Ересь Хоруса: Омнибус. Том 3 (fb2)


Настройки текста:



Warhammer 40000: Ересь Хоруса Омнибус II редакция Том III

История версий

1.0 — создание файла в Кузнице книг InterWorld'а.

1.1 — добавлен рассказ Джона Френча "Дитя ночи".

1.2 — добавлен рассказ Гая Хейли "Окончательное приведение к Согласию Шестнадцать-Три Четырнадцать", добавлены секции с еще не опубликованными или не переведёнными книгами/рассказами, к еще не вышедшим добавлены даты выхода в Забугорье.

1.3 — добавлен рассказ "Герольд Сангвиния".

1.4 — добавлен рассказ Мэтью Фаррера "Воракс", а так же новые секции для будущих переводов.

1.5 — добавлен рассказ С.З. Данна "Очевидец".

1.6 — добавлен рассказ Аарона Дембски-Боудена "Долгая ночь". Особая благодарность vinnegan за наводку.

1.7 — добавлены рассказы "Повелитель Первого" и "Стратегма".

1.8 — добавлен рассказ Гэва Торпа "О пользе страха", а также новые секции.

1.9 — добавлен рассказ Ника Кайма "Хирургеон".

2.0 — добавлен рассказ Джеймса Сваллоу "Гарро: Пепел верности".

2.1 — добавлен рассказ Джеймса Сваллоу "Гарро: Щит лжи".

2.2 — добавлен рассказ Гая Хейли "Кривой".

2.2.1 — рассказ Джона Френча "Коготь Орла" перенесён во второй том Омнибуса Ереси.

2.3 — добавлен рассказ Грэма Макнилла "Волчица".

2.4 — добавлены рассказы: "Грехи Отца" Энди Смайли и "Раптор" Гэва Торпа.

2.5 — добавлен рассказ Дэна Абнетта "Медузон".

2.6 — добавлен рассказ Ника Кайма "Бессмертный долг".

2.7 — добавлен рассказ Грэма Макнилла "Другой".

2.8 — добавлен рассказ Роба Сандерса "Железный огонь".

2.9 — добавлен рассказ Энди Смайли "Долг Крови" и новелла Грэма Макнилла "Седьмой Змей".

3.0 — добавлен рассказ Аарона Дембски-Боудена "Резня".

3.1 — в раздел бэк-информации добавлена книга "Образы Ереси", добавлен рассказ Криса Райта "Волчий коготь" и "Примечания Кузницы книг".

3.2 — добавлен рассказ Аарона Дембски-Боудена "Вымирание".

3.2.1 — рассказ Джона Фрэнча "Железные трупы" перенесён во второй том.

3.3 — добавлен рассказ Гая Хейли "Без единства".

3.4 — добавлен роман Роба Сандерса "Славные".

3.5 — добавлен рассказ Гэва Торпа "Наследник".

3.6 — добавлен рассказ Гэва Торпа "Деяния вечны".

3.7 — добавлена новелла Криса Райта "Волчий король".

3.8 — добавлена новелла Роба Сандерса "Кибернетика".

3.9 — добавлены рассказы: "Без голоса" Гая Хейли и "Избранная Длань" Криса Райта.

4.0 — добавлен рассказ "Чёрный Щит" Криса Райта.

4.1 — добавлен рассказ Роба Сандерса "Мириад".

4.2 — вторая редакция: произведена замена "Гор" на "Хорус" (по просьбам аудитории), титул Хоруса везде изменен на "Воитель", "Конрад Курц" изменен на "Конрад Кёрз", проведена расстановка по хронологическому порядку, проверены примечания.

4.3 — добавлен рассказ Аарона Дембски-Боудена "В изгнание".

4.4 — добавлен рассказ Дэна Абнетта "Вечный".

4.5 — добавлены рассказы "Призраки не говорят" и "Терпение" Джеймса Сваллоу, а также "Расписной Граф" Гая Хейли.

4.6 — добавлен рассказ Гая Хейли "Серый Ворон" и рассказ Джеймса Сваллоу "Гарро: Обет веры" (Благодарность Alyn за наводку).

4.7 — добавлен рассказ Гэва Торпа "Валерий".

4.8 — добавлен рассказ Криса Райта "Разделённая душа" (Благодарность Alyn за наводку).

4.9 — произведены замены в соответствии, с принятыми через голосования, решениями (Alyn). Добавлен рассказ Криса Райта "Последний сын Просперо".

Крис Райт Коготь волка

Это был счастливый корабль, один из тех, кому улыбалась судьба. Его корпус заложили на мире-кузнице Афрет в сто тридцатом году крестового похода. По тому же проекту построили еще семнадцать эсминцев, предназначенных для флотов Легионов.

Этот корабль заложили под хорошим номером — седьмым. И у него не было дефектов, всегда присущих первым единицам серии. По мере увеличения числа фронтов графики работы Механикумов становились все более изматывающими, и такие дефекты были возможны, что бы ни заявляли магосы.

С орбитальных верфей Афрета корабль направили в распределительный узел в Талламедере для оснащения и ритуала передачи. По пустотным докам бродили толпы агентов Легионов, наблюдая, делая заметки, проверяя и интригуя. Они знали о последствиях возвращения к своим хозяевам с товаром худшего качества, чем у их соперников, и поэтому яростно торговались за корабли.

Лунные Волки обладали серьезной репутацией. Они взрослели на Хтонии в жестких условиях, без всякой утонченности, свойственной, скажем, агентам Фулгрима. Капитаны кораблей других Легионов перешептывались, что у Хоруса есть свои люди в заявочных конторах, и благодаря этому его флот имел преимущество перед другими. Эти сплетни даже могли быть правдой, хотя капитаны болтали о чем угодно.

Неназванный корабль вместе с пятью другими забрал агент Легиона по имени Флак Тракус. По его словам, ему нравилось число семь. На все эсминцы быстро нанесли временную символику XVI Легиона, после чего отконвоировали малым ходом на передовую базу Лунных Волков на Ифериаксе Терциус для испытаний. Два корабля не подошли строгим стандартам Легиона, в результате только четыре приняли в состав его флота.

За приемкой корабля наблюдал Эзекиль Абаддон, замещая своего примарха, который оставался на передовой крестового похода. Первый капитан выполнял порученное задание небрежно, желая поскорее вернуться к повелителю. По словам очевидцев, в тот момент он выглядел скучающим.

Седьмой корабль был назван «Серым когтем» и передан под командование 19-го капитула Лунных Волков. Его первым легионерским капитаном стал Люциал Вормар, амбициозный хтониец, жаждущий возвыситься в Легионе, и ревностный член ложи с самого начала ее существования. По флотским стандартам «Коготь» был небольшим кораблем, занимая место между торпедным катером и линейным фрегатом. Такие суда обычно относились к эсминцам, хотя установленный под главным носовым щитом лэнс был нетипичен для этого класса кораблей, переводя его в разряд тяжеловооруженных для такого пустотного водоизмещения. Подобная компоновка отлично служила в ходе семидесяти лет непрерывных боев, и «Серый коготь» только дважды возвращался к родному причалу для переоборудования и капитального ремонта. За этот период еще четыре капитана Легиона и два командира корабля становились к его штурвалу. Каждый из них использовал эсминец в качестве трамплина для больших свершений.

Вскоре за «Когтем» закрепилась репутация удачливого корабля, обещавшего членам экипажа продвижение по службе. Он постоянно участвовал в боях на непрерывно расширяющемся фронте Великого крестового похода.

На момент Истваанаа III кораблем командовал Хирек Мон, член ложи Вормара с завидным списком побед и славой пустотного бойца. Он не подчинился приказу оставаться на высокой орбите, поддерживая блокаду, и вошел в зону для бомбардировки вслед за роковым решением Ангрона вступить в бой, тем самым заслужив гнев командования Легионом. В «награду» его отправили на самоубийственную позицию в ходе развертывания флота перед адом Истваана V, предоставив незначительное прикрытие и ожидая, что он смертью искупит свое рвение.

Но «Серый коготь» в очередной раз не оправдал ожидания, испытывая свою постоянную удачу в ходе страшной битвы в заполненном обломками кораблей космосе. Мон почти пережил сражение, готовый присоединиться к главным силам с восстановленной честью, если бы не вмешательство абордажной партии Саламандр, сбежавших с планеты на захваченном транспортнике. Лоялисты воспользовались им, чтобы проникнуть на борт эсминца, когда тот менял курс, и после короткой, но ожесточенной схватки захватили корабль Сынов Хоруса.

Мон пал на мостике, выкрикивая проклятья, когда ему отсекали руки и ноги. Благодаря замешательству, вызванному отступлением лоялистов, «Серый коготь» сумел покинуть систему и войти в варп. В его отсеках продолжались схватки, пока Саламандры не взяли эсминец под полный контроль.

После этого его переименовали в честь главного города Ноктюрна — Гесиода. Были найдены и взяты на борт другие беглецы, включая Биона Хенрикоса из X Легиона и прославленного библиария Белых Шрамов Таргутая Есугэя. Корабль оказался вовлечен в новую форму войны, мчась по теням, выслеживая изолированные передовые стаи врагов и перерезая им глотки. Это была опасная работа, испытывающая добрую удачу, которая к тому времени въелась в шпангоуты корабля.

Конец почти наступил над обугленной сферой Просперо. «Гесиод» попал под бортовые залпы фрегата Гвардии Смерти «Решимость разума». Окутанный огненным ореолом и сбитый с курса, он вошел в зону действия макроорудий еще трех крейсеров врага. Но удача не покинула его, появившись в виде главных сил флота Белых Шрамов. Сражение переместилось дальше, оставив эсминец с сильным креном, но с ненарушенной герметичностью. К тому времени его командиром был Хенрикос, избежавший ожидаемой им смерти и предавшийся тягостным мыслям, пока лишившийся энергии корабль безмолвно дрейфовал прочь из сферы битвы.

Шесть часов спустя «Гесиод» отыскали и привели к стоянке V Легиона. Технокоманды обнаружили, что двигательный отсек пробит и от гибели корабль отделяли считанные минуты, чем вызвали смех у легионеров Белых Шрамов. Но не у Хенрикоса, ведь Железнорукий знал о репутации корабля, которая сопровождала его с момента закладки корпуса, и не считал выживание тем, к чему необходимо стремиться.

После того как выживших Саламандр разбросали по всему флоту, к Хенрикосу на мостике присоединились группа Белых Шрамов. Кораблю вернули его прежнее имя «Серый Коготь, а также цвета Сынов Хоруса. Текущую роль определили еще до того, как пришло решение о выбранной Ханом стратегии — корабль стал лазутчиком, хамелеоном, скользящей в тенях змеей. Открыто объявленная война больше бралась в расчет.

За время ремонта Хенрикос ни разу не покинул мостик. Он одержимо работал, доводя слуг до предела выносливости при переделке двигателей и настройке орудий. Те, кто видел его в это время, передавали шокированные доклады вышестоящему командованию V Легиона.

Говорили, что он похож на дьявола. На измученного призрака.

Возможно, именно по этой причине к нему отправили Хибу — в качестве назидания другим. Хотя вряд ли. Примарх назначал наказание скорее с грустью, чем со злобой.

Более того, Хибу знал, на какого рода корабль его назначили. Тот обманывал смерть прежде и может сделать это снова, в какой бы переплет ни попал. Ему об этом говорили Нозан с Торгуном, пытаясь поднять настроение, прежде чем их отправили на собственные смертельные миссии. Даже перед лицом своей огромной ошибки, скованные стыдом за нее, они все еще видели дорогу в будущее. В ответ им улыбалась удача.

И они сказали, что «Серый коготь» — счастливый корабль. Тот, которому улыбается судьба.


После прибытия на борт эсминца Хибу-хан долгое время не покидал своей каюты. Он почувствовал вибрацию, когда плазменные двигатели заработали, унося корабль от уже рассредоточившегося флота Белых Шрамов. Некоторое время спустя дрожь сменилась пронзительным воем варп-двигателей, за которым последовал крен от вхождения в эфир. После этого наступило пугающе тихое плавание через имматериум, прерываемое только скрипом и треском бортов «Когтя».

По ощущениям они находились в варпе долгое время. Кампания в Чондаксе протекала почти непрерывной серией прыжков, принося яростные сражения на широко разбросанные миры системы. Тогда у Хибу было много времени подумать о позорном месте Легиона, прислушаться к словам нойон-хана Хасика, поговорить с собратьями по ложам и выслушать их жалобы. Бои стали практически второстепенными в сравнении с вопросом, который обсуждали во всех братствах.

Что дальше?

И ответом было: магистр войны. Недоверие к имперским командным структурам стало таким абсолютным и убежденным, что присоединение к Хорусу стало казаться не столько разумным, сколько неизбежным. Весь V Легион восхищался Хорусом. Воины знали о его отношениях с Ханом. Из всех Восемнадцати только Тысяча Сынов были ближе к Шрамам, но связь с сынами Магнуса поддерживалась в основном через провидцев бури.

Так что выбор был естественным. Хибу вспоминал об этом, когда искал оправдание для себя. В другие дни, когда стыд пробуждал в нем желание в кровь разбить голову о металлические стены каюты, он вспоминал предостережения своего сердца и волнительную дрожь после того, как из-за окружавшей Чондакс завесы пришли сообщения, а также странный блеск в глазах некоторых из товарищей-лоялистов.

Лоялисты. Ни один из них не был лоялистом. Сейчас это имя закрепилось за теми, кто выступил на стороне Трона, в то время как другие, поддавшиеся притягательной харизме Хоруса, были низвергнуты во тьму, заклеймены предателями и пособниками якша.

До этого не должно было дойти. Ведь им никто не показал цель в конце пути. Будь это сделано, мятеж подавили бы задолго до того, как он смог угрожать единству Легиона.

Его тошнило от мысли, как близко они к этому подошли. Видеозаписи с захваченного Есугэем корабля Несущих Слово «Воркаудар» разъяснили последствия выбора.

Все должно было начаться с клятвы. Клятвы, данной чистосердечно.

Иногда, размышляя над этим, Хибу жалел, что не принял смертельную клятву — цусан гараг, которая, по крайней мере, скрепила бы союз и не оставила места для переоценки. Поступи он так и был бы сейчас мертв: клинок примарха пронзил бы его сердца. А так ему остался путь покаяния — очистить свою душу, приняв бой перед главными силами, атакуя без надежды на выживание, неся гнев, рожденный предательством, в самое его сердце.

Теперь он был одним из сагьяр мазан. Они получат отпущение грехов только причинив боль ее источнику — пролив кровь архипредателя за то, что он пролил их. Больше, сильнее.

Но пройдет много недель, прежде чем Хибу снова даст волю своему клинку. А до того момента он должен делить корабль с человеком, который ненавидел его почти так же, как и тех, кто обрек их на проклятье.

Вздохнув, Хибу-хан поправил надетый поверх доспеха халат и вышел из каюты. Нельзя откладывать вечно. Если им суждено сражаться вместе, то сначала они должны научиться общаться.


Хенрикос работал над машиной. Он занимался этим с того самого дня, как его взял на борт Кса’вен. В отличие от той, что они нашли на «Воркаударе» это была хорошая, чистая машина, с которой он мог найти общий язык и улучшить. Сыны Хоруса не опустились до той мерзости, что и Несущие Слово. По крайней мере, до Резни в зоне высадки, когда корабль был захвачен. Металл остался незапятнанным и все еще пах воинами магистра войны — старыми хтонийскими шкурами, которые они носили. Но машина функционировала более или менее надлежащим образом.

Пока Бион работал, он забывал о гневе. Если его руки, как бионическая, так и органическая, были заняты, то не чесались от желания взяться за оружие. Правда, достойного его выбора на корабле не оказалось. Хенрикос сохранил медузийский болтер, чего нельзя было сказать о клинке. Белые Шрамы предложили ему дюжину своих, но в ответ Хенрикос едва не рассмеялся. Их мечи были вполне сносны, но чогорийцы портили металл своими размашистыми рунами, а рукояти были слишком примитивны и не усилены. Ничто из предложенного Шрамами не обладало весом и смертоносным потенциалом подлинного медузийского цвайхендера. Поэтому Железнорукий все отверг.

Хенрикос склонился над навигационной станцией, уставившись на изображения визуальных сигналов. Длительное изучение сканограмм привело к проблемам с фокусировкой зрения. Конечно, легионер мог переложить всю работу на когитаторы, но им недоставало его знаний, а это было главным.

Хенрикос с головой ушел в решение проблемы. И когда почувствовал чужое присутствие на мостике, то не смог решить, как долго гость находился здесь.

Проклятая чогорийская скрытность.

— Чего ты хочешь? — проскрежетал Хенрикос, не отрывая глаз от экрана.

Хибу-хан подошел ближе. Хенрикос чувствовал его запах — старые церемониальные масла на керамите, последний дар братьев по Легиону, изгнавших его. Сентиментально и бесполезно. Хенрикос убил бы всех отступников и повторно использовал геносемя и оружие. Зачем доверять детали, которая уже подвела?

— Я не знаю нашей цели? — сказал Хибу с акцентом, но на довольно плавном готике. Кажется, не у всех Шрамов были те же затруднения, что и у их колдуна бури.

— И?

Хибу напрягся.

— Нам суждено сражаться вместе. Возможно, мне стоит кое-что узнать о твоих планах.

Хенрикос сделал глубокий выдох сквозь сжатые губы, а затем поднялся.

— Вас девятеро. Все до единого предатели. Ты узнаешь о плане, когда я расскажу. До того времени тебе стоит держать глаза подальше от моих сканнеров, а рот закрытым.

К чести Хибу, он проглотил оскорбление. Его смуглое лицо, отмеченное бороздами нанесенных собственной рукой шрамов, дрогнуло всего лишь на мельчайшую долю секунды.

— Будь мы предателями, то были бы уже мертвы, — ответил чогориец.

Хенрикос почувствовал, как портится его настроение. Даже глядя на Белого Шрама он злился, впрочем, его почти все выводило из себя.

— Я не хочу делать этого сейчас, — пробормотал он.

Хибу стоял на своем.

— Мы были в варпе неделю. Я бы тренировался, если бы знал для чего.

Хенрикос повернулся к нему.

— Что тебе нужно из того, чего у тебя нет? Твои клинки при тебе, а все бои примерно одинаковы.

— Ты и в самом деле так считаешь?

Хенрикос приблизился.

— Так какой же бой ты видел, Белый Шрам? С зеленокожими?

Вспомнить было так легко: красные пылающие небеса над зоной высадки, исчерченные конденсационными следами падающих штурмовых когтей. В той бойне участвовали семеро примархов. Семеро. Воины гибли в грандиозном количестве.

— Я знаю, ты недооцениваешь нас, — спокойно произнес Хибу. — Не думай, что это выведет меня из себя. Мы привыкли к этому.

— Чтоб тебя! — вспылил Хенрикос, сжав металлический кулак. — Недооцениваю тебя? Я знаю, на что ты способен.

Железнорукий еще больше приблизился, его неприятное дыхание омывало лицо со шрамом.

— Скажи мне, почему я должен терпеть даже один твой взгляд. Я сражался, когда Горгона резали на куски. Сражался, когда мой Легион резали на куски. Я бился каждую секунду с тех пор, и буду биться, пока судьба не остановит мои сердца, а ты. Ты. Ты даже точно не знал, кто был врагом.

Хибу не ответил, но Хенрикос видел, что чогориец хочет ударить его. Слова задели за живое.

— Мы были неправы, — мягко ответил Белый Шрам. — Мы заблуждались. И заплатим за это.

— Ага, все вы заплатите, — сказал Хенрикос полным презрения голосом.

Он никогда не сомневался, ни на микросекунду. Феррус Манус никогда не сомневался. Для сомнений никогда не было места — Железнорукие получали задание и выполняли его. Вот почему Хорус взялся за них первыми. Из всех Легионов Железный Десятый был самым непоколебимым, единственным незараженным амбициями, за исключением поиска наиболее эффективного способа ведения войны.

Были мгновения, когда Хенрикос гордился этим. Но в большинстве случаев такие мысли только вызывали слепую ярость, поэтому он отбрасывал их, зарывая воспоминания в работе, от которой его сервомеханизмы сбоили, а в глазах щипало.

— Уйди, — рявкнул Хенрикос. — Я вызову тебя, когда ты понадобишься. До этого момента, просто держись подальше. Ты будишь во мне…

В другое время он мог бы сказать «отвращение», но для Железноруких оно означало технический сбой, а они быстро заменяли сломанные детали.

— … гнев.

И это было верно, хотя едва ли уже важно.


Хибу поступил, как ему было велено. Смысла продолжать вражду с Железноруким не было, ведь никто не знал, куда заведет гнев Хенрикоса? Хибу воспользовался обычной тактикой Легиона — отступить, оторваться от противника, сберечь силы для следующего хода. Он пытался не позволить скрытому стыду омрачать мысли, чтобы в нужный момент это не сказалось на его реакции. Но держать себя в руках было непросто, ведь безграничный стыд ничуть не уменьшался.

Белый Шрам шел по коридорам корабля, чувствуя каждым шагом его несхожесть. Он всегда отправлялся на войну на кораблях орду с плавными обводами и яркой окраской. В этом эсминце проявлялся нрав его первоначальных хозяев — резкие контуры, темные тона. Он был грубым оружием. Постоянное ощущение дезориентации удивило Хибу, и он мысленно отметил, что надо уделить этому внимание во время медитации.

Редкие обитатели «Серого когтя» состояли из сокращенного экипажа из числа слуг Белых Шрамов, различных сервиторов, и, конечно же, старых сервов XVI Легиона, которые сумели избежать чистки Кса’вена и теперь прятались по грязным углам трюмов. Из-за нехватки людей именно Хенрикос поддерживал работоспособность корабля, подключив автоматические механизмы, восстановив сгоревшие системы, пробудив спящие духи машины. Все, что удерживало Железнорукого от того, чтобы не наброситься на живые мишени — безумный темп работы.

Хибу задавался вопросом: «все Железные Руки были такими — смесью угрюмой ярости и ненормальной одержимости?» Ответа у него не было. Он прежде никогда не сражался вместе с ними, и не ждал, что нынешний эксперимент продолжится достаточно долго, чтобы у него сложилось определенное мнение.

Хан добрался до тренировочных клеток, где уже разминался Теджи. Хибу взял со стоек один из клинков, лениво наблюдая за своим соперником.

Прежде он не был знаком с Теджи. Молодой воин был одним из многих членов ложи среди множества братств: каждый из них был совращен одними и теми же словами, не ведая, что этот путь приведет к проклятью. По приказу Хана в истребительные команды сагьяр мазан вошли незнакомые друг с другом воины, чтобы узы прежнего братства не восстановились и не разожгли новый бунт. Разумная предосторожность, но на самом деле едва ли необходимая. Все они знали, насколько далеко зашли и что должны сделать, чтобы искупить вину.

Теджи служил в братстве Красного Солнца, одного из многих находящихся под командованием Джемулана. Он достиг Вознесения перед Чондаксом, присоединившись к флоту с последней волной пополнения с Чогориса, перед тем как опустилась пелена. Некоторое время спустя он сделал выбор, навсегда искалечивший его судьбу.

