «Красной зари»!

Дико вздрогнул — надо, непременно надо понять, что там произошло. Он попытался сунуть голову между плечами двух дюжих парней, стоявших впереди. Они машинально подвинулись, даже не поглядев на него. Теперь он увидел всю площадку и немедленно сообразил, что положение коренным образом переменилось: игроки «Родины» в зеленых майках вихрем носились по полю, мяч аккуратно входил в дужку кольца, только сетка подрагивала! У Дико сжалось горло, в груди потеплело. «Так, так, молодцы, здорово… Как я учил их…»

Баскетболисты «Зари» просят минутный перерыв, они в смятении, еле дышат — противостоять молодым им не просто. Звучит гонг, шум чуть стихает, но не прекращается, все бурно обсуждают происходящее, и Дико слышит басовитые голоса каких-то юношей, видимо старших школьников:

— Ну, убедился? Ушел этот, престарелая знаменитость, — и игра у них пошла! Он все одеяло на себя тянул, фасон держал! У него только фасон и остался, а ребята играют лучше без него!..

Будто удар в солнечное сплетение… В глазах потемнело, он отшатнулся, как в тумане пробежал тесный коридорчик и оказался на дворе, под монотонно шуршащим дождем…


Игроки «Зари», ошарашенные молниеносным темпом, навязанным им «Родиной», растерялись, но после минутного перерыва им удалось собраться. Пошла необыкновенно красивая игра. Баскетболисты «Родины» мощно, единой волной штурмовали корзину противника, и мяч выстреливало как электрической искрой. Публика была наверху блаженства и щедро награждала игроков приветствиями и аплодисментами — к концу матча они просто не прекращались. Хотя и побежденная, «Родина» триумфально покинула зал.

А противники? Они даже не знали, радоваться им или огорчаться. Ведь они выступили против начинающей команды, которая заставила их выложиться предельно, а результат? 60:57… Всего три очка разницы. Грустная победа…

Фабричные сначала приуныли — все-таки проигрыш, но когда услышали щедрые похвалы своей команде, увидели, с каким восхищением знатоки и зрители провожают проигравших, подняли головы и заулыбались.

В раздевалке было тихо. Ребята молча слушали похвалы — что-то мешало отдаться радости. Директор нетерпеливо оглядывал игроков — заговорит наконец кто-нибудь или так и будут играть в молчанку?.. Цачев стоял в углу, лицо у него было хмурое, две морщины прорезали лоб. Шоп хитро прищурил глаза, тихо и ласково поглаживал Асена по плечам. Парню это не нравилось — он отворачивался, отмахивался от Шопа, как от назойливой мухи, в конце концов сбросил его руку:

— Оставь меня в покое!

Вачков всей тяжестью облокотился о шкаф у стены и изо всех сил старался принять грустный вид — чтобы, не дай бог, не подумали, что он рад случившемуся.

Ребята были уже одеты, и директор, кашлянув раз-другой, подошел к столу в середине комнаты:

— По-моему, вы молодцы, играли хорошо. Поздравляю вас!

Ребята заулыбались, только Чоки упорно глядел в окно и даже не повернул головы.

Директор слегка нахмурился:

— Та-ак. Значит, гордимся. И правильно. Есть чем гордиться!.. Но скажите мне, пожалуйста, что случилось с вашим тренером? Я что-то не понял — почему он ушел? И где он сейчас?

Чоки вдруг резко обернулся — лицо его было одного цвета с волосами:

— Если вы думаете, что я виноват…

Тут все зашумели, заговорили. Директор поднял руку, призывая к тишине, подошел к Чоки, положил руку ему на плечо и мягко попросил:

— Ну-ка расскажи, в чем дело.

Чоки опустил глаза, обтер тыльной стороной ладони губы и, тяжело дыша, тихо промолвил:

— Он… он назвал меня… дрянью. Если бы это кто другой, я бы… не вытерпел… Я обид не прощаю…

Стало совсем тихо.

Директор покачал головой:

— Плохо дело… Эх, Дико, Дико, не ожидал я такого от тебя…

— Товарищ директор, на кой нам нужен такой тренер? — со злостью выкрикнул председатель профкома, который и раньше недолюбливал Дико, считал его выскочкой. — С воспитательной точки зрения он вредит команде!.. Мы найдем другого тренера — каждый согласится работать с такой командой!..

Ребята испуганно поглядели на него, потом на директора. Чоки разволновался больше всех:

— Если из-за меня — не надо! Не надо, я не согласен!

— А отец где? — спросил директор. — Он ушел? Почему и его здесь нет?

— Он ушел сразу же после матча. У него, кажется, была лихорадка — его всего трясло, — услужливо сказал Гошко.

— А ты что молчишь? — обернулся директор к Цачеву. — Скажи что-нибудь!

— Еще тогда, когда он разделил команду на две части, мне подумалось, что он пришел к нам с какими-то своими целями, а мы только средство. Но, — Цачев сделал ударение на этом «но», — независимо от причин, по которым он появился здесь, налицо большой труд и результаты этого труда. Хорошие, очень хорошие результаты!.. — Цачев опять сделал паузу, видно было, что говорить ему все труднее — ведь речь пошла об их общей вине. — Это значит, что он очень способный тренер, но дальше своего носа не видит, потому что думает в основном только о себе! И мы обязаны были помочь!.. Дико помог нам создать и укрепить команду, а теперь наша очередь помочь ему преодолеть свои ошибки!.. И не забывайте, товарищи, что во многом виноваты мы, руководители. Ну, например: почему мы все — коллектив, комсомольская организация — позволили тренеру делать все, что он захочет, и не вмешивались? «Какие мы специалисты, что мы понимаем в спорте? Уйдем в сторону! Кто лучше разбирается — мы или он?» — вот как мы все рассуждали. А что получилось?.. Не знаю, как вы, но я чувствую себя очень, очень неловко. И не успокоюсь, пока не увижу Дико снова среди нас!..

Директор поднял обе руки, соединил их, приветствуя секретаря:

— Все ясно! Цачев, дорогой, я рассчитываю только на тебя!


Поразмыслив, Цачев решил в этот вечер ничего не предпринимать — пусть беглец побудет наедине с собой. На следующий день до обеда Цачев все ждал и надеялся, что Дико первый позвонит ему или придет на фабрику.

К трем часам Цачев понял, что надежды напрасны. Он надел плащ и вышел за ворота фабрики. Через пятнадцать минут он уже звонил в дверь Диковых. Никто ему не открыл. Он снова с силой нажал на кнопку звонка и прислушался. Полная тишина. Странно — в такое время никого нет дома…

Он позвонил в дверь напротив. Ему открыла молодая женщина в накинутом на плечи цветастом платке, за юбку ее держался сопливый мальчуган лет трех, а из комнаты доносился плач младенца.

— Хорошо, что вы пришли! Я уж просто не знала, что делать… Я не знаю никого — ни родных, ни знакомых…

Цачев заволновался:

— А что случилось?

— Пелин… Поздно ночью разбудил меня: «Милка, очень мне плохо… Дико нету дома… Телефон не работает…» И почти падает… Мы с мужем подхватили его под руки, уложили на кровать, муж побежал на угол, позвонил, приехала «скорая» и увезла его в больницу…

— А Дико? Вы не знаете, где Дико?

— Одну минуту…

Женщина схватила мальчишку на руки, побежала в комнату. Младенец орал там что есть мочи. Она тут же вернулась с бумажкой, на которой бледным карандашом было нацарапано:

«Папа, ухожу на несколько дней в охотничий домик «Брокс».

Дико».

— Мы нашли ее возле кровати… — тихо сказала женщина.


Дико стоял на веранде охотничьего домика и рассеянно глядел на серый, тонувший в потоках дождя склон горы. Он только что завершил мучительный разговор с самим собой. Нужно бы хоть немного отдохнуть, собраться с силами… Глазу не на чем было остановиться, нечему порадоваться — грязноватая зелень травы, огромные камни у далекого соснового бора, похожие на молящихся людей, глухое эхо ветра, напоминающее стон, вечерняя тьма, внезапно и резко накрывшая все вокруг, — будто горы, лес и домик разом опустились в какую-то страшную яму. Да еще этот дождь, стучащий по ступенькам лестницы… Зачем он здесь? Какой в этом смысл?.. Куда ни пойдешь — все то же, от себя и того, что случилось, не убежишь…

На вершине холма показался темный силуэт: какой-то человек на мгновение замер, потом стал медленно спускаться по склону. Дико со страхом подумал — не галлюцинация ли это? Он обернулся и поглядел на смотрителя домика — тот насвистывая, обстругивал какое-то деревце. Между ними с самого начала возникла антипатия друг к другу. Смотритель любил поболтать, отвести душу — в это время года люди появляются здесь редко, а Дико был молчалив и мрачно настроен, вот общения и не получилось. И сейчас смотритель не проявлял никакого интереса к Дико — тесал деревце, насвистывал что-то с презрительной улыбкой, которая явно относилась к новому постояльцу. Дико перевел глаза на склон горы, будто боялся, что видение исчезнет. Теперь человек был виден четче — он двигался в сторону домика. Кто это может быть? Дико вдруг захотелось выйти навстречу этому одинокому путнику, приветить, обласкать — ишь, идет себе и будто не чувствует, какой дождь хлещет вокруг. Дико вспомнил, что и он так же пришел сюда — под дождем, которого не замечал, не чувствовал.

Путник неуклонно приближался, минут через десять он будет здесь. «Кто же это может быть?» — терялся в догадках Дико, и тут он уловил что-то знакомое в походке путника… Темень сгущалась, лес по обе стороны поляны под холмом превратился в два темных пятна…

Дико невольно поднял руку. Что это было — приветствие, призыв? Путник остановился и тоже поднял руку. Дико вздрогнул — черт побери, до чего же фигура и жест похожи на… Цачева! Да-да, это его манера привычно просить тишины, поднимая руку… Но что за ерунда? Что может здесь делать Цачев — в это время, в этом горном охотничьем краю? Фабрика, ребята — отныне это только воспоминания, причиняющие боль… «Только ты, отец, у меня остался…» Вдруг Дико почувствовал, как холодок страха и стыда пополз по спине, вспотели руки — ведь он оставил отца больным, бежал сюда, как зверь, зализывать раны, а об отце не подумал… То есть он думал, но боль, обида, страдание были настолько сильны, что мысль эта ушла куда-то на задворки сознания. Он снова взглянул на темное мокрое поле — теперь камни у леса стали похожи на людей, жмущихся друг к другу, ищущих друг у друга защиты и опоры…

Смотритель вышел и, насвистывая, облокотился о стену чуть поодаль от Дико. Теперь и он заметил странного туриста и с насмешкой бросил:

— Ха, вот вам еще один! Может, вы собираетесь устраивать тут конгресс?

Дико ничего не ответил, сошел со ступенек под дождь и остановился в тревожном ожидании. Цачев подошел совсем близко, Дико шагнул ему навстречу. Дождь потоками изливался на них — в одну минуту одежда, руки, лицо у Дико стали мокрыми. Цачев тяжело дышал, лицо под обмякшим от воды козырьком кепки горело от усталости, в глазах секретаря Дико прочел тревогу. Кровь отлила от сердца, ему казалось, что он вот-вот упадет. Переведя дух, Цачев сделал попытку улыбнуться и сипло выговорил:

— Не волнуйся… Он в больнице… Там за ним ухаживают… Но на всякий случай ты поспеши, потому что… ему худо… Хорошо, что я нашел тебя… Пойдем в дом, мы оба промокли до нитки.

Дико задохнулся. Как автомат, он последовал за Цачевым. На площадке Цачев сказал:

— Отправляйся сейчас, пока не совсем стемнело. Ты ведь хорошо знаешь дорогу?

— Да, — глухо ответил Дико, повернулся как на шарнирах и пошел по коридору в свою комнату. Шаги его гулко отдавались в глубине. Смотритель с удивлением наблюдал эту сцену:

— Что там случилось?

— Отец его…

— А-а…

Через минуту Дико вышел в холл в расстегнутой куртке с сумкой через плечо.

— Скажите честно, товарищ Цачев, — вы пришли сюда только ради меня?

— Иди, иди, не медли… А я чуть отдохну, устал порядком. Ты не жди меня, иди.

— Да-да, хорошо. Он где сейчас?

— В Пироговской.

— Понятно… Завтра увидимся, да?

Цачев поглядел на часы:

— Сейчас шесть часов. Если пойдешь напрямик, к восьми будешь в Княжево. Иди через Большую ложбину.

…Первую сотню метров Дико прошел в среднем темпе, потому что был целиком поглощен одним-единственным чувством — собственной вины. Зачем он пустил Старика на матч? Ведь тот был болен, а теперь он, сын, оставил отца одного… Какое значение имеют его обиды, самолюбие, неудачи по сравнению с болезнью самого дорогого человека? Как он мог уехать, поддавшись отчаянию, не подумав о Старике?..

В груди болело, тревога гнала его вперед, и он уже почти бежал, видя перед собой, как наваждение, циферблат часов с быстро вертящейся стрелкой…


Ровно в восемь промокший, падающий от усталости, с пятнами грязи на лице Дико появился в больничном вестибюле. На чисто вымытом полу от его кроссовок оставались лужицы грязной воды, куски травы и комья земли. Старшая сестра выслушала его с суровым лицом, потом лицо смягчилось, и она повела его по длинному коридору, сочувственно поглядывая на его мокрое лицо, мокрую куртку и штаны. Она вынула большой носовой платок и подала ему:

— Вытритесь.

Он поблагодарил, взял платок, вытер лицо и машинально сунул платок в карман куртки. Потом вынул из внутреннего кармана куртки расческу, причесался. Волосы тоже были мокрые. От всей его фигуры поднимался в теплый воздух коридора легкий пар.

Они дошли до одной из белых дверей.

— Тут? — тихо спросил Дико.

— Да. Вы не волнуйтесь, он еще очень слаб. У него была высокая температура. Сейчас получше…

Дверь тихо подалась. В нос ударил сильный запах лекарств. Дико прикрыл дверь и огляделся. Три пары глаз уставились на него. Он подумал, что попал в чужую палату, но тут один из больных кивнул головой и глазами показал на кровать в углу. Дико повернул голову, и сердце едва не выскочило — вот он!.. Старик лежал неподвижно, впалые щеки были страшно бледны, нос обострился, рот запал. «Опоздал…» Но нет, Старик вдруг пошевелил пальцами и медленно передвинул левую руку. Дико с усилием проглотил комок, застрявший в горле, и на цыпочках подошел к кровати. Теперь ему виден был температурный лист, на котором кривая резко ползла вверх, а потом обрывалась вниз до крайней точки.

Дико бросил куртку на стул, стоящий рядом, осторожно присел на кровать и слегка дотронулся до руки отца. Какая холодная… Веки больного дрогнули, он медленно повернул голову в сторону Дико. Густые с проседью волосы разметались на подушке и выглядели тусклыми, неживыми.

Дико отважился и сильнее сжал руку Старика. Больной приоткрыл глаза и посмотрел на сына, не узнав его, — взгляд был равнодушный и умиротворенный. Но вот будто искорка промелькнула в самой глубине глаз, они прояснились, усы слегка подались вверх.

— Мальчик мой… Сынок…

Старик говорил тихо, медленно, с трудом. Дико изо всех сил держался, чтобы не разрыдаться.

— Я только что вернулся, — сказал он как можно бодрее. — Нашел время для экскурсий! Дождь, грязь, холодище…

— Да… я тоже боялся… как бы ты не простыл… Видишь, какую штуку… выкинул…

— Да ничего страшного, папа… Ты же знаешь, у тебя бывают обострения каждую осень…

Дико опустил голову, чтобы не выдать себя, — он никогда не умел врать. Справившись с собой, он поднял глаза — Старик смотрел на него не отрываясь, с такой любовью и нежностью, что Дико опять почувствовал, как рыдания душат горло, и отвернулся.

— Сынок… а правда наши… здорово играли?

На лице старика блуждала слабая улыбка.

— Здорово, пап, очень здорово…

— Ты… не уходи от них… Завтра же вернись…

— Вернусь, папа, непременно вернусь…

Улыбка на лице Старика стала еще более нежной.

Старик легко вздохнул, рука его добралась до руки сына. Отец гладил большую ладонь Дико, и все годами копившееся, невысказанное изливалось в этой долгой тихой ласке.

— Ну, теперь иди… А я посплю…

Старик умер на рассвете. Сестра еле слышно постучала в комнатку больничного сторожа. Дико сидел у стола, положив голову на руки. Он не спал. Увидев сестру, он все понял. Губы задрожали, тело будто налилось свинцом.

Он с трудом поднялся и вышел за сестрой. Дойдя до палаты, встал в дверях и, едва взглянув на простертое на кровати тело, повернулся и пошел к выходу.

Странное безразличие овладело им. Он тупо смотрел на темную серость неба, едва начинавшего светлеть на востоке, на пустые улицы, на потоки дождя, и ему казалось, что он оглох, онемел, ослеп и если сейчас его сильно ударят, он не почувствует боли. Слез не было, только каменная нечеловеческая усталость.

Придя домой, Дико свалился как подкошенный и проспал до следующего утра.


Несмотря на холодную дождливую погоду, на похороны пришло много людей. Некоторых Дико видел впервые. Здесь были почти все с фабрики: директор, Цачев, мастер Дончо, ребята, девочки. И Эмил был здесь. Венки, ленты — «…от твоих друзей — баскетболистов».

Дико стоял в стороне, он попросил распоряжаться тетю Пенку и родных. Тетя Пенка плакала все время, лицо у нее было измученное, морщины еще резче выступили на лбу и худых щеках, она так жалко выглядела в своем стареньком черном пальто и выцветшей шляпке… Дико было за нее так же больно, как за Старика. Он был спокойный, строгий, торжественный… Только зачем дождь барабанит по цветам, по лицу? Неужели нельзя чем-то прикрыть его?.. Такое плохое время года для него, он всегда простужается…

Речи. Знакомые, незнакомые люди. И Цачев говорит — тепло, просто, и в словах его истинная печаль. Многие плачут. Только он не может. Горло сдавило и не отпускает…

…Давно не бывало у них в квартире столько людей. Он не узнает своего жилища, будто и сам он здесь гость. Тетя Пенка снует туда-сюда — как ее хватает на все?.. Люди приходят, уходят, на столе появляются все новые блюда, тарелки… Когда это они все приготовили?.. Опять говорят, плачут, проливают по обычаю несколько капель вина на пол… Постепенно комнаты пустеют, остаются родные и несколько пенсионеров, они пьют красное вино и тихо говорят… Пандов тоже пробует тихо говорить, но у него не получается — голос громкий… Тетя Пенка поит их кофе и ему подносит чашку. Язык обжигает, но вкуса никакого, и запаха не чувствует… Тетя Пенка остается ночевать у них, он уступает ей свою тахту, сам ложится на пол.


…Ночь. Усталость наваливается камнем, веки тяжелеют, но стоит ему забыться, как перед ним высокий холм, а на вершине не Цачев, а Чоки, глаза у него страшно горят, он наступает, наступает… Дико просыпается, на лбу холодный пот, он оглядывается — тетя Пенка стонет во сне… Опять забытье, впереди мокрое зеленое поле, но это не поле, а зеленая майка «Родины», он берет ее в руки, выкручивает, с нее стекают редкие крупные капли, они падают прямо в мозг — кап, кап… Это дождь, он стучит по крыше, по стеклу окна, бесконечный серый дождь…

Утром снова приходят какие-то люди, говорят сочувственные слова, тетя Пенка убирает, моет посуду и зовет его обедать к себе: «Ты, сынок, если хочешь, приходи жить ко мне или, по крайней мере, я буду тебя кормить…»

…Ему хочется остаться одному. Тетя Пенка и родственники уходят, входная дверь захлопывается. Все. Тишина. Только дождь льет и барабанит в стекло. Он проходит мимо комнаты Старика и чувствует необъяснимый панический страх. Сердце бешено колотится, он опускается на тахту в своей комнате и боится сделать лишнее движение. Ему кажется, что кто-то ходит по квартире. Это глупо, глупо и стыдно, ведь он мужчина, не дитя… Он встает и нарочито медленно проходит в кухню. Пусто, холодно, слишком много места. Возле мойки столик, на нем гора вымытых тарелок. Большая кастрюля, на дне — несколько сармичек[2] и много листьев, темные камушки на зеленом поле, опять зеленое… Он вспомнил, как похвалил отца за вкусное блюдо. Старик гордо заявил: «Это здоровая и легкая пища, как раз полезно перед матчем…» Дико вздрогнул — ведь это было накануне того самого дня… А ему кажется, что прошли уже недели и месяцы… Он медленно закрыл кастрюлю крышкой. Взгляд, рассеянно поблуждав по кухне, остановился на полуоткрытом пакетике, торчавшем между оконными рамами. Он открыл внутреннюю раму и достал пакетик. Из него выпал маленький карманный ножик и кусочек бастурмы. Любимая еда Старика… Дико разрыдался…


Сумерки медленно проникли в комнату и тенью окутали все предметы. Шума с улицы уже не слышно — только дождь барабанит по крыше и стеклам. Погруженный в неизбывную муку, Дико не замечал времени. Скрючившись на тахте, он то плакал, то стонал и думал только об одном: «Почему, почему я был с ним груб иногда, почему был равнодушен, почему не откликался на его доброту и любовь?.. Папа… папа…» Он казался себе маленьким, потерянным, никому не нужным. Самый близкий, самый верный человек ушел, оставил его… И никогда больше не сядут они друг против друга за стол, никогда не приготовит отец любимые его блюда, не обрадуется, если сын их похвалит, никогда не пойдут они вместе на тренировку или на матч, никогда не увидит он стальной блеск в глазах отца или теплый нежный прищур — отец часто так глядел на него… Никогда — самое страшное слово… Простил ли отец его? Наверное, простил. Ведь отец знал его лучше, чем он знал сам себя, — все его глупости, метания, ошибки, просчеты… Какая радость звучала последних словах Старика, когда он говорил об игре… Он должен завтра вернуться в команду — так велел отец, и ему самому это просто необходимо! А если они не захотят принять его? Нет, не может быть, он так хорошо работал с ребятами… И они подружатся обязательно, ведь он многое понял…

В окнах напротив зажигались огни, за шторами двигались веселые тени, дождь бодро выстукивал по крыше свою нехитрую мелодию.


Перевела Елена Фалькович.

Блага Димитрова ЛАВИНА Роман-поэма

Блага Димитрова

ЛАВИНА

© Пловдив, Христо Г. Данов, 1971


Утратить путь

означает достигнуть снега…

Федерико Гарсиа Лорка

Каждое зернышко этого камня, каждый отблеск горы, исполненный ночи, составляет целый мир. Борьбы на пути к вершине довольно для того, чтобы переполнить человеческое сердце. Сизиф был счастливым.

Альбер Камю

Если лето — аксиома,

Почему снег обладает магией?

Эмили Диккинсон
ВЕРЕНИЦА АЛЬПИНИСТОВ:

НАЙДЕН, вожак

НАСМЕШНИК, радист

ДЕЯН, отсутствующий

ГОРАЗД

ЗОРКА

АСЕН, философ

ПОЭТ

БРАНКО

СКУЛЬПТОР

МЕРЗЛЯК

СЛАВ, оператор

РАД, молчальник

ДИМО

МОМЧИЛ, суеверный

АНДРО

ДАРА

НИКИФОР, тщеславный.

Пролог

Дневник на борту снега

Листаю белые страницы снега.

Знаю, что только здесь написано то, что я ищу. Здесь и больше нигде. Но я не разбираю снежного алфавита.

Дневник, уцелевший после кораблекрушения, — чтобы поведать живым о смерти и, быть может, о жизни.

Но с лавиной все по-иному. И дневник — иной. В полумгле, задыхаясь, исписывают белые листы снега дыханием, судорожно сведенными пальцами. Как разгадать эти письмена?

Скользящая, переменчивая книга снега, она прочнее любой другой. После весеннего таяния она преображается в потоки, в подземные соки, в древесный разум, в облака и дожди, в дыхание Вселенной. И снежные письмена обретают новый смысл. Знаки, подобные магнитофонной записи. Зов о помощи, обращенный к ветру!

Рвавшийся из сугробов живой голос эхом возвратился к самому себе, растаял, испарился, рассеялся в пространстве, чтобы вновь уйти в снег.

Гадаю по чистым страницам. Я должна разобрать тайное письмо, наспех нацарапанное, и передать… Кому-нибудь!.. В последний миг, когда уже прерывалось дыхание, человек хотел сказать нечто важное. Огромная значительная мысль осенила его перед самым концом.

На ощупь, словно книгу для слепых, читаю снег. Выпуклости слов и мыслей; вздохи, распадающиеся, едва коснешься… Пытаюсь найти ключ к иероглифам.

Я, как неграмотная мать, получившая от сына последнее письмо с фронта. Некому прочесть. Никто в селе не знает букв. Складываю незнакомые, неведомые знаки.

Мертвые говорят своим молчанием, записанным на белой ленте снега. Как озвучить ее? Дрожу от страха: вдруг запись сотрется навсегда!

Снежные ипостаси, с руки на руку, со льда на воду, с воды в пространство воздуха, передают тайнопись.

На ощупь спускаюсь в белую мглу.

Часть первая До лавины

Снег

Падает, падает. Снег на снег.

Засыпает все вокруг. Исчезают скалы, деревья, тропки, обрывы. Будто их и не было никогда. Даже не видно их очертаний. Снег повсюду.

Утром я оказываюсь на иной планете. Белой, тихой, закругленной. И еще не исследованной.

Я не помню, где раньше была земля, где камень, где — пропасть. Все сравнялось. Исчезли острые грани, сгладились углы. Растаяла пестрота. Стихли возгласы красок.

Немая бескрасочность.

Осыпается белое забвение.

Как найдет путь тот, кто утратил его?

Нет пути.

Белизна. Ничто.

Но ведь белый цвет заключает в себе все остальные. Довольно одного луча, и белизна разложится на семь красок радуги с их оттеночной беспредельностью.

Из белизны расцветет пестрота.

Весна проклюнется из снежного яйца.

Никакой цвет не может быть таким чистым. И легче всего загрязнить, запятнать — белый цвет.

Снег, тихий, терпеливый ткач, наладил свой стан от земли до неба. Что же он ткет день и ночь, так кротко, так прочно?

Пока мы спим, рождается лавина. Снежинка к снежинке, сон ко сну.

В тишине зреет гром.

Бесстрастный снег. Падает, падает.

Следы на снегу

Свежим снегом намело крутизну. Кажется, ты на мертвой планете, давно застылой… Но эти следы… Они ведут вверх, в горы… К вершине или в пропасть?

Следы на снегу — единственный знак жизни среди окружающей белой пустыни.

След остается, когда идешь по незатоптанному снегу.

Кто-то прошел здесь? Кто? Куда он спешил? Почему избрал крутизну, а не ровный путь? Почему отклонился от тропинки? Что искал?

Само это отклонение — знак характера.

Не знаю его лица, имени, возраста. Он — движение среди неподвижности.

Следы на снегу. Почерк человека на белом листе.

Отклонение — начало нового пути.

Следы на снегу. Должен пройти еще кто-то, для того чтобы следы превратились в дорогу.

Ветер, снег — и вот уже нет следов.

Только едва заметные впадинки — то тут, то там — следы памяти на скалистом челе.

Все в мире — следы на снегу.

И эти мои строки на белой пустыне бумажного листа, которые я пишу в поисках неведомого, всего лишь — следы на снегу.

По следам

Совсем свежие следы. Девушка бежит, запыхавшись.

Опоздала! Упустила нечто более значимое, чем сама жизнь. Успеет ли она догнать остальных?

Там, в лощине, съежился домик. Голубоватый дым подпирает небо, словно основа спокойствия, тепла, уверенности. Но девушке не нужно ничего этого. Она бежит покоя, как пожара.

Сторож выходит из двери, окликает ее:

— Эй, давай обратно! Не догонишь их!

Эхо придает его голосу оттенок заклинания.

Ошеломленная Дара останавливается и прикладывает ладони горстью ко рту:

— Дальше?

А в ее голосе, не соразмеренном с расстоянием, ощущается напряженность.

— Давай обратно! Погода портится! — пугает ее сторож.

Дара поворачивается, словно расспрашивает снег… Вот она различила следы и бросается вперед… Еще не поздно…

Поскользнулась, выпрямилась, снова побежала…

— Давай обратно! Слышишь?! — Эхо сердитого оклика преследует девушку, будто гончая, хватает за пятки, тянет назад.

Но она вырывается и продолжает путь. Ей знаком такой вид помощи: предупреждение. Сторож сделал свое дело и теперь может уйти к себе в тепло с успокоенной служебной совестью.

А девушку его суровый оклик пугает больше, чем страшные горы. Она стремится вперед.

Тонет в снегу… Учащенное дыхание в белом безмолвии…

Следы влекут все выше… Уже с трудом она различает их…

Останавливается на миг, снова прикладывает ладони к губам:

— Э-эй!

Эхо — тонкое, протяжное… Голос горы? Или наконец-то откликнулись друзья?

Ей самой странно это ускорение шагов… Она бежит…

Нет, ответный оклик… Далекий… как сквозь сон… Слуховой мираж?

С новыми силами — вперед…

Ты хочешь догнать

Шаги догоняют… Кого-то или что-то?

Ты думаешь, что там, без тебя, происходит что-то важное.

Другие уже впереди. Обогнали тебя.

Им, должно быть, весело.

А тебе обидно до слез.

Ты поднялась рано, но в душе горчит ощущение, будто упустила самое лучшее, самое свежее утро в своей жизни.

Им так интересно идти.

Ты отстаешь. Они уже далеко. На вершине.

А ты все еще внизу.

Земля перед ними — как на ладони. Земля принадлежит им.

А у тебя ничего, кроме упорного стремления догнать.

Твой обитаемый мир — только там, в кругу их голосов, их шагов. Вне этого — хаос, бездорожье, неприглядность.

Твое крохотное человеческое одиночество! Оно больше гигантского одиночества горной вершины.

Они!.. Их жизнь предельно наполнена.

Твоя — опустошена.

Они забыли о тебе. Они могут и без тебя.

А ты не можешь без них.

Ты — лишняя. Тебя — нет.

Ты пытаешься догнать не их, а саму себя.

Даже укоряя, высмеивая, отталкивая тебя, они подтверждают, что ты жива, что ты существуешь!

Они — МЫ. Ты одинока, ты — Я.

Они — вместе.

Ты — ничто без них.

Мы

Мы, группа, — существо особое.

Мы почти не думаем о тебе, наказывая тебя за опоздание и отсутствие.

Если бы мы обсуждали твой случай, это было бы еще бо́льшим наказанием для тебя. Ты знаешь…

Сейчас, когда мы далеко от тебя, ты вдруг видишь нас, всех вместе, открываешь нас для себя.

Мы движемся цепочкой, один за другим. Покорители высоты. Попробуй догнать нас!

Ноги, обутые в прочную обувь, оставляют крупные отпечатки на свежевыпавшем снегу. Шагаем вперед — цепочкой, — выдерживая определенное расстояние, — один за другим. И каждый углубляет след того, кто прошел впереди.

Твое место уже занято. Занято другим. А если ты утратила свое место здесь, в цепочке, где же твое место в мире?

Туго набитые рюкзаки еще не давят плечи. Молодые лица раскраснелись от жизнерадостности. Румянец согревает нас.

Мы — одна кровь. Ты не сможешь смеяться, пока не догонишь нас. Отторгнутая от притока сильной нашей крови, ты остаешься пугливой и бледной.

Нами завладело горное притяжение, обратное земному, — не вниз, а вверх. А быть может, это древнее стремление — противопоставить себя извечной земной тяге.

Снег очищает наши души.

Расправляем плечи — на свободе…

Чувство первооткрывателей опьяняет нас. Снег дышит первозданностью.

И мы вдыхаем глубоко, полной грудью. А ведь еще вчера мы были отделены друг от друга, замкнуты в темных бетонных колодцах города. Сегодня мы — вместе… МЫ… Крепкое, уверенное в себе существо, нет преграды, которая остановила бы нас. Всемогущее в своей совокупности существо, недоступное ничему чуждому. Чуждость — не допустим!..

Затворился круг нашей группы — в этой замкнутости мы свободны.

В одиночестве ты всегда начеку, ты закручен колючей проволокой своей личности, ты должен защищаться… И самое трудное — ни на секунду не ослаблять самоконтроля!

Но вот единицы перерастают в МЫ, сразу — легче. Переводим дыхание.

Дисциплина? Все равно это легче, чем самодисциплина.

Беззаботность — групповая добродетель.

Гора дыбится под нашими шагами. Перед нами — небо, под нами — бездна.

Общая устремленность вперед — сплачивает. Шагаем один за другим, объединенные горой. Мерный шаг — первозданное наслаждение тем, что можешь двигаться вперед.

Ритм

Горы — это бесконечный ритм. Хребет за хребтом, вершина за вершиной…

И в этом ритме движется наша колонна. Плечи вздымаются, подобно хребтам. Хребты вздымаются, словно плечи.

Небо, глубокое и спокойное, оттеняет тревогу гор. Гребни гор — скачущая диаграмма земного сердцебиения.

Шагаем — единый, бодрый, постоянный ритм.

В одиночестве — не постигнуть такого ритма.

Шаги одиночки — уязвимы…

Мы — иное, мы — устойчивы.

Ритм передается от человека к человеку по какому-то невидимому проводу… Цепочка… Гармония, почти певческая…

Снег, чистый, незапятнанный, легко слагается в радугу.

Так и мы — разноцветные характеры, слитые в единую радужную дугу.

Общий ритм стирает различия.

Здоровье и счастье обретаешь в этом групповом ритме.

Должно быть, одинокая горная река вот так же блаженствует — вливаясь в море, она теряет и одновременно находит себя.

Первопуток

Чередуемся — прокладываем тропинку…

Бранко выходит вперед. Он все принимает всерьез. Он еще очень молод.

— Я забыл темные очки! — тревожится он, ведь первопуток нужно вначале наметить взглядом.

Тот, кто только что был впереди, переводя дыхание, поджидает остальных. Он, первый, получил право на мгновения отдыха, перед тем, как стать последним.

— Посмотри в левом кармане рюкзака… Я, кажется, захватил две пары… — Раздутый рюкзак поворачивается к Бранко. — Вот тебе от меня на день рождения подарочек — темные очки!

Насмешник чувствует себя обязанным откликаться на всякую шутку другого, и сейчас голос его несется откуда-то из середины цепочки:

— Подарок для совершеннолетнего! Больше не будешь смотреть на мир через розовые очки!

Конечно, не всегда старания Насмешника увенчиваются смехом. Но нам довольно и того, что он всегда «на посту».

Вообще-то он использует один и тот же прием: вставить последнее слово. Но мы получаем двойное удовольствие: во-первых, ни за кем не остается последнее слово, а во-вторых… иногда получается очень смешно.

Мы готовы смеяться даже не очень удачным шуткам. Наша группа настроена на веселье. Общее веселье окрашивает интонации каждого голоса.

А белизна снега четко выделяет каждый силуэт, каждый жест, каждый взрыв звонкого хохота.

Выдумка поэта

А Поэт, который только что прокладывал первопуток, пережидает нас, присев на корточки, чтобы затянуть потуже шнурки ботинок.

А позади всех пока шагает другой, непризнанный поэт. Завороженный картинами гор, вскидывает портативную камеру и снимает, снимает…

Забывшись, ударяется о ранец присевшего.

— Ты что?

— Да так, — бормочет оператор Слав и торопится вперед.

Поэт провожает ироническим взглядом неловкие шаги оператора. Восторженность этого человека кажется Поэту наивной. Он снова наклоняется над ботинком.

И тут Слав быстро оборачивается и щелкает… Поэт ничего не заметил, он и не подозревает, что смешной снимок неуклюже присевшего на корточки альпиниста будет последней памятью о нем.

Никто не знает, каким его запомнят.

— Хватит тебе государственную пленку тратить! — Это, конечно, Насмешник окликает оператора.

Но тот не слышит. Горы нахлынули на него, подобно морскому приливу. Он захлебывается. Волна за волной, и каждая — все выше. Пейзаж за пейзажем — все поразительней. Он беспомощен перед этим напором белизны и высоты, он уже пошатывается, как пьяный. Нет, здесь не хватит ни пленки, ни умения, ни времени. А мы смеемся над ним.

Этот мир — в нашем владении. А вот он не может быть хозяином мира — он слишком волнуется и суетится.

Слав, оператор, — наш неудачник. И он нужен нам именно таким, он — мерило наших достижений. Мы не считаем его настоящим альпинистом, несмотря на все его старания, а может быть, как раз из-за этой чрезмерной, на наш взгляд, старательности. Мы едва согласились включить его в состав группы на этот трудный подъем… И то тянули до последнего… Славу помогло отсутствие Деяна, мы взяли оператора, чтобы не нарушать установленное число… И теперь Слав — самый счастливый… Никак не может поверить в свою неожиданную удачу… Пока Деян не догонит нашу группу, Слав — с нами, Слав чувствует себя равным нам…

Беглая улыбка солнца — и вот снег уже откликнулся бесчисленными трепетными вариантами белизны, ничтожно малое их число воспримет глаз, остальные тона и полутона останутся в молчании, в предчувствии, определят наше настроение. Эти слабые заревые отблески не боятся мороза. Но Слав боится спугнуть их камерой, как дулом, и щелкает словно бы украдкой. Он все время начеку, он спешит не упустить окружающую красоту.

Вожак, шагающий в середине цепочки, предупреждает нетерпеливого Бранко:

— Медленней!

Бранко насмешливо замечает идущему следом Скульптору:

— Какой смысл мне быть впереди, если сзади приказывают!

— Когда тебе двадцать один год, не следует тратить время на поиски смысла! — отзывается Скульптор.

Поэт — позади всех. Мы и подумать не успели, а эти случайные слова уже разожгли его… Мы ни о чем не подозреваем, а одно нежданное, неуместное стихотворение рождается в такт шагам:

В поисках смысла мы обессмысливаем свою жизнь.
А трава, ни о чем не спрашивая, пробивается сквозь камень.
Бессмыслица пугает и обманывает нас и ведет в неизвестность.
Смысл — сдерживает…

Конечно, эти строки не годятся для Бранко, празднующего сегодня совершеннолетие, не годятся и для нас, давно переступивших этот порог. Мы слишком взрослые для того, чтобы воспринимать мысли и образы, не анализируя, не оценивая…

Поэт втаптывает в снег навязчивое стихотворение. И, пытаясь отыскать тему для поздравительных куплетов, начинает разговор:

— А, в сущности, что такое совершеннолетний человек?

— Тот, кто армию прошел! — режет Мерзляк, вкладывая в слова личный опыт.

Асен снова жаждет блеснуть начитанностью и приписывает знаменитостям собственные мысли:

— «Совершеннолетие означает познание женщины», — изрек Хафиз!

— Значит, никому не доступно совершеннолетие! — заключает Насмешник.

— Но почему именно двадцать один год? — вступает Димо. — Не поздно ли? Разве восемнадцать — уже не совершеннолетие?

— Это все Деян выдумал! По старому стилю! — иронизирует Насмешник.

— Никто ничего не выдумывал! — сердится Бранко. — Читайте биографии великих…

Он внезапно смолк, и правильно, а то бы мы тут же прозвали его «Бранко Великий». Мы такие!

Гора высится. Оживление наше растет. Свежесть снега пьянит.

Бодрость

Это наша общая добродетель.

Никифор — живой будильник. Скажешь ему — и сам вскочит ни свет ни заря, и других подымет.

Рано встать — это не просто.

Но как непринужденно вскакиваешь в горах, когда рядом с тобой, на деревянных нарах, — все остальные. Дружно, плечом к плечу, сбрасываете тяжесть сна и темноты.

Мы поднялись до рассвета, мы словно бы участвуем в рождении утра.

Шагаем. Вдыхаем прохладную свежесть заревого воздуха. Вбираем в себя горы. Чуть режет грудь свежий арбузный аромат снега, тишина — исчезают наши муравьиные заботы, заменяются вселенскими проблемами… Бесконечность влечет нас…

Снег переливается в утренних сумерках. Восход солнца рождается в снегу.

Радость раннего вставания — в городе ее не постигнешь…

Мы, единое существо, нам легко пробуждаться до зари, мы бодры и веселы. Такие мы!

Ожидание

Нужно остановиться прежде, чем мы окончательно устанем.

— Стой! — командует вожак Найден из середины цепочки. Лицо его выдублено солнцем и ветром.

А мы только вступили в настоящий шаг и останавливаемся неохотно. Медленно он складывается, этот общий шаг, и трудно его вдруг остановить. Эта внезапная остановка — словно удар… Слав, оператор, ничего не слышит, или не хочет слышать, он вглядывается в горный пейзаж. Мерзляк удерживает его, бережно, как лунатика.

— Стоп! — Голос его звучит покровительственно.

Слав вздрагивает и оборачивается… Не остановим ли мы его?.. Он просто ненасытен. Весь горит желанием подниматься на самые опасные места, быть настоящим альпинистом, быть наравне с нами, снимать нас на фоне горы. Когда в его руках камера, он теряет меру своих возможностей.

— Мы и так припоздали, — Суеверный поглядывает на часы.

— При свежем снеге рано выступаешь и рано останавливаешься. — Это Асен.

Любая неизвестность раздражает нас.

— Подождем их немного, — решает вожак. Он оперся рюкзаком о скалу и обернулся назад.

Характерная поза ожидания.

Из кармана куртки он извлекает карту. Маршрут вычерчен красным карандашом. Суеверный и Мерзляк склоняются к вожаку. Тот снимает рюкзак, и палец движется по бумаге. Красная линия — через рельефно очерченные хребты. В самом ее начале замер палец вожака.

— Мы находимся здесь.

Точные координаты, знание предварительно намеченного пути — это сплачивает нас.

— А дальше… туда? — Мерзляк указывает на темную вершину.

Суеверный разглядывает маршрут: прерывистая линия тянется по горному рельефу.

— А после? — Палец упирает в то место, где скрестились горные вершины, нанесенные на карту черными острыми углами.

Никифор бросает небрежно:

— По правилам вообще нельзя выходить в снегопад!

— Не было бы нарушений правил, никто не покорял бы вершин, — вклинивается Насмешник.

У него и голос комичный, тонкий, скачущий, словно кузнечик. Он еще и рта не успеет раскрыть, а мы уже смеемся. Он просто обязан говорить смешно. Группе нужен такой человек, и она создает его себе, часто не сообразуясь с его волей и настроением. Бывают моменты, когда он смешит нас просто потому, что чувствует наше желание смеяться. А вообще-то он самый печальный из нас.

— И чего мы ждем! — Это снова Никифор. — Ясно, что Деян не явится!..

Тень пробегает по открытому лицу Найдена.

— Почему ясно? — Голос его прерывается.

Никифор многозначительно пожимает плечами. Излишне уточнять. Нам все понятно. Деян не придет. Судя по раздражению вожака, у Деяна имеются основания для отсутствия. Тень, омрачившая лицо вожака, простирается и на наши лица. Только одно из них светится надеждой. Если Деян так и не появится, оператор двинется с нами дальше! Становится холодно. Пытаясь опровергнуть свою слабость, Мерзляк стоит распрямившись, не подымая ворота куртки. А мы наоборот — ежимся, притоптываем, переминаемся с ноги на ногу.

Раздается нетерпеливый голос Бранко:

— Тогда кого ждем? Дару?

— Чудачку! — уточняет Насмешник.

— Женщину надо дождаться! — замечает Скульптор.

— Ты ее женщиной считаешь? — Насмешник разыгрывает удивление.

— Какая забота об определениях!

— Если она будит любопытство, значит, она — женщина! — заявляет Асен.

— Философ интригует нас! — Возглас Мерзляка.

Асена хлебом не корми только дай порассуждать:

— Д’Аннунцио выбирал на балу самую невзрачную даму и принимался за ней ухаживать. Она расцветала под его комплиментами и страстными взглядами и делалась звездой сезона, окруженной стаями поклонников!

— Стало быть, вкус — чувство стадное! — делает вывод Насмешник.

— Да нет! Просто женская привлекательность — творение мужчины!

— Пошли! — обрывает Никифор, — Не придет она.

— Откуда тебе известно? — деловито спрашивает Димо.

— Деян предупредил ее, — настаивает Никифор.

— О чем предупредил? — мрачнеет вожак.

Вместо ответа — молчание. Туча нависла над нами. Молчим, пытаемся утаить то, что копится в сознании, подобно снежным сугробам.

В наступившей тишине отчетливо слышно жужжание камеры. Прямо по нервам! Оператор воспользовался передышкой, щелкает окрестности и тех из группы, кто его не замечает.

Вожак резко оборачивается к Славу:

— Пора!

— Еще немного! Пока они не догонят! — упорствует оператор.

Вожак вглядывается. Вдали — город, покрытый грибовидным облаком дыма.

— И как ты этакую тяжесть таскаешь? — Насмешник указывает на камеру.

— Она помогает мне сохранять равновесие.

— Как бы тебя ветром не сдуло!

Одиночество оторванного от группы

Самое безысходное одиночество.

Дара теряет следы.

Оглядывается. Мечется в сугробах.

Вокруг — ни души. Только тень твоя — с тобой. А внизу клубится мгла. И мгновенная тревога. И страшная тишина.

Вернуться? Но это значит углубиться в одиночество.

Запрокинувшись к недоступным заснеженным вершинам, кричишь:

— Э-эй!

Перекатывается твой крик. Высокий, протяжный, соразмерный высоте и расстоянию, он ждет эха. Должно быть, первый человек оглашал таким воплем боли пустыню планеты.

Ты снова трогаешься, преследуемая шумом своих шагов. Если бы сейчас кто-то шепнул тебе на ухо, что тебя ожидает там, вместе с другими, ты бы все равно не испугалась. Самое страшное — остаться одному, оторваться от своих, отстать, пусть даже и от общей беды.

Чувство лишенной стада овцы — древнейший ужас.

Пропасть вглядывается в тебя огромным пустым глазом. Горы беседуют сами с собой языком подледного ручья. Эхо молчит, даже биение твоего сердца не слышится тебе… И холодное одиночество вершин…

Одинокие шаги в горах. Вселенная напряженно вслушивается.

Ты мчишься вперед, собственные шаги преследуют тебя по пятам.

Догнала!

Мы снова шагаем, чутко прислушиваясь. Оборачиваемся, хотим видеть лицо вожака. Мы уловили оклик.

И лицо его светлеет. Мы не обманулись. Что-то слышится… Он вскакивает на выступ скалы и смотрит вниз.

— Э-эй! Сюда! Сю-у-да! — ликует мужской бас.

И в ответ — совсем близко — ликующий крик Дары.

Наши лица — радостные отражения физиономии вожака. Он торжествует. Наконец взгляд его останавливается на Никифоре, на том, кто открыто противостоял ему.

Никифор невозмутим. Электричество сгущается между ними. Когда-то сверкнет искра?

Голос нагоняющей нас Дары словно бы сбрасывает гору с наших плеч. Только сейчас мы сознаем, как нас беспокоило ее отсутствие.

Бранко не выдерживает и открыто укоряет Никифора:

— Видишь? Идут!

И Насмешник бросает Никифору свое:

— Два-ноль в нашу пользу!

Больше всего группа радуется тем, кто возвращается к ней.

А вот и запыхавшаяся, обессиленная Дара.

Одна. Мы изумлены. Мы ищем глазами Деяна. Тревога разбивает нашу мгновенную радость. Слишком поспешное торжество вожака повисает в воздухе.

Дара рухнула прямо в снег и тяжело переводит дыхание. Мы ни о чем не спрашиваем. Она все еще не уловила нашего настроения и сияет от того, что догнала наконец-то! Оттого что снова с нами!

Она пережила самое страшное: шум своих одиноких шагов в полной тишине.

— Говорил я вам, что Деян не явится! — почти со злорадством произносит Никифор.

Дара постепенно включается.

— Деян в западне! — Голос ее прерывается, она чувствует себя виновной в том, что пришла без него.

Мы задумались, молчим. Она снова переводит дыхание и отвечает нашим мыслям:

— И я удивляюсь. Это не похоже на Деяна. Будто крыса в капкане!

Мы обмениваемся подчеркнуто спокойными взглядами. Только вожак отводит глаза.

— Деян предупредил, что не сможет! — произносит Найден хриплым голосом.

Это звучит весьма неубедительно. У Никифора в уголках губ собирается ироническая улыбка, мы видим ее, даже не оборачиваясь к нему.

В такие минуты самое короткое молчание кажется бесконечным. Никифор не спешит его нарушить. В напряженной тишине мы прислушиваемся к собственным мыслям:

— Потеряем разряд! Группа в неполном составе: пятнадцать вместо шестнадцати положенных!

И тут Слав, оператор, что таился где-то позади, выходит вперед:

— Я буду шестнадцатым!

Смеемся горьким смехом.

Слав настаивает. Он не обижается на нас. Он с нами, и это подымает его над любой обидой.

— Вместо Деяна!

Мы еще больше огорчаемся.

— Конь за курицу! — Шепот Насмешника достаточно громок для того, чтобы все расслышали.

Вожак изливает на беднягу оператора свое раздражение.

— Давай обратно! Это не для тебя!

Максималист Бранко идет еще дальше:

— Ты нам все испортишь! Из-за тебя мы Памир упустим!

Это, конечно, важный аргумент. Но Слав продолжает умолять, не обращая внимания на аргументы и оскорбления:

— Хотя бы немного!..

Вожак взмахивает рукой:

— Прекратить базар!

Мы не подозреваем, что, отстраняя Слава от нас, мы отстраняем себя от всех остальных людей. Мы хотим избавиться от человека, который оставит о нас единственные достоверные свидетельства. Но, к счастью, он не самолюбив и продолжает настаивать.

Дара болезненно ощущает, что ее приход без Деяна расстроил нас. Ясно, что сама по себе она не так-то ценна для нас.

Еще не вполне отдышавшись, она вскакивает и пытается нам объяснить, как он отказался. А мы и не спрашиваем. А она пытается рассмешить нас, дурачится… Такая уж она!

Снежный гротеск

Перемешанная с вымыслом, правда выглядит убедительнее.

С подлинным талантом Дара разыгрывает целую сценку:

— Вхожу в институт, вот как есть, в костюме, с рюкзаком. Тихо — ну просто церковь! Поднимаюсь наверх, чуть ли не до чердака! Табличка: «Экспериментальная лаборатория». Фирма богатая, положение бедственное! Вхожу без стука… Западня!.. Или нет, паутина!.. Все кругом — в проволочках! «Деян, выбирайся из паутины!» А пауки в белых халатах протестуют: «Ты куда?! И откуда только берутся такие: то ли парень, то ли девица!» Тут я с возгласом «Де профундис!» начинаю прокладывать путь сквозь проволочные джунгли. «Деян, неужели нам тебя дожидаться?» Он повисает на проволочке: «Я ведь уже сообщил, что не могу». — «Ты не можешь не мочь!» — «У меня баланс!» — «Балансер! У нас Памир срывается!» — А возле него — аппарат какой-то! И я давай стучать…

Дара постукивает по камере Слава, а камера щелкает, щелкает…

Девушка в альпинистском снаряжении, на левой руке бечевка, свернутая узлом, жесты Дары — мальчишески-угловатые — она бесподобна!

Здорово бы она выглядела в немом фильме: всевыражающая пантомима: — Буратино, Хитрый Петр и Дон-Кихот вместе взятые!

Нимало не смущаясь. Дара продолжает:

— «Где у тебя, — спрашиваю, — тут дисциплина запрятана? Вынь, покажи, может, меня перевоспитаешь!» А он: «Сегодня не могу». А я: «Ты что, муха на липучке?! «Тут какой-то серый встревает, с мышиными глазками: «Значит, бывают и женщины-альпинистки?» Тут я даю им жару! «Естественно, бывают. За отсутствием настоящих мужчин!..» Серый никак не отцепится: «Я против такого бессмысленного риска!» И тут я выдаю: «Если мы не равны мужчинам, то будем хотя бы против них!».

Но группа не переносит даже малейшей фальши. Группа, как еж, оборачивается всеми иголками к болтливой Даре:

— Не отвлекайся! Основное!

Гротеск уже не смягчает нас, уже воспринимается как диссонанс. Не пародийные выдумки нам сейчас нужны, а объяснение необъяснимого.

Обмануть ожидания группы — это почти измена! Раздраженная собственным бессилием, Дара сбавляет тон:

— Ладно! Значит, я спрашиваю Деяна, в чем же дело наконец! И знаете, что он отвечает? «Невозможно!» А когда-то, помните, учил: «Вычеркните это слово!» «Вычеркиваю тебя со всех скал!» На этом я с ним покончила… Слышу, Серый — за моей спиной: «Плоская, как линолеум, под дверь можно пропихнуть!» Думает, меня это задело!.. И как только Деян выдерживает на этом чердаке?!

— Опять у него новое открытие! — Вожак силится придать своему голосу убедительность.

Нетерпеливый Бранко подхватывает:

— Все никак не откроет цветной телевизор!

— Балки он подпирает, чтобы крыша не рухнула! — сердито заключает Дара.

Контрапункты

Если бы не низкий чердачный потолок, чем бы мы измеряли высоту горного простора? Если бы не смог, как ощутили бы чистоту воздуха?

Высоко, в снежной белизне открываются стройные плечи горных хребтов.

Снежная безбрежность.

Высота раскрашивает наши лица в цвет здоровья.

В группе шестнадцать человек. Шагаем решительно, со свежими силами. И чем выше мы поднимаемся, тем дальше уносится гребень горы. Проходим мимо пирамидки, сложенной из камней, уже присыпанных пушистым снежком.

Шедший впереди Никифор уступает место следующему и, пережидая нас, чтобы встать последним, замечает, указав на пирамидку:

— Знак Деяна!

Это напоминание — не без умысла. Тучей нависло над всеми нами отсутствие самого старшего, самого опытного…

«Отсутствие ощутимей присутствия!» — теоретизирует Асен.

Найден, вожак, впереди. Дара обращается к Мерзляку:

— Ну а ты что думаешь?

Тот поднял ворот и отвечает уклончиво:

— Начальник не разрешил ему отпуск за свой счет…

Дара все еще радуется тому, что нагнала нас, что она больше не одинока в горах, и выкрикивает почти весело:

— А я предпочитаю оплачиваемый отпуск! Но уж если не выходит, приходится брать за свой счет!

Никифор становится последним в цепочке. Он наконец-то нашел повод напомнить Даре о дисциплине:

— Ты — сплошное нарушение! — Никифор указывает на ее отклоняющиеся от прямой линии следы.

— Нет, это вы, дисциплинированные, — сплошная аномалия природы! — препирается Дара.

За насмешками кроется первый слом общего радостного настроя. Отдаленный сигнал тревоги, который мы силимся одолеть в себе самих. Чем дальше мы углубляемся в горы, тем сильнее ощущается отсутствие Деяна. Наши короткие отрывистые фразы так или иначе касаются его. Ведь он организовывал и сплачивал нас. Без него группа расслаивается на отдельные враждующие между собой кучки.

Только Слав, оператор, счастлив отсутствием Деяна.

— Повезло тебе! — бросает Мерзляк.

Слав как раз щелкает голову цепочки:

— Когда-то должно и мне повезти!

Вожак словно почувствовал, что его снимают, он оборачивается и грозит оператору пальцем.

Вообще никто из нас не позволял ему снимать. Сущность альпинизма — в бегстве от посторонних взглядов, в смелости для себя, а не на показ! Оператор снимает украдкой, стараясь, чтобы мы не замечали.

Вот и теперь он склонился над камерой, будто поправляет:

— Что-то не ладится!

— Гляди, как бы ты сам не разладился! — Насмешник подгоняет его, чтобы не отставал.

Радиосвязь с миром

Насмешник, наш радист, смотрит на часы:

— Пора!

Мы останавливаемся. Поудобнее прилаживаем одежду, пристраиваем груз. Что-то мешает, трет, кашне душит — сейчас все можно поправить. Сейчас мы как бы отделены от одежды и рюкзаков, а когда идем — словно бы срастаемся с ними.

Радист надевает наушники:

— Итак, что сообщить?

Голос его комично подскакивает, словно кузнечик. Привычка смешить нас уже превратилась в черту характера.

Вожак произносит нарочито самоуверенным тоном:

— Группа в полном составе следует по заданному маршруту!

Слав сияет:

— Ровно шестнадцать человек!

— С тобой — минус три! — Насмешник выжидает, пока мы утихнем. — Один должен тащить камеру, а другой тебя — вниз!

Оператор хохочет, ведь эти шутки — знак его сопричисленности к группе.

Насмешник включает рацию. Дыхание его, как ватным тампоном, окутывает микрофон.

— Эль-Зет 23. На связи Орловец! Как слышно? Группа в полном составе следует по маршруту. Направление — Гребень. Направление — Гребень. Прием! — Он нажимает кнопку. — Вас принял! Да… Да… Принято! Конец!

Должно быть, там хохочут. Уже сам голос Насмешника звучит как анекдот.

— Что ответили? — спрашивает вожак.

Насмешник прячет наушники и микрофон:

— Что они могут ответить? «Все идет нормально! Доброго пути!» Пошли теперь! Все согласовано!

Предчувствие одного передается всем

— Что-то мне вчера дурной сон приснился! — раздается нарочито беспечный голос Суеверного.

Горазд тотчас хочет показать свое презрение к предрассудкам:

— Лучше уж молчи! Не то вернуться придется!

Но Поэт уже весь — трепетное внимание.

— Что за сон? — Он всегда обо всем готов выспрашивать.

Последние в цепочке навострили уши. В прозрачном стеклянном воздухе голоса звучат неожиданно звонко.

— Деян мои ботинки спрятал, не отпускает меня. — Суеверный все еще переживает свой сон. — Я ищу, ищу, ругаю его. И в конце, чтобы не запоздать, отправляюсь босиком…

— Ну и как? Дошел босиком до Памира? — прерывает Насмешник.

Памир… Крыша мира. Мы до боли тоскуем по нему. Памир!.. Это название — наш символ, наше заклятие. В нем — все, пока несбывшиеся надежды, стремления, в нем — наши разочарования…

«Никакая человеческая группа не может обойтись без своего Памира, который сплачивает и возносит в облака», — это Асен рассуждает про себя.

А Суеверный с преувеличенной беспечностью добавляет:

— Вы только не подумайте, будто я верю в сны!

— Гляди-ка, ведь ты тринадцатый в цепочке! — поддразнивает его Димо.

— Чушь! — Но все же Суеверный глазами пересчитывает идущих. — Это ты тринадцатый! — Он оборачивается к идущему позади Димо. — Давай поменяемся! Для меня «тринадцать» — везучее число!

Димо пренебрежительно пожимает плечами. Они меняются. Так Суеверный борется со своими страхами.

Но почему-то мы невольно вздрагиваем. Какие еще последствия будет иметь эта ребяческая игра в перемену мест?

И что только не приходит в голову людям, часами поднимающимся в гору среди снежной белизны!

— А мне вот сны не снятся, — замечает Поэт.

— Это потому, что поэты должны страдать бессонницей, — напоминает радист.

— Все же некоторые сны сбываются, — роняет мимоходом Суеверный.

— Мистика тебя пьянит, как водка-мастика! — каламбурит Насмешник.

— А ты, философ? — Оператор спрашивает нарочно, чтобы Асен обернулся и можно было бы его потихоньку заснять.

— Суеверия есть суеверия! — начинает компетентный Асен. — Все отгадчики снов немного смешны. Даже сам Фрейд становится наивным, когда доходит до снов — начинает пользоваться элементарной символикой.

— Но все же, почему снятся сны? — вновь спрашивает Поэт.

— А почему люди просыпаются? — откликнулась Дара.

— Сны суть останки сознания в подсознании… — продолжает Асен.

— Этакая корзинка для бумаг! — вставляет Насмешник.

— Но ведь эти останки прекраснее, чем… — воскликнула было Дара.

Но тут их прерывает вожак:

— Темп! Темп! Хватит болтовни!

— Темп!

— Темп!

— Темп! — звучит по цепочке.

Наша группа такая сплоченная, что мы уже не можем друг без друга, хотя и препираемся частенько. Мы привыкли согласовывать свой шаг, но не слова. Часто наши слова просто реакция на невозможность серьезной ссоры. Странное существо это МЫ, неуязвимое снаружи и такое хрупкое изнутри. Все мы инстинктивно ощущаем это. И поскольку мы хотим оставаться, любой ценой оставаться этим самым МЫ, приходится беречь себя от самих себя. Мы позволяем себе открытые столкновения, но не укусы исподтишка.

И хорошо, что где-то далеко высится Памир и, сам того не зная, сплачивает нас под своей необъятно высокой кровлей.

Деяна нет, но все равно он как бы сохраняет свое место в нашей цепочке. Между вторым и третьим — вот оно, его место. Вожак Найден привычно оборачивается туда и взглядом невольно ищет поддержки и совета. Кажется, что Деян еще может нас догнать по означенным им самим знакам и занять это свое место. Он очень нужен нам. А ведь пока он был с нами, мы посмеивались над ним, как над самым старшим, — мол, старик!

Никифор, который сейчас идет последним, который раньше всех уверился в том, что Деян не придет, внезапно оглядывается на вьющиеся книзу следы — не появится ли наш припоздавший друг?

— Видимость слабая! — констатирует Никифор.

Беспредельное пространство белизны кажется нам еще более пустынным. Нет, не спешит по нашим следам сухощавый Деян.

И внезапный озноб пробегает от этого белого свечения снега, такого холодного и бесплодного свечения, похожего на прикосновение чьей-то бесплотной ладони, руки того, кого нет.

Деян не придет. Никифор бегом нагоняет группу, точно соблюдая расстояние между собой и впереди идущим. Но впереди идущий не желает соблюдать правила. Это Дара. Она все отклоняется от проторенной стежки, все не может заставить себя замолчать:

— Никифор, ну как ты думаешь…

— Ничего я не думаю! — отрезает Никифор. — Думаю об исполнении поставленной задачи! — Он вынимает из верхнего кармана блокнот, в который на ходу педантично вписывает данные о времени, скорости, направлении. На поясе у него прикреплен шагомер. Он поглядывает то на шагомер, то на часы и про себя высчитывает, высчитывает…

— Не говори! И ты об этом думаешь! И все! Я даже могу угадать точно, что каждый думает!