Хибу вошел в клетку и поклонился. Теджи ответил тем же и поднял клинок в защитную позицию. Его оружие было таким же затупленным, как и у Хибу, и не могло нанести серьезные увечья даже смертному. Но целью спарринга были не нанесение ран, а равновесие, скорость и реакция.

— Он поговорил с тобой? — спросил Теджи.

Хибу покачал головой.

— Я сделал первый ход. Он сделает следующий.

Теджи улыбнулся.

— Может быть.

Хоть девятеро воинов сагьяр мазан сблизились за время путешествия, осторожность осталась. Они были искусственно созданным подразделением, сплоченным общей виной, что само по себе было плохим основанием для возмездия. Бой проверит их слабые узы, они либо намертво сплавятся, либо полностью разорвутся.

— Что ж, начнем, — сказал Хибу, и два чогорийца сорвались с места, парируя и нанося удары, используя клинки со всей грацией их выучки. За несколько секунд клетка превратилась в арену чогорийского фехтовального мастерства.

Воины с головой погрузились в схватку. Разногласия перестали существовать для них, сомнения и вина исчезли, очищенные подавляющей энергетикой поединка.

Так они и сражались, наслаждаясь схваткой. Хотя понимали, что как только опустят клинки, все вернется, словно яркое воспоминание о снах.


Он был на Медузе, волоча ноги под исполосованными молниями небесами, чувствуя, как первобытный холод терзает кожу. Где-то вверху, невидимое за ночными облаками, висело на орбите железное кольцо Телстаракса, опустошенное и гулкое. Погребальный знак иной эпохи.

Он никогда не видел его, но оно всегда было образом медузийского мифа — древнее ожерелье, которое выделяло мир из пустоты, заковывая в металл. Он также никогда не видел примарха Ферруса Мануса, но знал, что он тоже был где-то там. Своего рода смертный Телстаракс, одновременно защитник и разрушитель, выковывавший из сынов планеты оружие и очищавший их закаленные лишениями тела от последних капель слабости.

Он шел десять дней, экономя пищу и воду, взбивая сапогами черную пыль, оседавшую на многослойной синтетической одежде. Дыхательная маска сбоила и щелкала при каждом вдохе, пропуская песчаный привкус пыли. Сухопутная машина превратилась в воспоминание, направившись на юг с остальным кланом. Шлейф грязного дыма долго висел над горизонтом, пока не растворился в дымке, но он ни разу не оглянулся на него.

На одиннадцатый день перед ним выросла башня — огромная и покрытая плитами из чернильно-черного железа. Он слышал гул машин под землей и чувствовал дрожь скалистого грунта под ногами. Стены уходили ввысь ярусами пятиугольной фортификационной формы, увенчанные орудиями, которые не уступали размерами его старому гусеничному дому.

Он подумал, что добрался до цитадели Сорргол, но он ошибался, так как башня перед ним была всего лишь самым маленьким из шпилей, простым стражем южных ворот. За ней простирались кузни, обжиговые и плавильные печи, километр за километром, связанные паутиной железного трубопровода и окутанные покровом карбонового пара.

Перед воротами стоял Феррус Манус, титан в доспехе угольного цвета, непобедимый и вечный страж цитадели. Вот только он снова ошибся — страж был обычным легионером Десятого, первым в его жизни, хотя для испуганного юноши он мог быть самим примархом.

У него закружилась голова, и он с трудом удержался на ногах. Страж ворот взглянул на него глазами, горящими тускло-красным пламенем на покатом шлеме.

— Я пришел служить, — гордо и воинственно заявил он, провоцируя возвышавшегося над ним воина на отказ.

Ему показалось, что он услышал тихий стрекот, как у оптических инструментов. Легионер видимо обдумывал его слова или же они его позабавили, а может рассердили. Но из-за надетого шлема прочитать эмоции было невозможно.

— Вижу, — наконец, ответил легионер.

Врата со скрипом отворились, приведенные в движение огромными барабанами. Он покачнулся на уставших ногах, увидев плавильные печи — поля из металла и клубящиеся темные облака.

Легионер дал знак войти.

— В тебе есть стержень? — спросил он металлическим, отфильтрованным машиной рыком. — Топай к башне, и там получишь новые испытания.

Тогда он боялся. Отчаянно боялся. В горле пересохло, руки покрылись холодным потом, и он с трудом заставил ноги идти дальше. Легионер ждал, снова замолчав, такой же неподвижный, как и стены кругом.

Он хотел идти. Он видел большую башню, зазубренным клинком возвышавшуюся среди заводских корпусов и сверкающую подобно сланцевым склонам гор.

Он хотел идти.


Хенрикос вздрогнул и очнулся. Оказалось, что он заснул прямо на пульте управления сканнером. И никто из экипажа не осмелился разбудить его.

Железнорукий поднял голову, вытерев полоску слюны с испачканного экрана. Насколько он отключился? Согласно хронометру доспеха, на семь минут. Вот таким теперь был сон — несколько минут тут и там, островки бессознательности между долгими рабочими сменами.

Постыдная оплошность. Присутствующие на мостике заметили его слабость, и теперь они будут гадать, сколько еще он продержится.

Работай усердней.

Он пошевелил плечами и почувствовал, как смещаются пластины доспеха поверх напряженных мышц и ноют конечности, которые слишком долго оставались без движения.

Хенрикос взглянул на экран. На нем отображались светящиеся проекции кильватерных следов в варпе, нанесенные на картографическую сетку потрясающей сложности. Легионер проследил за двумя последними траекториями следов, отмечая движение «Серого когтя» через лабиринт эфира.

Хенрикос изучил входящие сигналы, делая поправку на известное паразитное отражение сигнала авгура. Моргнув, чтобы окончательно прийти в себя, он вспомнил, куда направлялся, прежде чем подкрался сон. Легионер включил новый поиск и просмотрел заполнившие экран данные. Понадобилось пять часов, чтобы подготовить алгоритмы, так же, как и в случае с прочими поисками. Иногда он задавался вопросом, не забыл ли как правильно это делать.

Эту методику вбил в него Джебез Ауг, заставляя заучивать наизусть процедуры под сенью неослабной дисциплины.

— Другие могут быть быстрее, — с теплотой говорил ему железный отец. — Другие могут быть даже сильнее, но нет никого более методичного.

Ауг, вне всякого сомнения, погиб. Вероятнее всего, весь клан был уничтожен на Истваане и после него. Все его воины сгинули в пекле. Тогда им не помогли старые уроки, но они попали в эту ситуацию ослепленные стремлением быстрее добраться до врага, забыв собственные принципы.

Феррус тоже. Больше всех ослепленный.

На линзах начали пульсировать новые руны, и Хенрикос полностью сосредоточился. Он просмотрел многоуровневый клубок маркеров траекторий, переплетающихся внутри стилизованных варп-каналов.

Минуту он ничего не видел.

Затем проблеск. Слабый след, едва заметный в диапазоне вероятных варп-путей.

Он почти представил, как над ним наклонился и довольно заворчал Ауг.

Хенрикос для уверенности проверил, а затем связался с Хибу. Теперь новой встречи не избежать.

— Хан, — произнес Железнорукий, сразу перейдя к делу. — Подготовь свое отделение и будь на мостике. У нас есть цель.


Хибу уставился на экран, гадая, на что именно он смотрит. Он свободно мог прочитать тактические дисплеи дюжины разновидностей, но Хенрикос на основе пикт-данных создал мозаику из спутанной бессмыслицы, которую даже магос Механикума обработал бы с трудом.

— Ты видишь его?

— Нет, — ответил Хибу, приготовившись к новой насмешке. — Пожалуйста, покажи.

Хенрикос раздраженно фыркнул, затем увеличил изображение.

— Забудь три измерения — варп работает иначе. Мы меняем стандартные сканирующие алгоритмы и параметры курса, чтобы покрыть большую площадь за более короткое время. В результате получаем штатную схему, разработанную железным отцом моего клана на Медузе, и принимаем во внимание исходное течение эфирных каналов. Мы не в физическом пространстве, поэтому движемся иначе. Уравнения… сложны.

Хибу верил этому. Экран был напичкан траекториями, половина из которых ничего ему не говорила.

— Ты говоришь об этом, — сказал чогориец, указав на отметку корабля в кильватере «Серого когтя» на расстоянии нескольких часов.

— Нет. Посмотри на его маневры, они такие же, как у нас — это отражение. Призрак. Считай это артефактом сканеров и не обращай внимания. Цель — вот здесь.

Хенрикос указал на тусклую точку на самом краю экрана. Хибу нахмурился.

— Это не отметка корабля, — сказал он.

Хенрикос наградил его саркастичной улыбкой.

— Соображаешь. Мы не ищем отметку корабля.

Он еще больше увеличил изображение, усилив степень детализации поиска.

— Этот варп-след — знак глубинного перехода. Считай себя счастливчиком, Белый Шрам. В твоем Легионе никто бы не обнаружил его.

Хибу проигнорировал оскорбление. Он привык к ним.

— Насколько далеко?

— Я могу подвести нас на дистанцию атаки. Но помни, что это не физическое пространство. Мы должны отслеживать врага, используя схему поиска. Подождать пока они выйдут из варпа, а затем обрушиться на них. Я могу материализовать нас в тени корабля. На ответ у них будут считанные секунды.

— Они не увидят нашего приближения?

— Нет, пока не научатся распознавать алгоритмический поиск. А это маловероятно.

Хибу заметил в его словах зловещую гордость и позволил Хенрикосу насладиться моментом. У Железноруких было так мало поводов для радости, и если их искусство варп-слежения было основанием для заносчивости, то пусть так и будет.

— Тогда, из какого он Легиона? — спросил Хибу. — Можешь сказать?

— Посмотри сюда, — Хенрикос снова увеличил изображение, открыв брешь в варпе, проделанную двигателями корабля-добычи. — Три выступа с сильным наклоном, характерные для двигателей серии Дракон старой конфигурации. Их предпочитал только один Легион, так что это корабль Сынов Хоруса или же можешь забрать мои глаза.

От одного упоминания этого имени у Хибу зачесались руки.

— Мы можем захватить его?

— Пока не прорвем пелену, я сказать не смогу. Но он не может быть больше нашего корабля, и мы достанем их, прежде чем они поймут.

Он взглянул на Хибу, и впервые на его губах появилась кривая усмешка.

— Ты хотел знать план. Вот он. У нас цвета XVI Легиона — это отнимет у них время на размышления. Мы возьмем их на абордаж, прежде чем они поднимут щиты, захватим командный мостик, выведем из строя корабль. Орудия «Когтя» сделают остальное.

Хибу кивнул. Головоломки уже начали распутываться в его голове, и он сразу же понял, что предлагал легионер Железных Рук.

— А ты станешь к штурвалу «Когтя», — сказал он, планируя, как лучше перебросить абордажную партию.

— Нет, — прорычал Хенрикос, развернув экран от себя и снова дав волю кипевшей в нем злости. — Я буду с тобой. Нам понадобятся все клинки, что мы сможем собрать.

Теперь у его гнева была цель — не те, с кем ему приходилось служить, но настоящие враги, которые однозначно выбрали предательство.

— Значит, бок о бок, — сказал Хибу, сухо улыбнувшись.

— Если ты настаиваешь, — пробормотал Хенрикос, отвернувшись к экранам. — Мне все равно, лишь бы мы их убивали и причиняли боль.


Прошло еще двенадцать часов, прежде чем преследуемый корабль подал знаки выхода из варпа. Большую часть времени истребительная команда ждала в отсеке десантно-штурмового корабля «Золотой кинжал», готового к быстрому вылету из ангара. Рассматривался вопрос с абордажными торпедами, но от них отказались из-за слишком большой скорости, исключавшей нужный угол наведения. Поэтому для десантирования лоялисты доверились маневренности и скорости «Громового ястреба».

После вылета штурмового корабля смертный экипаж «Когтя» под командованием мужественного вахтенного офицера-чогорийца Омоза будет удерживать эсминец как можно ближе к врагу, отвлекая на себя огонь, в то время как абордажные партии проникнут в ангары.

Хенрикос нетерпеливо ждал, запертый в носовом отсеке штурмового корабля. С обеих сторон от Железнорукого в фиксирующих клетях стояли Белые Шрамы Хибу. По визору Хенрикоса текли потоки данных, передавая каждую деталь финальной стадии подлета. Оба корабля все еще находились в варпе, но цель только что сильно изменила курс и замедлилась для выхода из эмпиреев. «Серый коготь» преследовал ее по извивающимся линиям схемы Сорргол, действуя на основе автоматических параметров, установленных медузийцем перед тем, как отправиться на борт «Громового ястреба».

— Начать цикл пуска, — пробормотал он, не отрывая глаз от отсчета времени.

Двигатели «Громового ястреба» с ревом ожили. Перед легионерами, мерцая на зернистых пикт-данных, открылись ворота ангара.

— Варп-пузырь впереди пробит, — доложил по связи Омоз. — Корабль выходит.

— Держаться за ним, — предупредил Хенрикос, расстроенный из-за того, что не мог одновременно быть в двух местах и управлять обоими кораблями. Он попытался расслабиться — пилоты V Легиона, управлявшие «Когтем» и штурмовым кораблем были лучшими из всех, кого он когда-либо видел, но доверять чужакам по-прежнему было непросто. — Пять километров в реальном пространстве. Не больше.

Это было безумно близко, выход из варпа фактически на голове врага, но так было нужно, иначе лоялисты потеряют и без того ничтожный шанс на успех.

«Золотой кинжал» поднялся с площадки на грохочущих потоках вертикальной тяги, зависнув на метровой высоте. Секунду спустя «Серый коготь» вырвался из оков эфира. Как только эсминец отдалился от разрыва, пустотные ворота ангара со скрежетом открылись, и показались беспорядочные обрывки поля Геллера.

— Давай! — закричал Хенрикос.

«Громовой ястреб» дал полный газ, перегрузка вдавила Железнорукого в фиксирующие ремни, и штурмовой корабль вылетел в пустоту. Цель висела прямо над ними на авгурных экранах. Она появилась из варп-разрыва и, накренившись, удалялась, подсвеченная тусклыми ходовыми огнями.

— Щиты? — спросил Хенрикос.

— Еще не подняты, — доложил Омоз похвально невозмутимым голосом.

Навстречу мчался вражеский корабль. Хенрикос увидел, насколько он велик — линейный фрегат с боевым лэнсом — и выругался про себя. Враг уже сканировал «Серый коготь», отправлял приветствия, проводил проверку по флотским базам данных и обнаружил приближающийся десантно-штурмовой корабль. Уловка с расцветкой XVI Легиона была крайне ненадежной.

— Немедленно доставьте нас на борт, — передал Железнорукий экипажу «Золотого кинжала».

Они мчались в тени корпуса фрегата. В экранах проплывали ряды закрытых ангарных отсеков. Орудие «Громового ястреба» открыло огонь, посылая снаряды в ближайшие пустотные ворота. Обшивка корпуса взорвалась от попаданий, разлетевшись шквалом кружащихся адамантиевых обломков.

— Быстрее! — заревел Хенрикос, понимая, что сейчас включатся пустотные щиты.

Штурмовой корабль, круто задрав нос, устремился к проему. Зацепив края ангарного входа «Золотой кинжал» влетел внутрь и резко остановился на мощном импульсе нисходящей тяги. Спонсонные тяжелые болтеры открыли огонь, брызжа двойными потоками снарядов, обстреливая вражеские корабли, закрепленные на палубных рельсах, и разрывая на куски матросов, застигнутых на площадке.

Освободившись от фиксаторов, Хенрикос нажал рычаг спуска рампы.

— Выходим! Выходим! Выходим!

Лоялисты выскочили из отсеков под аккомпанемент воя вытекающего воздуха и аварийных ревунов. За разрушенными ангарными воротами, наконец, появилась дымка удерживающих атмосферу полей. Но было слишком поздно, они только заблокировали лазутчиков внутри корабля.

Хибу бросился к внутренним дверям ангара. Потрескивающее лезвие силового меча Хибу украшал пламенеющий дракон. Хенрикос последовал за Шрамом с болтером наизготовку, изучая приближающиеся цели.

Первыми сопротивление оказали смертные матросы корабля. Они среагировали быстро: заняли пересечения коридоров, которые вели из ангаров вглубь корабля и открыли сосредоточенный огонь. Эти воины происходили из сурового мира и всю жизнь воевали, поэтому действовали превосходно.

И все же это им не помогло. Белые Шрамы атаковали с ошеломительной скоростью. С гиканьем и криками рубя клинками, они сломили сопротивление, прежде чем оно было организовано. Хенрикос никогда прежде не видел их в бою в составе подразделений, и сейчас восхищался безупречным взаимодействием: один воин отскакивал в сторону, позволяя другому выстрелить, затем снова бросался в ближний бой, все время контролируя и траекторию выпущенных болтов, и выпады стали вокруг себя.

— Плоть слаба! — заревел Хенрикос, глядя на смерть врага, прислушиваясь к влажному хлопку разрываемой плоти и гулкому свисту удаляющихся масс-реактивных снарядов. Он наслаждался ими, впервые после подобной резни на «Воркаударе».

Шрамов захватила та же злоба, что и Железнорукого. Они бились неистово, стремясь причинять боль, а в их криках звучала первобытность, которую Хенрикос прежде не слышал. Это было какое-то безумие, и с каждым убитым врагом чогорийцы погружались в него все сильнее.

Они были сагьяр мазан, искупающими вину, сражаясь, как им и подобало.

Хенрикос и Хибу повели их вперед, прорубая две просеки к командному мостику. Темп ускорился, они прорывались через каюты экипажа и оружейные помещения, оставляя за собой длинный кровавый след. Палубы задрожали, тяжелые удары встряхнули корпус — это открыл огонь «Коготь», нагружая пустотные щиты и занимая экипаж делом.

Абордажная партия безостановочно пробивалась вверх по уровням. Воины бросали гранаты в узкие проходы и прорывались через них, когда куски тел еще разлетались. Доспехи Белых Шрамов цвета слоновой кости исполосовали красные брызги. На черной броне Хенрикоса запекшаяся кровь была едва заметна, хотя Железнорукий был забрызган ею не меньше остальных.

К тому времени, как они добрались до просторного сборного отсека под мостиком, появились настоящие враги. Они отталкивали своих матросов, чтобы добраться до захватчиков, выкрикивая через аугмитеры хтонийские боевые кличи.

Шрамы тут же рассредоточились, укрывшись за опорными колоннами. Открытое пространство исполосовали болтерные очереди, раскалывая рокрит и окутывая помещение дымкой из каменной крошки. Хенрикос врезался в трехметровой толщины столб, чувствуя, как дрожит камень от попаданий масс-реактивных снарядов.

Воин выждал две секунды, позволив укрытию принять на себя залп, затем снова бросился в атаку, доверившись защите доспеха. Шрамы тоже двигались, мелькая между колоннами словно забрызганные кровью призраки. Они, кружа, пронеслись через ураган болтов и сблизились на дистанцию меча, чтобы дать волю своим клинкам.

В сравнении с ними Хенрикос неуклюже топал, сойдясь с легионером Сынов Хоруса в темном, цвета морской волны доспехе. Оба болтера выстрелили одновременно — Хенрикосу болт попал в плечо, врагу — в грудь. Снаряд Железнорукого нанес больше вреда, немного отбросив предателя назад.

Хенрикос тут же воспользовался этим. Он снова выстрелил, расколов личину шлема врага, затем заработал руками, нанося быстрые и сильные удары, пока не услышал влажный треск ломающегося позвоночника. Легионер упал, и Хенрикос подобрал его силовую булаву — наконец получив то, чем мог с удовольствием воспользоваться — и двинулся дальше.

Стоял оглушительный шум от смешавшихся взрывов и рева по воксу. К Сынам Хоруса подошло подкрепление, тут же подключившееся к стрельбе.

Вдруг в памяти Хенрикоса всплыли образы с Истваана — последнего места, где он сталкивался с XVI Легионом. Железнорукий вспомнил отчаянное сопротивление на грядах у края низменности, волны наступающих врагов, кровавую пыль, поднятую в клубящееся облако ярости.

В него снова попали. Болт разорвался на защитной пластине коленного сочленения, остановив Хенрикоса. К нему приблизился предатель с цепным топором, и медузиец взмахнул булавой, отбивая атаку. Сыны Хоруса атаковали со всех сторон, выдавливая абордажный отряд из дальнего конца в открытую середину зала.

— За Ферруса! — проревел Железнорукий и впечатал булаву в шею врага, после чего отшвырнул задыхающегося воина в сторону и бросился на следующего. Лоялистам следовало поддерживать темп и пробиться к мостику, прежде чем их вовлекут в затяжную схватку. Иначе шанс будет упущен.

К этому моменту Шрамы сражались словно берсеркеры, их боевые вызовы больше походили на вопли. Хенрикос увидел, как двое чогорийцев буквально разрубили легионера Сынов Хоруса надвое, нанося удары свистящими клинки в сочленения доспеха. Воины магистра войны отвечали с не меньшей злобой. В несколько метрах боевой брат в белой броне рухнул на палубу со сломанной спиной и разбитым шлемом.

Хромающий Хенрикос собрался отомстить за товарища, но удар болта свалил его с ног. Это было уже третье попадание. Железнорукий кувыркнулся, царапая доспехом мраморный пол. Но когда собрался встать, то понял, какую рану получил — из живота хлестала кровь, вспениваясь вокруг рваных краев отверстия в доспехе.

Медузиец сплюнул, рассвирепев от неудачи, и взялся за болтер. Но из-за боли перед глазами все расплывалось, и он промахнулся. К нему бросился вражеский легионер, раскручивая над головой силовой топор для смертельного удара.

Хенрикос попытался встать и поднять булаву для блокировки удара, но не успел. В атакующего предателя врезался легионер Белых Шрамов, и оба воина покатились по палубе, обмениваясь яростными ударами. Наконец чогорийцу удалось прижать врага и ловким движением вонзить кривой меч глубоко в яремную впадину, рывком вверх перерезая глотку. Шрам вскочил, отступил к Хенрикосу и, выхватив болт-пистолет, начал стрелять в толпу врагов.

— Хан… — поприветствовал Хенрикос, продолжая попытки подняться.

Хибу присел возле него.

— Ты можешь сражаться?

Хенрикос зарычал, зная ответ, но не в состоянии озвучить его. Ему повезет, если он не истечет кровью на этом самом месте.

— Мостик… в пределах досягаемости…

Вообще-то это было ложью. Атака захлебнулась, и на полу отсека лежали неподвижно четыре Белых Шрама. Остальные отступали к его позиции, преследуемые вдвое большим числом Сынов Хоруса.

Хибу продолжал стрелять, пытаясь замедлить наступающих предателей.

— Я так не думаю. По крайней мере, мы прикончим еще немало врагов.