Дара вглядывается вперед, будто хочет прочитать мысли вожака, а тот сосредоточенно прокладывает первопуток.

Мысли вожака — самый тяжкий груз

Ты, единственный из всей группы, не чувствуешь одиночества.

По тебе равняются остальные. Потому ты и должен быть сосредоточен на своем шаге. Ведь ты поддерживаешь равномерность и согласованность общего движения.

Каждый след ботинка на снегу — напоминание.

Прямо из снега вырастают образы, преграждают дорогу, хотят, чтобы ты споткнулся, остановился, повернул назад. Ты ведешь борьбу с самим собой, чтобы твои взъерошенные мысли не влияли на твой шаг.

Вот Деян на окраине города у твоего еще не достроенного домишки. Ты как раз сажаешь деревца в садике.

Рукопожатие.

— Заблудиться тут у вас можно! — Деян избегает твоего взгляда.

Не к добру он пришел! Не с добром!

— Я, Деян, вон от этого бегу! — Ты указываешь на квартал, где новые многоэтажные здания встали строем, как солдаты в наступлении.

— Не поздно ли ты садом занялся? — спрашивает Деян.

— Самое время для посадки — поздняя осень!

— Гляди померзнут!

— А солома на что?!

Можно бы еще долго так говорить, оставляя в стороне главное. Но ты не выдерживаешь:

— Почему ты меня в клубе не разыскал, Деян?

— Хотел поговорить с глазу на глаз!

— О чем? — недоумеваешь ты.

— Можно я на тебя посержусь?

— Ну попробуй. — Ты великодушен. — Да идем же в дом, в тепло!

— Не хочу беспокоить твою жену!

— Что же такое страшное ты скажешь? — С этими словами ты замыкаешься в себе.

Деян снует по садику между голыми деревцами, ищет слова:

— В декабре дни самые короткие. Не время для подъемов! Стоит ли, чтобы люди рисковали ради какого-то разряда…

— Но ты хорошо знаешь, что нас не пустят на Памир, если не будет выполнена норма по разрядам. Да и молодежь наша не хочет на месте застаиваться. Для чего их останавливать? — Твой голос звучит отчужденно.

— А может быть, это ты, именно ты, жаждешь поярче проявить себя? А, Найден!

— Я не отделяю себя от других! — Ты все еще сохраняешь самообладание.

Вы оба выжидаете, приводите в порядок свои мысли.

— Необходима осторожность! — Деян обламывает сухую веточку.

Ты вспыхиваешь:

— Значит, всего бояться!..

Деян направляется к калитке, ты не удерживаешь его.

— Предупреди группу, что я не согласен!

— Предупреди сам! — цедишь ты сквозь зубы.

Деян уже издали махнул рукой:

— Если решишь на меня разозлиться, позвони!

— Незачем!

И вот ты снова наедине со своими мыслями.

Кого слушать? Хорошо давать советы, глядя со стороны. А вожак у всех на виду. Всем ветрам открыт. Попробуй прислушиваться к каждому, и из компаса превратишься во флюгер. Нет! Слушать надо себя! Ты должен слушать себя, чтобы и другие тебя слушали. Ты, одинокий, ни с кем в отдельности не связанный, должен быть со всеми, с каждым одновременно!

Ты озабоченно склоняешься над саженцем…

Ботинок вожака упирается в снег. След за следом сажает он. Что-то проклюнется из этих следов?

Крутизна растет

Наша цепочка углубляется в горы. Скользко. Все реже роняем слова. Все короче. Только на Дару ничто не действует.

— Всю ночь снег шел! — Она, единственная из всех, оглядывается вокруг.

Мы смотрим только прямо перед собой. Что-то предчувствуем, но не осознаем. В Поэте кристаллизуется наше настроение, оно ищет выхода:

Ничего не замечаю вокруг. Даже не помню, где прошел.
Смотрю прямо перед собой, уставился в одну точку, чтобы охватить все в целом.
Слышу тишину снега и под ней — тишину скал.
Слышу, как движутся молекулы в камнях.
Тишина замерла так напряженно, словно спустя миг раздастся взрыв, и горы сдвинутся со своих мест.
Слышу голос реки, пока сквозь лед.
Слышу разноцветный шепот далеких осенних лесов, опавший, умирающий…
Слышу медвежьи сны, что исходят из теплых берлог.
Слышу песню завтрашнего ручья, спрятанного в снегу.
Словно щупальцами фантазии, слышу кожей, обонянием, нервами.
Мне не нужно оглядываться направо и налево.
Гора сама входит, всасывается в меня, я сам становлюсь горой.

Поэт — медиум, транслятор наших смутных ощущений. Чрезмерная жизненность Дары размывает, прерывает течение этих невидимых волн.

— Снег еще даже не улегся как следует! — громко замечает она.

Никто ей не отвечает, будто и не слышит ее. Пушистые снежные пласты, наметенные с ночи, поглощают наши шаги. Мы словно и не существуем. Безмолвие — отклик на нашу инстинктивную тревогу. Общее молчание людей и природы утешает даже нашу сорви-голову Дару.

Мы невольно прислушиваемся внимательнее к своим шагам. Снег свежий и крошащийся от мороза. Снег-шептун. Он словно хочет нас предупредить о чем-то своим неуловимым шепотом.

Запыхавшийся вожак останавливается. Снег под ним смолкает. И в этом внезапном молчании таится какой-то тревожный сигнал. Вожак — опытный альпинист, понимает язык снега. Одним лишь взглядом, обращенным скорее вовнутрь, к своим собственным чувствам, он оценивает опасность. Вершины гор нависают снаружи и изнутри — в нас самих.

Но твердым шагом вожак Найден затаптывает тихие снежные предупреждения. Упрямо шагает вперед. Нет, он не поддастся этим недомолвкам природы. Любой ценой осуществится задуманное.

Кипящий энергией и юной силой Горазд менее других вслушивается в намеки снега. Пожалуй, сила опасна для своего носителя: она притупляет почти неуловимую утонченность восприятия. И кроме того, Горазд влюблен. Настоящий глухарь на токовании! Горазд исключает малейшие колебания:

— Теперь или никогда!

— Отсюда — на Памир! — кричит нетерпеливый Бранко.

— Погода ухудшается! — замечает Суеверный.

Асен спешит подкрепить свои сомнения цитатой:

— Девиз японских альпинистов: «Вернись, чтобы пуститься в путь!»

Но Дара и мысли не допускает о возвращении, а может быть, это все — ее пристрастие к противоречиям:

— Вот еще один откажется, и все пропало! Целый год нормы сдавали!..

— Целый год прошел напрасно! — дурачится Насмешник.

Ему все позволено. Но нам-то нельзя принимать всерьез его слова.

Никифор, замыкающий, отвечает за правильное движение группы. Самолюбивый, он вычисляет нормы, достижения, минуты отдыха и все вписывает в блокнот. Для него единственное доказательство энтузиазма — колонки цифр. Он ободряет нас сзади, словно подгоняет:

— С каждым шагом здесь мы приближаемся к Памиру!

— А Памир отдаляется от нас! — хихикает Насмешник.

И каждый начинает ощущать какую-то неодолимую решимость. Мы должны идти. Почему? Чтобы выполнить задание? Нет, вовсе не это наш главный двигатель. Есть другое, необоримое чувство… Если уж мы тронулись в путь, мы уже не можем вернуться.

Сменяем первого в строю

Нам все тревожнее, и сменяем все чаще. Сменяем первого вторым.

Погода ухудшается. Тучи наплывают на гребни гор. Давит плечи.

Вожак, из последних сил прокладывавший первопуток, остановился, едва переводя дыхание. Он проявил почти нечеловеческое упорство. Он решил, что если он — вожак, то должен во всем опережать остальных.

Он мучительно вглядывается вперед. Горы все более замыкаются сами в себе, словно отказываются принимать нас. Открытое лицо Найдена преображается в немое отражение горы: непроницаемое дышащее неизвестностью. Он оборачивается к группе. Никто не останавливается, дожидаясь его решения. Мы шагаем, не сбавляя шаг. Мы приближаемся.

Вожак отстраняется, оступается в глубоком снегу, выжидает. Цепочка не меняет своего равномерного ритма. Мы держимся за этот ритм, как за некую внешнюю опору. Шагаем, глядя прямо перед собой. Вот сейчас пройдем мимо него, обойдем, как порушенный ствол.

Только Деян, которого на самом деле нет, кажется, согласен с остановкой вожака. Пустота между вторым и третьим как бы задерживает общее движение. Но скоро и они нагонят нас.

Этот упрямый, согласованный, ритмичный ход дает толчок тому, кто шел следом за Найденом. Человек выходит вперед и начинает прокладывать первопуток. Вожак переводит дыхание, пережидает всех, испытующе вглядывается в наши лица.

Кто отступит?

Лица, лица, молодые лица людей, решивших идти до конца.

Лицо Насмешника — страшно серьезное и от того еще более смешное. Во всяком случае, от своего чувства юмора он не отступит.

Лицо Деяна, которого нет. Лоб пересекла озабоченная морщина. Стареющее лицо. Он не отступил бы от чувства ответственности. Если бы был здесь…

Лицо Горазда, всеми своими чертами сосредоточенное на Зорке, которая ступает следом за ним. Он умрет, но не отступит.

Детское личико Зорки полускрыто капюшоном. Влюбленные не думают об отступлении.

Профиль философа Асена — заостренный, странно направленный вовнутрь. Нечеткий. Должно быть, сомнения, страхи, противоречивые мысли разъедают философа, подобно мошкаре, — мелкие, неприметные. Но чтобы одолеть себя, он отступит последним.

Задумчивое лицо Поэта. Нет, он не отступит. Звание поэта обязывает!

Румяное, почти мальчишеское лицо Бранко. Такой и во сне не отступит, лишь бы доказать, что он настоящий мужчина.

Закаменелый профиль Скульптора. Волевой подбородок. Нет, не отступит, чтобы после не стыдиться перед другими и перед самим собой.

Сердитая физиономия Мерзляка. Не поддастся, хоть и будет мерзнуть, согреваемый лишь мыслью о том, что не отступил!

Восторженные черты Слава, оператора. Не жалеет ли он о том, что его все-таки не заставили возвратиться? Поздно! Уже нет пути назад. Впрочем, занятый красотами пейзажа, он и не ощущает опасности.

Замкнутость молчальника Рада. Он все утратил. Терять ему больше нечего, нечего бояться. Он не отступит.

Деловитость Димо! Шагает, как пашет! Такие не отступают!

А вот и лицо Суеверного, сосредоточенное, он словно подслушивает тайные голоса. Он не отступит из упрямства, чтобы не поддаться своим ощущениям!

Влюбленный Андро — бледный, задумчивый, идет и будто бредит на ходу. Веди его прямо в пропасть, пойдет как лунатик!

Вздернутый мальчишеский нос Дары. Такие сорвиголовы — самые решительные и верные! Хотя бы все ветры мира за волосы тянули ее назад, она из одного упрямства не отступит!

А вот и он!.. Воплощенное тщеславие. Мой соперник Никифор. Скорее он меня заставит отступить, только бы показать, что он, бывший вожак, — самый выносливый и что он — будущий!.. Никто не отступит.

Первые становятся последними

Наконец и Найден становится позади всех и принимает наш ритм. Группа ведет вожака. А группу ведет внутренняя неотменимая воля.

Холодает.

Мерзляка знобит, он уже не в силах совладать с собой:

— Давно пора вырабатывать морозоустойчивые ткани, теплопроводные носки и рукавицы!

— И штаны? — невинно спрашивает Насмешник.

Вожак шагает последним, сообразуя свои шаги с шагами остальных.

Взгляд его жалом впивается Никифору в спину.

Дара вслух присоединяется к мыслям вожака:

— А наш Деян сейчас от зависти все свои проводочки выгрыз! Нет, благоразумие — страшный бич!..

Вожак возражает не ей, а самому себе:

— Деян не смог, его с работы не отпустили!

Никифор выжидает момент, чтобы пустить каплю яда:

— Если бы по-прежнему за все отвечал я, он бы бросил работу! У меня он был самый дисциплинированный!

Но вожак Найден в долгу не остается:

— В твое время и задания были полегче…

— Деян как будто был против сегодняшнего восхождения! — Суеверный подливает масла в огонь.

— Ничего подобного! — поспешно откликается вожак.

Бранко с высоты своего совершеннолетия судит беспощадно:

— Деян стареет. Переходит в графу «ПРОТИВ».

Дара заливается звонким смехом:

— Вот у Деяна сейчас уши горят! Вы все о нем, да о нем!

Но независимо от того, что думает о Деяне каждый в отдельности, групповой приговор ему уже вынесен и обжалованию не подлежит!

Он — дезертир! Нелегко ему будет занять свое прежнее место среди нас. Когда в дело вступает существо МЫ, единице нет оправдания. Не принимаются в расчет никакие уважительные причины. Больше того, чем они уважительнее, тем хуже!

С радостью пренебрегать собой, своими нуждами — это необходимо для того, чтобы тебя приняли в группе с уважением и любовью.

И кто бы мог подумать, что именно Деян… Он всегда служил нам примером. Поступок его озадачил нас. А хуже нет вины, чем быть непонятным для своих друзей, будить сомнения…

Но Деян ведь это знает лучше кого бы то ни было!

Так почему же все-таки он не пришел?

Мысли пробуждаются на ходу

Впереди второй. Шагает и раздумывает. Это Насмешник. Может быть, он острит и наедине с собой? Или наоборот, жалуется самому себе? Или тоскует?

Снег подшучивает над ним: скользит под ногами, отводит в сторону, липнет к подошвам ботинок и тянет назад. Но Насмешник остается верен себе. Он мстительно острит по адресу отсутствующего Деяна:

— Вы, старые волки, не бывали в горах в такую погоду, верно?

Деян оседлал высокую скалу и с несколько старомодным восхищением оглядывается вокруг:

— Мы поднимались в горы не ради рекордов, а чтобы увидеть с высоты то далекое, что никогда не увидишь снизу!

Насмешник мысленно дразнит его:

— О! Вы, оказывается, избегали вихрей и снегопадов, потому что они заслоняют пейзаж!

— А вы-то! Вам значки, отчеты, нормы дороже красоты! Чего от вас ждать! — Деян вздыхает.

— Мы сливаемся с горами, а не просто созерцаем их со стороны. Сама стихия пронизывает нас! — настаивает Насмешник.

Он выражает групповое ощущение природы. Группа и сама как бы частица природы.

— Горы побеждают безрассудных! — горестно повторяет Деян.

— Но только безрассудные могут одолеть горы! — отвечает Насмешник с газетной бодростью, и нога его проваливается в сугроб.

— И что это ты так надулся? — иронизирует он сам над собой.

Общий шаг

Идем, идем. Настоящее выражение человеческой природы — шаг! Никто, кроме оператора Слава, не оглядывается вокруг, чтобы увидеть смену тональности пейзажа. Только снимаем темные очки.

Слав в отчаянии: при таком слабом освещении хороших снимков не видать!

— И куда только солнце запропастилось?

— Спросить по радио? — предлагает Насмешник.

Теперь и оператор шагает опустив глаза.

Мы забыли обо всем, поглощенные общим шагом.

Эта общность приносит нам удовлетворение. Должно быть, мы долго стояли на одном месте, долго нас останавливали различные препятствия, оттого мы и шагаем сейчас так упоенно.

Походка — зеркало человека. Она редко меняется. И только при таком вот общем ходе обретает новые черты: слаженность, постоянство, выдержку.

Сильный передает импульсы слабому, крепкий — усталому, волевой — колеблющемуся. По отдельности ни один не одолел бы такого трудного пути. А вместе мы покоряем даль и высоту. Снег все глубже. Склон — все круче. Общий шаг и… новые трудности.

Мы ни на что не обращаем внимания, мы идем.

Любовь преодолевает инерцию

Но глаза одного из нас неспокойны.

Где-то там, в хвосте цепочки, упорный взгляд словно отбрасывает ненужные ему фигуры, ищет просвет, чтобы разглядеть тонкий, хрупкий силуэт Зорки.

Чувство облаком окутывает Андро.

Девушка не отстает. Старается ступать крупным, выдержанным шагом, соразмеряя свои шажки с огромными шагами того, кто впереди. Пушистая шапочка придает ее лицу что-то совсем детское. Но вот она поднимает капюшон и словно бы облекается в скафандр. Неуклюжий костюм альпиниста скрывает присущую ей грацию, но Андро различает нечто грациозное в каждом движении девушки. Эта скрытая гибкость привлекает его еще и тем, что она скрыта, что ее надо искать, разгадывать, дополнять собственной фантазией.

Вот Горазд обернулся к ней:

— Устала? Давай рюкзак!

— Нет! — Зорка задыхается, но отстраняет руку Горазда.

По их жестам Андро угадывает слова:

— Держись! — Горазд обматывает Зорку желтой поролоновой бечевкой с продернутой красной ниткой, а другой конец бечевки закрепляет у себя на плече.

Он шагает впереди и, слегка подтягивая веревку, восстанавливает равновесие девушки. Кажется, вся его нежность переходит к ней… Зорка распрямляется с решимостью печати сверхъестественной. Она верит в эту широкую мужскую спину, под защитой которой движется.

Горазд то и дело оборачивается, чтобы убедиться, что девушка следует за ним. И в ней, слабой и хрупкой, черпает силы. В глазах ее он отражается преломленный, подобно солнечному лучу, обращенный к самому себе, измененный, любимый, пораженный собственным новым обликом.

Андро следит за каждым их движением. Во взгляде его — двойное преломление: он видит, как тот, другой, отражается во всем существе девушки. Он ищет неприметное дуновение любви. Он предугадывает, как Зорка меняется в лице при каждом новом натяжении бечевки.

Двое, связанные вместе. А третий, далеко от них, связан невидимым продолжением той же бечевки, черпает в этом силы и движется вперед.

Две фигуры сливаются в одно перед глазами Андро. Они — этот двойной силуэт — его горизонт, скрывающий все вокруг.

Одиночка вживается в чужую любовь

Поэт одинок по самой своей природе, от рождения. Он слишком много думает о любви, слишком жаждет ее, чтобы она могла осуществиться в действительности.

Словно антенной, улавливает он чужие чувства и берет их себе. Водоворот, закруживший этих троих, Зорку, Горазда и Андро, все безмолвное и необъяснимое для них самих, ищет воплощения в неизреченных образах Поэта:

Мы то, во что превращает нас любовь.
Старый друг встречает тебя и спрашивает: что случилось?
Он не может узнать тебя!
Мы то, что заставляет других говорить о нас: это не ты!
Мы то, что заставляет нас самих пугаться: что со мной? не могу узнать себя!
Все остальное, что держит нас в границах нас самих, — это не мы!
Мы становимся собой, когда становимся своей противоположностью.
Когда освобождаемся от цепей и сами себе изумляемся.
Мы — то, что делает из нас любовь.

Так думает Поэт, ритмично шагая по снегу. Однообразный ритм, подобно пульсу, приобщает всех к сонному ядру Вселенной, вне времени и пространства, в безмолвном колодце звездного снега.

Поэт познал любовь лишь с одной стороны, с той, которая, может быть, лучше всего раскрывает и освещает ее: со стороны неосуществимости.

Поэт задумчиво движется вперед. Быть может, поэзия — одна из разновидностей разделенной любви.

А снег в тени туч все больше мрачнеет, приобретает серый, холодный, металлический отблеск, и от этого что-то в нас вздрагивает, как от прикосновения ножевого острия.

Тот, кто впереди, устает больше всех

Третий сменяет второго.

Насмешник отходит в сторону, обессиленный борьбой со снегом и крутым склоном. Передышка!

— Очередь Деяна! — Это Дара.

Да, сейчас впереди был бы Деян.

Невидимое его присутствие на миг словно бы заставляет нас очнуться, протрезветь. Должно быть, он бы сейчас внимательно огляделся, взвесил бы про себя ветер и снег и повел бы группу тем точным шагом, что присущ возрасту и опыту.

— Кладбища полны незаменимыми! — откликается Асен.

— Лучшего не придумал? — режет Дара.

— В бурю без Деяна нельзя! — Никифор.

У Суеверного особый тон, от которого мы невольно вздрагиваем:

— Никто так не знает горы, как он!

Даже презирающий авторитеты Бранко подает голос:

— Старые альпинисты даже прозвище ему придумали: Деян Маркировка! Очень здорово он знаки на тропах расставляет!

И, как всегда, последнее слово остается за Насмешником:

— Будь он сейчас здесь, вы бы с ним так не носились!

Вожак по привычке оборачивается, ищет призрачный силуэт того, которого нет, чтобы проверить по нему правильность избранного пути.

Его отсутствие тревожит нас, поэтому мы то и дело обмениваемся острыми словечками по его адресу, мы хотим прогнать это растущее беспокойство. Почему не пришел тот, кто готовился к восхождению дольше и тщательнее всех нас?

— Жаль! Он ведь и по ночам тренировался! — напоминает Мерзляк.

— Не высыпался человек! — добавляет Никифор.

— Отоспится теперь на своем чердаке! — успокаивает их Дара.

Место Деяна занимает идущий следом.

Новый первопуток — новые силы

Теперь впереди — Горазд.

Невольно мы смотрим на него глазами Зорки.

Какой он рослый, широкоплечий, сколько привлекательности таит в себе его мужественная некрасивость!

Такой не скоро устанет!

Главное в нем не сообразительность, а энергия и сила. С видимым упоением начинает он пробивать первопуток между сугробами.

Маленькие ноги Зорки проваливаются в его крупные следы. Она во что бы то ни стало хочет быть достойной своего любимого.

Она готова идти за ним до самого конца. А может быть, это просто нам хочется, чтобы все так было, и мы преувеличиваем их взаимное чувство.

Горазд всем своим существом ощущает, как гордо ступает она следом за ним. В ее шажках ищет он отражение своих шагов, проверяет ею себя.

Этим двоим легко. Они любят друг друга. Им и горы по колено!

А позади — Андро, с еще более обострившимся вниманием впитывает он каждое движение влюбленных. Жадными глотками впивает двойной силуэт. И еще сильнее распаляется жаждой.

Насмешник выжидает, пока все мы пройдем, и становится последним. Он, едва переведя дыхание, уже пытается острить. Но мы не можем расслышать.

Однако Даре все хочется знать.

— Что? — кричит она. — Рация отказала?!

— Деян блистает своим отсутствием! — громче повторяет Насмешник.

Что это с нами? Рядом, впереди, позади, вокруг — всюду Деян, это он настигает нас словами, некогда брошенными вскользь, мимоходом:

— На планы и отчеты тратится больше сил, чем на само исполнение задачи. Происходит замена: средства замещают цель. Человек растворяется в планах, путается в сетях бесчисленных графиков, разогревается так долго, что успевает сгореть…

— Ну уж ты-то не разогреваешься! Из-за какого-то баланса не прийти! — мысленно обращается к нему Дара.

— Может, из-за чего-то другого, что важнее всего! — отвечает ей Деян в ее предположениях.

А Насмешник про себя возражает Деяну:

— Замещение… А здесь нет ли замещения? От умничанья чрезмерного! — Он вертит пальцем у лба. Никто его не видит. Он шагает в хвосте и разговаривает сам с собой.

Асен далеко от Насмешника, но по какой-то странной телепатической связи его настигает та же мысль в чуть ином варианте:

— Чрезмерное политиканство приводит к аполитичности!

В гору

Впереди идущий задает всей группе свой ритм.

Изнуренные, мы почти вопреки своему желанию вовлекаемся в этот энергичный ритм.

Откуда черпает свою энергию Горазд?

Мысли его далеки от снега, он думает о чем-то куда более тяжком. Мыслит образами, живыми картинами.

Шаг… и Зорка во всех ее обликах, которые я уже знаю и которые все ускользают от меня.

Другой… Андро, у него обличье одно, преследующее меня страшным влюбленным взглядом, от него ничего не ускользает!

Третий шаг… я сам между двоими в образе, которого еще не знаю.

И снова шаг… любит меня Зорка или все не может забыть того, другого?

Второй шаг… Андро смотрит мне в спину, будто ножом режет! Отнимет он ее у меня, снова вернет себе?

Третий шаг… достоин ли я того, чтобы заменить Андро в ее сердце?

И четвертый шаг, самый трудный… Иногда мне кажется, ей чего-то не хватает во мне. Готов ли я уступить ее тому, другому?

И словно бы для того, чтобы вновь испытать его силу, на долю Горазда приходится самый трудный участок пути. Самая крутизна! Теперь или никогда. Мысленно Горазд заводит с Зоркой тот разговор, который все не смеет завести вслух… В гору, в гору!..

Двое шагают друг за другом.

Может быть, мы всю жизнь будем идти вот так? Бережно обниму ее хрупкие плечи — не сломать бы! — и, не спеша, начну:

— Ты заметила?

Она вздрагивает, я чувствую.

— Что-то плохое? Я по твоему голосу догадалась!

Как сказать? Нет, не могу! Но должен!

— Я знаю, ты заметила…

— Что? Я ничего не замечаю! — Она совсем растерялась.

Нет, все же не скажу.

— Ничего…

— Что-то случилось? Скажи!..

И зачем я только начал? Не надо было.

— Пасмурно становится…

— Нет, ты другое мне хочешь сказать! Хуже плохой погоды! Скажи!

— Нет пути назад. Надо все сказать до конца!

— Андро все время следит за нами.

Замерла. Спешит возразить:

— Тебе кажется! Это все давно прошло!

Но я уже не могу остановиться:

— Он все еще любит тебя.

Вся она — один звенящий трепет:

— Еще! Он не способен любить!

Я не узнаю своего голоса, настороженного, горячего:

— Но способен страдать!

Взглядываю на нее украдкой: не испытывает ли она сострадания к нему или — еще страшнее — к самой себе?

Зорка поднимает голову, ресницы побелели от инея:

— Почему ты так думаешь?

В голосе ее растерянность. Теряюсь и я.

— На его месте я бы страдал.

Нет, не стану заводить такого разговора.

Горазд, охваченный страстью, вспарывает снег. Взгляд третьего, устремленный на них двоих, источает любовь, любовь передается им, увеличивая их взаимность.

Трое словно бы вовлечены в сильное магнитное поле и не могут освободиться. Излучения скрещиваются и в каждом вспыхивает втройне усиленная влюбленность.

То, что вокруг

Шаг в шаг. Перед каждым из нас ограниченный горизонт: спина впереди идущего. Очерк выдающихся вперед плеч, чуть согнутых под тяжестью рюкзака, — так выглядит со спины каждый из нас. Должен выглядеть.

Шаги того, кто пробивает первопуток, — наше направление.

Отклоняться нельзя.

Чужая спина закрывает вершины гор вдали.

Горы подменены этим живым горбящимся темным холмом, четко вырисовывающимся на сером небе. Равномерное движение напоминает неподвижность.

Короткий отдых

Остановка. Мы словно бы расслабляемся.

Поднимаем глаза. Кто-то откидывает отсыревший капюшон.

И вдруг открываем, как высоко мы уже поднялись.

И как только смогли добраться до этих ледяных башен?

И чтобы увериться, что мы и вправду на такой немыслимой высоте, склоняемся вниз. Вон они, наши следы, вьются в теряются в белых колодцах оврагов.

Угощаемся яблоками. Зубами впиваемся в кожуру. Едим медленно, сосредоточенно, дивимся каждому куску. Первозданное наслаждение от жевания, глотания, сосания этого ссохшегося зимнего яблока.

Только вожак и не подумал перекусить. Раскрывает карту. Палец движется по красной линии маршрута.

Суеверный с яблоком в руке склоняется к вожаку. Ему и хочется снова увидеть наш путь, и страшно — вдруг натолкнется на дурной знак…

Вожак уверенно указывает на карту:

— Вот где мы сейчас!

Но мы на карту не глядим. Важно не где мы, а то, что мы движемся строго по графику.

Только Суеверного охватывает трепетное любопытство:

— Когда мы будем там? — Палец его упирается в узел, где, подобно змеям, скрещиваются все направления.

— Около часу пройдет, — Вожак почти не сомневается.

Кто-то зачерпывает снег горстью и утыкается губами, будто для поцелуя. Поднимает разочарованное лицо: снег не утолил жажды.

— Верная простуда — сосать снег! — Никифор достает термос с горячим чаем.

— Цитата из поучений Деяна! — ловит его Дара.

Но хватает термос и с выражением блаженства глотает чай. Передаем термос друг другу. Каждый ведет сам с собой настоящую борьбу — ведь надо вовремя остановиться и передать чай следующему. Мы внимательно следим — сила воли измеряется количеством глотков.

Горазд проверяет Зоркину бечевку.

Скульптор растирает Мерзляка, бережно, будто моделирует его лицо из глины.

Асен наставляет Поэта:

— Не садись! Муравьиная кислота в мышцах сквасится!

— Еще одна цитата из Деяна! — констатирует Дара.

А Никифор не сводит глаз с термоса, который запрокидывают все выше.

— Эй! Оставьте и мне!

Вожак проверяет снег.

— Заледенело! Крепите кошки к ботинкам!

Здесь влажно, и потому от ночных заморозков появился лед.

Затягиваем ремешки двенадцатизубчатых кошек. Подпрыгиваем несколько раз — вроде все хорошо! Земное притяжение усилилось по меньшей мере раза в три!

Мы ступаем по другой планете, где все тяжелее.

Что-то оператор медлит. Может, раскаивается, что вовремя не вернулся? Поэт затягивает ему ремешки кошек.

Отдых начинает утомлять нас.

На кошках

Снова шагаем. Можно подумать — наш истинный отдых именно в пути.

Теперь очередь философа Асена прокладывать первопуток. Лед становится все тверже, все звонче. Кошки царапают его, вгрызаются. Асен вспоминает, как учил его Деян, опытный альпинист:

— Ложного, неверного следа в горах не оставляй!

Каждый держится следа, проложенного впереди, хватается за него, как за протянутую руку. Каждый смотрит вниз, прямо перед собой. Шагаем вне времени и пространства, вглядываясь в себя и в какую-то невидимую цель. Не замечаем природы вокруг.

Горазд, словно огромный снежный человек, отступил в сторону, пережидает нас. Зорка прижалась к нему. Наша снежная пара ждет, пока мы все пройдем, чтобы занять последнее место.

Вот сейчас мимо них пройдет Андро. Только двойной парок от их дыхания выдает то, что они вместе, — так тесно они прижались друг к другу. Андро приближается к ним, словно к костру, пылающему среди снегов. Ему хочется взглядом впитать хотя бы частицу связующего этих двоих тепла.

Оператор неуклюже впивается кошками в лед, пытается твердо держаться на ногах. Ему обидно: нельзя разглядывать пейзаж, надо глядеть под ноги.

В хмури утра природа затаила бесчисленные оттенки, предупреждающие намеки, знаки. Вот наморщенные лбы холмов. Под грузом облаков сгибаются горные цепи. Плохая примета. Скоро снег пойдет. Тени наплывают друг на друга. Хребты гор встают перед нами немой угрозой.

Но мы не оглядываемся. Мы не желаем признавать этого существующего рядом с нами мира, с его суровыми, не подвластными нашей воле законами.

Каждый из нас видит только плечи впереди идущего. Только у того, кто прокладывает первопуток, свободно перед глазами. Но и он не смотрит по сторонам, не оглядывается назад. Только вперед — вниз под ноги и вдаль — к вершине, увитой тюрбаном туч и туманов. Он не прислушивается к многозначительным шумам природы, а только к шагам своих друзей: держим ли мы темп?

Дружный наш шаг пролагает путь в безлюдии.

Нет пути назад, нет выбора.

Только вперед.

Дразня смерть, мы шагаем навстречу ей.

Искра на снегу — негасимая мысль

Асен мыслит все более напряженно. В мышлении для него — органическое сопротивление холоду. Есть у него идея-фикс: разгадать, что же движет группу, что ее сплачивает? Внезапно ему показалось: нашел! Пульс ускоряется, ему становится теплее.

Группа людей — это строго функциональная система: место определяет поведение и характер каждого, а не наоборот. Вот пришла твоя очередь прокладывать первопуток, и на тебя тут же налагается непреклонный характер лидера, хотя в середине цепочки ты можешь быть слабым, сомневающимся. Каким бы ни был человек, но заняв место впереди, он приобретает твердость вожака, хотя бы и был полной его противоположностью. А тот, кто только что прокладывал первопуток, теперь движется в хвосте, усталый, изнуренный и автоматически приобретший черты самого что ни на есть рядового члена группы, голова которого гудит от сомнений, колебаний, критических замечаний…

Теоретик группы, Асен старается все объяснить и мысленно продолжает спор с Деяном:

— Я все-таки не понимаю, почему ты не пришел?

— А я не понимаю, зачем вы пошли.

— Ты что, и вправду стареешь?

Деян отвечает загадочно:

— В системе цветного телевидения используется один недостаток нашего зрения, чтобы изображение получалось цветным.

— Что ты имеешь в виду?

— Так и во всем: нужно уметь пользоваться своими недостатками!

— Старость — самый страшный недостаток.

— Нужно уметь ею пользоваться.

— Смеяться над ней, что ли?

— Есть у нее некое преимущество.

— Опыт?

— Нет, то, что важнее опыта: сомнение.

— Потому ты нас бросил?

— Я хотел быть с вами!

— Так почему же не пришел?

Деян отворачивается:

— У старости свои тайны!

Освобождение от тяжести

Когда мы все вместе, тяжесть распределяется равномерно.

Только плечи вожака согнуты под грузом сверхзадачи.

А нам, остальным, легче. Каждый из нас и все вместе, мы несем ответственность, и от этого равномерного распределения тяжести нам легче.

Шагать в едином строю, плечом к плечу, — большое облегчение. Особенно хорошо это понимают солдаты.

Мы почти беззаботны.

Только рюкзаки тяжелеют. Мы неприметно сгибаемся, будто с каждым шагом вверх кто-то впихивает в них по лишнему килограмму.

Земное притяжение усиливается. Мы — на другой планете, огромной, неисследованной, незаселенной.

— Рюкзак у меня, наверно, тридцать килограммов тянет! — жалуется Дара.

— Потяжелее тебя самой! — острит Насмешник.

Дара на ходу пытается, завернув руку назад, расстегнуть карман рюкзака. Ремешок не поддается. Она стаскивает рюкзак. Пальцы мгновенно коченеют.

— Подожди! — Никифор бросается на помощь.

Но она не может ждать. Обрывает ремешок. Нащупывает две консервные банки и швыряет в сторону. Полегчало. Хотя и немного.

Мы поднимаем глаза: низкорослая сосенка зеленеет бледно на снегу. И этот живой зеленый цвет мы почему-то воспринимаем как предупреждение.

С облегчением поглядываем на брошенные банки. Будто и наши рюкзаки стали полегче. Одна застряла в сплетении ветвей. Ветер пригибает сосну, и корявые ногти веток барабанят по жести.

А мы идем вперед. Неуклонно следуем за тем, кто прокладывает первопуток. Мы говорим не словами, а шагами.

Сугробы

Остановки, спотыкания — вот истинное мерило широкого шага.

Снег набивается между зубцами кошек. Пытаемся очистить их.

— Снимай кошки! — распоряжается вожак с некоторым опозданием.

Кажется, он слишком долго обдумывает всякий свой приказ. Что это: неуверенность? Или просто неважное настроение?

Останавливаемся и сбрасываем кошки, словно цепи. Чувствуем себя освобожденными.

И снова — первопуток. На этот раз впереди — Поэт.

Глубокие сугробы.

Уже после первого шага понимаем, что идти стало еще тяжелее. Ноги тонут. Единственное облегчение — идти след в след. Шаг в шаг. Будто гипсовая отливка. Будто проходит один человек. Ни малейшего отклонения: ни влево, ни вправо. Несмотря на снежные преграды. Но действительно ли ни малейшего?

Нет, шаги одного из нас резко нарушают немую договоренность. Все отклоняются в сторону.

Хорошо, что бдительный Никифор следит: возвращает своевольного на протоптанную колею.

Кто же он, этот молодой человек, шагающий не в ногу? То спешит, то медлит, то вдруг приостановится, затянет до самого носа молнию спортивной куртки, сломит веточку кустарника, колючего как ежик, примется состругивать снежную корку с подошвы ботинка. Капюшон уже напоминает заледенелый шлем. А движется человек с ловкостью дикой козы. И походка его отличается от нашего общего хода: аритмичная, своенравная, небрежная. С приступами необычайного проворства. Но это ему недешево обходится. Такое отступление от групповой инерции требует двойного напряжения сил на крутизне, вдвойне утомляет. Молодой человек уже пошатывается. Вся его худощавая фигурка излучает необузданность. Движения выражают непринужденность, детскую жизнерадостность.

И только длинные светлые волосы выдают девушку. Дара. Но может быть, это не она. Очень уж похоже на парнишку.

Ни о ком из нас мы, в сущности, не знаем ничего определенного. Иногда мы думаем, что знакомы друг с другом. Возможно, еще придет минута, когда мы узнаем каждого в отдельности и всех вместе. А пока нам кажется, что мы переливаемся друг в друга. Почти одинаковые силуэты. Согнутые усталостью плечи. Глаза, устремленные книзу, на следы впереди идущего.

Общая цель уравнивает более, чем общее происхождение.

Отсутствующий

Никто не хотел бы оказаться на его месте.

Нас тревожит не то, что впереди, а то, что далеко позади, — Деян.

С чувством, перерастающим в неколебимую уверенность, мы представляем себе его состояние. Ведь это невыносимо: остаться так далеко от друзей!

Вот сейчас он спешит на работу. Дымная атмосфера города окружает его. Он весь в тревоге. Вон из кожи готов вылезти! Проклинает себя.

Вот он входит в лабораторию. Стены. Штукатурка цвета грязного снега. Потолок нависает над головой, тисками сдавливает виски. Он останавливается перед табло с проволочками. Здесь он как паук в собственноручно вытканной паутине. Прихватывает щипчиками проводок, соединяет с контактом. И вдруг, словно удар током, — осознание непоправимого — он сам отказался! Мука! Он внизу, мы — вверху!

Деян на свой лад представляет себе, как мы поднимаемся все выше. Проникаемся необъятностью. Становимся совсем другими. А он все тот же — противно!

Он отходит от своих проволочек. Бросается к двери.

И уже на бегу предупреждает Серого:

— Худо мне! Сбегаю на базу!

Серый провожает его улыбкой превосходства — так закоренелый трезвенник глядит на пьяницу, бегущего к корчме.

Человек со спины

Шагаем. Спина в спину. Лиц не видно. Согнулись, углубились в капюшоны. В себя углубились.

Только спины. Лица скрыли свое выражение. Осталась лишь маска нормального самочувствия.

А вот у спины другое выражение: выражение усталости и упорства. И его не скроешь, не замаскируешь.

У каждой спины — свое выражение.

Мерзляк до того сжался, будто головы и вовсе нет!

Вожак приподымает плечи, оправляя рюкзак, пытаясь умалить тяжесть ответственности, сбросить груз сомнений.

Суеверный со спины неспокоен, насторожен. Шагает, едва одолевая широкое течение странных сигналов, которые стремятся к нему отовсюду по невидимым проводам. Вот ветка кустарника уцепилась за его одежду, дергает, тянет назад. Суеверный вздрагивает. Раздраженно высвобождает ногу, пинает кустарник, словно надоедливую псину: отогнать, подальше отогнать предчувствие. Но как избавиться от всех этих шумов: снежное шипение под ногами, посвистывание ветра, отражение голосов в стеклянном воздухе. Легкая дрожь, как морщинка, пересекает его силуэт.

А вот Дара — здесь своя борьба, борьба с нарастающей усталостью: резкие движения во все стороны, чтобы умалить тяжесть. Чем выше подымаешься, тем сильнее земное притяжение. Оно ведь не является постоянной величиной. Изменяется с возрастом, с грузом на спине, с настроением, с числом ступеней, которые ты одолеваешь.

А Асен со спины задумчивый, отчужденный, углубленный в себя. Асен в группе — сторонний наблюдатель. И такой нам нужен. Он как бы контрапунктирует связанность всех остальных. Он достаточно умен для того, чтобы найти наиболее терпимую форму бытия постороннего в группе: полную и безусловную подчиненность ее неписанным законам, но без горячности, без самоотдачи. Он все выполняет автоматически, оставаясь «вещью в себе». Не вмешивается в ссоры, ничью сторону не принимает, не лезет в лидеры. Он — вне внутренней структуры группы. И это дает ему возможность заниматься ее исследованием, оценивать все проявления ее сущности, недоступной для нас, для всех тех, что находятся внутри нее. А как переносим мы его отстраненность? Наказываем пренебрежением: не спрашиваем его мнения по спорным вопросам, не включаем в списки для награждения, не выбираем в зарубежные поездки и при всяком удобном случае жалим насмешками: ах ты, философ в облаках!

Горазд со спины прост, ясен, как открытое лицо, озабоченно нежен, и эта нежность облегчает ему путь.

В тени мужского силуэта приютилась Зорка. Вся она — уверенность в его силе и защите. Но не слишком ли это напоказ? Правда ли это? Мы не хотим знать. Нам достаточно этой подчеркнутой женственности в тени яркой мужественности.

А кто это шагает, как загипнотизированный, истаивая в снежном сиянии? Воплощенное безмолвие. Ступает в такт воспоминаниям. Он уже переступил порог, уже вне ветра, вне солнца. Рад. Наша общая печаль. Мы любим его за то, что решили постоянно заботиться о нем. Его несчастье заставляет нас чувствовать себя до умиления добрыми, связанными друг с другом через эту общую доброту.

Бранко силится придать себе мужественность. Деловитый Димо занят растущими трудностями пути.

Спина Слава нецелесообразно изгибается, принимает самые невероятные позы: чтобы удобнее было снимать.

У каждой спины — своя внутренняя точка опоры.

Группе довольно одной влюбленной пары, чтобы у всех повысилось настроение

Эти двое занимают особое место в цепочке. Мы считаем их за одного. Нежная девушка и впереди — некрасивый медвежеватый здоровяк. В его громадные следы с усилием ступает девичья ножка. Но девушка в упоении оттого, что надо следовать за ним, что это так нелегко: равняться с его шагами, разделять с ним весь риск пути.

С ее помощью движется Горазд среди сердитых, взыскательных, неумолимых гор.

Расстояние между двумя — все короче. И это уменьшение расстояния дрожью отражается на напряженном лице Андро.

— Двое слишком близко друг к другу! — предупреждает Никифор Найдена, обернувшись через плечо. Он говорит громко, чтобы мы слышали и поняли, как бдителен он, прежний вожак, и как небрежен нынешний.

Встречный ветер усиливается, но Никифор продолжает записывать нормы, время, шаг…

Вожак улавливает взглядом нарушенную дистанцию, но ничего не предпринимает. Нарочно не обращает внимания на предупреждения своего соперника, таким образом определяя их как мелочные. Это не может ускользнуть от нас.

Скульптор оборачивается к Мерзляку с иронической улыбкой в уголках губ. Мерзляк прячет ответную улыбку глубоко в ворот куртки.

Забавляет нас это соперничество вожаков.

А отношения двоих, Горазда и Зорки, увлекают всю группу.

Радиус действия любви гораздо шире тесного круга объятий двоих или замкнутого треугольника.

Едва уловимые проявления нежности между юношей и девушкой передаются всем, как живительные лучи.

И каждый жест двоих дрожью отзывается на напряженном лице Андро. Волнами заливает все его существо мучительное блаженство.

Горазд подает Зорке свой растрепанный, вишневого цвета шарф. Словно гриву с львиной своей шеи. Она быстро повязывается этим шарфом, пока он еще хранит молодую мужскую силу и тепло.

Насыщенный цвет шарфа на белом снегу распаляет кровь Андро.

Он не чувствует ни холода, ни ветра, не видит мглистых туч. Он весь — в любви тех, двоих. В его сознании они оба сливаются с отдаленной целью, с облачной вершиной. С болью и наслаждением Андро словно бы вдыхает дыхание влюбленных, ненасытно поглощая их взаимное чувство. Муки ревности обрекают его на бытие, стимулируют движение вперед.

Он один не замечает ледяных иголок — это колются порхающие снежинки. Погода все хуже, а он все чаще поднимает голову и вглядывается в то, что происходит между теми, двумя. Вот их скрывает выступом скалы. Но от воображения Андро они скрыться не могут. Оно догоняет их, создает все новые мучительные детали их близости, бечевка, связующая их, все укорачивается. По ней они передают друг дружке тайные сигналы. Зорка прячет ладошку Горазду под мышку, чтобы погреться. Горазд дышит на ее другую руку в рукавичке, чтобы отогреть и ее.

А наши плечи все ниже сгибаются, борясь с волнами ветра.

Старый треугольник в новом варианте

Пресловутый любовный треугольник, кажется, превратился в нашей группе в многоугольник.

Все мы так или иначе причастны к любви троих: Зорки, Горазда, Андро.

В сущности, Андро невольно собрал в себе все неудовлетворенные желания, всю игру воображения — короче, все эманации ревности мужчин группы. А все они неравнодушны к женственной нежности Зорки. Ах, Андро, наш невольный аккумулятор групповой влюбленности в эту девушку!

Знаем ли мы, какие вспышки чужой страсти воспламеняют наши собственные чувства?

Вьюга

Наша дерзость вызывает к жизни вьюгу.

Впрочем, одно событие немного оживляет нас: новый человек будет прокладывать первопуток. Скульптор. Новые силы вливает в нас новый, не так еще изнуренный впереди идущий.

Вожак шагает где-то посредине цепочки, вглядывается, ищет дорогу. Профиль горы, еще минуту назад полускрытый тучами, теперь совсем исчез в снежном вихре.

Горы кружатся вокруг нас.

Скульптор не знает, куда идти.

Никифор улавливает его колебания:

— Остановимся — замерзнем!

И Скульптор наугад прокладывает первопуток, лишь бы не стоять на месте.

Невольно мы приближаемся друг к дружке. Зорка прижалась к Горазду. Снежный вьюжный шарф повязал их.

Все лихорадочнее работает мысль Асена, распаленная опасностью. Он рассуждает.

Каждый шаг должен быть точным. А все вокруг неустойчиво, все скользит, рушится, тонет. Ничему нельзя довериться. Только самому себе. А можно ли доверяться себе? Своими точными шагами ты должен одолеть весь этот колеблющийся хаос.

Все настойчивей звучит голос старого альпиниста Деяна:

— Нельзя оставлять в горах ложный, неверный след!

Только ли в горах?

Каждый верит следам впереди идущего

Так легче идти. Сомнение затруднило бы шаг, заставило бы то и дело проверять правильность направления, оглядываться в поисках точек опоры, обдумывать возможность нового пути. Лучше уж слепо довериться!

Каждый из нас уповает на того, кто впереди.

Шагаем вне времени и пространства. Сосредоточенно, углубленно стремимся к невидимой цели.

Все теснее сближаемся, нарушая положенные нормы.

Но вожак вовремя замечает это. Вьюга заглушает его голос, возвращает обратно к нему:

— Соблюдать расстояние!

Включается групповой телефон, от одного к другому — слова вожака.

— Соблюдать расстояние!

Мы исполняем приказ: хотя бы соблюсти это расстояние, не укорачивать его. И главное — передвигаться след в след, хоть немного облегчить себе каждый шаг, требующий уже неимоверного труда.

Только длинноволосый молодой человек, закрученный вьюжным вихрем, упрямится. Ветер толкает его, а он отпихивается от ветра локтями, словно борется с живым существом, вертится, ищет удобной позы и места, куда ступить, чтобы удержать равновесие.

Никифору, ответственному за технику восхождения, уже некогда следить за движением всей группы, оглядывать пройденный путь, регулировать темп; приходится возиться с этим недисциплинированным: чтобы ступал, как другие, след в след, приходится направлять его, спорить с ним резкими жестами — внемую.

Длинноволосый слушается неохотно, кричит сквозь вихрь:

— Хватит меня доводить! Лучше ветер уйми!

Мы уже едва различаем, что это Дара. Почти ничего в ее фигуре не напоминает о женственности. Но общая воля группы делает свое. Дара должна подчиниться, поравняться с остальными.

У группы нет пола. Длительное общение уравняло нас. Мы ведь все равны, вот и оба пола сравнялись.

Только влюбленная Зорка сохраняет девический вид, вопреки мужским трудностям пути. Она — олицетворенная лучистая женственность, не нарушающая, однако, общего, равного движения вперед.

Любовь — самая сильная самозащита.

Находка

Бредем вслепую.

Издали — тревожное бренчание. Оно пронзает наш слух, как тревожный колокол. Но мы не хотим слышать, мы оглохли, мы одержимы единственным желанием: не останавливаться.

А ветер все лупит ветвями низкорослой сосенки по жестяной консервной банке. А мы проходим мимо, не поднимая глаз. Отчаянный колокольчик заливается в подсознании.

Кажется, все прошли, не обратив внимания…

Только своевольная Дара в который раз отклонилась, споткнулась. Резко отскочила, словно наступила на змею.

Наклоняется, поднимает засыпанную снегом жестяную банку. В изумлении узнает собственный груз, брошенный на пути. Что это? Сон?

Толпимся вокруг. Чей-то ботинок наткнулся и на вторую банку, она уже довольно глубоко под снегом.

— Ходим по кругу! — раздается чей-то голос.

— Топчемся на одном месте! — добавляет другой.

— Я давно почувствовал… — роняет Никифор.

— И не предупредил? — сердится вожак.

— Главное — двигаться, иначе замерзнем! — стоит на своем соперник вожака.

— Топать по кругу, как слепая лошадь, — в этом твоя дисциплина?! — мстительно кричит Никифору Дара.

— Если бы я заговорил, вы бы заявили, что я нарочно мешаю восхождению! — защищается тот.

У Насмешника тоже язык без тормозов:

— Будто мы не помним, что случалось, когда ты ходил в вожаках!

— Что же конкретно? — вызывающе спрашивает бывший вожак.

— Ну зачем?! — Бранко пытается прекратить нарождающуюся ссору.

Но Насмешника уже не остановить:

— Раздавал награды своим приятелям, приписками занимался!..

Приступы гнева часто приводят к безрассудству. С головой уйдя в скандал, мы способны забыть и опасность и долг. Цель исчезает из глаз, ослепленных злобой.

Асен, как всегда, вне групповых конфликтов. Он пытается вернуть группу к реальности. Подсовывает банки нам под нос:

— Консервы — новый тип компаса!

И сторонний наблюдатель необходим в группе. Его трезвость заставляет нас опомниться. Вожак оглядывает каждого. Мы глядим на жестяные банки.

— Что это с нами? — спрашивает Найден.

Этот вопрос возвращает нас к самим себе.

Все взгляды сосредоточились на Никифоре. Он прежде был вожаком, у него большой опыт. Может быть, ему что-то пришло на ум за время его молчания? Но Никифор нем, как скала.

— Ну скажи, Никифор! — просит, стуча зубами, Мерзляк.

Здесь, на высоте, выходит наружу все копившееся в наших душах электричество. Мы понимаем всю нелепость и неуместность этого, но все равно готовы со злостью биться на кулачках.

Вот и Никифор выдает то, что мучило его:

— Спрашиваете?! А почему не спрашивали, когда без меня маршрут составляли?!

Димо становится выразителем общего мнения:

— А ты почему молчал?

Вожак цедит сквозь зубы:

— Нарочно оставил меня все решать самостоятельно, чтобы после обвинять!

— А ты не больно-то любишь, когда вмешиваются в твои дела! — бросает Никифор злобно.

— Кто? Я? — вспылил вожак.

И всё! Ничего вокруг: ни холода, ни вьюги — одна лишь слепая ярость.

— Опомнитесь! — кричит Асен.

— Нашли время скандалить! — Дара машет рукой, но и ее голос звучит бранчливо.

Вожак грозно обращается к Асену:

— Ну разве я не прав?!

— Знаешь, у меня сознание отключается при скандалах! — откровенничает Асен.

И вожак внезапно трезвеет. Слово «скандал» — пугало для начальства во всех его видах. Скандалы дискредитируют всех на свете вожаков и начальников как неспособных установить единомыслие.

Найден превозмогает гордость и серьезно спрашивает Никифора:

— Так что, возвращаемся?

— Поздно! — рубит тот, наслаждаясь унижением соперника.

Скульптор бросает короткий взгляд на Мерзляка. Теперь нам не до насмешек! Соперничество вожаков грозит нашей жизни!

Но Найден уже готов проглотить все обиды. Он снова обращается к Никифору:

— Так что же ты посоветуешь?

— Пусть группа решает! — отвечает тот.

Вожак оборачивается к нам:

— Назад или вперед?

Напряженное молчание. Как нам сейчас не хватает Деяна!

— И не в такие передряги попадали! — напоминает Бранко.

— Да, но с нами был Деян! — вставляет Суеверный.

Дара ударяет себя кулаком по голове:

— И почему только я его насильно не приволокла?! Вот так бы схватила за волосы — сколько у него их там осталось! — и приволокла бы!

И тут мы обнаруживаем, что опорной точкой у нас остается Деян. Его нет, но все равно он может воспрепятствовать окончательному развалу. Ведь он видел не только факты, он предвидел их последствия.

— Спросить совета по рации? — предлагает Насмешник.

Несколько голосов самолюбиво возражают:

— Что спрашивать? Не маленькие!

Никифор наконец-то дождался своего звездного часа и подбрасывает нам спасительную идею:

— Если уж пустились, надо идти!

Это звучит как открытие. Но нас убеждает не само предложение, а уверенный голос бывшего вожака.

Мы вздыхаем с облегчением. Решение найдено. Теперь у нас есть лозунг, которому можно следовать.

Это согревает Мерзляка, и он присоединяет и свой голос:

— Пошли. А то я потный был, на мне сейчас одежда ледяная!

Кто-то припоминает для бодрости:

— А помните, прошлой зимой, на Злом гребне…

Оживляется и Дара:

— У меня тоже шарф замерз! Шею режет, как гильотина!

Вожак пытается встать спиной к ветру, но для того, чтобы это удалось хотя бы отчасти, приходится повертеться! Теперь надо раскрыть карту. Ветер мнет ее, захлопывает прямо под носом! Суеверный и Мерзляк хватают карту и пытаются удержать и не порвать одновременно. Никифор вынимает компас.

— Где мы? — спрашивает кто-то.

— Здесь где-то. — Палец вожака описывает нечеткий круг.

Но вот Найден сообразил. Он выходит вперед и что-то кричит, но вой метели заглушает его голос. Вместо того чтобы оглядеться кругом, испытать на себе силу бури, он снова взглядом испытывает своих людей. Новый порыв валит его с ног. Он поднимается, отряхивает волосы, словно приходит в себя после дурного сна. Он поднимает руку. Он принял решение.

Мы ждем, что он остановит, вернет нас. Еще есть возможность найти дорогу назад. Но вся группа в целом мыслит и чувствует совсем не так, как каждый в отдельности. И вожак точно схватывает это. Что-то выкрикивает изо всех сил. Те, что поблизости, читают по губам:

— Ускорить шаг!

И вот уже несется, словно эхо, от одного к другому:

— Ускорить! Ус-ко-рить!

От силуэта к силуэту пробегает, как по проводу, дрожь и пронизывает нас новыми силами.

Насмешник, снежным комом пригнувшийся над рацией, передает:

— Эль-Зет 23, Эль-Зет 23! Как слышно? Это Орловец! Продолжаем к Гребню! Про-дол-жа-ем!

Эх, куда легче передать на базу «продолжаем», чем «возвращаемся»!

— Мы выполним задание любой ценой! — заключает радист.

И мы ускоряем шаг.

Искры на снегу

Словно из паровозной топки, вырываются искры, целые снопы искр мчатся прямо на нас, жгут лицо. Мы шагаем с закрытыми глазами. И представляем себе:

Деян уже на базе. Узнал от радиста, в какую сторону мы пошли. Услышал голос Насмешника. Всё в порядке. И вдруг в конце это: «Мы выполним поставленную задачу любой ценой!» Опытный Деян задумался. Этот лозунг говорит о том, что все не так уж хорошо. Ведь когда действительно все в порядке, декларации не нужны.

Мы видим его: он остановился у окна. Лицо его ясно отражает скверную погоду. Снегопад усиливается, рои слепых белых мушек бьются в оконное стекло. И мысли его, как эти слепые снежинки, роятся и бьются о его разгоряченный лоб и мгновенно тают:

— Почему я бросил их?

Любой ценой! Значит, что-то делает задачу невыполнимой или, по крайней мере, трудновыполнимой.

Еще не поздно. Могу ли я нагнать их?

Да нет, не маленькие, сами сообразят.

Барометр падает с головокружительной скоростью.

Отчаянные! Как их остановишь?

Я должен был идти с ними. Что бы там ни было, а с ними…

Любой ценой!

Мы шагаем навстречу ледяным искрам.

Деян догонит нас, обязательно догонит.

Если не сам, то хотя бы голосом, советом, криком в пространство он догонит нас. Любой ценой…

Борьба с бурей

Сомнения страшнее бури.

Каждая остановка теперь превращается в оценку пройденного пути. Лучше уж не останавливаться!

Связываемся четверками. Руки совсем закоченели. Но по навыку могут вслепую завязать и развязать любой узел, самый сложный.

Связки — защита от ветра. В правой руке — альпеншток, в левой — веревочные кольца. Первый в четверке нижет петли, следующий за ним собирает их. Если кто-то поскользнется и упадет, другой бросает веревочные кольца и упирается в снег альпенштоком. Действуем автоматически.

Идем по самой кромке. С обеих сторон — пропасть, пропасть в снежной сети. Здесь, если кто-нибудь поскользнется, приходится выступать в роли гири: двое с обратной стороны повисают, уравновешивая тяжесть упавших. Но пока еще в этом нет нужды! Знаешь, что такой способ — единственное спасение, но все равно — как одолеть инстинктивный страх перед пропастью, как повиснешь прямо над ней?!

И откуда только силы взялись — мы бесстрашно погружаемся в белые круговороты. Ветер свистит в ушах, пространство пугающе шипит, снег вздымается и слепит глаза.

Оператор пытается запустить камеру, но на этот раз не удается. Он зубами стягивает рукавицу, подкручивает что-то.

— Не замерз еще с этой камерой?! — кричит Мерзляк.

— Она меня греет, потому что много возиться с ней приходится! — отвечает Слав.

— Как с женой! — добавляет Насмешник, но ветер унес его голос.

Вообще в горах много мгновенных блесток его остроумия пропадают напрасно, гаснут на ветру, и никто их не слышит. И больше уж он их не повторяет. Он знает, что повторяться не следует. Только неожиданность порождает приступы смеха. А повторение убивает само воспоминание о нем.

Мы в группе самым серьезным образом изучаем загадочную природу смеха. Каждый талантливый насмешник немыслим без своей группы. И нигде нет такой нужды в смехе, как в человеческой группе. Насколько постояннее состав группы, настолько выраженней становится эта потребность в смехе. Смех — как воздух! И чем труднее дороги, по которым группа следует, тем чаще вспыхивают животворные взрывы смеха.

— Держать расстояние! — Голос вожака не может прорваться сквозь вихрь.

Буря не разъединяет нас, а, наоборот, сближает, расстояние между нами сокращается. Мы передаем друг другу брусочки сахара: поддержать силы, сосем.

Сейчас те, что прокладывают первопуток, меняются каждые два-три шага. Не дождавшись своей очереди, Найден, вожак, снова занимает место впереди, первопуток требует неимоверных усилий. Приходится грудью сшибаться с ветром.

— Расстояние! — передается от одного к другому.

Зорка припала к своему широкоплечему другу. Он для нее словно утес. Нужного интервала между ними нет.

А Никифор, ответственный за технику восхождения, и не стремится ничего поправить, наоборот — велит нам ускорить шаг. Горазд и Зорка совсем рядом. И вожак невольно содействует этому: увлекает нас в быстрый шаг, чтобы разогрелись.

Без дороги

Мысль ищет свои пути в бездорожье.

Мысль философа Асена всегда бодрствует. И пусть мы потеряли путь, в мыслях он куда-нибудь да доберется! А если и никуда, все равно, мышление само по себе — открытая дорога, и он неуклонно следует по ней. Мысли его видны издалека, как ребра исхудалого коня.

Он, теоретик наш, продолжает рассуждать:

Мы поступаем совсем не так, как следует при подобных обстоятельствах. Можно подумать: безоглядность. Словно перестали существовать для нас законы природы, правила безопасности, самозащита. Но если вникнуть повнимательнее, то обнаружишь, что мы и пошли-то в горы для того, чтобы преодолеть себя, затоптать страх, утвердить свое человеческое достоинство.

Каждый из нас ответил на какую-то обиду, поднялся над каким-то унижением. Мы хотим соразмерить свой внутренний рост с этими реальными высотами гор.

И, борясь с ветром, Асен продолжает:

Мы шагаем лицом к лицу с бурей, мы хотим ее. Мы возненавидели эту повседневную опаску, перестраховку, боязнь риска. Мы хотим доказать — кому? — самим себе, что мы не боимся.

Летит вперед непослушная мысль, но Асен догоняет ее.

Почему мы ищем трудностей? Мы как будто непременно должны очиститься от всех наших мелких подлостей, совершенных там, внизу. Мы хотим снова уважать себя.

Для того чтобы подняться над самим собой хотя бы на сантиметр, надо покорить самую крутую вершину. И чтобы тебя никто не видел, чтобы никто ничего не знал. Это самое прекрасное в альпинизме. Чтобы ты хорошо чувствовал себя наедине с самим собой.

Мысль подводит Асена к опасной пропасти. Надо бы остановиться. Но он продолжает и смело вглядывается в открывшуюся ему истину:

Но зачем мы рискуем сейчас? У нас не первое восхождение, мы не открыватели нового маршрута. Много групп здесь прошло. Нет здесь непокоренных вершин. Все пройдено до нас. Но мы вышли в плохую погоду. Мы испытываем затруднения. И дело не в том, что мы хотим прославить свои имена или открыть что-то новое… А вот просто так! Испытать себя!

Поле, минированное лавинами

Мы вступили в опасную зону.