Хенрикос перезарядил болтер и прицелился. В этот момент весь отсек встряхнуло, словно корабль получил пробоину. На миг легионер рискнул предположить, что «Серый коготь» пробил пустотные щиты, но надежда быстро растаяла — его эсминец не обладал таким вооружением, и даже если бы на борту вражеского корабля больше не было легионеров, это не помогло бы лоялистам.

— Умри достойно, брат, — прорычал он, затем прицелился в наступающую группу Сынов Хоруса и снова открыл огонь.

Он не ожидал, что его выстрелы смогут остановить неизбежную атаку, но снаряды, казалось, размножились в полете, поражая цели целым градом масс-реактивного опустошения. Атака захлебнулась в прокатившейся волне разрывов, которая отбросила Сынов Хоруса назад.

Пораженный Хенрикос огляделся и только тогда почувствовал резкий запах телепортационного разряда. Из рассыпающихся варп-сфер шагнули семеро левиафанов в терминаторских доспехах моделей «Горгон» и «Катафракт», поставив мощную завесу огня из спаренных болтеров и комбимелт.

Черные с белой окантовкой доспехи были изъедены царапинами, обнажавшими голый металл. Хенрикос увидел на наплечниках медузийские эмблемы — шестеренки, кулаки, черепа. Воины из знакомых ему кланов, вместе с которыми он некогда сражался, а также соперничал, включая и его собственный Сорргол, символ которого — гаечный ключ и шестеренка — он сам носил.

Белые Шрамы среагировали быстрее него, присоединившись к новой атаке и добавив свою скорость к наступлению терминаторов. Хенрикос не двигался, парализованный шоком узнавания.

Мы все были мертвы…

Хибу бросился обратно в битву, присоединившись к контратаке своих братьев и крича на чужеземном языке своего мира. Когда Хенрикос попытался подняться, проклиная медленное восстановление своей плоти, на него пала тень.

Железнорукий поднял глаза на красные линзы посмертной маски Легиона. Он словно вернулся на Медузу — ошеломленно уставившись на неизвестного легионера, которого принял за Ферруса Мануса.

— Бион Хенрикос, — раздался знакомый голос Шадрака Медузона, бывшего капитана Десятой роты Сорргола, а ныне гораздо более значимого воина. — Постарайся не умереть здесь. Ты мне понадобишься.


Медузон прибыл на ударном крейсере X Легиона «Железное сердце». Боевой корабль был намного мощнее «Серого когтя» и фрегата XVI Легиона, который по иронии судьбы назывался «Неотвратимая победа». Поэтому крейсер смог сбить щиты вражеского корабля двумя мощными залпами. Высадка терминаторов была всего лишь началом, еще больше воинов десантировалось на абордажных таранах, хлынув в узкие внутренние коридоры и устроив там резню.

При такой численности сборный зал был захвачен быстро, затем последовал стремительный и ожесточенный штурм мостика. Враги, как и ожидалось, сражались до самого конца, но Медузон покончился с ними, обезглавив капитана корабля одним свирепым взмахом, повторив смерть своего генетического повелителя перед пышущими металлическим гневом Железнорукими.

Несколько часов спустя «Неотвратимая победа» была зачищена. Пятеро Белых Шрамов были все еще живы, включая Хибу-хана. Хенрикос оказался к смерти ближе, чем ему хотелось бы признать, но ненавистная плоть его тела ответила на вызов при помощи ножей бригад медиков «Железного сердца».

К моменту возвращения последнего воина Медузона на ударный крейсер, Хенрикос снова был на ногах. Он прибыл в совещательную каюту корабля, где уже ждал Медузон. Шестиугольное помещение полуночного цвета поднималось в шахту, напоминавшую газоотвод литейного цеха и наполненную скрежещущим гулом двигателей.

— Хенрикос. Ты поступил, как было велено, — отметил военачальник.

По-видимому, это было поздравление от Медузона за то, что Бион остался жив. Хенрикосу, привыкшему к учтивости чогорийцев, теперь было странно вернуться к грубой прямоте собственного Легиона.

— Это был приказ, — сказал он.

Подле Медузона стояло еще четверо легионеров — двое Железноруких, Саламандр и Гвардеец Ворона. Казалось, отправленная на Истваан смешанная армия все еще существовала, по крайней мере, частично.

— Много кланов, — произнес Хенрикос. — Много Легионов.

— Сплавленные в один. Мы снова становимся серьезной силой.

Такой настрой мог восхитить Хенрикоса. Вечно недовольная часть воина сочла его ошибочным, но со спасителями никто не спорит.

— А другие из Сорргола?

— Джебез Ауг жив, но командую кланом я. Многое изменилось — ты обо всем узнаешь. Ну а что происходило с тобой?

Хенрикос рассказал им о бегстве с Истваана, схватке у Просперо и кающихся грешниках V Легиона. Шадрак Медузон внимательно слушал, поглощая данные, словно машина и выбирая среди них то, чем мог воспользоваться.

— Значит, это был корабль моего Легиона? — спросил Саламандр с неподдельным интересом.

— Какое-то время, — ответил Хенрикос. — Хотя кому он только не принадлежал.

— А Хан остается верным? — настойчиво поинтересовался Медузон.

— Абсолютно. Его Легион готовится к войне. Он уже атакует врага.

— Но те, что сражались вместе с тобой, они — предатели?

Хенрикос задумался.

— Нет, не предатели, — ответил он, подыскивая нужные слова. — Им… не хватало данных.

Медузона это не убедило.

— Ты ручаешься за них.

Воин Сорргола испытывал странное чувство от того, приходилось вступаться за Хибу и остальных, но после того, как они сражались бок о бок, сохранять открытую враждебность стало непросто.

— Они искупают вину.

— Да будет так. Если они могут сражаться, я воспользуюсь ими.

Медузон внимательно посмотрел на Хенрикоса.

— Ты видишь, что происходит. Нити сплетаются в прочные веревки.

— По-твоему, это мудро?

— А ты так не считаешь?

Хенрикос оглядел лица присутствующих: три были пепельного цвета, одно бледное и одно смуглое.

— Пока мы охотимся по отдельности, нас сложно обнаружить. А когда объединяемся, то становимся заметными. Мы не сможем победить такого врага одной силой — у него ее больше.

— И все же мы можем кое-чего добиться, — сказал Медузон. Если возражения против его стратегии и раздражали Шадрака, он не подавал виду. — Я собрался уничтожить кое-кого и задействовал для этого своих воинов. Если кроме этого мы ничего не добьемся, для чести этого будет довольно.

Хенрикосу не слишком понравилось, как это звучит, но он не стал допытываться. Если Медузона мотивировала вендетта, то она, по крайней мере, станет целью, которой самому Биону слишком долго не доставало.

— Считай себя счастливчиком, — сказал Медузон. — Тебе было суждено умереть на этом корабле. Теперь же ты продолжишь борьбу.

Счастливчиком. Ну, конечно.

— Но вас привела не фортуна, — сказал Хенрикос.

Медузон сухо рассмеялся.

— Ты сам постарался.

— Сенсорный призрак, повторяющий каждый наш шаг. Вы следили за нами.

— Тебя обнаружил Ауг. Он узнал поисковую схему Сорргола и воспроизвел ее, имитируя сканнер-артефакт, что мы делали много раз. Считай, что тебе повезло: если бы он не посоветовал подождать и понаблюдать, нам пришлось бы уничтожить вас вместе с кораблем Сынов Хоруса.

Судя по голосу, Медузон был доволен.

— Ауг восхитился тем, как ты запустил алгоритм, хотя был разочарован, что ты не проанализировал призрака.

Хенрикос почувствовал укол. Белый Шрам заметил его, а он нет.

— Это была ошибка. Я сделаю выводы из нее.

— Посмотрим. Это будет война обмана, и наши враги так же склонны к нему, как и мы.

Хенрикос кивнул.

— И что теперь?

— В нашем флоте появился еще один корабль. Теперь займемся привычным делом — уничтожим экипаж, переведем свой и добавим к арсеналу новые пушки.

— Ты восстанавливаешь Легион, брат?

Медузон покачал головой.

— Нет, но теперь мы больше чем разбросанные кланы. В этом и заключается урок.

— Раз нет Десятого, значит, ты больше не капитан.

— Военачальник. Только и всего.

Хенрикос мог заметить, что прежде уже был замысел подчинить множество Легионов одному командующему с титулом, напоминающим принятый Медузоном. И это ничем хорошим не закончилось, и на параллели стоило обратить внимание…

Конечно же, он этого не сделал. Безмолвная команда Медузона была очевидна. Самоубийственная миссия, на которую Хенрикос охотно согласился, теперь оказалась частью чего-то большего. Он больше не был одиночкой среди воинов других Легионов и у него был шанс сделать больше, нежели немного навредить тем, кого он ненавидел с такой абсолютной ясностью.

Ему следовало радоваться. Ведь теперь гнев, что все еще пылал в каждой его клетке, можно было погасить.

— В таком случае ты присоединишься к нам, — сказал Медузон тоном, который больше походил на замечание, чем команду.

— При одном условии, — ответил Бион.

Медузон настороженно взглянул на него.

— Назови его, — сказал командир.


Небеса Медузы всегда были затянуты. Ее обитатели не знали звездных ночей, только хаос насыщенных токсинами облаков, что толкались, клубились и шептали во тьме.

Он шел, прихрамывая, от южных ворот к сердцу цитадели. Кузни вокруг работали под присмотром многочисленных безмолвных стражей в масках из кованого металла. Из запутанных недр завода ввысь поднимались шпили, усыпанные разнообразными механизмами — вентилями, воздухозаборниками, транспортерами. Между ними находились огромные шахты, в глубоких, уходящих до самого ядра планеты штольнях которых кипела неистовая сила.

Он волочил перевязанные ноги по улицам, покрытым толстым слоем пыли. Стиснув зубы от боли и голода. Стены остались далеко позади, и больше ему не попадались стражи в доспехах, только такие же смертные, как он — в черных климатических костюмах, трудящиеся, не разгибая спины, в кузнях. Ему сказали войти, но он не знал дороги. Из-за смога, каскадов искр и жуткого холода было сложно что-либо разглядеть дальше десяти метров, не говоря уже о том, чтобы найти дорогу в центр цитадели.

Он знал, что даже это было испытанием. Должно быть, другие прошли путь, которым он сейчас следовал — покинули сомнительную безопасность клановых сухопутных машин и направились через равнины к твердыням. Возможно, большинство из них умерли по пути, и ледяной ветер очистил их кости. Медуза специализировалась на таком отборе, который делал ее детей тверже адамантия.

Он опустил голову и сжал воротник, защищаясь от стужи. Вглядываться во мрак не было никакого смысла, поэтому он сфокусировался на том, чтобы переставлять ноги, поддерживая ритм в мышцах.

Должно быть, прошло много часов, прежде чем начался подъем, и дорога снова стала петлять между недавно высеченными каменными лестницами. Вокруг поднимались внутренние стены, выше даже тех, что тянулись по периметру. Он увидел огромный символ из полированного сланца — стилизованный гаечный ключ, помещенный внутрь круглой шестеренки. Знак был огромен — более тридцати метров в диаметре — и встроен в скалистую поверхность, которая поднималась в само бурное небо.

Не успев полностью осознать свои действия, он начал взбираться по крутому подъему, тяжело дыша и чувствуя, что воздух становится все более грязным и холодным. Глаза из-за ветра сжались в щели. Откуда-то текла кровь — он чувствовал на груди горячую струйку, но продолжал переставлять ноги на каждую новую ступень, медленно двигаясь вверх.

Только раз он оглянулся. И увидел протянувшиеся далеко внизу равнины, опутанные металлом и усеянные скважинами, выбрасывающими газовые султаны. Увидел концентрические кольца стен, крепкие как священная гора и усыпанные оборонительными башнями. Когда молния хлестнула по обсидиановому пейзажу, он разглядел детали — подсвеченные неоновым блеском строения завода безграничных возможностей.

Он не помнил подробностей последнего восхождения, только пылающие легкие и ободранные в кровь стопы. Должно быть, он миновал множество дверей, отворяемые машинами-стражами этого места, которые узнавали просителя и позволяли ему пройти.

Когда он пришел в себя, то находился в огромном зале с железными колоннами, освещенном оранжевыми натриевыми лампами. Он упал на колени, но продолжал двигаться вперед, зная, что-либо доберется до места испытаний, либо умрет, как животное.

Он поднял глаза, моргая измазанными грязью глазами. Его окружали тощие фигуры с имплантированными в призрачную плоть металлическими частями — паучьи сплавы смертного человека и машины — и карликовые слуги, снующие между ногами больших конструкций.

И, кроме того, здесь были повелители Медузы, облаченные в черное железо и окруженные десятками слуг в робах. Они смотрели на него. Он слышал отфильтрованное масками дыхание, напоминающее шелест равнинного ветра по камням.

Один из них подошел и, наклонившись, взял его за подбородок.

Он, превозмогая боль, поднял голову, пытаясь не морщиться. Так же как и у ворот, он услышал стрекот механизмов. Его сканировали, изучали и оценивали.

Железный рыцарь не проронил ни слова, пока сканирование не завершилось. Хватка на подбородке была холодной как лед.

— Пройди врата, — произнес рыцарь, — и твои испытания станут вечными.

Он чувствовал слабый стук сердца.

— Ты станешь одним из Сорргола. Ты будешь принадлежать только нам. Когда ты изучишь наши секреты, то ни с кем ими не поделишься. Ты будешь биться в одиночку, у тебя не будет союзников. Мы из Железного Десятого, и мы сами по себе. За пределами этого места царит слабость. Только мы одни сильны.

Он поверил в эти слова, как только услышал их. В груди вспыхнула неистовая радость, и впервые он почувствовал уверенность, что выживет ради этих испытаний.

— Ты никому не будешь доверять. Никогда не станешь ослаблять себя присутствием на поле боя союзников-иноземцев. Мы из Железного Десятого. Только мы одни сильны.

Его щеки покрылись влагой. Он будет слушать и учиться. Он освободится от пут, которыми судьба сковала этот мир, и увидит железное кольцо во всем его пустотном великолепии. И ради этого усвоит каждый данный ему принцип.

Он будет учиться. И верить.

— Ты понял это?

— Я… да, — прохрипел он, губы пересохли и кровоточили.

— Тогда повтори. Произнеси эти слова и никогда не забывай их.

— Мы из Железного Десятого, — сказал он, ощущая жар боли и гордости, желая только, чтобы это было правдой. — И только мы одни сильны.


Он нашел Хибу в тренировочных клетках «Когтя». После схватки на «Неотвратимой победе» хан работал почти беспрерывно, считая, что к неудаче привели ошибки в тактике его истребительной команды. В отличие от Хенрикоса он мало радовался прибытию Медузона, так как не имел к этому никакого отношения. Предпринятая им искупительная миссия не принесла ему ни заслуженной победы, ни почетной смерти, снова оставив его в зависимости от чужого вмешательства.

Хенрикос некоторое время наблюдал за Белым Шрамом, оставаясь в тени. Чогориец сражался так же, как и на фрегате — с едва уловимой для глаза скоростью, намного превосходящей все, что мог предложить обычный воин X Легиона. В ней было свое преимущество, как и в более основательной технике, которой обучались медузийцы.

Наконец, взмыленный хан остановился. Должно быть, он тренировался не один час. Хенрикос подошел к входу в клетку, чтобы поприветствовать товарища и предложить пропитанную маслом ткань.

— Не думал, что снова увижу тебя, — сказал Хибу, вытирая лоб.

— Ты решил, что я переберусь на «Железное сердце».

— Отличный корабль.

Они вместе направились к выходу.

— Я давно не был на медузийском корабле. Возможно, я помню их другими.

Хибу поднял брови, от чего шрам на щеке дернулся.

— Так значит, ты остаешься на «Сером когте»?

Хенрикос пожал плечами.

— Это счастливый корабль. И я не доверю тебе летать на нем.

— Наверное, это мудро — ведь ты испортил половину систем.

Они дошли до дверей, и Хибу остановился.

— Теджи мертв, как и трое других. Их кровь пролилась напрасно — мы бы проиграли бой.

— Такова война.

— Мы должны действовать лучше.

Хенрикос кивнул.

— Так и будет.

Он потянулся к плечу и впервые после Истваана обнажил меч. Не изогнутую чогорийскую сталь, но медузийский цвайхендер с улучшенной функциональностью и соединенными генераторами расщепляющего поля. Длиной клинок равнялся росту смертного. Именно о таком оружии — значительно превосходящем болтер и трофейную силовую булаву — мечтал Хенрикос.

— В следующем бою я буду подле тебя вот с этим. Одним ударом можно разрубить легионера надвое.

Хибу внимательно посмотрел на длинный меч. Тяжелый клинок была антитезой всех видов оружия, используемых в его Легионе.

— Нет слов, впечатляет, — сказал он как можно убедительнее.

Хенрикос рассмеялся.

— Это было условием моего согласия встать под командование Медузона. Меч и должность капитана «Когтя». Я вижу в нас потенциал. Сплав философий.

Он вложил меч в ножны.

— Твои родичи быстро работают с мечом. Ты мог бы обучить меня этому.

Хибу не смог скрыть своего удивления.

— Обучить тебя?

— И наоборот.

Хенрикос стукнул по замку двери, и противовзрывная панель отошла.

— Медузон настроен серьезно. Он собрался добраться до самой верхушки Шестнадцатого. Я согласен, что нам нужно найти способ действовать лучше. Возможно, это он и есть.

— Это безумие.

— По всей вероятности, но какая сейчас польза от здравого смысла? — Хенрикос впился в Хибу твердым взглядом. — Если появится шанс, я воспользуюсь им. И перед тем, как прикончить магистра войны, я посмотрю ему в глаза. Будешь ли ты рядом в этот момент?

Хибу настороженно смотрел на Железнорукого, по-видимому, не в состоянии решить, не издевается ли тот над ним.

— У тебя никогда не будет такого шанса.

— Возможно, ты прав.

— Но если ты…

Хенрикос терпеливо ждал. Но Хибу так и не закончил предложение. Взгляд чогорийца вернулся к рукояти цвайхендера.

— И как им пользоваться? — спросил Хибу.

Хенрикос отошел от двери и снова обнажил клинок. Железнорукий кивнул на тренировочную клетку.

— Обнажи свой меч, — сказал он, гадая, насколько скажутся на нем раны, если бой станет слишком напряженным. — Я покажу.

Джеймс Сваллоу Гарро: Щит лжи

Часть I

1

[Ночь, гигантская верфь, громады строящихся кораблей посреди шипения сварочных аппаратов и лязгания кранов.]


Она знала, что её найдут.

Это было лишь вопросом времени.

Отряд преследователей, от которого она сбежала на административном уровне, был первым из многих. Она спаслась из их когтей благодаря слепому везению — ему и адреналину, струившемуся по её организму. Но за ними последовали другие, преграждая ей дорогу, куда она ни ткнись.

Все пути к спасению педантично блокировались один за другим. Вокзал рейсовых челноков, грузовые отсеки, даже общественные транспортёры — всё было перекрыто поисковыми патрулями. В былые времена, когда это место охранялось людьми, а не машинами, она бы попытала счастья и рискнула попробовать проскользнуть мимо Адептус Арбитрес. Но не сейчас. Она не осмеливалась пройти перед не смыкающимися ни на миг искусственными глазами, которые неустанно сканировали улицы города.

Нырнув в укрытие за высокой решётчатой башней обслуживания, она сделала передышку и попыталась взять себя в руки.

(Беглянка, сама себе): Паника — непродуктивное эмоциональное состояние. Нельзя просто продолжать реагировать. Следует думать.

Она подняла глаза, следуя взглядом за очертаниями массивных кранов, перемещающихся наверху, и замечая полыхающие движения лучевых сварочных аппаратов.

Везде вокруг неё в титанических доковых помещениях обретали форму боевые корабли. Громоздкие суда с узкими, напоминающими долото носами, которые щетинились зубчатыми башнями ракетных установок. Внутрисистемные корабли с латунной обшивкой, сконструированные вокруг подмонтированных к килю мега-лазеров. Автономные платформы, набитые болванками кинетического поражения.

Пребывающий в вечном дрейфе на антигравах в милях над поверхностью Терры, мобильный город орбитальной платформы Рига всегда служил Империуму токарным станком. Но Падение Марса и битва за контроль над тем, что осталось от Кольца Железа вокруг Красной Планеты, изменили многое. Теперь город занимался строительством мелких судов для оборонительной флотилии Солнечной Системы — жизненно важным приготовлением к грядущей войне.

С момента прихода вести о бунте Воителя воздушная платформа не знала и мига покоя. Мятеж Хоруса Луперкаля против его отца Императора перевёл Галактику на военные рельсы. Рига выписывала вечную петлю, медленно курсируя взад и вперёд между радиоактивными землями Мерики и районом Древнего Урша, в честь которого она получила своё название. И всё это время планета под ней, как и любой другой мир Империума, готовилась к вторжению.

Беглянка была рождена на земле там внизу тридцать лет тому назад, на краях Аталантской Кручи; но Рига стала её домом с того самого дня, как её назначили сюда в качестве письмоводителя-неофита Отдела Управления Имперским Имуществом. Она полюбила её — на некий абстрактный лад, узнала гигантский парящий мегаполис так, как знают старого друга.

Но эта фантазия теперь казалась дурацкой. Небесный город обратился против неё. Ей не осталось места на парящей платформе. Её найдут. За ней пожалуют не ведающие устали охотники.

Словно бы накликанный одной только мыслью о нём, по сервисному мостику высоко наверху прошёл бронированный механический солдат-таллакс, крутя туда и сюда своей бронзовой головой. Поперёк его пути веером лился сапфирный лазерный свет прозревательных датчиков, которые всматривались во мрак. Выискивая её.

Отпрянув в складки своего капюшона, она не осмеливалась шевелиться, дышать, существовать, пока солдат не уйдёт. Одна ошибка, одна маленькая промашка, и её схватят. Ей было страшно подумать о том, что случится, если её пленят. Возможно, ей удалось бы донести свои доводы до человека. Но боевой киборг будет рассматривать её лишь как цель, как объект для захвата… или убийства.

(Беглянка, сама себе): Проклятые поделки… Они что, никогда не отдыхают?

Соблюдая осторожность, — перемещаясь от укрытия к укрытию и никогда не покидая теней, — она двинулась дальше вдоль территории верфи. С одной стороны от беглянки был край Риги, отвесно обрывавшийся в открытое загрязнённое небо, и она держалась от него на осмотрительной дистанции. Там, снаружи, двигались похожие на ястребов металлические силуэты, нарезающие нескончаемые круги. Это были боевые беспилотники, управляемые синтетическими биомеханическими мозгами, искусственно выращенными в специальных резервуарах.

Они тоже искали её. Она вполне могла представить, что всем до единой машинам в городе известно её лицо и идентификационный код.

(Беглянка): Тогда не будем облегчать им задачу.

Её подкожный информационный имплантат не был рассчитан на удаление чем-то столь грубым, как стило для письма, но у неё не имелось других подручных инструментов. Она подковыривала скользким от крови стилом под своей кожей, пока у неё между пальцами не оказалась блестящая кремниевая полоска.