Чья-то ладонь смахивает снег с таблички, укрепленной на столбе. Черный восклицательный знак. На языке альпинистов это означает: опасность лавин.

— А правда?.. — тихо спрашивает своего соседа Суеверный.

— Нет! Ничего подобного! — еще тише звучит ответ Бранко.

Кажется, сам ветер не наведывается в это опасное место.

Асен рассуждает:

Ну и что, что опасность? Если уж мы вышли в путь, значит, не боимся!

Свист вьюги уносит и слова и мысли куда-то в сторону.

— Лавины нас подкарауливают и внизу, в городе. В канцелярии, например, или дома! — Это шепот Насмешника. Он хочет увериться в том, что еще не потерял дыхания.

Каждый силуэт — само сверхнапряжение. А вдруг мы разбудим лавину?

Ступаем, как по минному полю, каждый миг можно взлететь на воздух.

Каждый в отдельности — боится. Мысли накатываются на него лавиной. Но все вместе МЫ — совсем иное существо: отступать не собираемся!

Страх страха

В чем секрет нашей устойчивости?

С плеч мы стряхиваем страх, подобно снегу, и упорно поднимаемся вверх.

Скрытая угроза держит нас начеку и делает еще более выносливыми.

Можно подумать, что мы глухи и слепы к опасности. А мы ведь все хорошо понимаем! Но шагаем вперед, как будто мы — вне реальности. Мы знаем, что есть опасность пострашней лавины: опасность распасться, перестать существовать в качестве бодрого, веселого, непреклонного МЫ.

Да, нас мучат соперничество, раздоры, зависть, обиды, а может, и еще что похуже, но все равно МЫ — это МЫ, единые, скалой вставшие перед стихиями природы.

Даже наши разногласия сплачивают нас еще сильнее. И наших сомнений мы не выдадим друг другу!

Асен размышляет:

Никто не хочет показать, что он слабее остальных. А больше всего опасаешься подозрения в малодушии. Это страшнее, чем рисковать жизнью! Странные законы действуют в группе: внутренний страх спасает тебя от страха внешнего. Ты боишься выглядеть трусливым и жалким в глазах друзей.

Учащенное дыхание

Дыхание — первый и последний признак жизни.

Мы уже пыхтим, будто сами горы тащим на плечах.

Клочковатый пар валит из ноздрей. Собственное дыхание ведет нас вперед, показывает нам, что мы еще теплые, еще живые, еще можем сопротивляться холоду.

Возможно, мы снова идем по кругу. А может быть, возвращаемся назад. Или топчемся на одном месте. Может быть, мы никогда не выберемся из этого заколдованного круга. Только не останавливаться!

Чем опаснее становится путь, тем сильнее распаляется наша общая воля. Идти, шагать! Куда бы то ни было!

Какое-то злое опьянение охватывает нас. Мы черпаем силы друг от друга. Нам стыдно признаваться друг другу, что дыхания уже не хватает. Мы жмемся друг к другу в снежном ослеплении.

Вьющиеся кверху струйки нашего дыхания стремятся вдохнуть жизнь в белую пустыню.

По краю пропасти

Мы перестали обходить опасные места. Ступаем напрямик по крутизне. Ведь обходить — значит обдумывать.

Напрямик.

Даже бесшабашный молодой человек все реже делает витки… В одном ритме — все — в одну сторону, на одном дыхании.

Длинный жгут светлых волос превратился в сосульку.

По этой сосульке мы догадываемся, что за мальчишеской фигуркой скрывается Дара.

Изредка в ней снова вспыхивает подавленное сопротивление, непредвиденное движение, нецеленаправленное отклонение от колеи следов — просто так, по привычке, от вечного желания противоречить. Ведомая этой инерцией своего характера, она пытается противиться проложенному первопутку, силится не повторять других, но усилия эти — бессмысленны. Они приводят лишь к падениям, ушибам, усталости. Она то и дело отстает. Кажется, сам ее характер дурно относится к ней.

Но следом, на положенном расстоянии, бдительный Никифор не упускает из виду ни одного ее отклонения, педантично возвращает ослушницу на верный путь. Старательность его — явно чрезмерна. Истинное удовольствие для него — уличать другого в ошибке. Из-за этих мелочей он уже не может определить: не ошибочно ли общее направление?

Мы идем по самому краю пропасти. Ледяной гребень снежного массива. С двух сторон — предполагаемая пропасть. Снежная сеть, сотканная метелью, скрывает бездну.

Все труднее двигаться вперед. Дорога почти неразличима.

Вперед в никуда.

А мы шагаем с решимостью отчаяния. Вожак тащит нас, точно конь запряженный.

Мы достигли верха сплоченности.

Надо пробить стену ветра. Мы ничего не можем противопоставить ему, кроме нашего единства. Мы сближаемся. Ветер напрягается, чтобы разъединить нас, снег пытается сбить с ног, остановить. Мы все вместе одолеваем крутизну, вместе задыхаемся до потери сознания.

Мы — сама сплоченность, само блаженство в безмолвной нашей обреченности.

Белая эйфория.

Белый сон

Рад-молчальник ступает с закрытыми глазами.

Метель оплетает его белой куделью, укачивает, баюкает. На ходу он видит сон.

Камера оператора подстерегает его и запечатлевает его реальность — сон. Объектив констатирует то, что снаружи, — белую смерть.

Но мы видим за его закрытыми глазами, быть может, то, что видит он сам. Сновидение:

Вместо снега — золотой листопад. Солнечный осенний день.

По-детски обнявшись, Рад и Росица углубляются в пеструю тенистость леса. Мы оставляем их наедине. Ступни тонут в сухом прибое опавших листьев. Рад сплетает колечко из травянистого золотого стебелька и надевает девушке на палец. Она заливается смехом.

Они целуются под хрупким, рушащимся куполом леса.

Росица дует на одуванчик. Разлетаются бесчисленные лучистые стрелочки.

Девушка перепрыгивает с камня на камень против речного течения. В водоворотах трепещет отражение янтарных листьев, они словно птицы, слетающие вниз. Она плещет в лицо полные горсти золоченой воды. Босые ноги — в золотых водоворотах.

Росица сбегает вниз по скале. Пучок тимьяна раскачивается на ветру. Девушка наклоняется. Огнем вспыхивают на солнце волосы…

И Рад, с закрытыми глазами, сквозь снежную пелену, устремляется к этому манящему огню, вниз, в пропасть.

Дружба обязывает жить

Димо вовремя заметил. Дергает бечевку, спускается к самому краю пропасти, преграждает путь Раду. Подпирает его своим плечом. Оба они едва удерживаются под напористыми ударами ветра.

Рад не открывает глаз. Димо тычет кулаками, пытаясь привести его в чувство. Трет ему лицо снегом.

Спящий нехотя разлепляет веки. Оглядывается: белый хаос. Жизнь претит ему. Он сердится на Димо: зачем тот лишил его золотого видения? Он хочет вернуться назад, в свой сон, в осенний солнечный день.

Но Димо почти несет его. Пошатывается, едва удерживается на ногах. Только теперь Рад окончательно приходит в себя. Усилиями друга он встряхивается, опоминается.

Нет, эти усилия не должны пропасть напрасно.

Рад становится на ноги и ступает, ноги плохо держат его. Димо берет его рюкзак и шагает сзади, подпирая друга плечом. Рад прилагает нечеловеческие усилия, чтобы не поддаться сну, — и все это ради друга, который спас его.

Тяжкая помощь друга — она обязывает.

Белая смерть

Один едва заметный шаг через белый невидимый порог — и мы уже за гранью.

Нам снится, будто мы по-прежнему бодро шагаем вперед к вершине, коронованной солнцем.

Во сне мы щедро, как хлеб, протягиваем людям руки.

Во сне мы теплы, добры, молоды, полной грудью вдыхаем тающую весну.

Мы и не подозреваем о том, что скованы, что веки наши — в снежном гипсе, как у слепых статуй.

Мы бесчувственны, мы блаженно улыбчивы.

Среди белой пустыни бьются ледяные комочки сердец…

Поэту снится белое стихотворение. Снег нашептывает ритмичные строки в такт медлительным шагам в метели.

Он никогда не запишет это стихотворение.

Куда исчезают незаписанные стихи, нерожденные образы?

Тени неосуществленных творений витают в воздухе. Может быть, из них и состоит атмосфера, дающая жизнь планете.

Мы вдыхаем поэзию, даже не ощущая этого.

Она пронизывает наше существо ритмом замерших шагов, фантазией, излучаемой неведомыми поэтами, давно уже умершими; она проникает в нас вечным трепетом души.

Слепые и глухие идем мы через мир, не улавливая поэзии окружающего. И только закалившись в огне и холоде страданий, обретает наша кожа чуткие раны — глаза и уши. И пока они открыты, мы впитываем жгучими глотками поэзию жизни.

Вместе — единственная наша опора

Вместе — несмотря ни на что.

Попробуй кто-то противопоставить себя общему движению вперед, мы набросились бы на него с ожесточением: ведь он отнял бы у нас самый верный компас в хаосе — единство.

А про себя каждый думает о разном.

Вожак: Теряю надежду. Нет выхода. Нет спасения. Уже не различаю, куда идти.

И кричит нам, пытаясь заглушить бурю:

— Направление правильное!

Никифор: Чушь! Давно уже кружим, как слепые зайцы. Не знаю, где мы теперь находимся. Не понимаю, куда направляемся.

И окрик соседу:

— Не отклоняйся!

Дара: Хуже нет, чем брести вслепую сквозь снег!

И голос ее одолевает бурю:

— Бывает и хуже!

Бранко: Если бы мать знала, когда я рождался, что меня ждет!

И откликается:

— Что хуже? Гадюка в спальном мешке?

Дара отвечает с такой уверенностью, что даже сама себе верит:

— Не знаю! Или нет, знаю! Проволочки Деяна! — Она сама вся обмотана белыми проводочками метели.

Мерзляк: Деян сейчас в тепле, а мы… Конца-краю не видать!

Но вслух произносит:

— Деян нам сейчас завидует в своем теплом кабинете!

— А по-моему, это ты ему завидуешь, Мерзлячок! — оставляет за собой последнее слово Насмешник.

Шагаем, шагаем. Странное существо это МЫ. Каждый в отдельности думает что хочет. Но вся вместе группа мыслит иначе. Она совсем иное существо, составленное из разных характеров и точек зрения и в то же время совершенно им противоположное.

МЫ. Звучит патетически.

Шагаем, припав друг к другу. Хотим доказать самим себе, что людей можно объединить, что они могут быть вместе, что никакая угроза не разделит их!

Исчезают ссоры, рассеивается взаимная злоба.

Все вокруг стремится разделить нас, но связывает еще сильнее.

Мы рады буре — она соединяет нас.

Цель подменяется иной, внутренней целью

В белом хаосе не различишь нашу цель.

Вожак забыл о ней. Но ведь все равно он куда-то ведет нас? А если остановится, то это будет никуда.

Асен, наш теоретик, углубляет свои познания. Он доволен: он копит опыт и наблюдения. Мы кружимся в метели, а мысль его следует по своим кругам.

Наша цель — в нас самих. Наша цель — не зубчатая линия вершин. Наша цель — внутренняя вершина: надо подняться над малодушием, превозмочь его. Самое низкое, самое унизительное для нас — страх. Из-за этого мы оставили свои теплые дома, шагаем по бездорожью, напрямую — по крутизне. Ищем трудностей, чтобы лицом к лицу столкнуться со страхом, помериться с ним силами. Никто не знает границ своих возможностей.

Мы ищем себя.

И ради этого мы готовы потерять жизнь.

Чем труднее — тем ближе. С каждым шагом топчем страх, топчем сомнения. Становимся людьми.

Вертикально встаем навстречу стихиям, навстречу всему, что хочет повергнуть нас на колени.

Волчий путь

Свежие следы четвероногого пересекают наш путь.

Здесь только что прошел волк. Ветер засыпает эти следы. Миг — и их нет. Привиделось?

— Волчьи следы! — обнаруживает Горазд.

— Вниз подрал, негодяй, безветренного местечка ищет!

Как сквозь сон — волчьи следы. Спускаются вниз, жмутся к оврагам. А следы двуногих карабкаются вверх, открыто стремятся в неизвестное.

Мы все еще удерживаемся на ногах. Шагаем навстречу буре, навстречу всему, что хочет бросить нас на колени.

Кто-то поскользнулся, упал, снова поднялся. За ним друг — поддерживает его.

Какая мука — удерживаться вертикально, быть человеком!

И снова шагаем. Плечи согнулись, лица опущены, глаза залепило снегом, но мы еще двуногие существа, еще люди!

Не останавливаемся. Каждая остановка может оказаться концом!

Ноги передвигаются словно бы независимо от нашей воли.

А вокруг вьется белая смерть.

Буря исчерпала себя и внезапно стихает

И, достигнув своего пика, буря обмерла.

Ветер, покорный, лижет наши ступни. Мы втоптали его в снег, обессилили.

Останавливаемся — короткая передышка. Изнуренные победители. Альпеншток — в снег, опереться на него ладонями, голову книзу — глубоко дышим.

Не верится, что вокруг прояснилось. Отвязываем веревки. Не можем нарадоваться свободе.

Какое облегчение! Ветер валил на наши плечи целую гору. А сейчас гора упала с плеч!

Кто не испытал этого, не знает легкости воздуха.

Дара скидывает лямки рюкзака, и неодолимая усталость валит ее на снег.

Последние снежинки слетают с низких облаков. Солнце дает о себе знать. Кругом волнится снег — неспокойные следы бури.

Пейзаж постепенно выходит из хаоса, приходит в себя. Вдалеке жемчужиной искрится заснеженный гребень горы.

Оператор отряхивает камеру, и глаз ее, на время ослепленный, вновь широко раскрывается, чтобы заснять чудесную картину.

Поднимаемся, оглядываем огромное пустое пространство со всех сторон — вершина! Мы и сами не можем объяснить, как мы добрались сюда! Мысль о том, что мы уже так высоко, заставляет нас усомниться: да на земле ли мы вообще!

После такой победы в горах человек на равных с безмерной Вселенной, он больше не чувствует себя безмолвным и одиноким.

Затишье — плохой предвестник!

Но мы успокоились. Для нас позади самое страшное — испытание на выносливость. Испытание на сплоченность. Испытание загадочного существа МЫ. Никто не сдался.

Теперь мы ничего не боимся.

Но Асен, который одновременно и с нами и вне нас, рассуждает более трезво:

— После бури — всего светлее, но и опаснее всего!

— Кончай, философ! — Дара пренебрежительным взмахом отбрасывает его слова далеко, за горы!

Расслабленные усталостью и торжеством, победители уязвимы для поражения.

Миг блаженной слабости.

Взгляд проясняется. Вершина. Заново открываем бесконечность. Горы принадлежат нам. И мы принадлежим горам.

Бранко угощает всех винными ягодами. Мы поздравляем его:

— С днем рождения!

— С совершеннолетием тебя, как сказал бы Деян!

— Пусть жизнь твоя будет сладкой, как эти ягоды!

Для того чтобы с такой полнотой ощутить вкус этих земных плодов, мы должны были пройти через ад. А теперь мы впиваемся в самое сердце нашей планеты: сморщенное, иссохшее, крохотное, но переполненное сочной липучей сладостью и бесчисленными хрусткими семечками — зародышами завтрашних плодов.

Последнее предупреждение мертвых живым

Перед нами металлически-серые скалы. Ветер раздел их донага, освободил от снежного покрова. Местами они так заострены, так пугающе нависают — снежинке даже негде здесь задержаться. И зияет пространство, как лунный кратер.

К подножию скалы притулилась засыпанная снегом надгробная пирамидка. Скорее воображением, чем взглядом, различаем мы табличку с именами.

Вожак указывает рукой:

— Здесь трое погибли.

Звучит как-то неуместно. Напоминание о смерти всегда неуместно, даже когда ты в двух шагах от нее.

Раздается еще более неуместный вопрос Поэта:

— Как это случилось?

Профессиональный недуг поэтов — спрашивать именно о том, о чем не нужно спрашивать.

Вожак вынужден объяснить. Он прибегает к обтекаемым выражениям:

— Поднимались на скалу и нечаянно вызвали лавину.

Ну, о таком и самый неопытный догадается!

Но оператор спрашивает наивно:

— Они что, новичками были? — В голосе его чувствуется угодливое желание напомнить нам, что мы-то не новички, в отличие от тех троих.

Насмешливо звучит ответ Никифора:

— Один был ведущим нашим специалистом по лавинам.

Все смолкают. Даже не оборачиваясь, мы замечаем, как тень тревоги перекосила лицо Суеверного. Мы долго вглядываемся в скалы, измеряем взглядами, поднимаемся мысленно шаг за шагом.

Минута молчания — дань погибшим. В наступившей тишине улавливаем странное дуновение. Вздрагиваем, словно от предупреждающего вздоха мертвых.

Поэт выждал время, мысль его оформилась, и теперь он снова произносит несколько вполне неуместных фраз:

— Каждый уверен, что с ним-то ничего не случится! Другие погибают, но я уцелею… А когда приходит время на себе испытать последствия подобной самонадеянности, тогда уже поздно!..

Заглядевшись на пирамидку, Асен напоминает:

— Ошибки направляют нас по самому верному пути…

Все это эффектные афоризмы, но никто не принимает их всерьез.

К новым вершинам

В ТИШИНЕ пробуждаются амбиции.

Мы снова вспоминаем о вершинах.

Усталость забыта. Далекие горизонты зовут.

— Куда теперь? — нетерпеливо спрашивает Бранко.

Вожак раскрывает карту. Головы склоняются. Это для того, чтобы уверить себя в соблюдении коллективного принципа. Ведь маршрут определен еще в Софии. Палец вожака ползет по красной линии к месту нашей гибели. Уже совсем близко, один лишь шаг!

Асен замечает это со стороны и предупреждает:

— По правилам мы должны держаться связками вон там, на краю!

И как ему пришло в голову налегать на это «по правилам»?

— А по исключениям? — дразнит Насмешник.

— Давайте напрямик отсюда! — предлагает Горазд.

Но к предложению самого сильного всегда слабо прислушиваются.

И тут нас изумляет вожак:

— Нет, лучше вот так, еще прямее. Надо наверстать время!

Поворачиваем голову, взглядами измеряем пугающую крутизну. Самый рискованный вариант. Стреляем глазами в сторону Суеверного, но на его лице маска спокойствия. Только слишком уж она натянутая — от уха до уха. И его смутное предчувствие передается всем. Но никто не хочет показать, что боится трудностей. Самый невольный вздох сейчас был бы истолкован как возражение.

В нас уже отзвучало последнее эхо только что пережитой бури. В затишье снова поднимают голову затаенные до времени нелады.

Никифор неопределенно кивает в знак согласия. Он спешит заявить свое единомыслие с вожаком и со всей группой, чтобы мы не обвинили его в отступничестве.

Скульптор и Мерзляк обмениваются понимающими взглядами.

Насмешник прячет ироническую улыбку, как бы говоря себе: «Ну выступлю, ну и что?! Против всех не пойдешь!»

Вожак улавливает затаенное сопротивление и нарочито обращается к Никифору:

— Твое мнение?

Никифор, поразмыслив.

— Согласен… согласен, что мы очень запоздали!

Вожак, обрадовавшийся было его первому слову, мрачнеет.

— Чтобы исправить одну ошибку, совершим другую, быть может непоправимую? — вмешивается Асен, стоящий в стороне и тем самым как бы отделяющий себя от группы.

— Хватит сентенций! — вскипает Дара.

Бранко не выносит всех этих обсуждений:

— Для чего же столько усилий потратили? Разве не для выполнения задания?

— Деян часто говорил: «План ради плана», — напоминает Суеверный.

И тотчас — несколько голосов:

— Хватит с нас Деяна!

— Дезертир!

— Старый козел!

Поэт прибегает к общей мечте:

— Это восхождение — ступень на пути к Памиру! — В голосе его обрывается струнка сомнения.

— Снова все откладывать на целый год! — Дара, как обычно, руководствуется чувством противоречия.

Очерчиваются две подгруппы: первая, более малочисленная, но активная и настойчивая, стоит за риск; вторая — молчаливо не убеждена в необходимости рисковать. Среди несогласных — Насмешник, Суеверный, Скульптор, Мерзляк. Асен не подключается ни к одной из подгрупп — ему интересно наблюдать и рассуждать об их разногласиях.

Но вот к нему обращается раздраженная Дара:

— А с кем ты?

И Асен задорно шепчет ей на ухо:

— С тобой!

Но вожак спешит прекратить все:

— Времени нет для дискуссий!

Мы все еще бурлим. Но в конце концов дело решают наши «спящие красавцы» — они определяют численное превосходство. Активные увлекают их за собой, как комета — свой хвост. Это молчальник Рад, которому все — все равно. Влюбленный Андро; Зорка, женственная спутница силы; оператор, готовый присоединиться к самому рискованному направлению, лишь бы остаться с нами; и Поэт, склонный к созерцательности и податливый на внушение.

По сути, вожак не может приказать. Он всего лишь живое олицетворение групповой воли. Итак — напрямик, по крутизне. Спор заключает Никифор.

Все взгляды устремлены на него и, кажется, заклинают не перечить общему решению, не тормозить движение вперед.

Никифор, как и вожак, подчинен нашей воле. Он, прежний вожак, — зеркальное отражение нынешнего, фактически они ничем не отличаются.

— Ладно! Но если бы это я предложил, вы бы, наверно, спросили, не напился ли я!

Несколько голосов ускоряют окончательное решение:

— Пошли! Пошли!

— Единогласно!

— Против — нет! Воздержавшихся — нет!

Мы все знаем, что нас ждет самый быстрый, но и самый рискованный путь. И не возражаем. Может быть, это победа над бурей кружит нам головы! А может быть, мы, просто сами того не сознавая, ищем смерти, как наивысшего, истинного испытания!

Нас губит древняя как мир человеческая мечта о прямом пути.

Не терять высоту!

У нас, альпинистов, существует закон: нельзя терять достигнутую высоту. Это особенно важно в высоких горах, где преодоление высоты связано с так называемой горной болезнью. Если ты уже свыкся с разреженным воздухом высоты, не нужно спускаться ниже, чтобы не отвыкнуть.

Для нас следование этому закону — вопрос собственного достоинства. По сути, и спор наш о том, каким путем пойти, решился не перевесом чьих-либо мнений, а этим законом, ставшим второй нашей природой.

Иди в обход, зигзагом, по кругу, напрямик, но никогда не теряй высоты!

Сколько сил стоил тебе подъем! И все они потрачены напрасно, брошены на ветер, если ты не сумеешь на достигнутой высоте удержаться.

Этим-то ты и отличаешься от обычного туриста, что никогда не теряешь преодоленной высоты.

И в горах и в жизни этим ты отличаешься от обычного туриста.

Самое тяжкое, почти невозможное — это не только удержать высоту, но и подняться над ней. Таких людей — единицы! Силен не тот, кто может высоко забраться, но тот, кто не спускается ниже с достигнутой высоты.

Можно потерять себя, но не высоту!

Этот внутренний приказ создал человека.

Каждое поколение получает от предшествующего некую высоту, и нужно любой ценой удержать ее и хотя бы на шаг увеличить.

И своим бытием человечество обязано этому единственному шагу, превышающему однажды постигнутую высоту.

Скованность

В путь!

Вожак прикладывает палец к губам. Ни звука — иначе разбудим дремлющую лавину.

Мы движемся как раз над ее возможным логовищем.

Лавина — белогривая львица.

Мы так много слышали о ней, столько раз уходили от нее, что уже как-то с ней сроднились.

Наши шаги стихли, словно онемели. Напряжение растет. В воздухе распласталась угроза.

Даже Дара, хотя и не старается попасть точно в предыдущий след, движется осторожнее.

Ветра больше нет. Холодно. Солнце озарило вершину.

Ослепительная бескрайняя белизна, по которой движется четко очерченная голубоватая тень каждого из нас. И эта движущаяся тень — признак жизни, доказательство того, что мы еще живы, что мы еще состоим из плотной материи, бросающей тень на мертвую снежную белизну. Тень реальнее человека. А в темных углублениях склона эта тень исчезает, сливается с огромной тенью горы.

Мы движемся совсем близко друг от друга, нарушая все правила. Если уж один раз нарушишь, остальные ошибки приходят автоматически.

Вожак — впереди.

Даже педантичный Никифор вносит свою лепту в нарушения: подбадривает, чтобы не отставали, не растягивали цепочку.

Причина наших ошибок — победа над бурей. Мы верим, что уже все позволено.

Молчание — инстинктивное выражение осторожности.

Мы притаили дыхание. Один глубокий вдох может вызвать лавину. Еще усилие. Еще последнее усилие.

Перед нашим внутренним взором — лицо Суеверного. Мы шагаем гуськом, и оно скрыто от нас. Но все равно мы ясно различаем, как все ярче оформляется на нем дурное предчувствие. Его стиснутые челюсти едва удерживают крик: пусть скорее случится то, что должно случиться! Неуверенность, неизвестность, растущее беспокойство переносятся с трудом!

Вожак кидает быстрый взгляд через плечо.

Угрожающе высоко навис свежий снег. С другой стороны — пропасть. В углублениях снег — почти черен от скопления теней.

Движемся точно посредине между вершиной и бездной. Самое опасное место. Точка, где сошлись два притяжения: вниз и вверх.

Идем.

Все ближе друг к другу.

Будто мимо звериного логовища. Лишь бы не разбудить.

Один за другим. След в след.

Дисциплинированные, твердые.

Верные своим ошибкам.

Наши шаги заставляют лавину пробудиться.

Последний предугадывает бедствие первым

Никифор испуганно поднимает голову. Но что можно сделать, когда ты ступаешь последним!

Вожак где-то высоко над ним.

Но испуг последнего, как по проводам, передается первому.

Резкий взгляд вверх, быстрое обращение к нам, крик не своим голосом:

— Лавина!

Этот крик становится окончательным толчком.

Снег сыплется сверху, рушится с вершины узкими струями, шипит каким-то особенным, незнакомым холодным шипением, влечет за собой новые волны снега; целые глыбы, огромные ледяные плиты скользят вниз…

И вдруг…

Часть вторая Лавина

Белый взрыв

Тихий, мягкий, пушистый снег преображается в свою противоположность.

Лавина созрела.

Долго копилось оно, снежное терпение. Снежинка к снежинке, шаг за шагом, день ото дня.

И вот переполнилась ледяная чаша. Лавина!

Вспененная белая грива. Оглушительный грохот. Разбуженное многократное эхо, словно стон ужаса.

Феерия лавины порождает космический ужас гор.

Искры, рожденные рухнувшими снежными массами, дают возможность проследить их траекторию. Если бы нашлись на земле такие глаза, что смогли бы глядеть на все это и не ослепнуть! Все окутано белым вихрем.

Мгновенные проблески

Белизна жжет глаза.

Перед тобой — плечи друга, твой единственный горизонт…

Последний полувзгляд-полукрик Андро, обращенный к влюбленной паре, вдалеке от него, в снежном водовороте.

Последний полужест отчаянной нежности между Гораздом и Зоркой. Они протягивают друг к другу руки. Ветром жжет окоченелые пальцы.

Эти снежные искры, эта белая воющая мгла — похоже на Галактику. Мы уносимся по далекому, ведущему в бесконечность фосфорическому Млечному пути.

Все исчезает в белом хаосе.

И все же

— в последний миг успевает подумать Асен:

Она маленькая… Не может мериться с теми снежными кометами, что спускаются с гигантских ледяных плеч Аннапурны и Эвереста в Гималаях, или с гремучими белохвостыми змеями, что мчатся по страшным изгибам Маттерхорна и Доломитов в Альпах.

Маленькая… Наша… Сама с пальчик, борода по локоть… Зародилась на нашей вершине с незнакомым миру названием. При безобидном морозе — 26° ниже нуля. И наклон — 75 градусов — ничтожный по сравнению с теми отвесными великанами. Ну и?

Сомнет она нашу цепочку внизу, в пропасти, сомнет, как губную гармонику раздавит. Метра три-четыре наберется снега. Достаточно.

Даже гордиться нельзя такой гибелью. Нельзя даже утешиться тем, что мы открыли новый путь, хотя бы новую тропку, — о покорении самых недоступных вершин планеты и речи нет!

Цанко Бангиеву годился Памир.

А наша судьба здесь. Под этими домашними вершинами. Никогда мы не будем первыми. Не пройдем по новым, неисследованным путям. Не прославимся восхождениями на неимоверную высоту. Нас не запомнят. За нами не будут, притаив дыхание, следить болельщики. И все же мы гибнем.

Весь мир вместе с тобой погребен всего под полуторами метрами снега. И с этой точки зрения маленькая лавина огромна, она вызвала вселенную катастрофу.

Снежный метеорит, сгоревший в белом пламени без следа, не замеченный миром. Снежный пепел.

Лавина-карлик.

Но нельзя ею пренебрегать!

Она очень опасна. Опаснее тех, грандиозных. Пылевая лавина. Снег еще не отлежался, не кристаллизировался. Температура внезапно падает. Образуется что-то вроде невидимого снежного катка. Вниз летят пласты свежевыпавшего снега. Тонешь в пенистой снежной волне. Мельчайшая снежная пыль забивается в легкие, заполняет альвеолы, тает внутри тебя, согретая твоей теплотой. А пресная вода душит сильнее морской. Ведь морская — соленая, ближе к крови. А дистиллированная снежная вода бесконечно далека от теплой человеческой крови.

Ты словно бы забетонирован в снегу.

Болгарская лавина. Твоя лавина. Довольно с тебя.

Низкорослая, крепко сбитая. Лукавая. Из-за угла. В отличие от исполинских альпийских лавин, наша не имеет веками проточенного каменного русла. Является там, где ее и не ждешь. Тогда, когда и мысли о ней быть не может! Непредвиденная. Она кажется тебе невероятной, нелогичной, невозможной. Словно бы пошучивая, сбивает с ног, виснет на шее и втаптывает тебя головой в снег!

И, ослепленный, ты прозреваешь.

Лицом к лицу с лавиной

Так вот что такое лавина!

Валы чистого невинного снега. Снег уснул, и снятся ему самые белейшие сны.

Тихий, кроткий. Опасайся таких!

Спит, сомкнув белые веки. Ничего не видел, ничего не слышал.

Незапятнанный.

Спит, белый младенец. Может и весну проспать.

Но стоит зазвучать дерзким шагам, стоит раздаться вольному возгласу, и вмиг пробуждается лавина.

Тихий беловолосый снег вздрагивает, вспомнив юность.

И он ведь был молод! Буйный, клокочущий поток. Вспененный водопад. Наморщенное, громокипящее облако. Бушующий океан.

И все это был он! Да полно, был ли?!

И вот уже он летит вниз, раздирая пространство нестерпимым грохотом, отголоском буйной своей юности.

В одну минуту жаждет он повторить бытие потока, водопада, грозового облака, океана.

И сминает нас в своих холодных объятиях, чтобы и мы уснули вместе с белым, снова беспамятным снегом.

Чтобы не было шагов.

Чтобы не слышались голоса.

Чтобы и памяти не осталось.

Чтобы все погрузилось в сон!

Проблеск стихотворения

Казалось, белая искра пронзила Поэта.

Или нет?

Может ли едва зародившееся стихотворение, засыпанное снегом, заледенелое, пробудиться и зажить в чьем-то ином дыхании?

Нет!

Поэтический замысел и воплощение — неповторимы.

Всюду возможна замена. Даже в любви.

Но не в поэзии.

Когда гибнет один поэт, гибнет целый мир.

И никогда не восстановишь его. Никогда.

Можно только гадать…

Предопределение

Жизнь — бесчисленное количество шагов, смерть — один-единственный, и страшно далеко ведет он.

Она всегда странна и нелепа, она — вне твоей воли, а все же ты сам ведешь себя к смерти.

Ты направляешься к ней издалека. И каждый твой шаг определяет весь твой путь.

Ты ничего не знаешь о своей смерти — где, когда, какой она будет. Но ты всю свою жизнь готовишь ее.

И всем своим поведением ты выбираешь, какой она будет.

Твоя смерть не может постигнуть никого другого.

Жизнь твоя может быть зависимой от других жизней, похожей на них, бесцветной, но конец ее — неповторимо твой.

Твой характер очерчивается в твоем последнем вздохе.

Жизнь выражается через смерть.

Вместе

Каждый в группе погиб по-своему.

Каждый со своей точки, в своем ракурсе увидел рождение лавины, по-разному воспринял и пережил ее.

Каждый, по сути, попал под  с в о ю  лавину! Каждый погибал в одиночку. И в то же время все мы вместе, в одной общей лавине.

Шестнадцать лавин! Одна другой страшнее и внушительней!

Каждый встречал одновременно свою лавину и лавину каждого из своих друзей. И все это собралось в единую громаду, рухнувшую на нас.

Братская могила в снегу.

Различия, непримиримые противоречия — все исчезло.

Мы слиты воедино перед лицом смерти.

И в то же время — четко разделены, каждый в себе самом, и каждый — в другом.

Совместная смерть. Не так, как в древности, как в знаменитой Тракийской гробнице, куда вместе с вождем уложили его жену и верных коней. Не так, а на равных.

Мы гибнем, спасенные от самого страшного одиночества: от смерти в одиночку.

Должно быть, те шестеро, что стояли у стены в черном туннеле, тоже ощущали это высшее слияние перед расстрелом. Одним из них был поэт Вапцаров. Он мог бы преобразить в песню это ощущение, но песня его расстреляна.

И мы, шестнадцать человек, также встречаем свою смерть в белом туннеле.

Лавина свела нашу суть к единой дилемме: жизнь или смерть? Жизнь против смерти. И в тот миг мы ощутили по-настоящему, что означает быть вместе.

Никто и ничто уже не отнимет этого у нас, не разделит нас.

Все, что было до того, весь пройденный путь, вся наша жизнь — все было одним неудержимым стремлением к абсолютному безраздельному ВМЕСТЕ.

Опора

Что может стать опорой в рухнувшем мире?

Альпенштоком пытаемся удержать снежные вихри. Но не во что вцепиться. Выскальзывают из-под ног белые глыбы…

Реальный мир утратил свою стабильность, превратился в плывущую бесформенную неудержимую массу.

Язык лавины высунулся из-за скалы и лизнул склон. А в нашем воображении забушевали вековые смерчи. Рушатся целые горы.

С громовым треском раскрывается грудь земли, и нельзя ей помочь.

Все летит в пропасть.

Устойчивость — только в тебе самом, внутри твоего существа, в пластах воспоминаний и мечтаний, познаний и надежд, и нравственных порывов, в духовном мире каждого из гибнущих. Все, что складывалось, копилось, зернышко к зернышку, боль к боли, усилие к усилию, то, из чего создавался ты, твой мир, — оно теперь твоя устойчивость, твое равновесие.

Каждый из нас сам создал себе опору.

И это долгое мучительное создание себя осуществилось в нашей группе альпинистов, близких друзей.

И центр внутреннего равновесия всей группы один — чувство долга!

Лавина не усыпляет, а пробуждает нас

Глаза наши раскрываются, чтобы узреть истину, мимо которой мы прежде шли вслепую. Или почти вслепую.

Никогда не постигли бы мы этой истины, если бы не оказались в лавине.

Больше всего рискуешь не когда пускаешься по опасному пути.

Не тогда, когда решаешься идти.

Не тогда, когда выбираешь именно этот путь.

Рискуешь, когда рождаешься на этой земле.

Тебе предстоит все.

И самое страшное: быть униженным.

И самое мучительное: недостаток воздуха.

И самое неприемлемое: слепота.

И все же ты родился человеком и должен до конца отстаивать свое право быть человеком, даже ценой мучений и смерти. Ценой самой тяжкой агонии: задыхания. Ценою зрения.

То, что ты рожден человеком, — твой самый тяжкий долг. Даже смерть твоя должна быть смертью человека.

Вся жизнь — в пространстве от вдоха до выдоха

Причудливые снежные пещеры под наслоениями белой братской могилы. В тесных, уже рушащихся ледяных камерах затворены наши судьбы: прошлое и будущее, осуществленное и неосуществимое, испытанное и утраченное, хрупкая надежда на спасение.

Лавина с холодным бесстрастием сжала нас, словно в ладони — губную гармонику. Лавина — это накопленное время, миг к мигу, ожидание к ожиданию, — до конца! У каждого — свое, сокровенное, прочное, пронесенное через всю жизнь до этой самой минуты, чтобы сейчас удержаться в рушащемся мире.

В эти короткие и бесконечно длительные мгновения, покуда каждый из нас ведет отчаянную борьбу за воздух, мы заново проживаем и оцениваем самые значительные эпизоды нашей жизни, упущенные возможности, ошибки, непоправимое.

В перенасыщенное время последней минуты умещается самая интенсивная внутренняя жизнь человека, обреченного на смерть.

Память преображается в воображение.

Мы спешим наверстать все то, что нам предстояло бы, то, что будет отнято у нас навеки.

Внутри, в лавине, — наше будущее.

Мы еще молоды. Мы еще не жили. И для чего все было?

Время умирающего растянуто до бесконечности.

Мы проживаем все с предельной ясностью и точностью. В реальной жизни мы действовали как во сне. Сейчас мы приходим в себя, теряя жизнь.

Внутри, в лавине, под фосфорическими звездами снега, каждый из нас ужасается: как можно было растратить столько бесценных мгновений?! Жизнь распылена по мелочам. А надо было полнить, насыщать собой всякий миг! Жизнь — это многозначные мгновения, и они — в нас, и ничего более!

Каждый по-своему сознает всем своим существом, что упустил жизнь, в ожидании чего-то иного упустил настоящее. Направлял все чувства на то, чтобы угадать, что ждет впереди, рисовал будущее в воображении и не воспринимал настоящего. Жил в текучем времени и сам становился текучим, ускользал от самого себя. И вот время остановилось. И ты замер. В последний миг своей жизни ты живешь по́лно, ты весь в себе, ты больше не ускользаешь.

Твои чувства обострены до предела. То, что не было до конца прочувствовано в прошлом, ты полноценно проживаешь теперь.

И только теперь становится понятно: никто из нас никогда не был таким, каким мог быть, все мы только намеревались  с т а т ь.

Теперь мы обретаем внутреннее зрение. Молниеносно возникают контрастные, выпуклые, яркие образы. Никакой мути.

Внутреннее зрение видит все иначе: в одно и то же время вместе и по отдельности.

Но неужели только перед смертью человек ощущает истинную красоту и ценность жизни? Почему?

Впервые ощущаешь вкус, когда вкушаешь в последний раз.

Дорого мы заплатили за верность зрения.

Лицом к лицу

До этой минуты мы почти всегда видели друг друга со спины. Внезапно, перед смертью, все обернулись лицом. Раскрылся внутренний мир, истинный образ.

Упали снежные маски. Блеснула во всем многоцветии жизнь. Сколько различных индивидуальностей крылось за этими однообразно присогнутыми плечами!

За плечами каждого — судьба.

И все мы связаны невидимой бечевкой, сплочены в едином стремлении к одной вершине, сдавлены одной лавиной.

Белая молния вмиг озарила самое темное в нашем бытии.

Лавина окутала нас, переплела, смешала, сжала, уничтожила соперничество, сравняла сильных со слабыми, вожаков с ведомыми; в едином вихре закружила первых и последних, смещенных и вознесенных; сплотила нас, показала нам, как мы необходимы друг другу, как не можем дышать один без другого.

Лавина в одну минуту соединила нас и сделала настоящими.

Вместе. Жизнь нас разделяла, смерть нас сплачивает.

Все вместе мы дополняем друг друга.

Ненаправленность

Внезапно теряешь направление, равновесие, тяжесть и устойчивость. Где оно: верх, низ, право, лево, вперед, назад?

Постоянное направление скрыто внутри, в тебе самом.

Гора треснула. У тебя такое ощущение, будто она покачнулась, закружилась, рухнула прямо на тебя и вместе с тобой провалилась в преисподнюю.

Ты сжимаешься, припадаешь к желанной земле, потерянной, кажется, по твоей же вине. Ты горбишься, ты хочешь стать совсем маленьким, но крепким, как камешек, зародышем, вернуться в земную утробу.

Ты всем своим существом обращаешься вовнутрь себя в поисках направления, ориентира.

Лавина действует безрассудно, слепо. Ты должен противопоставить ей себя — субстанцию иного состава, иного порядка. Иного измерения.

И ты вновь бежишь из одной реальности в другую — ирреальную, в ней можно приютиться, обрести уверенность.

Голова кружится, ты обретаешь второе, истинное прозрение.

Задыхаешься. Ищешь глоток воздуха. И находишь в себе простор для еще одной минуты дыхания.

Второе дыхание.

В снежных завалах — прорези света.

Ты сомневаешься в собственных ощущениях. Чтобы все рухнуло? Невозможно! Ведь все имеет в себе нечто непоколебимое.

Вращается вокруг своей оси снежная центрифуга. И Земля как прикованная вращается вокруг своей оси.

Но близко от тебя ничего нет. На расстоянии протянутой руки не за что ухватиться, не во что вцепиться ногтями.

Белая темнота. Плотная, беспросветная.

Пронизанная внутренним светом.

Только в тебе — опора.

Внутренний компас.

Думалось, навеки утратил его. И вот, находишь в последний миг.

И целый миг ты существуешь без дыхания.

Целый миг вечности.

Шаги в сторону
Каждому темпераменту — своя лавина

Глаза Дары расширяются и вспыхивают навстречу ослепительному пыланию снега.

Лавина налетает, набирает скорость, гремит, несется по свистящей траектории от вершины в пропасть — блеск и шум в белых сверкающих искрах.

И что с того, что это молниеносное видение ничего общего не имеет с настоящими размерами и очертаниями нашей скромной, маленькой лавины? Эта лавина принадлежит Даре и никому другому. Она годами копила ее в своем воображении, наслаивала рассказы и описания, преувеличивала, раздувала страхом до космического объема.

Каждый сам создает поглощающую его лавину.

На глазах — снежная повязка, рот заткнут плотным снежным кляпом. Дара пытается пробить свою ледяную тюрьму кулаками, вертится, подскакивает, всем своим необузданным существом пытается отринуть то, что она в капкане.

Одно спасительное воспоминание вырывает ее из состояния ужаса.

Воспоминание похоже на ожидание. Будто еще ничего и не было, и все еще только предстоит.

Чужое свидание

Из снежного водоворота выныривают пасмурные сумерки.

Дождь и скверное настроение.

Сердитая Дара ждет в университетском парке. На лице отпечатываются пальцы дождя. Она торчит на углу, как наказанная, и все из-за того, что она точна!

Она одного не может себе простить: той внутренней дрожи, что охватила ее, когда она собиралась сюда. Как она была уверена в недоказуемом: что-то случится! Но нет, ничего не случается в этом заранее запланированном, научно объясненном и вычисленном на электронной машине мире!

Попалась, как мокрая мышь в мышеловку! А Звезделина сидит себе в тепле, листает журналы, потягивается, как кошка, и заочно наслаждается мукой, которую причинила еще одному поклоннику.

Дара оглядывала прохожих и уже издали определяла: семейный, занятой, праздношатающийся.

Тот, кого она ждет, совсем другой человек!

Эти торопятся под косым дождем, подняв воротники.

Вон какой-то молодой худощавый, с закрытым зонтиком, вертится поблизости. Уже с самого начала она не обратила на него внимания. Тот, кого она ждет, не носит с собой зонтик. Исключено!

Но сейчас, когда он повернулся к ней спиной, она взглядывает на него. Спина его выражает нетерпение и раздражение одновременно. Нет, не тот.

Прохожих все меньше, а дождевых капель — все больше. Она сердито переглядывается с дождем.

И наконец обращается к закрытому зонту:

— Вы ждете красивую девушку по имени Звезделина?

— Звучит как пароль! — кротко отвечает он.

Тот, кого она ждет, имеет совсем другой темперамент.

— Она не заболела? — вежливо осведомляется закрытый зонт.

— Ничего подобного! — Дара все еще не верит, что это тот самый. — Она прислала меня вместо себя.

Он с недоумением оглядывает девушку.

— Успокойтесь! — уточняет Дара. — Она прислала меня в качестве уличного телефона-автомата, чтобы я предупредила вас, что она не может прийти.

— Благодарю! После получасового кружения под дождем я все же предупрежден!

Дара понимает, что тот, кого она втайне ждала, никогда уже не появится. И не желает примириться с этим. Она прямо-таки пышет гневом!

— Вы сердитесь на кого-то?

— На себя! Что поверила! Звезделина столько рассказывала: Асен — то, Асен — это! Уши мне прожужжала его мужеством. Откуда мне было догадаться, что альпинист ходит с зонтиком?!

Он невольно принимается оправдываться:

— Это я для Звезды, чтобы у нее прическа не испортилась под дождем, а вместе с прической и настроение.

Асен кинул быстрый взгляд на прямые и светлые повисшие беспорядочными остьями волосы незнакомки.

Дара уловила этот взгляд и тотчас резко отреагировала:

— Здесь ваш зонтик не пригодится. Неужели вам непонятно, почему Звезделина выбрала именно меня?

— Даже не пытаюсь разгадывать женскую душу!

Дара откинула волосы со лба и открыла лицо.

— Она выбрала меня, потому что я не представляю собой никакой опасности.

— Что сие означает? — полюбопытствовал он заинтересованно.

— Я самая некрасивая у нас на курсе. Очень подхожу для роли телефона-автомата! — Дара подалась вперед всем своим худеньким, как веретенце, телом.

Асен внимательно посмотрел на нее. Если бы она действительно считала себя некрасивой, то не говорила бы об этом так открыто. Интонации его голоса несколько изменились:

— Вы из самых опасных!

— А я-то не знала!

— Я серьезно! — тихо отвечал он, стараясь внушить ей доверие.

— Не нужно меня жалеть! — Она оборвала его угловатым мальчишеским жестом.

Но Асен стал настойчиво приглашать ее:

— Прошу вас, не будем здесь стоять как памятник ссоре, давайте пройдемся.

Они зашагали под дождем. Молча. Она поморщилась в ответ на его улыбку.

— Вы знаете мое имя, — осторожно начал Асен. — А я не знаю, как зовут вас.

— Дара! — Чувствовалось, что она сердита даже на свое имя.

— Дара! — повторил он мягко.

В воздухе зазвенело непроизнесенное имя Звезделины — Звезды, как он называл ее.

И все же любопытство пересилило раздражение, и Дара спросила:

— Что же все-таки во мне такого опасного? Хочу знать — вдруг пригодится!

Асен говорил медленно, словно бы сам себя старался убедить:

— Вы обладаете одним из самых очаровательных женских свойств, мало кто из женщин обладает им.

— Эпохальное открытие! Каким же?

Асен немного помолчал, подождал, пока слова сложатся соответственным образом, и поднес их ей, как вино:

— Вы такая естественная, непринужденная, нескованная. Берегите этот «боЖЕНственный» дар, Дара!

Она даже пригнулась от внезапной вспышки хохота и тотчас вся переменилась:

— БоЖЕНственный! Такая законспирированная женственность! Как я сама не догадалась!

— Искренность. Редчайшее полезное ископаемое! — ностальгически добавил Асен.

Дара смеялась всем своим худеньким телом:

— Я — ископаемое! Как же мне сегодня не везет из-за этой моей искренности!

Вдруг она снова окаменела и желчно глянула на него:

— Плоская выдумка! Плохая месть Звезделине! Думаете, я вернусь в общежитие после полуночи и все ей перескажу? Я ведь болтунья, так?

Она дернула в раздражении древесную ветку и вытянулась под ледяным душем.

Но Асен смотрел на нее, все более увлеченный своими комплиментами:

— Вам все идет: дождь, ветер, деревья. Вы ничего не боитесь: ни слов, ни резких движений. Вы независимы, вы свободны!

Но самую важную мысль он оставил при себе: «Вы и других освобождаете от малейшей скованности!»

— Альпинистка, одним словом! — Она снова засмеялась и все ее существо блеснуло импульсивной гибкостью.

Асен сделал внезапное открытие:

— Шутки в сторону! Знаешь, как пошли бы тебе скалы и облака!

Представив ее в горах, он невольно перешел на «ты».

— Нечего! Нечего! — Она пыталась защититься от своей же податливости.

Он подождал, пока она снова улыбнулась, и пристально посмотрел на нее.

— У тебя есть все для того, чтобы стать настоящей скалолазкой!

— Здесь у меня должно не хватать, чтобы быть с такими, как вы! — она повертела пальцем у виска.

— А какие мы? — Его, кажется, немного задел этот жест.

— Лазаете по горам непонятно для чего!

— Можно считать так, а можно и по-другому!

— Ну зачем вам все это? — Она искоса глянула на него, пытаясь представить его на скале, но не могла объединить его теперешнее лицо и свое представление о горах.

Он снова помолчал, словно дожидаясь, пока придут слова.

— Каждому хочется подняться вверх. Вопрос: где и когда? Для одних высота это высокий пост — взберутся и после всю жизнь трепещут, как бы не свалиться! А другие карабкаются на скалы…

— И тоже дрожат — боятся упасть. В чем же разница? — посмеивалась она.

— Разница вроде бы ничтожна. А все же люди очень отличаются друг от друга.

— Почему вы не ходите по земле?

— Если ходить только по проторенным тропам, никуда не придешь!

— Теперь всюду проложены дороги. Глаза могут проесть эти дорожные указатели — будто пальцем грозят! Негде потеряться. И ничего нового не откроешь!

— Скоро на Луну полетим, там нет ни дорог, ни указателей!

Она презрительно глянула через плечо:

— Значит, только альпинисты получат пропуск на Луну?

— И не на одну Луну, на другие планеты тоже.

— А на Земле что они делают?

— Через них Земля познает себя.

— Какой ты альпинист?! Ты — философ!

— Мы альпинисты только по выходным дням.

— А в свободное время?

— Я, например, скучный экономист. Есть у нас врач, есть химик. Даже одного скульптора имеем. А ты?

— Кончаю учебу. Стану инженером-электронщиком, если выдержу!

— Выдержишь!

— Откуда тебе известно? Я сама не уверена, а он…

— У тебя мысль быстрая.

— Можно подумать, что надо мыслить для того, чтобы успешно учиться!

Дара закинула голову, выпятила губы клювом, потом открыла рот и на ходу жадно глотала дождевую воду.

Он разглядывал ее: заостренная, угловатая, неподатливая, будто лунный камешек упал на Землю и — чудно́ — уцелел среди множества земных булыжников, что трутся друг о друга, пока не сгладятся и не станут совсем похожи!

А она продолжала небрежно:

— Найдутся связи — буду инженером!

— А по выходным? — спросил он.

— Отношу душу в химчистку.

— То есть?

— Отсыпаюсь!

— Если случайно проснешься пораньше, давай на автобусную остановку возле церкви Александра Невского! Горная химчистка с гарантией!

— А что брать с собой?

— Только себя саму!

Она отреагировала на шаблонный оборот пренебрежительным взглядом. Он поспешил дополнить:

— Не забудь ни одного своего движения, ни единого жеста! Там у нас простор — есть где размахнуться! Развернешься там!

— Сколько километров бечевки принести?

— А ты хочешь свой язык привязать?

— Там что, тоже будут учить меня молчанию?

— Напротив, айда, и кричи сколько захочется!

Так они почти уговорились и расстались.

Даре казалось, будто сегодня она простилась с собой, прежней и стала совсем иной. Она не знала, радоваться или огорчаться. Шаги ее невольно складывались в какую-то новую походку.

Она почувствовала что-не незнакомое — собственную ранимость!

И вдруг Асен вернулся, догнал ее! Они посмотрели друг на друга, будто каждый с трудом верил, что другой действительно существует.

— Я забыл тебя предупредить, — наконец произнес Асен. — У нас нельзя употреблять слово «тимьян»!

— Надо же, табу! А почему?

Голос ее словно бы сверкал любопытством в этот мутно-серый вечер.

— А я-то думала, что у вас все возможные табу — на дне пропасти, что вы от них давно избавились! — добавила она разочарованно.

— Должно же что-то остаться! — примирительно заметил Асен, пытаясь разгадать, какие такие запреты уже успели надоесть ей в ее почти ребяческом возрасте, когда все так упрощено!

— Тимьян!.. Очень даже невинно звучит!

— Когда разберешься, будет совсем не так невинно!

— Не люблю, когда от меня что-то прячут!

Тень ее резко вытянулась перед его ногами.

— Если заметишь цветущий тимьян, делай вид, что ничего не заметила! А в домике, если заварят чай с тимьяном, делай вид, будто пьешь липовый чай! — наставлял Асен. — И не расспрашивай, пожалуйста, как получается такой вкусный чай! Поняла?

— Не все!

— Ну просто слово «тимьян» вычеркни из памяти!

— В доме повешенного не говорят о веревке, а у вас, оказывается, за веревку держатся — о тимьяне не говорят!

— Именно так! Понятливая девушка!

Она подняла лицо, озаренное светящимися каплями:

— Излишняя уловка! Я все равно приду ради тебя!

И пошла, поглощенная своей новой походкой, которая смущала ее. Но вдруг обернулась и крикнула:

— Чтобы увидеть, как ты целуешься… со скалой!

Он изумленно глядел, как удаляется от него его же произведение, изваянное за один вечер.

А в ней прочно угнездилось вроде бы беспричинное чувство ранимости.

И теперь, в лавине, Дара не вспоминает. Она просто ощущает вкус и аромат того далекого вечера, он на ее губах словно тогдашняя дождевая капля, замерзшая, обернувшаяся снежинкой. Прибавляется вкус и аромат еще нескольких дней, когда она жила полной жизнью, и теперь впитывает их, как сладкий густой сок всех вместе взятых земных плодов.

И между всем этим — самое основное. Что же?

Лицом к лицу со скалами

Серые зубцы на фоне неба. Какими неприветливыми глядятся скалы издали! Сухость, отталкивающая темнота, неприступность…

Старый альпинист Деян исследует горы… Изучает молодежь… В голосе его звучат учительские интонации:

— Не судите о горе по взгляду снизу. Снизу она всегда кажется неприступной. Приблизьтесь к ней!

Мы приближаемся, и скалы оживают. Оживают морщины, оживает пористая кожа, опаленная дождями и ветрами.

Рука Деяна ласкает грубый камень. Ладонь ощущает живую теплоту скальной фактуры.

— Пальцы должны привыкнуть цепляться за каждый малейший выступ, за каждую впадинку! Пальцы должны стать зрячими. Читайте пальцами книгу камня!

Камень не приемлет Дару. Она хочет противопоставить себя ему с каменной же твердостью и упорством. Но камень тоже категоричен.

— «Не отталкивай скалу, отталкивающую тебя! — цитирует Деян. — Не надо себя лишать чего бы то ни было! Научись жить!»

И она дерзает попытаться. Начинает карабкаться, несмотря на горную болезнь. Даже когда она смотрела снизу, голова кружилась. Что же будет, когда придется смотреть с высоты?

Но Дара решила пройти через все то, через что прошли эти чудаки, она хочет узнать и понять их. И, конечно, этого «горного приятеля» Звезделины — Асена.

— Как ты себя чувствуешь? — Взгляд его словно бы обжигает ее.

— Кажется, я от рождения в ссоре с каждой скалой! — Дара морщится, то ли от солнца, то ли от его взгляда.

Асен пытается примирить ее с горами:

— У каждой скалы — свое излучение. Одна успокаивает меня, другая ободряет, третья пробуждает энергию. А в Рильских горах я становлюсь совершенно не похожим на себя. По сути, мы ничего и не знаем о скальных биотоках.

Словно не замечая, как ощетинились камни, он пытается обнаружить их скрытый смысл. Они не пугают, не подавляют его, а, наоборот, притягивают скрытым магнетизмом.

Дара насмешливо слушает. Но начинает нервничать, услышав голос Деяна, — она уже поняла, что Деян никогда не повышает голоса, не кипятится. В его голосе раскрывается его совершенный характер, лишенный ошибок, точный. Таких людей трудно переносить рядом с собой. Самим своим присутствием они как бы постоянно указывают на твои недостатки.

Кажется, вся группа неприязненно относится к безупречному Деяну. Но он, видно, с самого начала примирился с этим и продолжает держаться своей линии.

— Высоту могут взять двое, связанные одной веревкой, — поучает Деян и связывает альпийским узлом Дару и Бранко.

Первый узел. Первая бечевка поперек груди. Дара вздрагивает. Теперь даже если она перережет эту связь, все равно ее будет как пуповиной тянуть в горы.

И пока проверяют крепость связки, Дара не смолкает:

— И тут связаны! Где же свобода?

Деян не отвечает на излишние, по его мнению, вопросы, будто и не слышит.

— Нужно отбросить всякий лишний груз, каждое лишнее движение, когда взбираешься наверх! — наставляет он.

Девушка начинает карабкаться. Сбрасывает многое, чтобы стало легче. Вырывает из своего бытия укоренившиеся навыки и — прочь, как гнилые зубы!

— Омниа меа мекум порто! — выкрикивает Асен латинское изречение и машет свободными руками, взбираясь на скалу и показывая Даре тропку, выгнувшуюся змеиным хвостом. — Он переводит свою фразу, сообразуясь с тем, что Дара относится к поколению, не сведущему в классических языках. — Все мое ношу с собой! И ничего больше мне не нужно!

— Ставь ногу сюда, продвинь левую ладонь вверх!..

Дара ощущает себя двумя существами одновременно. Одно контролирует и командует ее движениями голосом Деяна, другое — постоянно начеку, действует — это она, это ее мускулы. Но она пытается бунтовать против этого двойственного существования. Пядь за пядью — вверх. Трудная впадина. Взгляд под ноги — пропасть глубоко под ней. Она повисла на голой скале. Кончики ботинок касаются камня, а ступни — в воздухе!

— Не смотри вниз!

Как можно не смотреть? Бездна манит, поглощает взгляд. Отвесная перспектива. Зеленые шарики деревьев. Белый ствол шоссе. Перевернутый горизонт. Небо по колено!

Голова кружится. Дара повисает на одной руке. Измеряет собой собственную тяжесть. Шарит ногами в воздухе в поисках опоры. Вся ее сила воли сосредоточена на одном: не закричать! Пальцы скользят. Дара выпускает из рук землю. Хватается за небо. Мгновение головокружительной невесомости. Два-три метра полета. На частицу секунды она превращается в птицу. Веревка до задыхания впивается в плечо и грудь. Бранко что есть силы крепит другой конец… Она привязана к небу… Петля… Ликующий ужас повешенного.

Она припадает к скальному карнизу. Камень дрожит и раскачивается. Ей кажется, что всем слышны удары ее сердца, что это от них сотрясается скала. И все видят! И все-таки она не кричала! Дара ищет нас злобным взглядом, словно хочет спросить:

— Что, очень смешно?!

Но никто не смеется. Даже Насмешник серьезен. Мы как бы говорим своим молчанием:

— Не воображай, будто можешь поразить нас падением! Если бы мы смеялись каждому упавшему, у нас бы давно рты растянулись до ушей!

— А над кем же вы благоволите смеяться? — все так же молча, одним взглядом, спрашивает Дара.

— Самое смешное, когда застрянешь посредине — и ни вверх, ни вниз! — подслушивает она наши мысли. — Ни вверх, ни вниз!

Дара вздрагивает и снова вцепляется в грубую кожу скалы. Ничто так не стимулирует человека, как страх показаться смешным!

Она сама тянет себя вверх. Никого не зовет на помощь, не протягивает руки в поисках опоры. Она поняла: самые большие эгоисты — беспомощные, они все сваливают на чужие плечи.

— Ты — человек, сам себя возносящий! — кричит она Асену, который уже на вершине.

Дара еще ни с кем не знакома, не знает и всемогущего МЫ. Она уже заранее настроилась издеваться над нашей самонадеянностью, посмеиваться над горячностью, унижать нас в наших собственных глазах; силком стащить нас с высоты при помощи своих насмешек. Но ее задиристость повисает в воздухе.

Ибо мы сами — противовес тому, что она думает о нас. Мы совсем не похожи на тех выпятивших грудь петухов, какими она нас себе представляла. Мы словно бы покоряем скалы и вершины для того, чтобы смирить гордыню. Перед ней — очень скромные, почти застенчивые люди, но они имеют полное представление об опасности. И потому они вдвойне опасны.

Она смотрит вверх — можно ли добраться до вершины по самому крутому лазу? Желанный верх — смирение гордыни. Она уже поняла, что ей предлагают нелегкий подъем.

У Дары такое чувство, будто человек, которым она была прежде и собиралась оставаться всю жизнь, — там, внизу, под скалой, она стащила его с себя, как ненужную одежду, и прощается с ним навсегда.

В горле клокочет злоба на Асена, который, оказывается, обладает властью отделить ее от нее же самой. О, она придумает страшную месть!

Глаза ее вдруг устремляются вверх, к нему, и она улавливает ход его мыслей:

«Отбрось амбиции, тщеславие, суетность, злобные замыслы. Это все — излишний груз, он может потянуть тебя в пропасть! Останься с легким сердцем!»

А Деян продолжает ее поддерживать своим ничего не упускающим голосом:

— Ты делаешь лишние движения!

И она учится самому трудному: исправлять свои ошибки на ходу, продолжая карабкаться вверх. Изменять себя, вися над пропастью.

Пять за пядью. Сверхнапряжение для того, чтобы только приподняться на локтях!

Еще немножко! Еще одно последнее усилие!

Она добралась до вершины. Асен втягивает ее за руку.

— Ну как? Трудно?

Она не произносит, а выдыхает на последнем дыхании:

— Не так уж!

Она напряжена, она не чувствует себя, она все сбросила вниз. Все, кроме летящей по ветру соломенной гривы волос. Только растрепанные волосы остались от нее. Она собирается с силами, чтобы проговорить:

— Одно меня мучит.

— Забивание колышков? — предполагает Асен.

— Не! — выдыхает она, подтягивая Бранко.

— Ага, значит, веревка! — догадывается Асен, глядя на ее неотработанные, усталые рывки.

— Нет! — упорствует Дара.

— А что?

Обернувшись в ветреную сторону, она шепчет, прикрывая рот ладонью:

— Все время хочется сказать «тимьян»!

Асен оглядывается и строго приказывает:

— Выбрось из головы это слово, если хочешь остаться с нами!