Натужно крякнув, она зашвырнула имплантат за край платформы, глядя на то, как его подхватил ветер. Возможно, это не даст им повиснуть у её на хвосте ещё чуть-чуть дольше. Достаточно долго, как она надеялась, чтобы выработать что-то приближающееся к плану.

Боль от нанесённой самой себе раны помогла ей сосредоточиться. Беглянка боялась, что если задержится мыслями на том положении, в котором она очутилась, то этого будет достаточно, чтобы подточить её волю.

Считанные дни тому назад она была всего лишь незначительным служащим, письмоводителем, работающим в исполинском канцелярском подразделении Департаменто Муниторум.

Сейчас она стала преступницей, объявленной Еxcommunicate Traitoris. Преследуемой за тяжкие преступления против Терры. Эти слова были во всеуслышание сказаны по информационной сети блюстителей правопорядка. Ей были омерзительны такие обвинения. Это были измышления, сфабрикованные теми, кто хотел заткнуть ей рот… и, Император свидетель, она боялась, что они скоро этого добьются. Укрыться больше было негде.

Ибо за ней охотились не только машины. Был кто-то… было что-то ещё.

На первых порах она думала, что это проделки её ума, некий признак охватывающей её усталости. Она была человеком, и, следовательно, была подвластна человеческим слабостям. Она не могла бегать вечно. В конце концов ей придётся сделать передышку.

Непохоже, чтобы охотник — тень — страдал от подобных ограничений. Она мельком замечала его на крышах, когда проталкивалась сквозь толпу на главной улице, слышала его тяжёлые шаги в проулках. Она улавливала мерцание искажённого света, как у солнечных лучей, идущих сквозь залитое дождём окно. Её выслеживало нечто, скрытое под покровом обманного балахона. Мимикрийный камуфляж подстраивался каждый миг, делая того, кто её разыскивал, почти невидимым.

(Беглянка, в ужасе): Оно близко…

Она со стынущей в жилах кровью завернула назад свой капюшон и всмотрелась в полумрак в направлении близлежащей причальной фермы. И оцепенела.

Там стоял, наблюдая за ней, дышащий свирепостью исполин в два раза больше обычного человека, и струился зеркальным эффектом металлический плащ, собирающийся за его спиной. Закованный в броню гигант, исполненный угрозы и обещания кошмарного уничтожения, он напоминал древнего бога войны из преданий прошлого до Эры Раздора.

Это была не машина, беглянка знала это на инстинктивном уровне. Ничто механическое не могло двигаться так, как он: пластично и по-воински, точно он был рождён для того, чтобы чинить смерть.

В решётках теней, отбрасываемых движущимися кранами в верхних доках, глазные прорези шлема горели зелёным над острым угловатым "клювом". Вся та боязнь, что ей доводилось испытывать когда-либо прежде, все ночные страхи и иррациональный ужас бледнели перед этим зрелищем.

Для того, чтобы её прикончить, был послан легионер.

Один из Ангелов Смерти Императора. Он, словно какой-то мифический призрак, медленно поднял одну руку и сделал указующий жест в её направлении. Его смысл был ясен: "Тебе не уйти".

И поскольку она была всего лишь человеком, в эту секунду её воля была сломлена.


2

Способность соображать разлетелась вдребезги, как стекло. Вместо неё нахлынул могучий вал паники, и беглянка вдруг обнаружила, что несётся, не заботясь о том, куда её может завести эта дорога.

Она бросилась наутёк к низко висящей решётчатой ферме и проползла под ней, разодрав свою одежду, пока просовывалась сквозь зазор, который был слишком мал для легионера. Выскочив с другой стороны, она оказалась в ущелье, образованном контурами грузовых модулей.

Воин не сбавил темпа своей погони. Он вихрем перемахнул через ферму, неожиданно стремительно для существа, имеющего столь большой вес. Беглянка чувствовала, как каждый скачок несущегося за ней воина отдаётся вибрацией в листах настила под её ногами.

В последнюю секунду она резко метнулась в сторону, свернув в узкий проход между двумя грузовыми цистернами. Давясь кашлем, она продралась сквозь испарения пролитого прометиевого топлива. За ними была тьма и безопасность густых теней, и на один головокружительный миг ей подумалось, что она и в самом деле может уйти.

Но тут, слишком поздно, вскрылась цена её панического бегства. Тени не прятали путь к спасению, как она надеялась. Вместо этого они кончались отвесной железной стеной, вздымающейся высоко к причальным башням.

(Беглянка): О Трон! Нет…


[замедляющиеся и приближающиеся шаги легионера; звук доставаемого меча]


Воин извлёк свой меч, гудящий энергией, идущей сквозь мерцающие кромки клинка. Оружие почти не уступало длиной росту беглянки. Сейчас та могла ясно видеть своего преследователя, и под ярким натриевым светом ламп верфи грозность закованного в броню космодесантника явилась во всей её полноте.

(Легионер, сквозь вокс шлема): Ты — письмоводитель-адепта второй категории Ката?но Та?ллери. И ты обвиняешься в измене.

Все инстинкты призывали её пасть на колени. Прежде ей не приходилось бывать в обществе воина из Легионов Астартес. Она лишь мельком видела их издалека или на статичных изображениях на пикт-планшете. Но сейчас, находясь так близко, что она могла его потрогать, Таллери поняла, что все рассказы об окутывающей их ауре угрозы были правдой. Над ней возвышался генетически-сконструированный убийца, существо, созданное для одной только войны. Как она вообще могла рассчитывать сбежать от него? Изменник Воитель имел в своём распоряжении тысячи таких воинов — так стоило ли удивляться, что один из них смог с такой лёгкостью явиться за тем, чтобы её прикончить?

Но несмотря на весь охвативший её страх, Катано Таллери не была готова принять смерть молча.

(Таллери): Я не предатель. Я верна!

Трепеща, она ухитрилась заставить себя выпрямиться. Ей потребовались все силы, какие она только могла собрать, чтобы взглянуть легионеру в глаза.

(Таллери): Вы не прикроете это деяние ложью! Я не совершила ничего против моего Империума, что бы там про меня ни говорили!

Таллери отвернулась. Её руки тряслись. Она потянула за золотую цепочку на своём запястье, спрятанную под манжетой её длинных просторных одеяний. На ней висела крошечная подвеска в виде копии великого символа Имперской Аквилы — двуглавого орла, глядящего и в прошлое, и в будущее. Таллери сжала её в пальцах, словно бы черпая силы в её благородном силуэте.

(Таллери): Император защищает… Император защищает… Император защищает…


[долгое мгновение тишины; шипение воздуха и звук снимаемого шлема]


(Легионер): Погляди на меня.

Она сделала так, как ей было велено.

Ей открылось лицо, бывшее за грозным шлемом легионера. На коже была вычерчена карта заживших ран, старых шрамов и печати прошедшей совсем рядом смерти. И всё же… эти глаза. Несмотря на весь грозный вид воина, его глаза были добросердечными.

(Легионер): Значок, который ты носишь на запястье. Где ты его взяла?

(Таллери): Какое это имеет значение? Если меня казнят из-за лжи, чего стоит правда?

Кончик гигантского меча опустился к полу, и Таллери почувствовала, что воин производит её доскональную оценку. На этом покрытом шрамами, обезображенном лице было написано сомнение. Он был не тем, что она ожидала. Воин казался почти что… человеком.

(Легионер): Я — Натаниэль Гарро. Поведай мне твою правду, письмоводитель, и может статься, что ты увидишь завтрашний день.


3

[Прошлое. День. Офисный комплекс в стиле футуристической готики: латунные шестерёночные машины, вакуумные трубопроводы, стук клавиш и царапанье чернильных перьев.]


(Таллери, диктует): Внимание, сервитор. Приложение номер шесть-три-шесть-один-два-один. Файл Гамма. Протокол Омния Майорис. Письмоводитель Таллери делает запись. [откашливается] Да будет известно, что четыреста девятая колонна снабжения в систему Мертиол была перенаправлена через колонию на Росине из-за аномальных угроз для астронавигации. Данную информацию надлежит записать и передать астропатическими средствами во все имеющие к этому отношение контактные точки, смотри подпункт восемь-альфа.

(Сервитор, механическим голосом): Сервитор подтверждает… письмоводитель Таллери.

Поразительно, если задуматься, как обстоятельства могут измениться столь радикальным образом после всего одного неожиданного события. Это было всё, что потребовалось, чтобы положить начало крушению упорядоченного мирка Катано Таллери: одно распавшееся звено в цепочке судьбы. Неожиданно оборвавшаяся жизнь.

(Таллери, диктует): Запасы блоков охлаждения двигателей второй категории для штурмовых спидеров модели «Дротик» надлежит увеличить с имеющихся сорока тысяч до шестидесяти семи тысяч, немедленно к исполнению. Присвоить индекс и отослать ордер.

Как гласил принцип великого Администратума Терры, не существовало более серьёзной задачи, чем организация материально-технического обеспечения империи. В Империуме, который охватывал не просто планеты и звёздные системы, а целую Галактику, дело поддержания управления, финансирования войны и мира и сохранения линий снабжения в действующем состоянии было нескончаемым подвигом.

Если воины Легионов Астартес были кулаком Империума, Гильдия Навигаторов — его глазами, а астропаты — его голосом, то махина Администратума являлась сердцем, качающим по его жилам животворящую кровь.

Ничто не перемещалось от планеты к планете — ни корабль, ни человек, ни кроха продовольствия — без направляющей руки гигантской машины Администратума. А во времена войны жизненно важные функции этого ведомства приобрели ещё даже бо?льшую значимость

(Таллери): Сервитор? Запиши, что имущество, собранное с полей сражений Жодона и Хелликора, получило разрешение на утилизацию. Остовы погибших кораблей и списанные в утиль суда ожидают разброски по ведущим мирам-кузницам.

(Сервитор): Ордер… подтверждён.

Это было жизнью Таллери, этот мир чисел, и она гордилась, что является его частью. Будучи одной из множества чиновных письмоводителей Риги, работающих на Департаменто Муниторум в настоящий момент, она занималась тем, что следила, чтобы продовольствие, припасы и оружие, проходящие через причалы орбитальной платформы, беспрепятственно двигались по бескрайним просторам владений Императора. Таллери с её врождённой эйдетической памятью идеально подходила для этой задачи.

(Таллери): Следующий пункт. Запросишь подтверждение сигнала от массива прокси-серверов на Луне, адресу…


[приближающиеся шаги бегущего человека]


(Келькинод): Таллери! Письмоводитель Таллери! Прошу вашего внимания!

(Сервитор): Пожалуйста… переформулируйте… команду.

(Таллери): Остановка диктовки. Келькинод, вы не можете просто взять и прервать меня посреди…

(Келькинод): Это важно! Отвлекитесь от своего занятия!

Таллери совершенно не обрадовало появление письмоводителя-адепта Воло Келькинода, свалившегося, как снег на голову. Это был суматошливый себялюбивый человек, который всегда казался тонущим в своём форменном служебном одеянии, являя собой прямую противоположность с тонюсенькой и несколько угловатой Таллери. Хотя формально они и занимали одинаковое положение в сложной организационной структуре Департаменто Муниторум, Келькинод всегда разговаривал с ней так, словно она была нижестоящей.

У него была раздражающая привычка совать нос в логистические операции, которые совершенно его не касались, давая так называемый "совет", в котором не содержалось абсолютно ничего, кроме слегка завуалированной критики.

Но сейчас его обычная брюзгливость исчезла, сменившись неподдельной паникой.

(Таллери): Что случилось?

(Келькинод): На меня легла тяжёлая обязанность принести печальные известия. Наш достопочтенный старший адепт, куратор Лоннд… Этим утром его нашли мёртвым в его спальне!

(Таллери):Что? Как?

(Келькинод): Медики говорят, остановка сердца. Он так усердно работал…

(Таллери): Воистину, исполнение долга кончается лишь со смертью…

(Келькинод): И оно не кончается на Лоннде! Идёмте со мной. Мы должны принять меры. И не распространяйтесь об этом. Категорически важно, чтобы рабочий процесс продолжал идти теми же темпами!


4

[Прошлое. День. Тот же комплекс, тесный личный кабинет.]


Куратор Лоннд был примечателен только одним: своим отсутствием в комплексе Муниторума Риги. Любитель уединяться в своём личном кабинете по несколько дней подряд, босс Таллери был почти недоступен взорам тех, кто трудился под его началом. Единственным свидетельством его существования для неё служил стабильный поток рекомендательных пометок и запросов сведений, текущий из его информационной очереди в её. Ну или тёкший до сегодняшнего дня.

(Келькинод): Взгляните. Вы видите? У нас проблема, Таллери. Работа Лоннда всё накапливается и накапливается, и мы не можем допустить, чтобы в ней произошёл затык в этом кабинете. Последнее, чего хочется любому из нас, это… ревизия!

(Таллери): Согласна. Тогда нам следует связаться с Центральным Управлением и проинформировать их о ситуации.

(Келькинод): Я уже это сделал. С Терры пошлют нового куратора, чтобы он как можно быстрее занял должность Лоннда.

(Таллери): О… Я думала…

(Келькинод): А вы думали, что я собираюсь предложить повысить вас на его место, да? [фыркает] Вы забываетесь!

(Таллери): У меня более чем достаточно опыта.

(Келькинод): Таллери, тело этого человека ещё даже не успело остыть! Я думаю, вряд ли подобает с такой поспешностью выбрасывать его из головы!

(Таллери, ехидно): Они отказали вам в этой должности, так?

Лицо второго письмоводителя залила краска, и Таллери поняла, что её догадка попала в цель. Келькинод скривился и двинулся к обширному рабочему столу Лоннда, делая резкий жест в сторону аккуратных стопок информационных планшетов и листов фотического пергамента.

(Келькинод): Работа по координации прохождения через причалы Риги военной техники, космических кораблей и разнообразных предметов материально-технического обеспечения армии, которую вёл наш покойный куратор, являлась… она является жизненно важным винтиком в деле противостояния предательству Воителя!

(Таллери): Мне прекрасно это известно.

(Келькинод): Тогда вам известно и то, что нельзя допустить, чтобы обработка наших данных задерживалась чем-то столь незначительным, как безвременная кончина одного человека! Поток разрешений, удостоверений и всяких прочих типовых формулировок не должен прекращаться, дабы смазывать шестерни имперской бюрократической машины! Без этого возникнет…

(Таллери): Хаос, да. Безусловно.

(Келькинод): Центральное Управление наделило меня полномочиями переложить всё, что вам поручено в текущий момент, на вашего подручного сервитора для временной обработки…

(Таллери): Этого тупого болвана? Я не хочу, чтобы неквалифицированный работник с выскобленными мозгами портачил в моей информационной очереди!

(Келькинод, игнорируя её):…и возложить на вас завершение всей неоконченной работы, назначенной куратору Лоннду, до той поры, пока на Ригу не прибудет его преемник.

(Таллери): Что? Трона ради, Келькинод, — да здесь, должно быть, порядка двухсот недоделанных ордеров!

(Келькинод): По самой меньшей мере. Так что я советую вам приступать прямо сейчас.

Таллери помрачнела, и её свободная рука по привычке потянулась к запястью, к золотой цепочке и символу, спрятанному под манжетой.

(Таллери, сама себе): Император, дай мне силы!


5

[Ночь, гигантская верфь.]


Пока женщина говорила, Гарро изучал её, выискивая в каждом её слове малейшую нотку фальши. Он не обнаружил ничего.

(Гарро): Этот человек, этот… куратор Лоннд. Ты полагаешь, что его смерть не была естественной?

(Таллери): Нет. Ну, по крайней мере, не на первых порах. Но сейчас, оглядываясь на всё, что случилось с того времени, я не могу не спрашивать себя… Не совершил ли Лоннд ту же ошибку, что и я? Не заставили ли его замолчать тем же способом, каким они хотят заткнуть рот мне?

(Гарро): Кто "они"?

(Таллери, после паузы): Это сложный момент, милорд.

(Гарро): Знаю по опыту, что обстоятельства обычно такими и бывают. Так продолжай же. Расскажи мне, что ты обнаружила.

Она грустно улыбнулась, и страх, который окрашивал её лицо мраморной белизной, ненадолго растаял. Таллери не походила ни на одну разновидность предательского отродья, с которыми Гарро доводилось сталкиваться прежде, но воин не собирался терять бдительность, пока не удостоверится в том, что она из себя представляет.

Наши враги не знают себе равных в вероломстве, напомнил он себе. Он проявит доверие, если это окажется возможным, но только если у него не будет сомнений.

(Таллери): Полагаю, воин из Легионов сочтёт мою работу скучной и неважной…

(Гарро): Все мы сражаемся на этой войне на свой собственный манер.

(Таллери): Да. Это то, что я не переставала себе твердить. Но сейчас я спрашиваю себя: а вдруг я неосознанно служила врагам всё это время и знать об этом не знала? Вдруг я по неведению стала их соучастницей?

В пасмурном небе над верфью медленно проплыл мимо похожий на хищную птицу беспилотник, подвешенный в вышине на струях реактивной тяги. Таллери отпрянула к стене, но машина заколебалась, исследуя воздух своими датчиками, и лишь потом двинулась дальше на прочёсывание другой зоны.

(Гарро): Он не может увидеть нас здесь внизу. Металл грузовых модулей препятствует любому удалённому прозреванию. Продолжай, письмоводитель.

(Таллери): Все доказательства были там. В ордерах Лоннда. Требовалось лишь знать, что искать.

(Гарро): Доказательства чего?

(Таллери, мрачно): Государственной измены.

(Гарро): Значит, ты утверждаешь, что куратор работал во вред Империуму.

(Таллери): Нет! О нет, ничуть! Возможно, он и знать не знал, что происходит. Бедный глупец… Жаль, что я не была так зашорена, как он. Тогда ничего из этого не случилось бы.

(Гарро): Мне хотелось бы услышать всё.


6

[Прошлое. Ночь. Кабинет куратора.]


Часы, проведённые в кабинете Лоннда, вскоре превратились в дни. На каждый ордер, которым занималась Таллери, приходилось три неохваченных. Объём работы рос, как снежный ком, каждое поручение или инструкция разрастались в многочисленные дополнительные задачи, любая из которых требовала тщательного изучения с её стороны.

(Таллери, сама себе): Файл завершён. Отослать и оформить бумажную копию. Открыть следующий…

Она перекусывала, веля служителям приносить причитающиеся ей порции в комнату, которую она покидала лишь для отправления телесных надобностей. Таллери быстро привыкла спать на диване из кожи грокса, задвинутом в угол кабинета, вместо того, чтобы возвращаться в своё собственное жилище на спальных ярусах. В лишённой окон комнате день и ночь становились абстрактными понятиями, и она вскоре потеряла счёт времени.

(Таллери, подавляя зевок): Файл… завершён. Отослать. Оформить бумажную копию. Следующий…

Информационная очередь Лоннда сильно запаздывала, и Таллери приходилось стараться изо всех сил, чтобы уложить её обратно в график. Но она прилежно трудилась над этой задачей, зная, что один-единственный неправильный ордер мог означать разницу между жизнью и смертью для какого-нибудь далёкого мира-колонии. Поставь не в том месте десятичную запятую, и партия продовольствия так и не придёт или жизненно необходимое подкрепление так и не будет послано…

(Таллери, со вздохом, сама себе): Этому что, не будет конца?

Именно тогда, в тёмные предрассветные часы она обнаружила первую ненормальность.

(Таллери): Хм. Это не может быть правильным.

На первый взгляд Таллери показалось, что она смотрит на корреляционную ошибку, возможно — на неверные данные, введённые каким-то другим, не столь добросовестным, как она, служащим.

Судно обеспечения — грузовой лихтер с названием "Пастырь Бореалиса" — перевозило топливо, чьё количество не соответствовало характеру назначенной ему задачи.

Это была крошечная ошибка. На одну цифру больше перед запятой, чем следовало. Легко поправить… и всё же…

Что-то тревожило ум письмоводителя. Ошибка не давала Таллери покоя, садня и раздражая, словно порез бумажным листом. Повинуясь внезапному порыву, который она не вполне могла объяснить, письмоводитель отложила свою работу и снова поглядела в тот документ. Она начала копать глубже, следуя по цепочке разрешений, которые понадобились этим бумагам, чтобы попасть на стол к куратору Лоннду.

К её ужасу, эта ошибка не была единственной. Имелось множество других. И по мере её продвижения вглубь, по мере более тщательного изучения число обнаруженных Таллери ненормальностей росло.

(Таллери): Такое не должно быть возможным…

Она взвесила вероятность того, что это может быть результатом какой-нибудь программной ошибки, какого-то нарушения в масштабной сети когитаторных устройств, которая обслуживала работу Отдела Управления Имперским Имуществом и Муниторума. Но такая неисправность была бы незамедлительно ликвидирована, обнаруженная коллективом техноадептов, нанятых у Механикум именно для таких задач.

Даже при том, что между национальными государствами Терры и их родичами с Марса до сих пор существовало недоверие, — наследие вероломства приверженцев прежнего генерала-фабрикатора, — Таллери не могла поверить, что они столь злонамеренно испортят системы Риги. Она отмела эту идею как дурацкую. Нет, элементы данных были слишком упорядоченными, чтобы оказаться случайными, слишком аккуратными, чтобы иметь вредоносную природу.

Ненормальности были указателями, которые остались от изменений, сделанных где-то в глубинах сложного и изменчивого потока информации. Изменений, сделанных тайком.

(Таллери): Кто имеет такую власть? Никто!

Порученные Таллери задачи пошли побоку — она с головой ушла в эту новую проблему. То, что на первый взгляд казалось всего лишь горсткой мелких несоответствий, теперь складывалось в упорядоченную схему, которая внушала тревогу.

Ошибки всегда были в одних и тех же местах. Накладные и коносаменты. Рекомендации для навигационных маршрутов и разрешения для отправки на свалку. Действуя тишком и тайком под прикрытием повседневной работы администрации Риги, кто-то воспользовался орбитальной платформой как базой для широкомасштабной нелегальной операции. Корни этого деяния тянулись далеко за пределы Риги, Терры и Солнечной Системы. Оно затрагивало бесчисленные имперские миры и отличалось коварной хитроумностью.

Таллери обнаружила, что малые количества грузов, предназначенных для ведения войны, куда-то переадресовывались, и каждый такой акт был тщательно сокрыт, так чтобы не поднять тревогу. Партии оборудования, снаряжения, оружия… даже личный состав и целые суда, которые отсылались прочь от линий фронта.

Но куда?

(Таллери, приказным тоном): Запрос, поиск информации. Показать сведения о пункте назначения всех выделенных перевозок.

По приказу Таллери над большим столом куратора Лоннда замерцал гололитический дисплей. По висящей перед ней в воздухе призрачной панели побежал вниз поток информации. Она поизучала её, выискивая какое-нибудь указание касательно конечной точки всех переадресованных поставок.

Но каждая из них завершалась одним и тем же фрагментом информации. Условным названием, которое не было связано ни с чем. Одним-единственным словом.

(Таллери):  Офрис.


7

[Ночь, гигантская верфь.]