Дара лихорадочно рыщет по воображению-памяти в поисках самого основного, отложенного до времени. Но что же это?

У каждого своя тайна

Стоя на вершине, Дара встречается глазами с беспредельностью. Во взгляде ее — вопрос к пустоте: что там, за прозрачной, бесконечной клеткой земной атмосферы? Девушка невольно отступает назад, словно остановилась перед бездной, на осыпающемся берегу.

Асен и Дара сидят на краю скалы и болтают ногами. Ее охватывает заветный трепет перед высотой. Рядом пристраиваются остальные. Мы переводим дыхание после подъема. Наша поколебленная было уверенность в собственных силах снова с нами!

Дара с наслаждением погружается в волны воздушного океана. Солнце слепит глаза. Она вглядывается в бесконечность и ничего не видит. Глаза ее обретают цвет и глубину бесконечности.

Медленно, методично поднимается к нам Деян, с удовлетворением вкушая каждую преодоленную трудность, В опьянении оглядывает горизонт. Так может созерцать природу только человек, перешагнувший порог сорокалетия.

— Вон она, свобода, завоеванная собственными силами! — Кажется, теперь наконец-то он отвечает на вопрос Дары о свободе.

И она сознает, что должна заново завоевывать каждый миг свободы. И обнаруживает с изумлением, что начала мыслить!

— Рожденный ползать — летать не может! — иронизирует Асен.

— Вам, молодым, не понять! — Деян задыхается от внезапно налетевшего ветра. — Вот ты, Бранко, зачем ты здесь? Мечтаешь о рекордах?

Бранко поводит бровями, ежик на голове сердито острится.

— Из упрямства я здесь! — цедит он.

— Как это? — спрашивают несколько голосов.

— А так! — неохотно отвечает паренек. — Прозвенел последний звонок, я и написал на доске: «Мы покончили со школой прежде, чем она покончила с нами!» Педсовет открыл в этой надписи какой-то страшный подтекст, задержали мне аттестат… — Бранко кинул камешек вдаль.

У всех нас приход в горы — реакция на какую-то обиду. Но в этом мы даже самим себе не признаемся. Все мы стремимся к чистоте. Внизу тесно, низко, узко, затолкнуто в рамки, прихвачено потолком. Но никуда не деться — надо возвращаться, чтобы вновь пожелать высоты. Город с потемнелыми стенами притягивает нас вниз, мы спускаемся, как бадья в пересохший колодец, чтобы удариться о глухое пустое дно и снова полететь вверх, стремясь к небесному квадрату.

— А ты, философ, зачем здесь? В поисках сильных ощущений? — Вопросы Дары обращены к Асену.

— Нет, в поисках разгадки одной тайны.

— А что это за тайна?

— Возможно ли невозможное.

— А я, верно, родился с альпийской веревкой вместо пуповины! — искренне вклинивается Горазд. Для него и вправду не существует другого мира, кроме этого, очерченного радиусом альпинистской веревки, которой он связан с Зоркой и со всеми нами.

Он из тех силачей, что получают силу только в магнетическом поле своей группы.

— Нет! Я знал только одного альпиниста, словно бы рожденного на скале, Цанко Бангиева! — восклицает Скульптор.

Мерзляк признается, посмеиваясь над собой:

— А я из-за озноба пришел сюда! Все надо мной смеялись, что я зябкий, как женщина!

— Наши слабости — источник нашей силы! — обобщает Асен-философ.

А Деян, оседлав скалу, не может оторвать глаз от окружающего простора:

— Я здесь, чтобы далеко видеть с высоты!

— А я — чтобы поближе видеть самое смешное! — вставляет Насмешник.

— А что это, самое смешное? — мы заранее готовы принять очередную шутку.

— Человеческое тщеславие: быть все время наверху!

— Цанко Бангиев утверждал, что стал альпинистом, чтобы испытать себя, — вмешивается Поэт.

— И чтобы найти себя, он потерял жизнь! — мыслит вслух Асен.

Дара молчит и слушает. В ее молчании словно бы критическое рассмотрение наших слов. Да, у нас свой язык… Сама модуляция голосов свойственна именно нашему кругу. Нет, мы не бежим от мира, мы просто ищем в горах более тесного, более истинного контакта с ним.

И все же все мы здесь, в горах, беглецы. Каждый из нас оттолкнулся от чего-либо. Первопричина давно уже скрылась из глаз, а мы все продолжаем карабкаться вверх.

Впервые ей приходят в голову какие-то странные мысли. Кажется, это передалось от Асена. Она начинает понимать страх: не тот, огромный, схватывающий до головокружения страх высоты и пропастей, а повседневный, неприметный мелочный, серой пылью облепивший слова, шаги и отношения людей внизу. Страх, прикрытый безобидными названиями: благоразумие, осторожность, перестраховка, соглашательство, умение сообразоваться с…, сигнализирование о… и тому подобные добродетели. Страх, окутавший лица и мысли неким землистым защитным цветом. Ей кажется, она начинает понимать: эти молодые люди взбираются высоко, чтобы вызвать большой, настоящий, основательный страх и сбросить со своих плеч тот, мелочный, унизительный.

— А ты, девушка, зачем здесь — спрашивает Деян.

— Из любопытства! — независимо заявляет Дара.


И сейчас, когда лавина мнет ее в своих челюстях, Дара снова переживает ту первую ночь после восхождения, когда все кружилось: пропасти, отвесные каменные стены, овраги; и она падала, падала, летела в бездну и не могла упасть, долететь, потому что бездна была бездонной…

И лихорадочные поиски самого основного. Чтобы вцепиться и не отпускать. Что же это было? Или будет? Что же?!

Выбор

Даже в эти последние мгновения перед концом она не может пропустить один день, самый «ее» день.

Этим днем она гордилась.

В этот день она выбирала.

Как лучшей студентке ей предложили распределение в научно-исследовательский институт в Софии.

Она выбрала лавину.

Лица преподавателей и сокурсников от изумления начали походить на гипсовые маски, когда она произнесла:

— Хочу работать за городом, в горах.

Им показалось, что они не расслышали. Ведь целыми днями их оглушали ходатайства и всевозможные просьбы о столичной прописке. Девушка повторила, что хочет работать на той, отдаленной, станции, откуда все сбегают, как из тюрьмы.

И нельзя было остановить ее.

В этот день она выбрала саму себя: приятельницу рваных облаков. Щеки цвета загорелой пшеницы. Растрепанные ветром волосы, прогретые солнцем, пропахшие горными травами. Привычку мыслить самостоятельно.

Вьются горные тропки, разматывается клубок мыслей. Шагаешь и размышляешь. Времени хватает. Лавина еще далеко. Вьется бесконечная тропка. А когда прерывается — мысль свободно летит над пропастью.

Горы принимают тебя, щедро дарят время и расстояние, — можно долго обдумывать и свою жизнь и все остальное, мимо чего сломя голову прежде мчалась в городе и не замечала. А теперь припоминаешь, и жизнь входит с приливом ощущений, касаний, запахов, со всей своей неизвестностью.

Выбирая начало пути, ты выбираешь и конец.

Вернуться назад невозможно.

Если бы сейчас повторился тот судьбоносный день выбора, что бы ты выбрала?..

Конечно…

Испытание

Жизнь твоя была тропкой, приведшей к этому мгновению. Ты ждала, готовилась, боялась. Но самым страшным было опасение, что проспишь, пропустишь… А ты хотела, чтобы пришло, ты звала… Но сам миг испытания явился, когда ты меньше всего ожидала.

Спокойный осенний день полнился солнцем, медленно гаснущим на летящей листве.

Станция на пике Ботева. Солнце над облаками. Облака под тобой. Вершина кажется оторванной от земли, парящей в бесконечности. Как будто это космическая межпланетная станция. Рупорные параболические антенны будто гигантские уши, вытянутые во все стороны, чутко прослушивающие Вселенную.

Судьба останавливается под окнами аппаратного зала, у нее мальчишеское лицо Бранко:

— Товарищ инженер!

Внутри Дара снует от сигнала к сигналу. Самолеты в воздухе, радиоузлы, аэропорты, вся страна требует от нее внимания и сосредоточенности. Она поддерживает все связи. Если хоть что-то пропустит, хотя бы на миг, эти близкие голоса оторвутся от земли, как воздушные шары с перерезанными канатами, понесутся без дороги среди мглы и облаков и больше не вернутся. В ней, Даре, их крепкий корень, она привязывает их к земле.

От шума в зале оклик юноши не слышен. Камешки, брошенные его рукой, рукой судьбы, стукнули о стекло. Дара досадливо поднимает голову. Однако новый сигнал возвращает ее к аппаратуре. Она реагирует быстро и точно. И только после этого бросается к окну, распахивает створки и всем телом перевешивается вниз.

— А побольше булыжник ты не нашел?! Чтобы аппарат сломать?! — Она отбегает в зал, где сигналы стерегут ее, и ждут, и уводят далеко в пространство.

Бранко дожидается с насмешливой улыбкой:

— Так стараешься! Сразу видно, начинающий инженер!

— На такой аппаратуре и старики начинающие! — отвечает Дара, и в голосе ее тяжесть познаний.

— Я приехал отпраздновать твое назначение.

— Один?

— Остальные — в домике, в горах.

Дара овладевает собой и не спрашивает, кто еще приехал.

— Сдам дежурство — приду! — Чувство ответственности опьяняет ее.

Она и не догадывается о том самом неожиданном, что предстоит ей.

Крик о помощи

Когда-нибудь, рано или поздно, он будет обращен к тебе. Успеешь ли ты откликнуться или всю дальнейшую жизнь он будет звучать в ушах, мучительный, терзающий?

Шахтер, незнакомец, тот, кто прежде не существовал для тебя, выходит вечером из темной пасти шахты. В руке у него — карбидный фонарь, он забыл его погасить.

Снаружи — сумерки, словно оловянная пыль, вырвавшаяся из ноздрей земли. Ноги в резиновых сапогах отяжелели от налипшей глины и усталости, переступают по крутой тропинке. Вслепую нащупывают путь. Бледный огонек фонаря устало колышется, слабо облизывает темноту…

Шахтер ступает расслабленно, в своем пропыленном подземном комбинезоне. Ему чудится, что если уж он выбрался на поверхность, то опасаться больше нечего, не от чего беречься. Воздух хотя и затуманен, но окутывает нежной лаской.

Внезапно покатился камень… Сапог скользит, потеряв опору. Человек не успевает удержать равновесие и летит вниз. Фонарь выскакивает из пальцев, огонек, подобно осеннему листку, падает вниз, измеряя собой огромную глубину пропасти.

Человек словно бы пробуждается от сна. Собирает все силы, о которых и не предполагал после утомительного подземного труда. Вцепляется в скальный выступ:

— Э-эй! Люди! На помощь!

Две отчаянные руки обхватили порог скалы. Вздутые узлы вен. Пальцы клиньями забиты в острые камни. Сколько можно продержаться?

Временами ветер рассеивает мглу и проступает зияющая пропасть. Крик человека приглушен, обвит мякотью мглы.

Внизу спускается юноша с рюкзаком. Останавливается, чтобы срезать ветку для посоха. Улавливает дикий вопль, поднимает голову и сквозь нечеткий просвет видит повисшее тело. Словно призрак повешенного. В первый миг юноша хочет сломя голову кинуться на помощь. Но скалы… Он беспомощно оглядывается.

Почему он не учился скалолазанию?

Снова наплывает мгла и скрывает обреченного.

Только крик все висит в воздухе, отчаянный, глохнущий.

Веселье

Мехи аккордеона растянуты до задыхания. В свете керосиновой лампы скачут тени. Снаружи навис туман и быстро стемнело. И без того в горах день настолько короче, насколько длиннее тени вершин.

Молодежь танцует. Дара взобралась на деревянный стол и пародирует современные танцы.

Она переполнена врожденным чувством пародии. Собственные ум и чрезмерная чувствительность смущают ее, она воспевает жизнь в шутливой гримасе, в гротескных движениях. Только бы не показаться сентиментальной. Все пародировать — ее стихия. Она может дурачиться до умопомрачения.

Но сегодня еще одна причина заставляет ее превосходить саму себя. Пока на ее праздник не пришел никто, кроме Бранко и Поэта.

Молодые люди заражаются неудержимым ритмом ее танцевальной импровизации. Домик словно раскачивается от бешеных прыжков.

Двое пожилых отдыхающих присели в сторонке и неодобрительно поглядывают на необузданную девицу. На коленях у них раскрытый рюкзак, полный помидоров, сыра, колбасы. Дара улавливает укорительные взгляды, резко замирает, словно каменеет.

— Что за молодежь!

И снова — вызывающие, карикатурные, резкие движения, в которых раскрывается своеобразная эстетика. Ее танец как бы иронизирует над современным миром, деформированным бешеными скоростями и неврозами. И в то же время сколько язвительной самоиронии! Таким своеобразным способом она выражает свое огорчение тем, что группа не удостоила ее вниманием. И среди всех этих, неудостоивших, — один противный философ!

Дара ведет за собой гитару Поэта, диктует ей свой ритм. Возможно, что этот захватывающий ритм очищает его сознание от еще недозрелых мыслей и слов для одного стихотворения, очищает, как фруктовое деревце. Нет времени для вызревания. Все в нашем мире — импровизация. Задыхаешься, спешишь, догоняешь!

Быстро досматривай сон!

В рассветной серости утра подстерегает тебя будильник, трещащим сверлом вгрызается прямо в сердце твоего теплого сна!

Новый день…

Ты ступаешь на землю, чтобы пуститься бегом.

И тебя, и окружающий мир — все поглощает, всасывает скорость.

Все в тебе мгновенно, преходяще, все запаздывает.

Все — «я буду», «еще будет», но никогда — «я есть сейчас».

И потому ты все пропускаешь в ослеплении.

Быстро досматривай сон!

Пока не опустится последняя ночь, вечная ночь, которая отнимет все и угасит твои сны.

Пробудись от танца

Кто на свете сумел завершить свой танец?

Словно внезапным ветром распахивается дверь.

На порог падает запыхавшийся юноша. Глаза его все еще бегут, почти выскакивают из орбит.

Веселье прерывается. Аккордеон протяжно ахает.

Юноша указывает ладонью на вершины. В руке его трепещет эхо человеческого вопля, вопля того, кто повис над пропастью.

Дара спрыгивает со стола, трясет юношу за плечо:

— Где?! Где?!

— Там… На ржавой скале… — Шепот задыхания.

Общее онемение.

— Ну что, встали?! Пошли! — Это Дара.

Клинья, веревка, молоток, фонарь…

Как нужны здесь сейчас мы, вся группа, а нас нет. Но Дара никогда еще не была связана с нами так тесно, как сейчас. Чтобы справиться, выдержать, она собирает в своем существе образы всех шестнадцати человек. Память, сознательная и подсознательная, извлекает на свет наш опыт, умение, силу и делает все это ее достоянием.

— Нельзя в тумане на скалы! — останавливает ее чей-то голос.

— Ну и дожидайся, пока прояснится! — Дара бросается вперед, во мглу.

Пожилая пара едва удерживает вскрик.

Молодые люди бегут вслед за девушкой. Поэт оставляет гитару и кидается следом, чтобы, как обычно, не пропустить самого интересного. Чуть рассеешься, чуть отплывешь на волнах фантазии — и все, пропустил интересный случай. Променял жизнь на песни и мечты. В тумане Поэт ориентируется по направлению шумливых молодых голосов. Всегда так: он бежит за чьими-то голосами, пытается догнать чьи-то быстрые шаги. В тумане…

И теперь он упускает свой, возможно единственный, шанс.

Молодежь собирает сушняк, ветки и раскладывает костер у подножия вершины. Пламя озаряет подвижными отблесками ржавую скалу — отвесную, охристо-красную, словно забрызганную кровью. Она угрожающе нависла под серо-синим покровом мрака.

Там, в вышине, повиснув в пустом пространстве между небом и землей, покачивается силуэт. Во мгле он кажется ирреальным. Человек едва держится, впившись ногтями в скальный выступ. Тень его, огромная, искаженная, мечется по каменистым стенам, корчится, задыхаясь. Костер набирает силы, и в свете огня каменный рельеф глядится еще более суровым. Скалы медленно оживают и делают угрожающие движения.

— Где же остальные? — Бранко спрашивает, не ожидая ответа.

— Дожидаться не будем! — режет Дара.

Нет времени на подготовку, на то, чтобы обезопасить себя. Так всегда: самое важное в жизни застает нас неподготовленными.

Дара начинает подъем. Двадцатилетний Бранко страхует ее. В пальцах рук и ног они сконцентрировали всю свою воли и целеустремленность, данную им природой на целую жизнь. Но им не нужно бережного распределения. Они действуют так, как будто впереди уже ничего не будет. Только отвесная скала до той самой черты, где повис человеческий силуэт.

Больше ничего не осталось в целой Вселенной!

Дара прикрепила фонарик на лоб. Теперь она как светлячок, заброшенный в темноту, плутающий по скалам.

— Кто им разрешил взбираться в тумане? — снизу чей-то «опытный» голос.

На миг они замирают. Они не имеют права быть благоразумными. И снова сосредоточиваются на своем мучительном подъеме. Им не хочется слышать. Но наставительный голос теребит, мешает движениям, заставляет спотыкаться.

— Самый опытный альпинист останавливается в тумане, а вы…

— Рад однажды целую ночь провисел на руке, пока не прояснилось! — припоминает Поэт.

На мгновение они представляют себе молчальника Рада, впившегося в темную скалу, повисшего на веревке, он едва удерживается, смотрит, как гаснут звезды, и считает минуты, ожидая рассвета как спасения…

Они получили приговор: не ждать. Задирают головы. В отвесной пугающей перспективе прозревают сквозь мглу, как руки висящего уже едва выдерживают тяжесть тела… В сущности, он сейчас держится на одном лишь обнаженном инстинкте. Еще немножко… Сколько еще?

Они поднимаются быстрее. Внизу еще яростней таскают сушняк, ветки, палую листву, целые деревца с корнем, чтобы распалить огонь. Пламя взвивается кверху, озаряет скалу, прорезывает мглу. Клочья тумана колышутся на скальных зубцах.

Ржавая скала чуть поблескивает, словно обрызганная каплями свежей крови.

Дара делается скупа на движения.

Секунда промедления может стоить жизни. Сколько людей умирает от слишком поздно протянутой руки, слишком поздно сказанного доброго слова, от запоздалой справедливости…

Еще немного. Два-три шага, и пальцы Дариной руки коснутся ног повисшего. Его уже раскачивает — ветром или усталостью? Теперь он держится уже не своей, а их волей — ею дышит все сокращающееся расстояние. Ради страшного риска, который приняли на себя незнакомцы, изнуренный человек продолжает держаться. Будь он в одиночестве, он бы уже устремился в манящую бездну.

Но вот они добрались до неприступной кручи: гладко, словно топором отсечено, ни единого выступа. Игра огня внизу отражается здесь как в зеркале.

Люди внизу обмерли. Ощетинились зубцы скалы. Общая воля сосредоточивается в дрожащих руках двоих безумцев.

Ветер переменчив: то развеивает туман вместе с дымом костра, то сгущает прямо вверху, над ними.

Минутами ползущие по скале каменеют, как она сама.

Человеческое тело повисло, как колокол. Безмолвное, чтобы не тратить на крик последние капли силы. Немой колокол, раскачивающийся во имя тревожного звона. Колокол этот будет биться в твоих снах, даже в самом последнем твоем сне, если ты не отзовешься ему сейчас, в единственный миг надежды.

Кончики растопыренных пальцев Дары касаются раскачивающихся в воздухе призрачных ног. Она держится только на одной руке и на веревке, что связывает ее и приятеля на скале, Бранко. Даже пуповина не бывает такой крепкой и нерасторжимой. Оба осознают каждой клеткой своего тела, распятой на скале, что поднялись до той верховной точки, связующей человека с человеком, до которой редко добираются смертные. Они уже вне страха, в ином измерении.

Бранко точным, как у часового механизма, движением протягивает Даре клин и молоток. Внизу, на земле, он не был способен на такую точность. Он страхует Дару, а она пытается забить клин в твердую поверхность скалы. Испытывает на прочность — клин едва держится, шатается. Еще несколько автоматических ударов. Клин ушел глубже… Еще удар… Бранко перекидывает веревку. Она безошибочно схватывает, крепит петлю. Расслабляется, всей тяжестью тела налегая на веревку.

Выдержит ли клин? Миг между жизнью и смертью.

Клин немного отклоняется вниз. Но времени больше нет. В самые опасные мгновения всегда нет времени для того, чтобы обезопасить себя.

Дара добирается до висящего человека.

Он обнадежен, он пробуждается от оцепенения. Ее прикосновение действует как инъекция. Дара пропускает веревку у него под грудью.

На мгновение оба повисают, удерживаясь на одном клине.

Бранко напрягается, что есть сил, вытягивается, словно бы удлиняется.

Вот уже оба на пороге скалы.

У стоящих внизу вырывается вздох облегчения.

Каждого из них охватывает странное, граничащее с уверенностью чувство, что и он что-то сделал для спасения, что своей сверхсосредоточенностью он передал спасателям собственную решимость.

— Самое трудное — обратный путь! — приглушенный голос внизу.

Снова замирает в груди общее дыхание. Несколько взглядов слиты в один, впившийся в спускающихся, гипнотизирующий их во имя их удачи. Шаг за шагом — вниз.

Нет, теперь уже ничего не может случиться.

После стольких нечеловеческих усилий.

Огонь гаснет, слабеет с приближением троицы к земле. Скала тонет в сумрачной мгле. Вершина сливается с темным небесным сводом.

Словно они спускаются из вывернутой наизнанку пропасти.

Родильное мгновение

Дара никогда не будет роженицей, но сейчас она испытывает муку и блаженство родов.

Она ступает на твердую землю.

И несет спасенную ею жизнь.

Одновременно и она сама рождается. Она рождает саму себя.

Что бы ее ни ждало впереди, она готова ко всему. Все искуплено единственным мигом, таким, как этот.

Мужчины укладывают спасенного на носилки, наспех сделанные из ветвей. От долгого висения на скале его схватила судорога.

За ним в сумраке развинченно бредут Дара и Бранко. Только теперь их настигает страх. Колени дрожат.

Но им уже не страшен страх.

— Орден вам надо дать! — кидает кто-то.

— Ордена на скалах развешаны! На каждой — по ордену! Давай, залезай и собирай, как груши! — накидывается на него рассвирепевшая Дара.

Правила

В домике старые испытанные альпинисты обсуждают случившееся:

— Море им по колено!

— Если бы сорвались, что бы от них осталось — мешки с костями?

— Сорви-головы!

— Хоть закон издавай против скалолазания!

Поздно вечером появился Никифор, их тогдашний вожак, мрачный как туча.

— Вы что, правил не знаете?

В его голосе — тревога за их жизни, и потому они не могут сердиться на него.

— Правила? — Дара и Бранко переглядываются.

Сегодня они оторвались от стольких вещей, которые тянули их вниз, что правила им кажутся совсем ничтожной задержкой.

Никифор видит их взгляды, так смотрят люди из другого мира.

— Правилами запрещено восхождение в тумане! Вы не соблюдали правил, необходимых при спасении!

Дара и Бранко молчат с чувством собственного превосходства. Есть такие ситуации, когда ты действуешь против всяких правил.

Дару занимает одно. Не опасность. Не удача. Что-то совсем тревожное: чувство собственной ранимости. Все чаще пробуждается оно. Почему не пришли остальные? Туман помешал? И один, тот самый, почему он не пришел?..

— Вы не знали, какие последствия…

Никифор зажигает сигарету. Пальцы у него дрожат, словно это он висел на скале.

— Спасатели! А вас кто бы спасал?

Ему все еще не верится, что эти двое целы. А они смотрят отчужденно. Как будто он говорит с ними на марсианском языке:

— В таких случаях звонят по телефону на базу. И база немедленно высылает геликоптер…

— А геликоптерам можно в тумане? — незаинтересованно спрашивает Дара.

Но Никифор продолжает:

— Любое нарушение может привести к исключению из клуба альпинистов. Возможно, пока ограничатся выговором. А со мной что будет, вы подумали? Я же отвечаю за вас! Вы не знаете, какие сложности…

— А знали бы, так все равно бы… — отвечает Дара коротко и убежденно.

В центрифуге лавины

Сейчас, когда ее кружит в лавине, Дара вцепляется в это воспоминание, как во внутреннюю точку опоры. Человек все еще висит над пропастью в тумане. Звон колокола эхом отдается в ее груди. Та помощь, что она когда-то оказала незнакомцу, сейчас возвращается к ней и дает силы держаться. Собственная ее рука, тянувшаяся, чтобы помочь другому, сейчас тянется к ней самой.

Рот залеплен плотным снегом, будто разбойники всунули кляп. Но Дара, задыхаясь, неистово повторяет про себя:

А знали бы, так все равно бы…

Неизбывная боль

И все-таки что самое больное в непрожитой жизни?

От чего бежит Дара даже в этот, последний миг?

Она пытается воскресить в памяти самое важное, то, что ее мучит, и она же подсознательно хочет скрыться от него.

Но это нечто находит ее в самом сердце лавины.

Неужели она позволила себе влюбиться? Она, которая без всякого снисхождения подшучивала над малейшим всплеском сентиментальности?

Нет, довольно!

Страх жизни страшнее страха смерти.

Первый, кто заставил ее вздрогнуть от чувства собственной ранимости. О чем помнить?

Было ничто.

И она уходит в это ничто.

Невосстановимые мгновения. Одна-единственная ночь, от которой ничего не осталось в памяти… Хаос… Сплетенное дыхание. Тугой узел двух бессонниц. Близость отдаляет… Чувство юмора утрачено… Пугающая серьезность. Исчезновение друг в друге.

Но приходит утро, и каждый возвращается к самому себе.

И остается ничто.

Но она помнит и другое. Взгляд, который мог обо всем сказать. Улыбку, всеобещающую улыбку. Присутствие.

И вдруг его присутствие заполняет ничто и оно становится всем.

Всего слишком много для одной жизни. Она сжимает снег в пальцах. Может быть, этот снег происходит от тех дождевых капель, что пролились при первой их встрече. Обращенные в подземную влагу, в цветок и плод, в летящий лист, в облако; эти влюбленные капли совершили удивительное кругосветное путешествие, они, неся в себе отраженные образы двоих, искали их по всем меридианам. И наконец нашли здесь, в горах. Снег…

Дара стискивает в пальцах весь земной шар. Что еще хочет удержать она в горсти, сжать?

Пальцы рук утратили способность хотеть.

Она расслабляет их…

Куда бы ни унесла ее лавина, Асен найдет ее. Воспоминание похоже на ожидание. Как будто бы ничего еще не было, только будет когда-нибудь. В другом измерении. В ином сновидении.

А знали бы, так все равно бы…

Все завершается незавершенностью

Мы молоды. Мы не закончили начатого. Мы еще не начали.

Мы люди. Мы несовершенны.

Когда бы ни заканчивал человек, он не успевает докончить то, что начал. Весь он — одно незавершенное начало. Один неначатый конец.

Человек — это незавершенность.

Если бы все кончалось завершенностью, он бы достиг совершенства. А если бы существовало совершенство, не нужно было бы развития.

Совершенство стало бы вершиной, концом, финальным аккордом.

Человек — это развитие. А развитие — это незавершенность, продолжение и новая незавершенность. Вечная незавершенность.

Цепочка, протянутая во времени без начала и без конца.

Чем более ты незавершен, тем ближе ты идущим за тобой, они многосторонне принимают твои шаги, продолжают совершенствовать твое несовершенство.

Потому мы так привязаны к погибшим молодым героям, юным поэтам. Они — сплошное обещание.

Человек — прерванное, не договоренное до конца обещание. Обещание — это больше, чем осуществление.

Прерванность — это продолжение в будущем.

Да нет, ничего нельзя прервать. Просто что-то длится очень долго.

Человек — это стремление к завершенности. А если бы он этого достиг, стремление исчезло бы, человек перестал бы быть человеком. Может быть, он стал бы сверхчеловеком?

Чем кончил бы поэт Вапцаров, если бы дожил до полной завершенности?

Представим себе долголетие Христо Ботева.

Если бы человек мог завершить начатое до конца, он тем самым ограничил бы его, хотя и в ореоле вершины.

Незавершенность безгранична и потому более человечна.

Человек — это безграничность, потому что это незавершенность.

Будущее увенчает его воображением и устремленностью.

Никто не может убить незавершенность, обещание, надежду.

Незавершенность — самый совершенный конец.

Завершенность — это остановка. Мертвая точка.

Незавершенность — это вечное движение. Жизнь.

Снежный треугольник
Человек сам создает свою лавину

Неужели мы так непригодны для покоя?

С каким постоянством готовим мы резкие перемены!

Снежный поток увлекает Андро, а он все пытается разглядеть, что сталось с теми, влюбленными.

Снежная пыль загипсовала его веки. На миг юноша тонет в белой слепоте. Но вот раскрылись другие глаза, обращенные вовнутрь души, в самые темные уголки чувства. И он прозрел для страшной истины.

Глаза в глаза с правдой о самом себе.

Это страшнее лавины.

По внутренней стороне век проносятся быстрые образы, прижимают его к белой стене, отнимают дыхание. И страшнее всего, более всего подавляет — собственный его облик.

Любовь любит риск

Хрупкая Зорка пришла в клуб, в нашу группу. Никто не приводил ее. Сама пришла.

— Я хочу стать альпинисткой. Меня зовут Зорка.

Крупные, неуклюжие, сбились мы перед ней. Смотрим с насмешливым удивлением.

Андро начинает небрежно, словно бы подбрасывает ее имя, как мяч в игре:

— Зорка… красивое имя! Для… балетного кружка.

С нескрываемым восторгом девушка оглядывает красавца Андро и даже не догадывается обидеться на насмешки.

— Я преодолею все трудности, честное слово!

— Честное пионерское! — Кажется, Андро нарочно…

Он знает, что ироническая улыбка делает его еще более обаятельным.

Бедная девчушка совсем пропадает.

Горазд не сводит с нее глаз. Как разрумянились ее щеки! Он влюбляется на всю жизнь.

Вперед выходит Деян, он старается держаться серьезно:

— Что тебя заставляет, Зорка, так рисковать?

— Ее первой любовью был скалолаз! — снисходительно декларирует Андро.

Зорка снова оборачивается к нему. Голосок ее так и лучится искренностью:

— У меня нет никакой любви! — И тотчас добавляет: — Не в кого влюбляться!

Все хохочут.

Даже Деян не может удержаться:

— Так ты хочешь отыскать на скалах своего героя?

Но Зорка нисколько не обижается:

— Нет, я хочу закалить свой характер!

Новая волна смеха постепенно сникает, мы пристыжены. Это самоотверженное терпение заставляет наши лица преобразиться. Девушка готова перенести и насмешки и обиды, лишь бы достигнуть своей мечты.

Девушка, почти ребенок, воплощенный порыв.

Неужели и мы были такими?

Кто и когда искоренил в нас этот врожденный восторг?

Прелесть этой девочки озаряла нас какой-то облагораживающей тоской.

— А твоя мать знает? — спросил озабоченный Деян.