(Гарро): Я не знаю планеты с таким названием.

(Таллери): Это потому, что таких нет. Я произвела сверку со всем архивом Муниторума. Ничего. И не существует кораблей, космических станций или орбитальных объектов с таким наименованием, также как не имеется крупных городов или планетарных поселений где-нибудь в глубинке. Лишь когда я расширила свой поиск, так чтобы он включал исторические документы, я нашла совпадение с этим названием — а именно, во фрагментарных библиотеках, уцелевших со времён, предшествовавших Древней Ночи.

(Гарро): Значит, это терранское слово?

(Таллери): Именно так. Офрис была горой там, где когда-то были острова древних эллинцев[1]. Её больше не существует, сейчас она размолота в радиоактивный песок боевыми действиями забытой войны и ходом времени. Упоминание этого названия — единственная неизменная вещь в обнаруженных мной несоответствиях.

(Гарро): Кодовое наименование места, куда посылают это снаряжение.

(Таллери): Я так предполагаю. Но, признаться честно, я не знаю, зачем это происходит.

(Гарро): Оружие. Припасы. Люди. Корабли. Это элементы, которые собирают для создания армии, письмоводитель Таллери. Если то, что ты говоришь, и в самом деле так, то это открытие огромной важности.

(Таллери): Да. Да! Вы понимаете!

(Гарро): Не понимаю! Почему ты не донесла эти сведения до твоих коллег или до самой Повелительницы Риги? И если заговор и впрямь существует, то почему на сегодняшний день предателем называют тебя, а не автора этой махинации?

(Таллери): Потому что я не знала, кому доверять! То, что я вам открыла, это часть грандиозного заговора прямо здесь, в сердце Империума! Я знала, что должна действовать, но у меня были связаны руки! Любой на Риге мог участвовать в этой лжи! Лоннд… Келькинод… Даже придворные мех-лордов… Вы понимаете, перед какой дилеммой я очутилась?

(Гарро, со вздохом): Я это пережил. Я знаю, что значит столкнуться с предательством у себя дома, среди тех, кого считаешь самыми надёжными людьми. Но тем больше причин встать у него на пути. Обман, Таллери, гибнет на свету. Его необходимо разоблачать любой ценой!

(Таллери): Обладай я вашим мужеством, мне, может, и не составило бы труда быть такой смелой. Но вы уж простите меня за мою слабость: я — обычный человек, и я подвержена ошибкам. Трудно пойти наперекор всем, кого я знаю. [вздыхает] Я убеждена, что агенты изменника Воителя Хоруса проникли в Департаменто Муниторум. Я думаю, что эти агенты занимаются подрывом терранской обороны, оттягивая ключевые средства от тех мест, где они нужнее всего. Ослабляя нас перед тем, как начнётся вторжение.

(Гарро): Ты говоришь о том, что Хорус явится на Терру, так, словно считаешь это неизбежным.

(Таллери): А вы нет?

(Гарро, после паузы): Что ты сделала с добытой тобой информацией?

(Таллери): То, что сделал бы любой верный подданный Императора.


8

[Прошлое. День. Офисный комплекс Муниторума.]


(Келькинод): Письмоводитель Таллери, где вы были? Вам посылали вызов по информационной сети четыре часа тому назад! Вы не ответили!

(Таллери): Не то чтобы это хоть как-то вас касается, но я спускалась в глубинные книгохранилища. Мне надо было кое-что проверить.

(Келькинод): Это вообще ни в какие рамки не лезет! Я требую, чтобы вы незамедлительно остановились и дали объяснение!

(Таллери): То, что я должна сказать, предназначено только для ушей нового куратора.

(Келькинод): Он едва успел ступить в здание! Вы не можете просто ввалиться к нему в кабинет и потребовать внимания! Я бы ожидал, что после вашего провала вы постараетесь не попадаться на глаза!

(Таллери, запальчиво): Что вы мне сказали?

(Келькинод): Вы не выполнили задач, порученных вам Центральным Управлением! Из-за вас мы отстали от графика! Ордера куратора Лоннда так и не доделаны, и вина за это лежит на вас, Таллери! Вам было велено с ними поспешить!

(Таллери): Возникло кое-что поважнее.

(Келькинод): Поважнее, чем наши документы? Вы бредите?!

(Таллери): У меня нет времени на эту беседу. Уйдите с моей дороги!

(Келькинод, вдогонку): Вам повезёт, если вас не отправят считать гильзы от стреляных болтов в каком-нибудь захолустном мире-кузнице ещё до конца этого дня!


9

[Прошлое. День. Кабинет куратора, кто-то работает, безостановочно печатая на клавиатуре.]


Преемник куратора Лоннда разместился в кабинете своего предшественника, и все следы его прежнего обитателя были ликвидированы. Большой рабочий стол, диван, редкие чёрточки, привнесённые в это место человеческой рукой, — всё это исчезло. Сейчас комната была безликой и мрачной, освещаемой лишь тусклым светом гололитического стола.

Таллери медленно приблизилась, пока её глаза приспосабливались к полумраку.

(Таллери): Сэр? Меня зовут Катано Таллери, я письмоводитель-адепта второй категории. Могу я к вам обратиться?

Поначалу новый куратор не отреагировал на её присутствие. Ей было видно худое измождённое лицо, выглядывавшее из-под тяжёлого капюшона. Глаза были прикованы к призрачной проекции экрана, плавающей между ним и Таллери.

(Таллери): Куратор, я должна поговорить с вами по безотлагательнейшему вопросу! Я обнаружила, что в этом ведомстве ведётся преступная деятельность. Измена, сэр!


[звук нажимаемых клавиш резко обрывается]


(Таллери): Я, э… У меня здесь комплект журналов учёта грузов для восьмого и одиннадцатого секторов верфи, и это лишь самые последние примеры… Куратор, складывается впечатление, что кто-то умышленно уводит важные ресурсы, предназначающиеся для ведения войны, в некий неизвестный пункт назначения.

В этот момент куратор, похоже, впервые обратил на неё внимание. Пощёлкивая своей аугметикой, он сосредоточился на словах Таллери. Письмоводитель, столько дней носившая в себе обнаруженные ей улики, сейчас едва удерживалась от того, чтобы не вывалить их все. Ей требовалось ими поделиться хотя бы для того, чтобы избавиться от чувства ядовитой паранойи, которым была заражена эта информация.

(Таллери): Я не сообщала это никому другому, сэр. Мои коллеги здесь… Они не находятся вне подозрений!

Куратор молчал, впитывая в себя каждое её слово. Его тонкие пальцы неподвижно зависли в воздухе над клавишной панелью перед ним.

(Таллери, подводя итог): Я не могу обнаружить никакого терминального идентификатора, чтобы проследить эти изменения до их источника. У меня нет никакого способа найти человека или людей, которые за это ответственны. Единственным повторяющимся фактором во всём этом является упоминание места, обозначенного как "Офрис".

(Куратор): Оф-рис.

(Таллери): Да. Ни в одном из наших документов нет записей, касающихся этого места. Вам это название что-нибудь говорит, сэр?

(Куратор, механическим голосом): Офрис. Офрис. Обрабатываю… Нет. Ничего. Письмоводитель Таллери… не беспокойтесь… Возвращайтесь… к вашим… обязанностям…


[печатание на клавиатуре возобновляется, словно ничего не случилось]


(Таллери): Постойте… Кто… Что вы такое?

Она метнулась вперёд и, нарушив тончайшую вуаль гололитического изображения, встала над фигурой за клавишной панелью. Таллери протянула руку и стащила капюшон, покрывавший голову куратора.

Тот не отпрянул от её прикосновения, как мог бы сделать нормальный человек — вместо этого, когда капюшон свалился назад, являя его истинную сущность, он остался спокойно сидеть, продолжая работать над своими задачами.

Когда-то он был человеком. Годы или десятилетия тому назад этот куратор был кем-то, обладавшим именем, биографией и полноценной личностью. Но сейчас всё это было им утрачено — отсечено, как участки его черепа и мозга, которые отсутствовали под капюшоном. На их месте были шестерёночные механизмы тонкой работы из латуни и серебра. Их крошечные зубчатые колёсики безостановочно вращались в окружении электрических цепей с мнемоническими кристаллами и информационными капсулами.

Это существо, которое сидело перед Таллери, жило и дышало, как она, но осознавало себя не в большей степени, чем тупой терминал-когитатор, который она использовала для ввода своих ордеров. Преемник куратора Лоннда был всего-навсего куклой со стёртым разумом, сервитором, которого дёргали за ниточки программы с перфокарточных пластин и дистанционные команды от… откуда-то.

Взгляд Таллери наткнулся на толстые кабели, змеящиеся вниз из гнёзд разъёмов на цыплячьей шее куратора, и в ней проклюнулся первый росток страха. Провода исчезали под складками его одеяний, снова появляясь вблизи пола. Таллери проследовала за ними через комнату, по-совиному таращась вглубь теней, пока не добралась до места их окончания в стенной полости. Куратор-сервитор был намертво подключён к сети обмена данными Администратума. Такая телесная модификация попахивала скорее Культом Механикум, чем Департаменто Муниторум.

И если этот человек — если это существо — было всего лишь марионеткой некоего далёкого хозяина, находившегося где-то в другом месте…

Таллери поглядела в эти тусклые стекляшки глаз, не видя в них никакого узнавания и никакого понимания, и спросила себя, кем был тот, кто смотрел на неё в ответ с той их стороны.

(Куратор): Возвращайтесь… к вашим… обязанностям.

(Таллери): Д-да, конечно… Вы совершенно правы, я уверена, что это ерунда. Просто погрешность округления или что-то в этом роде, нет повода тревожиться. Я поступлю так, как вы сказали.

Ей потребовалось приложить все силы, чтобы не развернуться и не броситься оттуда бегом.


10

[Прошлое. День. Офисный комплекс Муниторума.]


Выйдя из кабинета куратора, Таллери вдруг осознала, что все до единого письмоводители в офисе отрываются от своей работы и поднимают на неё глаза. Некоторые казались безразличными, другие сверлили её холодными оценивающими взглядами, в которых была одна только неприязнь.

У неё не имелось союзников среди коллег. Она никогда не проявляла охоты водить с ними компанию во внеслужебное время, и это породило настороженное отношение к ней. Прежде Таллери было безразлично такое мелочное поведение, но сейчас, когда она отчаянно нуждалась в поддержке, она знала, что её не будет.

А затем, на дальней стороне комнаты, она заметила Келькинода. Таллери не могла разобрать его слов, но он оживлённо переговаривался с манипулой громоздких андроидов, четвёрка которых возвышалась над ним.

Каждая из машин была украшена сложной эмблематикой, некоей разновидностью двоичной геральдической символики, которую Таллери не могла прочесть. Она знала лишь то, что эти символы обозначали их как бойцовую челядь, принадлежащую самой Повелительнице Риги, правительнице парящего города-государства и отпрыску Легио Кибернетика. На этой орбитальной платформе киборги повелительницы играли роль правоохранительных сил. Они представляли собой упрощённую версию её войсковых таллаксов в самой базовой их конфигурации. Они без устали патрулировали городские улицы, сурово и догматично верша правосудие над любыми преступниками, которым доставало невезения привлечь их внимание.

У Таллери упало сердце, когда Келькинод произнёс её имя и обернулся в её сторону. Он указал рукой, и вся четвёрка киборгов дружно уставилась на неё. Блестящие лица машин были безликими и абсолютно лишёнными эмоций.

(Таллакс, механическим голосом): Катано Таллери. Сохраняй неподвижность. Ты обязана следовать закону, установленному властью Империума Человечества.

(Таллери): Нет, тут наверняка какая-то ошибка!

Если киборг и слышал её слова, он не подал виду. Вместо этого он и его товарищи двинулись через комнату тесной колонной, поднимая железные руки, чтобы продемонстрировать захватные когти и зевы электро-станнеров.

Она попятилась. Это было чисто рефлекторное действие. Её мысли неслись вскачь. Не так ли Лоннд встретил свой конец, от рук этих машин? Не сказала ли она слишком много, сдуру выболтав то, что узнала, тем самым силам, которые пытаются это скрыть?

У Таллери вдруг возникло очень явственное ощущение, что если она сдастся киборгам, то распрощается со своей жизнью. Она была добропорядочной гражданкой, верной подданной своего возлюбленного Императора… и сверх того. Но в этот день она подняла голову и обнаружила себя в центре водоворота недоверия. Если она исчезнет, то никто не узнает про Офрис и про пропавшие корабли, про хищения военного имущества…

Этому никак нельзя позволить случиться.

(Таллакс): Катано Таллери. Сохраняй неподвижность.

(Таллери): Простите… Не могу пойти на этот риск.

Машина уже почти дошла до неё, когда письмоводитель резко пришла в движение. Она дёрнулась прочь от хватательного жеста когтей и едва не столкнулась со слюнявым сервитором, который толкал колёсный лоток, нагруженный тяжёлыми бухгалтерскими книгами и информационными планшетами.

Среагировав на бессознательном уровне, Таллери схватила сервитора за плечи и с силой пихнула его к таллаксам.

Толстые книги и стеклянные планшеты опрокинулись с лотка и лавиной рассыпались вокруг механических солдат, на какой-то миг задержав их продвижение. Таллери воспользовалась неразберихой, чтобы рвануться в коридор.

Киборги открыли огонь, и воздух озарился энергетическими импульсами. Таллери услышала сдавленный крик: один из служащих оказался слишком медлительным, не успев убраться с дороги, и она увидела, как он волчком летит на пол, корчась от прошившего его разряда, который предназначался ей.

(Таллакс): Не сопротивляйся аресту.

(Келькинод, кричит вдалеке): Таллери, что ты наделала?!


11

[Прошлое. День. Коридор офисного комплекса Муниторума.]


Она вылетела в коридор и во весь опор понеслась к шахте транспортёра на дальнем его конце, рисуя в уме свой будущий маршрут.

Транспортёр доставит её вниз через всю протяжённость башни Муниторума до подземных уровней. Оттуда Таллери сможет затеряться в людской толчее, обретя безопасность в многочисленности толпы. Ей нужно будет искать способ выбраться с Риги, возможно, челноком или грузовой баржей…

Её план в мгновение ока рассыпался прахом, когда из-за дальнего угла вывернула вторая манипула киборгов и заняла позицию прямо перед шахтой транспортёра.

(Таллери): Трон и кровь, нет!

Она попала в ловушку, ей отрезали путь к спасению, а первая группа машин уже наступала ей на пятки.

(Таллакс, издалека): Сохраняй неподвижность. Не сопротивляйся.

Таллери в отчаянии огляделась. Она выбрала для себя этот курс действий, и она не могла от него отступить. Она знала, что машины ни за что не станут слушать её объяснения. Теперь они считали её склонной к побегу, и ей повезёт, если её не пристрелят прямо на месте.

Мятеж Воителя перевёл Терру на военное положение — и с этой переменой пришли другие, более зловещие и отталкивающие. Чёрная тень, отброшенная отступником, обуславливалась не просто боязнью Хоруса и того, что он может сотворить, но также и страхом перед его отцом Императором.

Империум закручивал гайки для своих граждан, поскольку людям мерещилась измена в каждом тёмном углу. И они были правы. На Риге имелись изменники — и им требовалась Катано Таллери.

(Таллери): Я не сдамся!

Она собралась, подавив зарождающуюся панику. В считанных метрах от неё в коридор вливался свет, идущий сквозь высокое окно из разноцветного глассэйка, изображавшего усердные труды фермеров на полях какой-то аграрной планеты. Таллери без колебаний ухватилась за край короткой скамьи, стоявшей вдоль стены, взвалила её вверх тормашками на плечо и поволокла к стеклу.


[звон бьющегося стекла]


(Таллакс): Остановись. Ты обязана следовать закону. Остановись немедленно.

Игнорируя приказы машины, письмоводитель вскочила на оконную раму и через битые панели остекления вылезла на карниз, куда громоздкий киборг не мог тотчас же за ней последовать.


12

[Прошлое. День. Наружная часть офисного комплекса Муниторума высоко над городскими улицами. Дует ветер, мимо несутся летательные аппараты.]


Она никогда не задумывалась всерьёз, насколько высокой была башня. Пока не настал настоящий момент, когда она взглянула на многолюдные улицы далеко внизу.

Грузовые машины и более мелкие конвертопланы прокладывали себе маршруты вокруг здания и окрестных жилых блоков. Она закричала мчавшемуся мимо пассажирскому ялику и попыталась его остановить, замахав рукой пилоту.

(Таллери): Эй, вы! Помогите!

Ялик не стал разворачиваться обратно. Если Таллери в ближайшее время не покинет карниз, её преследователи найдут способ выбраться вслед за ней. Но ведь кто-нибудь непременно придёт к ней на помощь? Казалось, чуть ли не весь город нёсся на своих летательных аппаратах всего в нескольких метрах от неё — так неужели все они её проигнорируют?

Неужто все до единого на Риге боялись поднять голову и, завидя несправедливость, бросить ей вызов? Неужто все они были слишком напуганы, чтобы вмешаться?


[звуки ломающегося камня]


(Таллакс, через стену): Тебе не уйти.

Проявив безупречную логику, неугомонные машины выбрали наиболее прямолинейный подход к захвату Таллери. Трансформировав свои когти в бронированные кулаки, таллаксы занялись проламыванием дыры в стене башни, зарегистрировав письмоводителя через каменную кладку своими тепловизорами.

Появившаяся из пробоины толстая пластиловая рука вцепилась в одежды Таллери, ухватившись за ткань. Письмоводитель вскрикнула и попыталась вырваться на свободу.

(Таллери, вырываясь): Пусти… меня!

(Таллакс, через стену): Не сопротивляйся.

(Таллери, в панике): Нет! Нет!

Она уже видела, что происходит, и знала, что ничего не может сделать, чтобы этому помешать. Каменный карниз под её ногами треснул и отломился. Её одежды начали рваться под действием потащившего её вниз тяготения.

Какую-то тошнотворную секунду она висела на остатках своего капюшона.

И затем упала вниз.

(Таллери): НЕЕЕЕеееееееет!


[её крик заглушается рёвом тяжёлого грузового флайера, пролетающего мимо башни]


13

[Ночь, гигантская верфь.]


Гарро смотрел на неё внимательным взглядом, в котором не было ни капли тепла или сострадания.

(Гарро): Ты должна быть мертва.

(Таллери): Я так думала. Но там был грузовой флайер, он пролетал подо мной, и я стукнулась о него, когда падала. Я вцепилась в него изо всех сил… Я выжила! Император защищает.

(Гарро): Это так. К счастью для тебя. Ты сделала наихудший выбор из всех возможных. Окно было глупым решением. Куда ты вообще надеялась уйти? О чём ты думала?

(Таллери): Я была перепугана! Я реагировала инстинктивно! Я говорила вам прежде, милорд: я всего лишь несовершенный человек. Не боец, как вы. Всё это для меня в новинку.

(Гарро): Это уж точно. Твои решения были небезупречными, их было просто предсказать. Вот почему мне удалось выследить тебя с такой лёгкостью. Считай себя счастливицей, что механическим солдатам Легио Кибернетика недостаёт подобной проницательности. Если бы они могли думать, а не просто реагировать, ты очутилась бы у них в когтях уже несколько дней тому назад.

Он нахмурился. Эта женщина представляла собой осложнение того рода, каких ему хотелось избежать. Но с каждым проходящим мигом он всё яснее осознавал, что у дилеммы Таллери нет простого разрешения.

(Таллери): Возможно… это было предопределено. Это судьба.

(Гарро): Я думал то же самое, в былые дни…

(Таллери): Я слышала, как по информационной сети оглашали ордер на моё имя. На меня навесили ярлык предательницы. Мои собственные коллеги обращаются против меня, этот крысёныш Келькинод и все остальные. Все они верят, что я виновна в измене моей планете и моему Императору. Но ничто не может быть так далеко от истины! Вы мне верите?

Вопрос застиг Гарро врасплох. Он едва удержался, чтобы не кивнуть в знак согласия, и отвёл глаза.

(Гарро): Во что я верю… в присутствие здесь лжи. И предательница ты или нет, но ты с ней тесно связана, письмоводитель.

(Таллери): Если вы вернёте меня властям, то меня казнят. Если в этом участвует Повелительница Риги, она захочет заткнуть мне рот… а если нет, то те, кто дёргал за ниточки, дирижируя событиями до сих пор, сделает это и с ней тоже. Никому нельзя доверять.

(Гарро): И всё же ты доверила мне то, что знаешь, чтобы заставить меня удержать мою руку. Откуда ты знаешь, что я в этом не участвую?

(Таллери): Потому что вы никогда не позволили бы мне заговорить. Этот ваш здоровенный клинок снял бы мне голову с плеч.

Гарро поднял вверх своё оружие, оторвав его кончик от стального настила.

(Гарро): Этот клинок зовут "Libertas". У этого имени много значений, и одно из них — "истина". И я верю, что именно это ты мне и сообщила. Ты знаешь, кто я такой? Чем я занимаюсь?

(Таллери): Вы один из Ангелов Смерти Императора… Космодесантник. Хотя я, признаться, не узнаю расцветку ваших доспехов… Из какого вы Легиона?

(Гарро): У меня нет братьев. Больше нет. Мой отчий Легион погряз в бесчестье, и мне дали новую жизнь во исполнение более важной службы. У меня новое назначение. Я служу ведущим агентом, Agentia Primus, у Малкадора Сигиллита, Лорда-Регента Терры. Я веду для него охоту, письмоводитель: разыскиваю сходных по духу воинов, а также выслеживаю и уничтожаю шпионов Воителя.

(Таллери): И вы поэтому находитесь здесь, в этом городе? Вас послали оборвать мою жизнь?

Гарро проигнорировал этот вопрос. Он находился на орбитальной платформе Рига по своим личным причинам, и у него не было желания рассказывать о них кому-либо ещё.

(Гарро): Я заинтересовался охотой за тобой, когда услышал тот ордер по информационной сети. Моё присутствие здесь является тайной. Даже для Малкадора.

(Таллери): Сигиллит всевидящ.

(Гарро): Ему хотелось бы, чтобы мы так думали. Но я успел узнать, что есть множество местечек, куда не падает его взгляд.

Гарро убрал свой клинок. Он изучал взглядом худенькую непритязательную женщину. Её история об этом пропавшем военном имуществе и о коварном обращении имперской мощи против самой себя — во всём этом звучали знакомые нотки.

Ещё один случай измены наподобие описанного Таллери произошёл несколькими годами ранее, когда Хорус дал отмашку своему кровавому мятежу. Силы предателей похитили с верфей Юпитера циклопический военный корабль "Яростная Бездна". Эта грандиозная оплошность имперской системы безопасности была кульминационным моментом тайного заговора, который со всей точностью продемонстрировал, насколько уязвима Солнечная Система для шпионской сети Воителя. Несмотря на последовавшие за этим чистки и погромы было ясно, что близ Тронного Мира по-прежнему есть затаившиеся предатели. Не дальше, чем Рига, так следовало полагать.

Но имелась и другая причина, по которой Гарро позволил Таллери жить. Не только для того, чтобы услышать её рассказ. Его взгляд снова притянула золотая аквила на её запястье.

(Гарро): Я знаю, кто ты такая, Катано Таллери. Я знаю, во что ты веруешь.

(Таллери): Ч-что вы имеете ввиду?

(Гарро): Эта подвеска, которую ты носишь. Это тайный знак культа Бога-Императора. Вы верите, что Повелитель Человечества представляет собой нечто бо?льшее, чем утверждает он сам. Вы считаете его живым божеством, достойным вашего поклонения, при том, что он этого не велит. Ваша церковь и ваша вера запрещены Имперской Истиной.

Она медленно кивнула, не отрывая глаз от земли.

(Таллери): Это так. Я верую в Него. Если я ещё жива, то это по Его милости. Это обязано быть так. [вздыхает] Вы считаете меня дурой за то, что я это признаю.

Гарро грустно улыбнулся и отрицательно покачал головой.

(Гарро): Тогда я тоже дурак. Я выучил кровью и огнём, что вера — единственное, что по-настоящему непреходяще. Император защищает, Таллери. Если это ложь, тогда… в этой войне нет никакого смысла. И я этого не приму. [после паузы] Поднимайся на ноги, письмоводитель. Нам нельзя здесь оставаться. Беспилотники вернутся.


14

С гражданской на прицепе Гарро уже не мог позволить себе такую роскошь, как использование обманного балахона, для сокрытия своих передвижений. Маскировочная накидка сложилась назад поверх его боевой экипировки, а он взамен вернулся к более примитивной тактике, держась в гуще теней на их с Таллери пути через верфь.

Письмоводитель, к её чести, оказалась способной ученицей. Она делала всё возможное, чтобы как можно лучше копировать движения Гарро, ступая за ним след в след и держась на почтительном расстоянии от всего, что могло привлечь к ним внимание. Она не приставала к нему с расспросами, и это говорило о её характере. Его генетически-усовершенствованные чувства улавливали запах пота на её коже и звук её торопливого дыхания, и он понимал, что рука об руку с ней шёл ужас. Он мог представить, что один лишь страх смерти стоял выше боязни его самого.

Обычные люди гражданского населения Империума, такие как Катано Таллери, были с рождения приучены, что легионеры Астартес являются самой войной во плоти, сынами битвы, которых надлежит почитать и страшиться. Иногда Гарро и его сородичи упускали это из виду.

Он обернулся и кивнул ей, надеясь, что сумел выразить этим своё одобрение, но было сложно сказать, восприняла ли она этот жест именно так. Гарро хотелось объяснить ей, что они были не такими уж разными, воин и письмоводитель, оба ставшие жертвами предательства каждый на свой лад. Его тоже когда-то назвали изменником люди, не видевшие дальше собственного носа, и он знал всю жгучесть этого обвинения. Даже если всё остальное в Таллери оставалось для него загадкой, уж это-то он понимал.

(Гарро, тихим голосом): Сюда.

(Таллери): Куда мы идём, милорд?

(Гарро): Собираемся найти…

С решётчатых ферм над их головами нежданно-негаданно ударили яркие лучи, заливая пол резким светом.

Гарро с шипением втянул воздух, когда его аугментированные глаза приспособились к слепящему освещению. Таллери же, не имевшая подобного генетического усовершенствования, отшатнулась назад, заслоняя лицо руками.

(Таллакс, издалека): Сохраняй неподвижность. Тебя обнаружили. Не пытайся бежать.

Гарро проклял их невезение. Он ставил на то, что если они пойдут назад по своим следам, это поможет им проскользнуть через патрульные линии таллаксов. Но, как видно, эти машины были не такими тупоголовыми, как он надеялся.

(Гарро, сам себе): Сколько же этих штуковин они послали? И всё это только ради бухгалтерши?

Сквозь резкий прожекторный свет тенями проступали силуэты громоздких металлических фигур, и он различил очертания электро-станнеров и шоковых булав. Один такой киборг не смог бы с ним тягаться, будучи незамедлительно изрубленным в капусту остриём его меча, но к ним спускалась полная когорта этих машин, и, с учётом необходимости обеспечивать безопасность Таллери, соотношение сил в любой схватке сместится не в пользу Гарро.

Он решил ждать, держа руки подле рукояти меча и болт-пистолета, убранного в кобуру на его бедре.

(Таллери, дрожащим голосом): Они нас убьют.

(Гарро): Я этого не допущу. Не лезь вперёд.

(Таллакс): Твоё присутствие в этом секторе не санкционировано. Назови себя.

(Гарро): Я — боевой капитан Натаниэль Гарро, ведущий агент Регента Терры. Своей властью приказываю вам опустить оружие.

(Таллакс): Твоя власть не признаётся. Уйди с дороги. Передай письмоводителя нам под стражу.

(Гарро): Ты отказываешься подчиниться воле лорда Малкадора?

Он легонько постучал по одинокому знаку, который таился на наплечнике его во всех остальных отношениях безликой брони — символу, который означал, что он действует с официальной санкции Сигиллита.

(Гарро): Ты знаешь, что это значит, машина. Отбой! Я приказываю!

(Таллакс): Приказ отклонён. Ликвидация объекта перекрывает все прочие полномочия. Мы повинуемся только Повелительнице Риги.

Не такого ответа ожидал Гарро, и он ощутил, как напрягается Таллери за его спиной.

Говорить таким образом с уполномоченным Регента не осмелился бы ни один человек, даже если — как в случае Гарро в данный момент — он действовал не по приказам Сигиллита. Но повелители орбитальной платформы Рига уже перестали быть обычными людьми, напомнил он себе.

Среди парящих городов, которые дрейфовали над поверхностью Терры, Рига была уникальна тем, что здесь правили мех-лорды в изгнании. Этот дар был пожалован им после того, как их новый повелитель, генерал-фабрикатор Кейн, бежал от Падения Марса. Как следствие этих событий, определённые дома Легио Кибернетика, сохранившие свою верность, вошли в милость при Имперском Дворе, и Рига стала наградой за их постоянство.

Гарро не был посвящён в расчёты, стоявшие за подобными политическими ходами, и знать о них не желал. Для него это означало лишь то, что у него на пути стояли бесстрастные механические патрульные, а не арбитры из плоти и крови, которых ему было бы легче запугать.

(Таллакс): Письмоводитель Таллери объявлена Еxcommunicate Traitoris. Расплата за это — её жизнь. Уйди с дороги.

(Гарро): Я отказываюсь! Она находится под моей защитой.

(Таллакс): Тогда ты будешь переклассифицирован в соучастника её преступлений, и с тобой обойдутся соглас…

Меч Гарро в мгновение ока покинул ножны на его спине и прочертил в воздухе мерцающую дугу, которая завершилась ударом, смахнувшим голову механическому солдату.

(Гарро): Письмоводитель, ищи укрытие!

Вторая его рука вскинула болт-пистолет и с близкого расстояния выстрелила в другого таллакса, прежде чем тот успел разрядить свой электро-станнер.

(Таллаксы, разноголосицей): Атаковать. Схватить. Уничтожить. Атаковать. Схватить. Уничтожить.


[звуки перестрелки]


Гарро ринулся в схватку, позволяя себе раствориться в привычной атмосфере битвы. Ему не требовалось сдерживать свои удары в бою с этими машинами, как он мог бы сделать, если бы его противниками были люди. Его губы презрительно скривились, когда он начал расчленять этих искусственных созданий стремительными взмахами меча, мощными и смертоносными.

Сокрушительный удар за сокрушительным ударом, меткий выстрел за метким выстрелом, Гарро сражался с маленькой армией машин. Он преподавал им урок, что сверхчеловеческие плоть и кости могут быть ничуть не менее неподатливыми, чем пластил с латунью.



15

Таллери в ошеломлении и благоговейном страхе наблюдала за тем, как сражается легионер. Гарро расчленял механических солдат Кибернетика свирепыми точными взмахами, с непоколебимой стойкостью перенося удары их шоковых булав и тесня их назад.

Настил под его ногами стал тёмным от пролитого масла и жидкостей органического процессора. Отсечённые механические конечности дёргались на полу, делая слепые хватательные движения, пока по их системам всё ещё текла энергия. Воин в серых доспехах уничтожил ещё одного киборга выстрелом в упор, разметав по воздуху металлические осколки. Гарро прорубил брешь в шеренге машин, и когда он рискнул бросить взгляд в сторону Таллери, та инстинктивно поняла, что ей следует делать дальше.

(Гарро): Письмоводитель! Беги!

Она рванула с места очертя голову, ощущая укол вины — странная реакция по отношению к тому, кто ещё недавно был на грани того, чтобы её казнить.

Но этим поступком и своим желанием позволить ей высказаться Гарро доказал, что он хороший человек, готовый её защищать. Готовый в неё поверить.

С того дня, как кто-либо верил в Катано Таллери, прошло так много времени, что она едва опознала это ощущение.

(Таллери): Идёмте же! Они вызовут подкрепление!

Она полуобернулась на бегу, и судорожный вдох застрял у неё в горле. Стремительные смертоносные машины сплотили свои силы и дружно атаковали легионера.

(Гарро): Не оглядывайся!

Механические солдаты синхронно открыли огонь, и в Гарро со всех сторон ударил залп шоковых разрядов. Их ослепительно яркие молнии змеились по его броне и впивались в его плоть. Боль, которая прикончила бы десяток обычных людей, вырвала из глотки воина мучительный стон, и он споткнулся, припадая на колено и изо всех сил стараясь не потерять сознание.

Ну или так думала Таллери.

Испустив могучий рёв, Гарро принял мучения и выдержал их. Он снова поднялся, игнорируя сверкающие сетки голубых разрядов. Его меч, сияя в резком свете прожекторов, пошёл по кругу ослепительной дугой смертоносной стали.

К Таллери пришло понимание. Гарро позволил машинам приблизиться, завлекая их к себе, так чтобы он мог завершить эту схватку одним идеальным ударом.

Меч прошёл через шеи оставшихся таллаксов, обезглавливая их одного за другим. Его клинок сверкнул, заканчивая бой в одно ошеломительное мгновение.

(Таллери): Всё, как говорят: ваш род есть молот Императора. Вы — инструмент проявления воли Его.

(Гарро): Можно и так на это смотреть. Я велел тебе бежать и не останавливаться. Если бы меня победили…

(Таллери): Это казалось маловероятным исходом.

(Гарро): Я не непобедим. Как никто на свете. Даже Император, что бы мы о нём ни могли думать…

(Таллери, после паузы): Кажется, Повелительница Риги хочет моей смерти.

(Гарро): Возможно. Но машину можно заставить думать всё, что ты ей скажешь. Она обладает лишь той верностью, на которую запрограммирована. Здесь могут действовать другие источники влияния.

(Таллери): Кто бы за этим ни стоял, теперь они явятся по души нас обоих.

(Гарро): Несомненно. Итак, это ложится на нас с тобой — мы должны доискаться до истины.

(Таллери): Я не знаю, откуда начать.

Какой бы ответ ни собирался дать воин, его неожиданно заглушил ураганный шум реактивных двигателей, обрушившийся на них сверху.

(Таллери, кричит): Беспилотник! Берегись!

Похожий на хищную птицу беспилотный летательный аппарат завис над ними с загибающимися вниз крыльями и бьющим со шквальной силой выбросом маневровых двигателей. Тяжёлые баллистические пушки, достаточно мощные, чтобы пробить корпус стандартного танка, развернулись, наводясь на них. Таллери встретилась взглядом с пустыми сенсорными глазами хищника с машинным разумом, подготавливающегося к поражению цели.

(Гарро, кричит, перекрывая шум двигателей): Мой пистолет пуст! Письмоводитель, за мою спину!

(Беспилотник): Цели обнаружены. Уничтожить.

Часть II

1

[Ночь, гигантская верфь.]


Гарро вызывающе ухмыльнулся беспилотнику, грозя ему своим мечом.

(Гарро, кричит): Я не паду в этом месте от рук какой-то заводной птички! Ну давай, попробуй меня убить, если посмеешь!

Но прежде чем машина успела открыть огонь, письмоводитель выбежала на открытое пространства и ринулась прямо к беспилотнику.

(Гарро, кричит): Таллери, нет!

(Беспилотник): Захват главной цели произведён.

Гарро решил было, что женщина делает какой-то отважный самоубийственный жест, добровольно ставя себя под угрозу, чтобы уберечь его от стрельбы, но затем он увидел, как Таллери вскидывает руки и обращается непосредственно к подёргивающейся сенсорной головке беспилотника. Она выкрикивала ей:

(Таллери): Слушать меня! Директива командного ввода, Официо Центрум Омнис Пенталия!

К удивлению легионера, машинный мозг беспилотника и в самом деле заколебался.

(Гарро): Во имя Терры, что?!..

(Таллери, торопливо кричит): Переопределить! Ноль-ноль-один, один-один-ноль-один, один-ноль-ноль, один-ноль-один, один-ноль-один-ноль, ноль-один-ноль-один, ноль-ноль-один!

(Беспилотник): Директива принята. Возвращаюсь в ангар четыре-восемь.

Столь же внезапно, как и обрушился на них, беспилотник унёсся в небо, не сделав ни единого выстрела.

(Таллери): Сработало! Слава Императору, это и в самом деле сработало!

(Гарро): Что ты сделала? Эти слова, которые ты произнесла, это был код Механикум…

(Таллери): Примитивная форма бинарного языка для готика, да. Я использовала команду Департаменто для перехвата управления, чтобы убедить беспилотник в том, что его орудиям требуется восполнить боезапас. В этот самый момент он направляется обратно в ангар. Машину можно заставить думать все, что ты ей скажешь, разве не так вы говорили? Нужно только знать, как с ней разговаривать, конечно же.

(Гарро): Ты что, не могла сделать то же самое с механическими солдатами?!

(Таллери): Разные механоиды имеют разные командные протоколы. Я помню относящиеся к боевым беспилотникам из приложения в файлах куратора Лоннда. Я запоминаю всё, что вижу… Казалось целесообразным пойти на такой риск.

(Гарро): Тебя, похоже, так и тянет искушать судьбу. Тебя могли убить!

Таллери судорожно втянула воздух, и Гарро увидел, как она побледнела, когда схлынул адреналин.

(Таллери): Это произошло бы в любом случае. [после паузы] Нам нужно идти. На место этого беспилотника прилетят другие, и моя уловка не сработает дважды… Есть такое место, куда вы могли бы меня отослать? Под какую-нибудь защиту? Если вы агент Малкадора, то он, вероятно, сможет обеспечить мою безопасность до тех пор, пока всё это не выйдет наружу…

Покрытое шрамами лицо Гарро непроизвольно скривилось в мрачной гримасе. Его присутствие на Риге было несанкционированным, и ему не хотелось гадать о том, что может случиться, если он доведёт это до сведения Сигиллита. Малкадор был не из тех, кто с лёгкостью спускает неповиновение, как уже успели узнать другие на своём горьком опыте.

Он отрицательно покачал головой.

(Гарро): Как бы мне этого ни хотелось, этот вариант пока что невозможен. Обстоятельства таковы, письмоводитель, что мы должны оставаться вместе. Если я собираюсь пробиться сквозь ложь, окружающую этот заговор, мне потребуется твоя идеальная память. Мы должны найти Офрис и узнать его секреты.

Гарро показалось, что Таллери может ему воспротивиться, но затем она неохотно кивнула.

(Таллери): Моя жизнь в ваших руках, милорд. Как была всё это время.


2

Они без дальнейших происшествий добрались до второстепенного причального кольца под краем орбитальной платформы.

Под башнями, которые сталактитами вытягивались из днища парящего мегаполиса, были лишь воздушные просторы да Тронный Мир далеко внизу. В межбашенных промежутках располагались отсеки, где ожидали новых приказов раненные на войне суда.

Для многих из этих некогда величавых кораблей, тяжко искалеченных в битве с предателями, единственной ожидающей их судьбой была пасть судоразделочной верфи. Один такой корабль — маленький корвет, который прежде служил в оборонительных флотилиях, вылетевших с Проксимы Центавра, — стоял на якоре невдалеке, готовясь в последний раз пуститься в путь.

В маленьком диспетчерском отсеке внутри одной из башен работал одинокий сервитор, гоняя причальные системы по нескончаемому монотонному кругу прилётов и отлётов.

(Причальный сервитор): Готов… к отстыковке… Приготовиться.


[звук открывающегося люка]


(Причальный сервитор): Это закрытая… зона.

(Гарро, игнорируя сервитора): Удостоверься, что это то, что нам нужно.

(Таллери): Хорошо.


[щёлканье клавиш]


(Причальный сервитор): Стоять… Назовитесь.

(Гарро): Посмотри на маркировку на моей броне, сервитор. Признай полномочия.

(Таллери): А если нет? Последняя ваша попытка не сработала.

(Гарро): Тогда для нашего пустоголового друга ничем хорошим это не кончится.

Подневольный работник замялся. Он разглядывал знак Малкадора, пощёлкивая оптикой с рубиновыми линзами.

(Причальный сервитор): Знак… Сигиллита.

(Гарро): Давай-ка я проясню этот вопрос. Или ты мне подчинишься, или я завершу твоё жалкое существование.

(Причальный сервитор): Понятно… милорд.

(Таллери): Он быстро учится. Это то самое судно, Гарро. Списанный в утиль корабль, "мертвец" с таким же регистрационным номером, что я видела в тайных файлах. Записи указывают, что он направляется на металлоломный завод на спутниках Юпитера…

(Гарро): Сервитор! Куда это корыто направляется на самом деле?

(Причальный сервитор): Точный пункт назначения… неизвестен.

(Гарро): Где находится Офрис?

При упоминании кодового названия сервитор начал подёргиваться, точно жертва паралича.

(Причальный сервитор): Неизвестно… неизвестно… не могу ответить…. данные удалены.

(Таллери): Стоп! Должно быть, мнемонический блок. Он не знает этого слова, поскольку не может его знать. Из его головы выжгли все упоминания об "Офрис".

(Гарро): Там внутри не найти ничего даже псайкеру… Как скоро эту руину отсюда спровадят?

(Причальный сервитор): Отбытие произойдёт… через десять… минут.

(Гарро): Времени мало. Нам следует пошевеливаться.


3

Внимание тех немногих охранников, что присматривали за стыковочным отсеком, было направлено куда-то в другую сторону, позволив Гарро и Таллери быстренько пробраться на борт корабля-мертвеца. Письмоводитель лезла из кожи вон, чтобы поспевать за легионером, но она начинала выбиваться из сил. Воин нахмурился, удерживая открытым широкий шлюзовой люк, так чтобы она могла войти.

(Гарро): Поспеши. Шланги и кабели уже отсоединяются. Через считанные секунды корабль запустит двигатели.

(Таллери): Надеюсь, вы знаете, что делаете, милорд.

(Гарро): У тебя есть вера в Императора, Таллери. Даруй и мне толику того же самого. Мне не в новинку действия такого рода.

(Таллери): Я никогда не бывала на верфях Юпитера… Если уж совсем честно, то я никогда в жизни не покидала орбиты Терры.

(Гарро): Мне сомнительно, что нашим пунктом назначения станет Юпитер. Офрис может находиться в любой точке внутри пределов досягаемости двигателей этого корабля.

Таллери остановилась и бросила на Гарро встревоженный взгляд.

(Таллери): Но если мы отправимся в варп… Мы можем провести в пути не один день! Месяцы!

(Гарро): Или дольше. Но сейчас нам уже не свернуть с этого пути.

Полыхая маневровыми двигателями, корабль-мертвец отделился от Риги и отправился в путь. Не прошло и нескольких минут, как он вырвался из поля тяготения Терры, поднявшись за пределы атмосферы. Он развернулся, направляя свой покалеченный нос к звёздам.

Скорость росла, заставляя дрожать палубу у них под ногами; тусклые лампы над их головами начали мигать от оттока энергии, отводимой для обслуживания более важных систем.

Начал водворяться лютый холод. На металлических стенах образовалась корка инея, а их дыхание распушилось струйками белого пара.

(Таллери, кашляя): Холод… Откуда он?

(Гарро): Я этого ожидал. Мы на борту корабля-призрака, письмоводитель. Здесь нет человеческого экипажа, который заслуживал бы хоть какого-то упоминания, — лишь когитаторы да сервиторы, нужные для управления этим судном. Все остальные палубы пусты. Поэтому здесь внизу не требуется жизнеобеспечения. Кислород. Вода. Тепло. Всё это не нужно.

(Таллери): И как именно я, по-вашему, переживу путешествие без этих вещей? Я слышала, что космодесантники могут выдержать даже вакуум глубокого космоса, но я не такая одарённая!

Воин махнул рукой вдоль коридора, указывая на боковой отсек поодаль от них, и поманил за собой Таллери.

(Гарро): Я провёл тебя по всему этому пути не для того, чтобы позволить тебе задохнуться или погибнуть голодной смертью. Ты права в том, что моя генетически-усовершенствованная физиология позволяет мне проживать длительные периоды времени в состоянии приостановленной жизнедеятельности. Десятки лет, если потребуется. У меня есть схожая идея на твой счёт.


4

Завидев десятки стеклянных капсул размером с гроб, которые обвивали струйки газов, охлаждённых до отрицательных температур, письмоводитель резко остановилась.

(Таллери): Стазисные капсулы… Вы собираетесь погрузить меня в спячку?

(Гарро): Я буду стоять на страже, пока ты спишь.

(Таллери): Нет! Не могу! А если я не проснусь?!

(Гарро): Атмосфера в этой части корабля вскоре разредится настолько, что ты не сможешь дышать. Мне доводилось видеть людей, погибших такой смертью, и этот конец — не из лёгких. Ты должна выжить. Я нуждаюсь в тебе, чтобы мы могли завершить то, что начали.

(Таллери): Всё это для меня чересчур.

(Гарро): Я в это не верю. Ты храбрее, чем ты думаешь. Ты без страха встала перед этим беспилотником.

(Таллери, со смешком): О, ещё с каким страхом, милорд.

(Гарро): Ты будешь в безопасности. Даю слово.

Гарро было известно, как управляться с подобными стазисными устройствами. Он вспомнил это благодаря давним курсам гипногогического обучения, полученного им в бытность легионером-новобранцем. Сведения, заложенные в него целую жизнь тому назад, когда он был новообращённым Гвардейцем Смерти, сейчас всплыли обратно, и он принялся за дело, приводя систему в рабочее состояние.

Гарро знал, что если он позволит Таллери размышлять над ситуацией, в которую она угодила, то это быстро подточит её решимость. Ему требовалось удерживать её внимание на чём-то другом.

(Гарро): Хотелось бы мне знать, письмоводитель, как ты пришла к пониманию божественности Императора. Почему ты думаешь, что он — бог среди человеческих существ?

(Таллери): Я не одинока в такой вере. Даже если это не угодно Лордам Терры, даже если Он сам чурается нашей Имперской Истины… Идёт время, и наши ряды растут. Нас множество — тех, кто разделяет истинное прозрение, тех, кто принял веру.

(Гарро): Ты не ответила на мой вопрос.