— У меня нет мамы, — тихо ответила девочка.

Как нам рассказать ей о том, что ее ожидает?

Она все больше располагала к себе Деяна:

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

Появление этой девушки, ее чувство достоинства до самых глубин потрясло замкнутое существо МЫ. Твердое решение, тихая непоколебимость и доверие этой девочки, почти ребенка, преображают нас.

— Ты еще маленькая! — замечает Андро.

Зорка пытается преодолеть свое смущение перед этим красавцем. На всех нас она смотрит с явным благоговением.

— Вы меня примете?

— Да что в нас такого? — спрашивает растерявшийся Деян.

Зорка вспыхивает:

— Вы же герои! Я так хотела увидеть живых героев!

Серьезная тишина повисает вместо ожидавшегося смеха. Мы обмениваемся многозначительными взглядами. Мы взволнованы, безмолвны, комичны.

Она гордится нами, а мы стыдимся себя.

Асен, философ, обращается к Андро, но на самом деле его слова адресованы девушке:

— Не пугай ее заранее! Пусть она сама почувствует, сможет ли выдержать!

И мы принимаем девушку, чтобы видеть себя в ее глазах более добрыми и смелыми, более истинными.

— Иконописная красота! — восклицает восхищенный скульптор.

А Поэт констатирует про себя:

Она рождена, чтобы любить и быть любимой!
Но встретится ли ей та любовь, которой она достойна?
Или всегда будет не хватать чего-то малого, в чем и заключается все?

А Горазд исполнен такой необъятной влюбленности, что сам не может обозреть ее пределы.

Любовные токи в группе

Мы себя не узнаем.

Что с нами происходит? Лучистая женственность Зорки пробуждает в нашей группе мужество. Мы готовы на подвиг, на защиту, на нежность.

Но сильнее всего присутствие Зорки отражается на одном из нас.

Может показаться странным, но это не мужчина. Дара вслушивается и вглядывается, чувствуя, как меняется все ее существо.

В ней проблескивает осознание того, что и она — женщина.

«Вечная женственность» имеет гораздо более широкий радиус воздействия, чем мы можем предполагать.

Деликатная и проницательная Зорка заметила настроение Дары — импульсивная Дара не смогла его скрыть. Зорке кажется, что все на свете должны быть влюблены в красавца Андро, который проник в ее собственное сердце, как солнечный удар, и вот она подходит с виноватой улыбкой к своей товарке и пытается расположить ее:

— Я вам не мешаю?

Дара приходит в себя и отвечает немного резко:

— Наоборот, я рада, что не буду больше единственной женщиной среди мужчин!

— И я рада! — сияет Зорка.

Эта девушка всегда говорит то, что на самом деле думает и чувствует. Неужели и мы были такими? И сколько можно такими оставаться?

Дара доверительно отводит Зорку в сторону:

— Ты должна поклясться!

Этой загадочностью она пытается скрыть что-то другое.

— Я готова на все! — В голоске девочки звенит самоотверженность. — Какая клятва?

— Никогда не произноси слово «тимьян»! — повелительно шепчет Дара.

— И всё? Но это совсем просто! — недоумевает Зорка. Она ждала бог знает чего в этой масонской ложе альпинистов.

— Увидишь, как это просто, когда «тимьян» будет у тебя все время на уме! — пугает Дара, и добавляет про себя: «Но у тебя-то на уме другое!» — и сердито меряет взглядом стройного Андро.

Как хочется ей взять под свою защиту эту девочку, это неправдоподобное создание. Но женственность — это риск.

Спасти нельзя.

Жажда

Красивый Андро позволял любить себя. Но сам он дальтоник в любви. И, как всякий дальтоник, ничего не знает о своем недостатке.

Иной раз красота ведет к подобной сердечной недостаточности.

С упорством, на которое способна первая влюбленность, Зорка напрягает все свои силы, чтобы не отставать от остальных.

Летняя тренировка. Жара и жажда. Потрескались губы скал.

Зорка ступает с грацией серны и даже находит силы кротко улыбаться. Андро, уже привыкший к ее молчаливому обожанию, почти не замечает ее. Какая-нибудь случайно встреченная девушка из другой группы сильнее привлекает его внимание.

Мы всё видим, но что мы можем сделать? Группа бессильна в сердечных делах.

Группа может содействовать любви или мешать ей. Но не может изменить судьбу. А, впрочем, что нам известно об этом невероятном существе под названием «группа»?

Горазд глазами и мыслями сосредоточен на Зорке. Но не отваживается приблизиться к девушке, которая так открыто влюблена в другого. Но Андро безразлично даже то сдержанное восхищение, которое Зорка вызывает в группе. В своей дальтонической слепоте он не замечает, как под влиянием любви цветком распускается женственное очарование Зорки.

На привале она попросила пить. Деян подал ей старую солдатскую флягу, такую прохладную на ощупь. Но Зорка даже глотком воды не может насладиться одна, без любимого.

— Смотри, какая холодная! — Она оборачивается к Андро и встряхивает фляжку, где на донышке осталось немного воды. — Хочешь?

Андро протягивает руку:

— Этот ветеран ее из казармы стащил! — и небрежно, не спрашивая, пила ли девушка, осушает фляжку.

Зорка видит его жадные глотки. И утоляет этим свою жажду.

И теперь, в ледяном задыхании, Андро мучает воспоминание о той прежней, неутоленной жажде девушки.

Все, что мы причинили другому, возвращается назад к нам. Должно быть, это закон природы.

Только сейчас Андро прозревает.

С отвращением видит, как пьет, запрокинув фляжку, не думая о Зорке. На лице ее разочарование, более глубокое, чем обычная любовная мука. Она искала героя, а столкнулась с откровенным эгоистом. Внешняя красота еще контрастней выделяет его внутреннюю нетонкость.

От Горазда не ускользает ничего из того, что касается Зорки. Его губы пересыхают и трескаются, когда он представляет себе ее жажду. Он оборачивается к девушке и спрашивает прерывающимся голосом:

— Ты очень хочешь пить?

Девушка грустно поднимает глаза, в них — жажда, еще более неутолимая.

Неимоверные силы пробуждаются в Горазде. Набухают вены на висках. Он бы из камня выжал воду и поднес бы ей в горсти — пей!

Дара открывает себя через Зорку

Дара наблюдает за всем этим, ощетинившись от внутренних взрывов.

В ней растет какое-то мужское желание покровительствовать беззащитной Зоркиной хрупкости, защищать ее от грубости окружающего мира, ласкать и утешать.

Дара потрясена собственным двуединством. Где-то там, на другой стороне ее лунной сути, где царит вечная ночь, таятся порывы и инстинкты мужчины. Оттуда может прихлынуть некий древний, обреченный на неутоленность голод по женской ласке. Она завидует несчастной влюбленности Горазда. Она рождена женщиной, и даже самая неразделенная любовь к женщине ей недоступна.

И одновременно она с болью замечает: как по-разному смотрят на нее и на Зорку. Одна подчеркнуто женственна, за ней ухаживают, ею пренебрегают, но она всегда остается женственной. А Дара равна мужчинам, они почти не чувствуют разницы между ней и собой. Для них она — своенравный длинноволосый парнишка.

В ней пробуждается запоздалая женственность.

Никто не влюбляется в Дару. Она умна, это пугает. Отталкивают ее острота, прозорливость, язвительность. Никому не хочется выглядеть глупым, слабым, смешным. Она кажется слишком сильной и самостоятельной — как такую удержишь!

За независимость женщина расплачивается одиночеством.

Дара с врожденной страстью противоречить и насмехаться ставит с ног на голову традиционные представления о «вечной женственности». Она — воплощение антиженственного начала: никакой закругленности, никакой мягкости в формах, движениях, тонах; одни только острые углы, мальчишеская небрежность, вызов. Но, в сущности, ведь и это женственность, и неотразимая. И ответить на нее можно соответственно, самой интеллектуальной мужественностью.

Асен смущен. Он исследует ее украдкой, как незнакомую планету. Но все ускользают от него ее непредвиденные и неповторимые лунные фазы…

Вот он, чтобы привлечь внимание неуловимой Дары, принимается размахивать руками, будто что-то ловит в воздухе, у себя над головой.

Дара оглядывается:

— Мух отгоняешь?

— Да нет! Тут одна мыслишка все вертится вокруг, хочу поймать!

— У тебя, Философ, что, солнечный удар? — восклицает Дара.

Но любопытство ее заинтриговано.

Асен притворяется, будто что-то поймал, вертится на одном месте, чтобы не выпустить схваченное из горсти.

— Есть! — Он прикладывает ладонь к голове, словно опуская вовнутрь свой улов.

Любопытная Дара наэлектризована.

Теперь Асен может делать с ней, что захочет. Но он не спешит, чтобы еще сильнее раздразнить ее.

— Дьявольская мысль!

— Какая?

Асен берет ее за плечо и доверительно шепчет на ухо:

— Очень немногие из женщин, в сущности, только единицы, способны на самую большую близость между мужчиной и женщиной!

Дара дергает плечом:

— А что, бывает такая близость?

Асен выжидает, и она снова приближается к нему:

— Эта близость — дружба! Любови там разные приходят-уходят, а дружба остается!

Дара легонько отталкивает его:

— Ну и муху ты поймал!

Асен продолжает, как будто для себя:

— Из всех женщин, которых я знаю, только одна одарена этой высшей способностью к дружбе, этим даром!

Чувство собственной ранимости превращает ее в голую улитку. Нет раковинки, некуда скрыться.

— Что же это за засекреченный объект? — Нервы ее заостряются, как рожки беззащитной улитки.

Асен долго молчит, — должно быть, наслаждается тем, что она временно подчинена ему. И наконец, когда у нее уже нет больше сил, произносит:

— Само ее имя уже ее выдает! — Он треплет ее по солнечно-пушистым волосам. — Дар-Дарена!

Она отворачивает лицо.

Вот он, самый страшный страх.

Страх самой себя.

Некуда бежать от собственной слабости.

Она не смеет заглянуть в свои чувства.

Но ее сталкивает в их бездну.

Неужели она влюблена?

Это открытие парализует ее.

И она замкнулась в молчании задолго до лавины.

Моя лавина — это моя любовь.

Ошибка

Однажды на трудном перевале Зорка впала в нерешительность. Она посмотрела вниз, и голова у нее закружилась. Глазами она ищет взгляд любимого, чтобы схватиться за то единственное, что может ей помочь.

Но Андро, как всегда, занят лишь собой, любуется своими выверенными, безошибочно точными движениями.

Это его равнодушие совсем обессиливает девушку. Она наконец-то осознает, что ничего для него не значит. От этой бездны пустоты ей делается по-настоящему страшно. Не за что ухватиться. Ничего нет.

Но гордость не позволяет ей звать на помощь. Ведь она сама выбрала риск. Пальцы ее, отчаянно вцепившиеся в выступ скалы, начинают скользить. Ей уже почти безразлично, что она не может удержаться. Лицо ее выражает одну мысль: «Скорее! Все равно все пропало!»

Красота не может помочь ей.

И в это мгновение Горазд одним быстрым взглядом угадывает, что происходит в душе девушки. Любить — значит понимать. Не напрасно он неотрывно следит за ней. Но он не навязывал ей своего чувства. Он словно ждал этого мгновения.

С риском для жизни он возвращается назад, он дальше от Зорки, чем Андро, но он тянется к ней. И в последнюю секунду — его рука.

Грубоватая добрая рука над пропастью. Удлиняется, напрягается, вот-вот оборвется, лишь бы помочь ей. Нет более прекрасного и величавого зрелища, чем это. Рука, протянутая во имя спасения.

Девушка впивается взглядом в эту руку. Она даже не ухватилась за нее. И вдруг очнулась. И смело двинулась вперед. Глаза ее, словно пальцы, держатся за эту руку, повисшую в воздухе.

В этот миг Зорка прозревает настоящую любовь. В первый раз видит красоту, скрытую под страшноватой внешностью этого здоровяка.

Она спасена не только от смерти, но и от заблуждения.

Там, внизу, человек не может проверить свое чувство над пропастью.

Все переменилось!

Вечером сраженные сладкой усталостью мы ложимся под открытым небом.

Рядом с собой Андро выстилает травой место для Зорки.

Их отношения естественны и просты, сложились в постоянном общении с горами. Мы приняли однажды, что Андро и Зорка «подходят друг другу», и стремимся помогать им.

С нашей общей точки зрения, это «подходят» означает внешнее сходство, декоративную пару. И действительно, красавец Андро и изящная Зорка как бы созданы друг для друга. Мы хотели бы видеть в них воплощение нашей неосуществленной мечты о гармонии.

Только Асен-философ, у которого всегда свое особое, отличное от группового мнение, и на этот раз развивает собственные теории, для вящей убедительности приписав их знаменитости:

— Д’Аннунцио уверял, что, когда слышит по адресу той или иной пары восторги типа «они идеально подходят друг другу!», остается равнодушным. Но если раздастся возмущенный возглас: «Как можно?! Он с  н е й?!» — сразу вздрогнет сердце, ведь именно там следует искать нечто загадочное, иррациональное, то есть… любовь!

Насмешник, словно древний римлянин, возлежит на своем рюкзаке и сводит Философа с небес на землю:

— Каждая свекровь орет на сына: «Как ты мог?! С  э т о й?!» Я слышу, и мое сердце вздрагивает. Как у д’Аннунцио!

А Поэт пытается поймать на струны гитары мелодию к словам, которые вместе с ночными бабочками порхают в воздухе вокруг него:

Любовь — она приходит и делает меня противоположным самому себе.
Любовь — она приходит и уводит меня с привычной орбиты.
Любовь — она приходит и все переворачивает с ног на голову,
и хаос приходит в порядок, и целый мир наконец-то находит свое место во мне.

Внезапно, постояв немного перед мягкой постелью из травы, Зорка с незнакомым выражением кротким сияющим голосом говорит Андро:

— Я пойду к нему! — и указывает на Горазда.

Этот внезапный взрыв — испытание для нас. Но мы цепенеем лишь на миг. И тотчас же неким молниеносным рефлексом принимаем эту перемену. Не выказываем никакого изумления. В группе нужно поддерживать спаянность, а не раскол. Если уж мы допустили в наши ряды любовь, значит, мы взяли на себя и риск всевозможных перемен. Главное, чтобы в самой группе по сути ничего не изменилось.

Поэт бренчит на гитаре, улавливая мелодию с неизменным, повторяющимся ритмом, словно ничего и не произошло:

Любовь — она приходит и все переворачивает с ног на голову,
и хаос приходит в порядок наконец-то во мне.

Дара переводит взгляд с одного на другого соперника, не зная, что подумать.

Насмешник безучастен. Но само его молчание звучит злым смехом. Если уж даже он не желает прокомментировать случившееся, значит, положение Андро-красавца — хуже некуда!

Но Андро сохраняет самообладание. Самым доброжелательным образом кивает в знак согласия. Ироническая усмешка, делающая его таким обаятельным, повисает в воздухе — Зорка уже не замечает ее.

Мы молчим, говорить не о чем.

Ложимся под завесой звездного неба. Земля — наша постель и изголовье. Мы даже не смотрим на новую пару. Но мы смущены удивлены, растеряны, как молодожены.

Вокруг витает молчаливый договор: не вмешиваться в дела этих троих, оставлять всех свободными, чтобы никого не потерять.

И все же мы все излучаем неудержимые электромагнитные волны, которые стремятся к влюбленным и возвращаются обратно к нам, насытившись новым трепетом. Группа преображается в силовое поле молчаливой страсти, от которой зависит наша дальнейшая судьба.

Медленно угасает песня гитары, бледнеет, замолкает. Только сверчки вокруг громко выражают свое удивление перед необъятным небесным сводом и маленьким человеческим сердцем.

С той ночи вспыхнуло в душе Андро большое чувство. Он словно упал на землю с высоты, потрясенный. Не может узнать ни мира вокруг, ни себя самого. Он даже и не подозревал, что способен так любить и так страдать. Не представлял, что ночь бывает такой многоцветной. Он поражен многокрасочностью собственного чувства.

Шок — и он излечился от своей сердечной недостаточности!

Глаза не закрываются. Неудобно лежать на мягкой ароматной траве. Сегодня он познал бессонницу звезд. Он весь преобразился. Среди нас новый человек.

Он ощущает собственную ушедшую любовь, которую сейчас полноценно проживает другой. Там, в двух шагах от него — его истинное бытие, а он — здесь, совсем один со своей красотой и юностью.

Разве могут быть жалкими красота и юность? Он стискивает зубы и пытается улыбнуться. Но для этого, оказалось, нужно сил не меньше, чем для того, чтобы сдвинуть гору.

Он — первооткрыватель. Он открыл любовь! Неужели возможно существование такого чувства?

Теперь он стал жить возникшей взаимностью между Гораздом и Зоркой. Он не испытывал сожаления к себе. Он чувствовал себя причастным к их счастью — ведь оно родилось и благодаря ему. Парадоксальное удовлетворение охватило его.

Утром поднялся совершенно другой Андро. Как после ампутации. Искалеченный, но излечившийся от гангрены равнодушия. Он заново учится шагать по земле.

И встречает его земля, совсем новая! Сколько красок!

И что ему остается? Мыслить.

Благословенная боль

С болью происходит расщепление атома. В тебе зарождается новая бесконечность. Так глубоко болит, что голова кружится от этих глубин, которые ты открываешь в себе. По этим безднам ты угадываешь свои возможные вершины, ты не достиг этих вершин. А ведь высота вершины измеряется глубиной пропасти под ней.

Иные люди должны уйти глубоко под землю, чтобы потом возникнуть, как родник, пробиться…

Ты брызнешь, заклокочешь, утолишь чью-то сильную жажду. Придет твой час!

Ревность? Походить на других — значит топтаться на одном месте. Ты будешь не таким, как все, чтобы сделать хотя бы один шаг вперед, пусть даже при этом придется переступить через самого себя.

Непрестанная разъедающая боль — это то, что ты сейчас испытываешь.

С той ночи началась твоя жизнь. До того ты жил мертворожденными днями. Утраченная любовь — единственное, что тебе принадлежит.

Когда ты улавливаешь взгляд Зорки, земля словно бы вздрагивает под тобой. Ты оживаешь, в тебе пробуждается энергия и смелость, и необъятная доброта.

Таким ты сам себе нравишься, ты облагорожен болью.

Тебе не хочется помнить себя самодовольным красавцем, каким ты был раньше. Этот облик отвращает тебя.

А Зорка и Горазд встают на рассвете притихшие, изумленные своей близостью. Они стараются не показать виду. Но утренняя свежесть напоена их верховно-спокойной взаимностью.

Та самая Зорка, которая прискучила тебе, потонула глубоко в этой новой припавшей к плечу Горазда совсем другой девушке. И самое страшное — эта незнакомка нравится тебе несравнимо больше, тебя неодолимо влечет к ней.

«Какой ты добрый!» — говорит ее благодарный взгляд.

Ты улыбаешься ей, размягченный нежной тоской. И твоя улыбка произносит:

Что мне еще осталось, кроме как быть добрым? Ведь я все утратил…

Она опускает глаза. В твоем прощении она ощущает укор.

А впрочем, какое прощение? Ты не имеешь права видеть здесь измену. В тебе не было ничего такого, чему можно было бы изменить. И от этого еще больнее! Ты не переступишь через себя — не признаешь, что тебе не изменили.

Посмотри в глаза правде о себе самом!

Только теперь ты влюбляешься. Ты заново придумываешь себя — страдающего, великодушного. Ты пытаешься скрыть ту страшную истину, что тебе нельзя было даже изменить. Наконец-то ты стал полноценным человеком: ты любишь, ревнуешь, не можешь уснуть, ты страдаешь. Наконец-то и тебе можно изменить!

Ты воспроизводишь в памяти сцены собственных отношений с Зоркой, ты ставишь на свое место сильного, самоотверженного Горазда и только сейчас наслаждаешься близостью, которую ты упустил и которая так щедро дана тебе через ощущения другого.

Ты теперь существуешь в ирреальности.

После внутренней ампутации ты по-прежнему шагаешь по кручам, одолеваешь скалы, сохраняешь равновесие над пропастью.

Ты не спишь ночами.

Боль ободряет тебя.

Будь благославенна, боль. Ведь тобой пробуждена любовь!

Седьмой вариант

Еще недавно Андро равнодушно брал любовь, которая со всех сторон предлагалась, ему. И потому не знал ее. Для него, эмоционального дальтоника, известны были только два варианта, два цвета любви:

А — тревожная страсть под знаком терзающего страха: не потерять! Страсть, вся сотканная из сомнений, догадок, ревности, бессонных ночей.

Б — спокойное чувство, преисполненное доверия и взаимного удовлетворения, от которого сон слаще и полнее ощущается прелесть мира.

Разумеется, не прилагая никаких усилий, он пробуждал именно первый вид любви — чудовищную муку для девушек. А сам не испытывал ни чувства А, ни ощущения Б.

До той памятной ночи Андро не подозревал, что существуют все цвета любовной радуги. И кроме основных — бесконечные полутона и нюансы. А меньше всего мог он предполагать существование седьмого варианта любви, самого редкостного и странного, — абсурдного сочетания двух первых взаимоисключающих вариантов.

В — всепоглощающая страсть, пронизанная одновременно доверием и трепетной опаской: вдруг отнимут? Безоглядная и постоянно начеку. Активно изобретательная и спокойно созерцательная одновременно. Напряженная и уравновешенная внутренне. Вызывающая ярчайшие сполохи творческой энергии, когда душа звучит во всех тональностях, когда полностью осуществляется ее бесконечный регистр.

И, сам того не подозревая, Андро пробудил в новой паре именно этот, седьмой, вариант — самое прекрасное, цветок, почти исчезнувший, редкостный.

В лучевом поле влюбленности Андро, Зорка и Горазд постоянно получают новое пульсирующее ускорение своей трепетной взаимности. Под угрозой его ревнивой страсти растет их взаимная близость. Они оценивают ее через его страдание. Без него они не смогли бы в полной мере владеть тем, что имеют.

И еще более невероятное обстоятельство. Неосуществленная любовь Андро вызывает у них жажду своего полного осуществления, углубления в артезианские колодцы человеческой эмоциональной сущности. Они еще совсем молоды, но благодаря несчастью Андро возвышаются до того человеческого счастья, которое труднее всего достижимо.

Они желают того, чем обладают.

Они ценят бесценные мгновения близости.

Они охвачены трепетом перед величием мелких радостей.

Они проникают в неисчерпаемость оттенков.

Они ощущают неповторимость повторений.

А может быть, это всего лишь плод распаленного воображения Андро, а истина совсем не такова.

Тайная мечта группы

У каждого из нас свой образ любви, по которому мы потихоньку вздыхаем, но как общее существо МЫ признаем только один вид любви — «любовь вдохновляющую». Можно считать это банальным, навеянным сентиментальными фильмами, примитивным, но такова жизнь. Если чувство отвлекает от дела, путает планы, ни к чему не приложимо в обыденной действительности, мы презираем его.

Вот почему мы так спонтанно поддержали неожиданный переход Зорки от Андро к Горазду. Красавец, мучивший девушку, получил заслуженное возмездие. А терпеливый Горазд был вознагражден.

Возможно, мы все подсознательно желали этого. И теперь наши смутные желания воплощены в новой любовной паре. Горазд перерождается у нас на глазах. Горазд вдруг обрел как бы множественную валентность. Одно из этого множества — Зорка. Скромный аспирант-астрофизик, он внезапно открыл для себя ошеломляющие просторы современной науки. Мир поражен странными радиосигналами, прихлынувшими из космических бездн. Какая цивилизация посылает их нам?

Пульсары, звезды-сверхускорители передают по своей световой морзянке зов, пронизывающий пространства.

Некрасивый, стесненный своей физической силой Горазд так намагничен любовью, что преображается в трепетный уловитель этих сигналов. Ночи его исполнены восторженной бессонницей. Он изучает языки, пытаясь объять необъятное человеческое знание. Он так вознесен любовью, что за долгие часы полностью забывает о ней!

Вот он — идеал любви группового существа МЫ!

Зорка невольно сравнивает: Андро при каждой новой встрече что-то утрачивал в своем очаровании. Он небрежно обкрадывал тот свой образ, который создала Зорка после солнечного удара их первой встречи. А Горазд все больше изумляет ее: при всяком соприкосновении с ней он добавляет что-то новое, неожиданное и прекрасное к тому представлению о нем, какое она имела до того.

Или, выражаясь нашим групповым шаблонным языком, он все больше растет в ее глазах.

Зорка, первокурсница с отделения классической филологии, не образец современной возлюбленной: она не меняет своей профессии, чтобы стать ближе к избраннику и помогать ему в научных исследованиях. Она — явный идеал нашей группы альпинистов: спутница в горах. А так, вне этого, у нее свой мир. Мы предпочитаем, чтобы каждый обладал своим профессиональным и интеллектуальным поприщем — таким образом, повышается наш общий уровень.

Зорка получает свои радиосигналы, но не через пространство, а через время.

Влюбленная девушка простирает свою трепетность на все, к чему только ни прикоснется. Она впитывает музыку и образную сочность речей Гомера. Вчитывается в грамматику древнегреческого языка, копается в комментариях и толстых словарях. Пытается уловить извивы смысла. Хочет проникнуть в непознанную и неизменную человеческую природу. И мы рядом с Зоркой можем заглянуть в этот недоступный нам мир.

Она не сожалеет, что потратила свои первые чувства на другого. Ее неудачная любовь к Андро, по сути, огромный подарок, который она подносит своему истинному любимому. Что дороже этой преодоленной первой любви?

А действительно ли она преодолена или нам только хочется, чтобы так было?

Андро с достоинством несет проклятие — горькую участь наказанного красавца. Опыты в заводской химической лаборатории медленно продвигаются вперед. Лунный вечер с любимой не увенчивает его день. Ночь не насыщена мыслящей бессонницей изобретателя. И все же он владеет большим, чем те двое: необъятным космосом собственного воображения, взбудораженного отнятой любовью. Он утончает, совершенствует, доводит до обожествления чужую земную любовь.

Нельзя поправить непоправимое

Снежный валик давит тело Андро, а он поспешно представляет себе:

Прокрутить бы в обратную сторону ленту минувших дней. Вернуть тот неповторимый миг, когда Зорка, оказавшись в опасности, отчаянными глазами искала его взгляд. Вот он оборачивается, протягивает обе руки сразу — какое ничтожное усилие! — поднимает ее над пропастью и прижимает к себе, навсегда…

Но летящие снежные глыбы возвращают его к реальности. Он ощущает удар камнем. Рука Зорки там, в том голубом летнем дне, протянута, словно крик о помощи, над пропастью времени. И его рука не может дотянуться к ней. Он не может спасти себя.

Он пытается бежать от этого ужаса. Куда? Снова в безумство воображения:

Напрячь все силы, отпущенные ему в жизни. Собрать весь опыт, свой и чужой, накопленный в его родовой памяти всеми столкновениями людей с холодной свирепостью снега. Открыть слабое место, ахилесову пяту лавины. И стрелой ринуться туда. Собственным телом пробить снег. Вырваться первым из ледяных когтей. Броситься спасать всех друзей, одного за другим. Ошеломленные, они отряхиваются от налипшего снега. Ищут благодарными взглядами: кто это сделал? А он спасает, спасает…

Вот он откопал Зорку. Ресницы у нее заиндевели. Она с трудом открывает голубые, как весеннее небо, глаза. Льдинки на ресницах тают, капля за каплей. Слезы или талая вода? Она смотрит на него по-новому, глазами, омытыми снегом, видит, как он изменился. Видит его смелым и добрым, настоящим. Озаряет его влюбленным взглядом. И он тает, как снеговик. Но находит в себе силы вырваться из магического поля этого весеннего взгляда. И наброситься с удвоенной энергией на белого зверя. Он рискует жизнью, он потеряет здоровье, обезобразит себя, погубит проклятую свою красоту, только бы спасти Горазда, любимого Зорки. Вдохнуть в него свое дыхание, перелить в него свой последний вздох, вернуть его к жизни, и снова видеть их вместе, и рухнуть в изнурении, и забыться в белизне…

Но лавина не дает ему осуществить себя, воплотить в жизнь пробудившееся в нем доброе начало. Она сковала его белыми цепями, она душит его. Холодная петля затягивается на шее. Лавина не дает поправить непоправимое, вернуть невозвратное…

Поздно! Все более поздно…

Он уже вне боли, смятый, прибитый…

Тяжелые снежные пласты завалили самые смелые, самые чистые его намерения и порывы.

Снежная пыль…

Снежные сфинксы

Ледяная громада тяжела, как надгробная плита.

Снег — мрамор.

Скульптор распрямляется. Он несет лавину на своих плечах.

Это его скульптура, о которой он всю жизнь мечтал. Еще немного — и он закончит ее. Еще несколько ударов. Еще несколько штрихов. Теперь он знает, где и как. Внезапное озарение. Как мало было нужно, чтобы достигнуть совершенства! Еще два-три штриха… Но без них она мертва.

Он распрямляется. Тяжко!..

Изгнанная статуя

Тяжелая каменная фигура проплывает над уличным движением. Ее несут Скульптор и его верный приятель, Мерзляк. Она словно бы оглядывается, ищет себе место на какой-нибудь площади или в городском саду. Ведь ее звучание зависит и от того, где ее установят. Но непременно на фоне неба. Впрочем, в большом городе неба совсем мало…

Прохожие в недоумении оглядываются. Эти двое, согнувшиеся, словно кариатиды, под тяжелым творением, представляют собой скульптурную группу, олицетворяющую терпение и упорство. Они ищут небо. Они что-то хотят дать миру. А мир не хочет.

— Куда это вы ее тащите?

— В Национальную галерею! — отвечает Мерзляк.

— Там такие не принимают! — вступает еще один прохожий.

— Завтра будут принимать! — снова настаивает Мерзляк.

Двое останавливаются, осторожно опускают свою ношу на тротуар. Это гипсовая отливка. А Скульптор воображал, будто несет свое каменное творение. И не эту статую, а ту, о которой мечтал. Ведь это всего лишь бледная, деформированная тень его мечты.

Двое присаживаются у края дороги, чтобы передохнуть. Вокруг теснятся зеваки.

Скульптор украдкой оглядывает фигуру — все надеется, поглядев повнимательнее, обнаружить в ней черты, о которых мечталось; определить, где и как нужно ее переработать. Он еще не знает, что прежде всего следует заглянуть вовнутрь себя — там требуется по чему-то постучать, что-то растрясти; и все это отразится на статуе.

— Я уже знаю, как все случилось! — на одном дыхании произносит друг.

— Осторожно! В древности того, кто приносил дурные вести, обезглавливали! — мрачно предупреждает ваятель.

Но Мерзляк его успокаивает:

— Для бессмертных нет плохих вестей!

— Все дороги ведут в вечность.

Но что нового может ему сообщить друг?

— Комиссия не приняла твою скульптуру на выставку. Она, мол, непонятная. Но кого из гениев признали при жизни?

— Пошли, унесем ее, а то идею украдут! — Скульптор произносит эти слова с ироническим смирением и ревниво глядит на статую.

А вдруг и вправду какой-нибудь обладатель более ловких пальцев воплотит в жизнь его мечту и ничего не останется — только