(Таллери, со вздохом): Я прочла книгу. Она называлась "Лектицио Дивинитатус". Примитивная вещица, напечатанная на настоящей бумаге, если можете в такое поверить. Её тайно передал мне друг, сейчас уже давно как мёртвый. То, что в ней было написано… Всё, что я могу вам сказать, — оно отозвалось в моей душе. Я не могу внятно объяснить, каким образом. Но я ощущала себя так, словно была слепой всю свою жизнь, и только в тот момент научилась видеть. [вздыхает] Это звучит иррационально, когда я произношу это вслух.

(Гарро): Для некоторых, возможно. Не для меня.

(Таллери, дрожа от холода): В Легионах поклоняются Императору? Вы всё-таки сыны его сынов, примархов.

(Гарро): Мы ему повинуемся. Но считается… неподобающим видеть в Императоре божественное существо.

Письмоводитель смотрела на него внимательным изучающим взглядом.

(Таллери): У вас другое мнение.


[Гарро прекращает свою работу]


(Гарро): Мне тоже сложно облечь это в слова. Мне довелось повидать… ужасы, письмоводитель Таллери. Пылающие планеты. Чудовища. Братья, идущие на братьев. Смерть и война. Всё, что я сберёг, пройдя через это безумие, — это моя несломленная вера.

(Таллери): Во что?

(Гарро): В Него. Я верю, что он для чего-то меня сохранил. Он счёл, что у меня есть предназначение.

(Таллери, дрожа от холода): Тогда я вам завидую. После того, через что я прошла за прошедшие дни, моя убеждённость подверглась суровому испытанию.

Взгляд Гарро стал отрешённым, погружённым в глубины собственной души.

(Гарро): Ты не одинока. Таков характер этой войны. Я прибыл на Ригу, поскольку искал ответы… До этой минуты я не говорил об этом никому другому.

(Таллери, дрожа от холода): Вы искали Святую Киилер, да?

(Гарро): Ты о ней знаешь?

(Таллери, дрожа от холода): Как же иначе? Говорят, что она дарует просветление каждым словом, слетающим с её губ. Но я никогда её не видела. Ходят слухи, что Святая странствует от станции к станции, никогда не отдаляясь от Терры. Вы прибыли на Ригу в надежде, что она будет здесь.

(Гарро): Я ошибался. Эуфратия Киилер когда-то помогла мне обрести ясность взгляда. Я надеялся, что она может сделать это снова.

Какое-то время тому назад, сейчас казавшееся вечностью, Гарро повёл команду беглецов на борту корабля "Эйзенштейн" в отчаянный полёт, чтобы бежать от предательства Хоруса в системе Истваан. Киилер была с ними в том судьбоносном путешествии, и по пути Гарро выяснил, что содеянное Воителем изменило её точно также, как и его самого. Киилер стала тем, кого за неимением лучшего слова можно было назвать пророком… А он стал верующим.

(Таллери, замерзая и хватая воздух): Воздух… становится разрежённее. Тяжело… дышать.

(Гарро): Сюда. Залезай внутрь капсулы. Она будет хранить тебя всё время полёта.

Женщина опасливо прошла вперёд и устроилась в мягком внутреннем отделении капсулы.

(Таллери, замерзая и хватая воздух): Я снова доверяю вам свою жизнь. Во имя Святой… и Императора.

(Гарро): Ты не ошиблась со своей верой.

(Таллери, замерзая и хватая воздух): Как и вы. Подобно мужеству, чей источник лежит внутри, а не в… речах других. [смеётся, пока закрывается крышка] Я прочла это в книг…

Гарро смотрел, как стазисная капсула вбирает хрупкую жизнь Таллери и не даёт ей уйти. Подвергнутая мгновенной заморозке, письмоводитель сможет пережить всё то время, которое понадобится им, чтобы достичь Офриса.

Где бы это ни могло быть.

(Гарро): Спи, Катано Таллери. Я буду стоять на страже.


5

[Глубокий вакуум межпланетного пространства.]


Терра уплыла в бездонную тьму, и корабль-призрак продолжал свой дерзкий вояж в одиночку. Судно, сверкающее своими маршевыми двигателями на фоне космической пустоты, было всего лишь трепещущей свечкой, крошечным осколком ржавой стали в беспощадной ночи.

Когда Таллери растворилась в бессознательном не-сне стазиса, Гарро присоединился к ней в своей собственной разновидности анабиоза. Легионер позволил себе впасть в трансовое состояние. Каталептический узел, имплантированный в глубины его мозжечка, давал ему возможность отдыхать без потребности в настоящем сне, как его понимают люди. Когда одно полушарие его мозга погружалось в бездействие, второе поддерживало активность на базовом уровне, передавая функции то туда, то сюда, так что воин никогда не забывался по-настоящему.

Дни растягивались и истончались, точно нагретое стекло. В чёрной, лишённой снов пропасти между мирами тишина была всеобъемлющей. Здесь, вовне, где звёзды вращались на спицах гравитации, а ночь длилась вечно, можно было ненадолго забыть, что это была галактика, объятая огнём.

Но те, кто смотрел более зорким взглядом, те, кто мог заметить мерзость, пятнающую эти далёкие маячки света, видели нити скверны, тянущиеся от мира к миру. Гаснущие солнца; планеты, становящиеся пустынями, испепелёнными и заброшенными. В этой тишине Галактика исходила криком.

Но Гарро его не слышал. Он оставался за стенами своего собственного разума, в обществе мыслей, которые в кабале? полусна двигались с медлительностью ледника. Для бывшего Гвардейца Смерти существовали лишь вопросы, которые не оставляли его ни на миг. Сомнения и опасения.

(Гарро, шёпотом): Киилер… Где ты?

Его беспокойный дух рвался из оков его души, противясь тому, что воин взял себе за истину. Если он и впрямь веровал, как он сказал письмоводителю, тогда почему ему было так трудно смириться с ходом вещей?

Неужто какая-то крошечная часть Натаниэля Гарро всё ещё жаждала увидеть мирное разрешение мятежа? Неужто в нём жила тщетная надежда, что все те ужасные деяния, которые совершились на его глазах, можно каким-то образом отыграть назад?

Слишком много тайн. Гарро прибыл на Ригу в поисках смысла, и, по своей глупости, обнаружил лишь новые вопросы. Так что на передний план выступила более насущная неясность.

(Гарро, шёпотом): Что такое Офрис?

Корабль падал сквозь космос, приближаясь к ответу.


6

Казалось, что перелёт тянется вечно.

Но наконец, в финале путешествия, по прошествии времени, чей счёт был потерян безмолвным недвижимым воином и его вынужденной спутницей, старый израненный корвет позволил, чтобы его захватило тяготением облачной коричневой сферы.

Если бы у иллюминаторов из бронестекла на командной палубе стоял наблюдатель, он отметил бы, что издалека эта малая планета кажется лишённой любого рельефа. Но по мере приближения становилось ясно, что этот мир окутан толстым покровом клубящейся дымки, удерживаемой в атмосфере сильными нестихающими ветрами.

Корабль изменил курс и начал падать к океану завесы, его маневровые двигатели выстреливали огненными струями, выводя его на правильную траекторию. Другие суда, прибывшие с разных румбов небесного компаса, следовали тем же назначенным маршрутом. Некоторые, подобно корвету, едва не разваливались на части, другие были поновее, прямо со стапелей миров-кузниц со всего сегментума. Все они прибыли сюда с тайной целью, укомплектованные экипажами либо из лоботомированных болванов, либо из малого числа душ, облечённых самым глубоким доверием.

Достигнув точки входа в атмосферу, судно вонзилось в плотное чужое небо и пробилось сквозь него, ненадолго преобразившись в огненное копьё. Последний полёт корабля-призрака был почти завершён, и вместо того, чтобы попасть в зубья далёких юпитерианских дробилок, его железные кости и стальная шкура будут утилизированы здесь посредством других рук и для дел, о которых Империум в большинстве своём и предполагать не мог.

Выйдя из густого, вихрящегося облачного подбрюшья, корабль начал широкий разворот над побережьем метанового моря, меняя галс против ветра с углеводородным ливнем. После пролёта над скульптурными утёсами из чёрного льда и криовулканическими[2] хребтами двигатели судна полыхнули один последний раз, устраивая его в захватах гигантских кранов, которые займутся его разборкой.

Гаснущая нота главных двигателей замолкла, затерявшись в неведомых небесах. Офрис заполучил очередную добычу… и счёт был далёк от завершения.


7

[День, поверхность планеты, в вышине грохочет гром, льёт нескончаемый дождь.]


Старый корвет ещё не успел остыть от нагрева при входе в атмосферу, а резаки уже приступили к работе, отделяя от него кусок за куском, как слуга мог бы разделывать на ломтики зажаренное животное, чтобы ублажить ужином своего хозяина.


[звук открывающегося и снова закрывающегося шлюзового люка]


(Гарро): Быстро, письмоводитель. Мы должны убраться с этого корабля.

(Таллери): Хорошо. Что это… Что это вы надели мне на лицо?

(Гарро): Дыхательная маска. Атмосфера этой планеты изобилует азотом. Она годится для моих аугментированных лёгких, но ты…

(Таллери): А, конечно… Я чувствую слабость.

(Гарро): Побочный эффект стазиса. Это пройдёт.

(Таллери): А это?.. Мы нашли Офрис?

(Гарро): Мы достигли конца наших поисков.

(Таллери): Трон! Взгляните на это место!

Позади них рядами тянулись вдаль демонтажные площадки, уходя к ломаному гребню тёмных гор. Они напоминали верфи Риги, но здесь было ясно, что подобранные суда переделываются во что-то совершенно иное. С них массово и планомерно снимали всё, что годилось для повторного использования.

Монорельсовые поезда и гравиподъёмники уносили утилизируемый металл к огромной строительной площадке под сенью гигантской чёрной горы — колоссальному круглому котловану, вырубленному посредством лазеров в твердокаменном льду, который находился под ногами. Таллери окинула площадку беглым взглядом, замечая работу бессчётного множества строительных бригад в защитном снаряжении и экзо-скелетах: некоторые трудились над закладкой рокритовых фундаментов, другие сооружали стены, зубчатые парапеты и донжоны из гигантских блоков мрамора и гранита.

Строительные леса, которые поднимались с нижних уровней котлована над самыми высокими кранами, покачивались на ветру, мерцая предупредительными сигнализаторами сквозь нестихающую маслянистую морось. Письмоводитель разглядела сквозь их решётку фрагменты крупного сооружения, и когда она запрокинула голову, чтобы оглядеть его целиком, её вдруг пронзило озарение.

Точно из центра рабочего котлована вырастал искусственный пик, который почти достигал высоты нависшей над ним горы. Хотя — как и всё остальное перед ними — он не был завершён, Таллери тут же поняла, что смотрит на какую-то крепость. Эта гигантская цитадель была сердцем всей постройки, и у её подножия уже заложили основания для ещё многих строений, схожих по масштабам и величию.

(Таллери, благоговейно): Что они здесь возводят? Никогда не видела ничего подобного.

(Гарро): Я видел. На Барбарусе, построено после прибытия Императора. Это копия аналогичных конструкций на Ваале, Макрагге, Фенрисе и прочих планетах. Бранная крепость. Место, откуда будут вестись войны.

Таллери окатило тошнотворным, леденящим ужасом. Она прищурилась, для лучшей видимости протерев линзы своей дыхательной маски от ржаво-красного дождя. Чем внимательнее она присматривалась, тем яснее становилось, что крепость близка к завершению. Когда Таллери задумалась над тем, что за армию можно разместить в подобной твердыне, у неё засосало под ложечкой. Письмоводитель не была тактиком, но она собаку съела в арифметике и логистике. В её понимании, даже по консервативным прикидкам гигантская крепость и её владения смогут обеспечить содержание тысяч солдат и единиц боевой техники.

Укрывшись за скалистым утёсом, они произвели более обстоятельный осмотр стройплощадки. Гарро долгое время хранил молчание, но мрачное выражение его лица говорило о его настроении.

(Гарро): Я не вижу никаких эмблем Легиона. Ни одного узнаваемого мной обозначения гарнизона или роты.

(Таллери): Прямо как ваша броня… Итак, Офрис — секретная база, как мы и подозревали. Что резонно. Вся техника и всё оборудование, которые тайно перенаправляли с Риги, шли сюда. Их используют, чтобы строить всё, что мы видим.

(Гарро): Не только с Риги. Могу поручиться, что данные, которые ты обнаружила на орбитальной платформе, были лишь одним ручейком снабженческих грузов. Чтобы сохранить такую вещь в тайне… уводишь как раз столько, чтобы не поднять тревогу, и так сто раз по всему Империуму. Во время войны не представляет труда перекинуть не в то место корабль там, грузовой караван сям…

(Таллери): Насколько же это хуже, чем мне казалось возможным. Мы обнаружили не просто какого-то коррумпированного губернатора, набивающего себе карман! Это гнездо пособников Воителя на нашей стороне фронта! Я едва способна поверить в то, что такая вещь может пройти незамеченной!

(Гарро): Не забывай, что приспешники Хоруса построили и затем умыкнули "Яростную Бездну". Это — развитие той же самой тактики, только разыгранной в более грандиозном масштабе. Сооруди секретную крепость глубоко на территории своего врага и используй её, чтобы нанести удар в его мягкое уязвимое брюхо. Что гениально, так это то, что предатели использовали для строительства нашу собственную инфраструктуру. Я едва ли не восхищён таким нахальством.

Он поднял руку в латной перчатке и указал вдаль.

(Гарро): Видишь шпили, вон там наверху на линии хребта? Это глушители датчиков. Их тут десятки, ими окружена вся площадка. Они излучают энергетическую сетку, которая собьёт с толку любые прозревательные датчики, глядящие в эту сторону. Это, и облачный покров… Корабль, проходящий в пределах дальности сканирования этой планеты, не заметит ничего неладного.

(Таллери): Но кому под силу срежиссировать затею такого размаха? Никто не способен построить крепость внутри имперского пространства и вечно избегать обнаружения!

(Гарро): Они и не избежали, присьмоводитель Таллери. Они были обнаружены тобой.

Гарро кивком головы указал за её плечо. Она обернулась и увидела группу фигур с накинутыми капюшонами, бредущих колонной по скользкой от дождя земле. На всех них были длинные просторные одеяния грязно-малинового цвета с окантовкой в виде зубьев шестерни. Они шли, поблёскивая в тусклом освещении латунью своих бионических конечностей.

(Гарро): Так значит, их предательство вышло за рамки мятежа на Марсе…

(Таллери): Механикум!


8

Сияние дня, рассеиваемое оранжевым небесным сводом, померкло, и на поверхность планетки упала ночь. Она принесла с собой мороз, превративший маслянистый дождь в сальные хлопья химического снега.

Гарро знал, что если они останутся за периметром стройплощадки, это в конце концов приведёт к их обнаружению. Не отпуская Таллери от своего бока, он так быстро, как только осмеливался, спустился в рабочий котлован.

Они пробрались внутрь герметичного грузового вагона монорельса и позволили ему провезти их весь остаток пути до цитадели. Всматриваясь наружу сквозь решётку, Гарро видел проплывавшие мимо каркасы недостроенных ДОТов и орудийные вышки, оснащённые перепрофилированными корабельными батареями. При сооружении Офриса ничто не шло в отход. Это был проект, который по завершении составит достойную конкуренцию осадным сооружениям Имперских Кулаков… но только если Гарро позволит ему и дальше воплощаться в жизнь.

Воин покрутил в голове идею незаметно пробраться в сердце самой цитадели. Если её строили по правилам проектирования стандартной имперской крепости, на её глубинных уровнях будет мощный реактор. Гарро знал, как превратить подобное устройство в оружие, но катастрофическая перегрузка сметёт всё в радиусе пяти километров. Тайна Офриса сгинет в огне, прихватив с собой и их с Таллери.

Он нахмурился. У Гарро не было способа узнать их точные координаты, и даже если ему удастся уничтожить это место, ответственные за его создание не будут призваны к ответу. Ничто не помешает им начать заново где-нибудь ещё. В лучшем случае он лишь отсрочит исполнение их планов.

(Гарро, сам себе): Нет. Чтобы покончить с этим, необходимо вытащить на свет всю правду, стоящую за нечаянным открытием письмоводителя.

(Таллери): Милорд. Идите, посмотрите на это.

(Гарро): Что ты нашла?

(Таллери): Контейнеры. На всех товарные коды, которые я помню из файлов куратора Лоннда.

Таллери уже сорвала крышки с нескольких транспортных контейнеров. Гарро увидел стойки с плавящими сердечниками для мелта-бомб и коробки с крупнокалиберными болтами. В последнем ящике находились замысловатые рамы для тяжёлого оружия — пушек направленного энергоизлучения. Гарро был лишь поверхностно знаком с такой их разновидностью.

(Таллери): Что это за оружие?

(Гарро): Конверсионные излучатели. Редко когда увидишь такое их количество в одном месте.

(Таллери): Здесь их десятки. Хотя ни в одном нет элементов питания.

(Гарро): Кто бы ни собирал эту армию, он хочет, чтобы у неё было хорошее оснащение. Один такой излучатель может с единого выстрела уничтожить тяжёлую броню.

(Таллери): Мы замедляемся. Впереди погрузочная площадка.

(Гарро): Быстро, закрой обратно эти грузовые контейнеры! Будь готова прыгнуть. Нам никак нельзя находиться в этом поезде, когда он достигнет платформы.

(Таллери, начиная закрывать контейнеры): Ну что ж…

(Гарро): Мужайся, письмоводитель.

Таллери настороженно кивнула и снова натянула свою дыхательную маску.

(Таллери, шёпотом):Ave Imperator.

(Гарро): Прыгаем!


9

[Ночь, обширная погрузочная площадка под открытым небом.]


Сырые сугробы талого метанового снега смягчили их падение, дав Гарро с Таллери возможность пройти сервисной трассой под монорельсовыми платформами. Глядя вверх сквозь решётчатое металлическое покрытие, они имели превосходный обзор вагонов, освобождаемых от их груза двуногими шагоходными машинами.

(Гарро): Ты должна впитывать в себя всё, что здесь видишь, письмоводитель. Внимательно разглядывай всё, не упускай ничего. Эта твоя эйдетическая память послужит в будущем в качестве свидетеля.

(Таллери): Что толку от моих воспоминаний, если я сгину прежде, чем получу возможность им предаться?

(Гарро): Ты улетишь домой, Таллери. Сейчас ты и есть моя задача. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы доставить тебя обратно на Терру в целости и сохранности. Нужно предать известности, что на самом деле стоит за этим Офрисом.

Низкие тучи затемнило что-то медленное и грузное, спускающееся с небес, и вскоре показалась неуклюжая железная баржа, снижающаяся к цитадели на копьях тормозных выбросов.

(Гарро): Ещё одно грузовое судно на подлёте.

(Таллери): Нет, это не грузовой корабль. Я узнаю очертания. Это медицинский транспортник. Госпитальное судно.

Воин нахмурился, следя за тем, как огромный корабль устраивается в посадочной люльке, выступающей из отвесных стен цитадели.

Вместо припасов, оружия или снаряжения новоприбывшее судно высадило людей. Усовершенствованное зрение Гарро позволило ему разобрать вереницы раненных солдат, некоторым из которых помогали идти их товарищи. Он узнавал лица — хоть он и не был знаком с этими бойцами, но знал их породу.

Пострадавшие на войне.

Гарро доводилось видеть таких людей рядом с собой в битве на множестве планет во времена Великого Крестового Похода, или в залах своего Легиона, среди новобранцев. Все они были воинами, но при этом юными и пока ещё не проверенными в деле, хоть огонь боевого пыла и горел в них ярким пламенем.

(Гарро): Всякий раз, когда я думаю, что у меня есть какое-то понимание этой загадки, на свет вылезает новая неожиданность…

(Таллери): Зачем они привозят сюда раненых? Это место — не госпиталь!

В уме Гарро начал формироваться ответ, просачиваясь в его мысли холодным ветром на его коже.

Он увидел на корпусе госпитального судна геральдическую символику известной ему планеты. Мертиол. Утерянный ныне, по донесениям астропатов, в варп-штормах и железной хватке Воителя, с пылающими городами и покорённым населением.

Лишь горстке кораблей удалось бежать из этой колонии до того, как небеса Мертиола почернели от военной флотилии Хоруса. И сейчас перед Гарро встал следующий вопрос: почему это лоялистское судно попало в хватку Офриса, а не вернулось в безопасную гавань вместе со всеми прочими беженцами.

(Гарро): Все эти люди мертвы. Их имена, полагаю, сняты с учёта, корабль числится пропавшим в пустоте. Мне кажется, я понимаю. Их вылечат, Таллери, и затем дадут им новое назначение. Армия Офриса будет состоять из призраков.

Письмоводитель внезапно обрушилась на него, вытаращив глаза под визором своей дыхательной маски:

(Таллери, с нарастающей злостью): Сколько ещё нам нужно увидеть? Вы притащили нас на какой-то ублюдочный шарик из чёрного льда и с отравленным небом, в место, кишащее отступниками Механикум. Бежать отсюда нам не на чем, мы никак не можем позвать на помощь. Вы обрекли на гибель нас обоих! И будьте вы прокляты, если велите мне мужаться!

Гарро угрюмо кивнул в ответ.

(Гарро): Мы оба будем прокляты, если не закончим то, что ты начала на Риге. Империум должен узнать про это место. Тайный аванпост в сердце паутины секретов — Офрису нельзя позволить существовать.

(Таллери): Нам понадобится корабль. Что-то гораздо быстрее, чем эта баржа.

(Гарро, снимая свой болт-пистолет с предохранителя): Следуй за мной.


10

Таллери двигалась следом за Гарро со всей доступной ей быстротой, но поспевать за ним было сложно. Даже в громаде своих синевато-серых, лишённых украшений доспехов легионер обладал проворством, о котором она и мечтать не могла. В его исполнении это казалось не стоящим никаких усилий, и он двигался без всякого страха или сомнений.

Таллери пришлось как следует потрудиться, чтобы удержать свою панику в крепкой узде, черпая силу внутри себя самой — но это было настоящим подвигом. Всё это настолько выходило за рамки её жизненного опыта, что было сущим безумием. Катано Таллери готовили к тому, чтобы быть вычислителем, спецом по части высчитывания цифр и сведения баланса. Она не была шпионом или же боевым агентом, и всё-таки упёртая целеустремлённость Гарро сделала её таковой на время этой отчаянной миссии. Она вдруг обозлилась на него за это, хотя и понимала, что остаётся в живых лишь благодаря ему и ему одному.

Так что она изо всех сил старалась не отставать. Следуя вдоль окружности крепостной башни, они добрались до гигантской лифтовой площадки у подножия цитадели.

Цилиндрические транспортёрные платформы, не уступавшие размерами подвёзшему их монорельсовому вагону, ходили вверх и вниз по длине башни, доставляя оборудование и припасы на верхние этажи. Таллери смотрела на то, как они движутся друг мимо друга, поднимаясь и опускаясь в замысловатом балетном танце, и это напомнило ей пневматические вакуумные трубопроводы в офисах Риги, по которым капсулы с запечатанными документами обычно уносились в кабинет куратора.

(Таллери): Зачем мы сюда пришли?

(Гарро): Посмотри вверх.

Гарро указал на круглую посадочную платформу на половине высоты недостроенной крепости. Вырастая из отвесного утёса башни, словно дисковидный гриб из древесного ствола, она казалась маленькой и незначительной. Расстояние от неё до земли вполне могло составить полкилометра.

(Гарро): Вот как мы отсюда выберемся.

(Таллери): Разве нам не следует двигаться от центра активности? Я не тактик, но то, что вы предлагаете, кажется противоречащим здравому смыслу!

(Гарро): Не заблуждайся, письмоводитель, думая, что у тебя есть выбор.

(Таллери, горько): Да. Сдаётся мне, что моя жизнь обречена следовать путём, который определяется чем угодно, кроме моей воли… Уверовать в Лектицио — единственный выбор, который я когда-либо совершала сама. И гляньте, куда он меня привёл.

По лицу воина пробежала тень, и Таллери ощутила невольный укол сострадания.

(Гарро): Так действует судьба. Берёт нас, делает из нас то, что нужно мирозданию. Не то, кем мы хотим быть. [после паузы] Чтобы добраться до посадочной платформы, нам нужно захватить транспортёр, не притягивая внимания. А для этого мне нужен отвлекающий фактор.

Он посмотрел на Таллери пристальным изучающим взглядом.

(Таллери): Я?


11

[Ночь, лифтовая площадка.]


(Таллери): Э-э-э… Привет?

Письмоводитель медленно шла к стоящему транспортёру. Её руки были подняты, верхние одежды распахнуты, чтобы показать, что она не прячет оружия и не представляет собой угрозы. Несколько скитариев, — рядовых пехотинцев Механикум с обширной аугментацией, находившихся у погрузочной рампы, прервали свой патрульный маршрут и обратили на неё свои холодные взгляды.

Бионические имплантаты, кибер-оружие и превращённая в броню кожа придавали скитариям грозный вид. Каждый из них имел стальную конечность со встроенным лазганом, и когда Таллери приблизилась, они сместились так, чтобы взять её на прицел.

(Скитарий #1, механическим голосом): Стой. Назовись.

Сначала Таллери решила, что под их малиновыми капюшонами находятся дыхательные маски наподобие её собственной, но при более тщательном рассмотрении обнаружилось, что это человеческая плоть, трансформированная хирургическим путём. Глаза были заменены выпуклыми оптическими датчиками и подёргивающимися антеннами, рты и носы наглухо закрыты безликими решётками, в которые входили пульсирующие кислородные шланги.

В отличие от сервиторов, которых она знала по Риге, движения этих гибридов человека с машиной были стремительными и экономными, и они дышали угрозой.

(Таллери): Я… э… мне требуется ваша помощь.

(Скитарий #2): Это площадка с ограниченным доступом. Ты являешься нарушителем.

(Таллери): Именно так, да. Вот почему я сдаюсь, конечно же.

(Скитарий #1): Взять её.

Вокруг руки Таллери сомкнулись выпущенные стальные когти, и её пихнули в сторону ждущей кабины транспортёра, вжимая ей в спину гудящее дуло готового к выстрелу лазгана.

Она в отчаянии огляделась с колотящимся в груди сердцем. Ни в одном направлении не было видно никаких признаков Гарро, и на какой-то жуткий миг письмоводитель испугалась, что он бросил её на произвол судьбы.


12

Скитарий разжал свою хватку и толкнул Таллери через край рампы внутрь обширного пространства кабины. Пока он продолжал держать её на прицеле, второй скитарий дёрнул тяжёлый рычаг управления.

Транспортёр пошёл вверх от погрузочной площадки, поднимаясь на цепном приводе с толстыми звеньями размером в рост человека. Глядя наружу через открытый край платформы, Таллери следила, как уплывает земля, и на неё накатил всплеск тошнотворных воспоминаний о том леденящем моменте, когда она падала с карниза на Риге.

(Таллери): Только не снова…

(Скитарий #1): Не разговаривать.

Она отвела взгляд в сторону и уловила краем глаза какое-то движение. Охотник. Тень.

(Таллери): Боюсь, что мне без этого никак не обойтись. Как же ещё у меня получится вас отвлечь?

(Скитарий #2): Что ты…

За спиной солдата-киборга возникла светящаяся зыбь, и обманный балахон эффектно отключился, являя гигантскую фигуру космодесантника под металлическим камуфляжным плащом.

Дальнейшее случилось так быстро, что Таллери едва успела за этим уследить: Гарро метнулся вперёд и обхватил горла двух скитариев. Он сделал неистовый рывок и столкнул солдат вместе, треснув их аугментированные черепа друг о друга с такой силой, что кость раздробилась, а сталь разлетелась на осколки.

(Таллери): Этот всё ещё жив!

(Скитарий #2): Тревога… Тревога…


[Гарро приканчивает скитария, топая сверху ногой по его голове]


(Гарро): Они выносливее, чем кажутся на вид.


[далёкие звуки тревожной сирены]


(Таллери): Слышите? Они подняли тревогу!

(Гарро): Вот вам и скрытность… Никогда не была моей сильной стороной.

Гарро отломил одну из кибер-конечностей мёртвых скитариев, вырвав имплантированный лазган из его держателя. Он протянул его Таллери.

(Гарро): Возьми. Император тех защищает, кто сам не плошает.


13

Не прошло и нескольких мгновений, как с нижних этажей пошла вторая кабина, нагоняя подъём их собственной. Таллери осмелилась бросить взгляд через край и увидела ещё дюжину солдат-скитариев, уставившихся вверх на неё.


[звуки пары выстрелов из лазганов, ударяющих в первый лифт]


(Таллери, ныряя обратно): Их гораздо больше, чем мне бы хотелось!

(Гарро): Отлично! Я уже сыт этими прятками в тенях.

(Таллери): Я говорила вам прежде, что я не боец!

(Гарро): Тогда тебе повезло, что один легионер стоит тысячи обычных солдат. Вот они!

Вторая платформа нагнала их на пути вверх, и скитарии дружно прыгнули через прогал, толкаемые вверх и вперёд гидравлическими поршнями в своих ногах. Гарро зарычал и, вскинув свой болт-пистолет, убил троих из них выстрелами в центр туловища, прежде чем они миновали верхнюю точку своих прыжков.

Остальные жёстко приземлились на площадку и вскочили с когтями и оружием на изготовку. Таллери укрылась за пультом управления, спасаясь от лазерных лучей, рассёкших воздух вокруг неё. Близкие попадания выбивали отметины на платформе, прожигая одежды письмоводителя горячими капельками раскалённого металла

Она вслепую стреляла в ответ, направляя свой трофейный лазган на звуки битвы. Ей было слишком страшно поднять голову над пультом из-за боязни её лишиться.

Поблизости ринулся в бой Гарро, вздев своё оружие. Его меч пел, сражая любого нападающего, который вступал в пределы досягаемости острия клинка, искрящегося по всей своей длине холодной энергией. Болт-пистолет легионера рявкал; масс-реактивные снаряды находили свои цели и разносили их в клочья.

С трудом выходящий из себя, но неистовый в своей ярости, воин с лёгкостью впал в привычный боевой настрой. Это было то, где он был на пике своих умений, чиня смерть с безукоризненной, убийственной точностью.

Он сражался без всякого позёрства или же эффектных демонстраций броских боевых приёмов. Такова была его манера и тот стиль, в котором он был обучен. Гвардеец Смерти до гробовой доски, Гарро прибегал к схватке как к необходимому средству, при помощи которого отстаивалось добро. В этом не было славы, одно лишь исполнение долга. Слава была чем-то, оставшимся в его прошлом, сгоревшим на пепелище его позабытого братства. Теперь он стал просто защитником, уже больше не крестоносцем.

Гарро крутнулся, уходя от пронёсшегося через платформу массированного лучевого залпа, с выстрелами, отскакивающими от керамита его брони. Шальные лазерные лучи прошили приводной механизм транспортёра, и кабина с тошнотворным рывком содрогнулась на своих держателях.

(Гарро): Таллери! Приводную цепь подбили!

Платформа дала резкий крен у них под ногами, и письмоводитель выскочила из укрытия.

(Таллери): Мы упадём!

(Гарро): Нет. Ко мне, немедля!

Гарро наотмашь ударил стрелка-скитария тыльной стороной руки, отбрасывая его в сторону, и бросился через площадку, прыжками покрыв расстояние до Таллери. Его ботинки уже начинали терять сцепление с полом.

(Таллери): Платформа!

(Гарро): Есть другой путь!

Зачехлив своё оружие, Гарро сгрёб Таллери в охапку и прежде чем она успела запротестовать, швырнул её через прогал между движущимися транспортёрами. Таллери плюхнулась на другую платформу, и теперь, когда она на какое-то время была в безопасности, Гарро пустился бегом во весь опор, чтобы последовать за ней.

Для него, обременяемого весом брони и оружия, это было на грани досягаемости, но его латные перчатки смогли ухватиться за край и надёжно зацепились за него. Позади отвалилась кабина первого лифта, отдаваясь в объятья тяготения.

(Скитарий #3): Нарушитель! Нарушитель!

На противоположной стороне платформы неожиданно возник одинокий скитарий, нацеливая свой лазган на голову Гарро. Один выстрел, и воина собьёт с края площадки, так что он штопором ухнет в обломки далеко внизу.


[звук выстрела из лазгана]


(Гарро, с натугой): Таллери…

Закряхтев от усилия, Гарро заволок себя наверх и обнаружил письмоводителя, стоящую над мёртвым скитарием с дымящимся оружием в трясущихся руках.

(Таллери): Я его убила?

(Гарро): Мы живы. Это всё, что имеет значение.


14

Холодный ветерок, теребивший одежды Таллери на земле, стал наверху посадочной платформы завывающим штормовым ветрищем, и письмоводитель стягивала на себе свой драный капюшон, чтобы не потерять ни крохи тепла. Какие бы попытки терраформирования окружающей среды ни были предприняты на этой безжизненной планетке, её губительная атмосфера, стужа и ядовитый снег были абсолютно неблагоприятны для любого человека, не обладающего значительно усовершенствованной физиологией.

Сходя вслед за Гарро с рампы подъёмника, Таллери не могла удержаться от того, чтобы не бросить последний взгляд назад на труп застреленного ей скитария. Страшная горелая рана на спине бойца показывала, куда ударил выстрел из лазгана, расплавив в почерневшее месиво плоть и пластил.

Её поразило, насколько быстрой была эта смерть. Вот он жив, а в следующий миг уже нет. Не так ли погиб куратор Лоннд, спрашивала она себя. Было ли у него время увидеть надвигающийся конец, время понять и примириться с ним?

Таллери много раз имела дело с жизнью и смертью посредством регистрационных записей о новорождённых в жилых блоках Риги и списков потерь на полях сражений по всему Империуму. Но они всегда были для неё абстракциями. Числами на диаграмме. Единичками и нулями. Она знала, что начиная с этого дня, уже никогда не посмотрит на них так снова.

(Гарро, с некоторого расстояния): Письмоводитель, тут. Эта «Грозовая Птица» заправлена под завязку. Мы возьмём её.

Таллери отвернулась и пошла к воину, перед которым стоял крылатый десантный катер, ссутулясь на одной из посадочных площадок, как спящий ястреб.

(Таллери): Вы ведь знаете, как летать на этом судне?

(Гарро): Я могу вывести нас в космос. Оттуда нам придётся подать сигнал бедствия на флотских каналах и…

Слова замерли у Гарро на губах, и Таллери увидела, как он напрягается.

(Таллери): Милорд, что не так?

(Гарро, сам себе): Будь они прокляты.

Откидная рампа «Грозовой Птицы» сама собой опустилась, являя дюжину смутных силуэтов внутри.

Таллери осознала, что они сами пришли в пасть ловушки, но уже было слишком поздно. Из грузового отсека катера выдвинулась когорта тяжело вооружённых преторианцев Механикум — более чем достойный противник для одного космодесантника. Плазменные пушки и хеллганы уставились на них двоих зевами своих дул, нацеленные недрогнувшей рукой.

(Таллери): Позади нас тоже…

Из теней вышли новые солдаты, блокируя все пути побега. Но эти новоприбывшие не принадлежали к техногвардии Механикум. Таллери пронзило пугающим чувством узнавания, когда она увидела цвет панцирной брони, в которую были одеты эти бойцы: серый, оттенка грозового неба, лишённый любых символов, обозначающих подразделение, командную власть или подданство.

Гарро тоже это заметил, и в его добросердечных глазах мелькнул вопрос, прежде чем он загнал его внутрь. Воин поднял меч в защитную позицию, опуская свободную руку на рукоять своего пистолета.

(Гарро): Прости, Катано, но я, кажется, не смогу исполнить то, в чём поклялся… и перед тобой, и перед самим собой. Я не хотел привести тебя к такой развязке.

(Таллери): Мы умрём здесь.

(Гарро): Скорее всего, этим всё и кончится.

Он шагнул вперёд и вперился вызывающим взглядом в наставленные на него дула.

(Гарро): Стреляйте, если угодно. Увидим, сколько из вас последует за мной во тьму!

Таллери ожидала первого взвизга лазерного выстрела, первого грома болтерного огня — но слышала одно только завывание ветра.

(Таллери): Они опускают своё оружие…

(Преторианец, механическим голосом): Боевой капитан Натаниэль Гарро. Ты пойдёшь с нами.

(Гарро): С чего я должен тебе подчиняться?

(Преторианец): Нашему повелителю угодно с тобой поговорить.


15

[Ночь. Внутри цитадели.]


Конвоируемые с обеих сторон солдатами-людьми и преторианцами, Гарро и Таллери были в молчании препровождены на самый верхний этаж незавершённой цитадели. Они вышли в обширный круглый зал, который напоминал арены для поединков тренировочного полигона Астартес. Крыша наверху была куполом, сделанным из треугольных кусков глассэйка. Над ним клубилось бурное янтарное небо, гонимое нестихающими ветрами.

Впереди, в центре зала, блестело отражённым светом возвышение из чёрного мрамора. Гарро заметил на нём плохо различимый силуэт. Это был человек в тёмной мантии с накинутым капюшоном, который стоял, отвернувшись от них. Казалось, что он просто-таки лучится холодным бешенством, так что легионера пробрало морозцем даже сквозь его силовую броню. Окружающий воздух казался вязким и насыщенным статическим электричеством, как будто его удерживала под контролем некая могучая сила.

Сердце Гарро стиснуло крепнущее дурное предчувствие, и он рискнул бросить взгляд в сторону Таллери. Письмоводитель уже сняла свою дыхательную маску. Её глаза были круглыми от страха, но она справлялась со своим ужасом. Воин кивнул ей, надеясь, что она сочтёт этот жест ободряющим, но по правде говоря, у него самого ум пребывал в смятении от открывшейся перед ним зловещей и весьма весомой возможности.

В этот момент он понял, что увидит под этой тёмной мантией.

Человек медленно повернулся. Его лицо терялось в тенях. Из полумрака появился длинный посох из воронёного железа, сжатый в морщинистой руке, и ударил о мрамор с раскатистым стуком. Пространство вокруг возвышения озарилось светом языков плазмы, льющимся из узкой стальной корзины на верхушке древка. В этом огне сидел золотой орёл, чьи когти окружали свисающие цепи с покрытыми письменами звеньями.

Гарро знал этот посох, как знал его носителя. Капюшон упал назад, и на них сверху вниз воззрилось древнее, но не имеющее возраста лицо Малкадора Сигиллита, на котором было написано явное неудовольствие.

(Таллери, в ужасе): Лорд… Регент…

Не в силах сопротивляться идеологическим установкам, которые закладывались в неё с рождения, письмоводитель молитвенно упала на колени. Она склонила голову, и скитарии сделали то же самое, изъявляя свою верность человеку, выше которого стоял один лишь Император Человечества.

Малкадор. Первый Лорд Совета и Регент Терры, а также повелитель, которому Натаниэль Гарро поклялся подчиняться.

Но как бы ни стремились к этому все клеточки его тела, легионер не стал преклонять колено.

(Гарро): Как… как вы здесь оказались?

(Малкадор): Я везде и нигде, Гарро. Это место принадлежит мне. Тебе не следовало сюда являться. Ты не готов это увидеть. Приготовления не завершены.

(Гарро): Вы предатель?

(Малкадор, с мрачным смешком): Открой глаза. Ты знаешь, кто я такой. Сигиллит — правая рука Императора. Предать его было бы невозможно.

(Гарро): Хорус Луперкаль когда-то мог бы сказать то же самое.

Малкадор сверкнул глазами, и его лицо помрачнело.

(Малкадор, с ненавистью): Никогда не сравнивай меня с этим архипредателем! Произнеси эти слова снова, и я выжгу тебе разум! Преклони колено, Натаниэль. Подчинись мне.

(Гарро): Не раньше чем вы объясните всё… это!

Гарро огляделся, указывая на стены, преторианцев и бойцов в сером.

(Малкадор): Я сказал тебе: на колени!

Сигиллит упёрся в него гневным взглядом, и Гарро потерял контроль над своими ногами. Он мигом очутился на коленях, и вся его могучесть была ничем в сравнении с телепатической силой, которая принуждала его к подчинению. Пригвождённый к месту внутри своих собственных доспехов, он был способен лишь на то, чтобы повернуть голову и держать грозный взгляд Малкадора — зная при этом, что на его усмирение ушла всего кроха колоссальной псионической мощи Сигиллита.

(Малкадор): Я — хранитель тайны Офриса, тайны, которую ты так жаждал узнать. Так обрати свой взор к небесам. Узри, куда привёл тебя тот путь, которым ты шёл вслепую.

Гарро поднял глаза, заметив, что Таллери осмеливается сделать то же самое. Оранжевое облачное море по ту сторону гигантского глассэйкового купола истончилось, как будто какая-то сверхъестественная сила тянулась вовне, стремясь раздвинуть пелену. Чёрное ночное небо, что было за пределами атмосферы планетки, внезапно стало видимым, и в нём, мерцая во тьме самоцветным камнем, висел знакомый газовый гигант в ореоле паутинно-тонких колец.

(Таллери): Сатурн… Это Сатурн!

(Гарро): Тогда мы стоим на…

(Малкадор): Его спутнике Титане, да. А ты думал, это будет какая-то далёкая, запредельно гиблая планета?

Гарро изо всех сил пытался уразуметь увиденное.

(Гарро): Это бессмыслица… Если то, что вы здесь строите, служит Императору и Империуму, зачем скрывать его за этим щитом лжи? Зачем стремиться заткнуть рот любому, кто об этом узнаёт?

(Малкадор): Ты учиняешь мне допрос?

(Гарро):Да! Эта крепостная цитадель и комплекс у её подножия, они могут предназначаться лишь для одного: для создания и тренировки нового легиона космодесанта!

(Таллери): Даровать жизнь Легионам Астартес может только сам Император….

(Гарро): Он знает о том, что вы это делаете, Малкадор? Император знает, чем вы занимаетесь от его имени?

(Малкадор): Мой Повелитель. Он поглощён своими великими задачами… а я — своими.


16

Какая-то часть Катано Таллери желала замкнуться в глубинах собственного рассудка и ожидать неизбежного конца. Но другая её частичка, которая всё всегда хотела знать, не могла оторвать глаз от великого властителя-псайкера.

(Таллери): Все эти тайны стоят моей жизни? И жизни куратора Лоннда?

(Малкадор): Дорогая моя, ответ будет: да. Сто тысяч раз — да! Ради высшего блага нашего Империума.

Гарро бросил все свои силы на то, чтобы прижать кулак в своему нагруднику.

(Гарро): Значит, этого недостаточно? Моей силы? Силы Рубио, Айсона, Локена, Варрена, Галлора и всех остальных? Вам недостаточно, что по Галактике разгуливают ваши агенты, теперь вам подавай армию?

(Малкадор): Ты мой ведущий агент, Натаниэль. Но то, что я выковываю здесь, будет предназначаться не для меня. Горстки Странствующих Рыцарей недостаточно. Не для грядущей войны.

(Таллери): Вы говорите не просто о мятеже Воителя, так? Вы имеете ввиду что-то ещё. Что-то худшее.

(Малкадор): А у неё острый ум. Теперь понимаю, почему от неё было столько проблем.

Малкадор сошёл с возвышения и направился к ним, отстукивая каждый шаг своим железным посохом.

(Малкадор): Натаниэль уже сталкивался с угрозами, не укладывающимися в рамки разумного. Он сражался с ними лицом к лицу. Я глядел в эту тьму, прозревая мириад нитей ещё не реализованных вариантов будущего. Те сущности, с которыми Хорус заключил союз, — запредельные, демонические сущности, — станут угрозой человечеству на грядущие тысячелетия. Я знаю это всем своим нутром. Поэтому мы должны быть готовы к войне, которая начнётся вслед за этой. Войне, которая будет вестись за сами наши души.

(Таллери): И это то место, где будут выковываться эти защитники. Офрис.

(Малкадор): На древних языках это название означает "обитель титанов". Его символичность представлялась подобающей.

Сигиллит отвернулся от Таллери и, перейдя к Гарро, вытащил меч воина из его ножен.

(Малкадор): Теперь ты понимаешь? Эти приготовления должны совершаться втайне, не только для того, чтобы сокрыть их от глаз Хоруса и его союзников, но и от наших собственных граждан. От Империума, который ещё не готов принять правду о том, что за ужасы кроются в варпе. Я неправ, Натаниэль?

(Гарро, после долгой паузы): Нет. Нет, Лорд Регент, вы не неправы.

Кивнув головой, псайкер ослабил телепатический контроль над Гарро, и воин получил свободу. Малкадор развернул его меч в своей руке и протянул его рукоять легионеру.

(Малкадор): Эти тайны могут быть сохранены только теми, кто обладает непоколебимым мужеством, и лишь путём жертвы и кровопролития. Из-за незначительной ошибки, по чистой случайности, письмоводитель-адепта Таллери узнала то, что ей никогда не полагалось знать.

(Таллери): Я… я верна! Я никогда и слова об этом не скажу! Клянусь Троном Терры, и Императора ради…

(Малкадор, не обращая на неё внимания): Она не может жить с этим знанием. Даже самых верных можно совратить с праведного пути, даже у молчальников можно вырвать их тайны эзотерическими средствами. Одни лишь мёртвые неспособны выложить правду. [после паузы] Возьми меч, Натаниэль. Я не зверь. Соверши это быстро и безболезненно.

(Таллери): Капитан… Гарро?..

Воин медлил, не сводя глаз с оружия.

(Гарро): Он испытывает меня, Таллери. Я пошёл ему наперекор, отправившись на Ригу без его разрешения. В прошедшие дни я вышел за рамки его приказов. Так что сейчас он проверяет меня вот этим, чтобы увидеть, стану ли я по-прежнему ему подчиняться.

(Малкадор): Это необходимо сделать. Даже сама письмоводитель это знает. Она по-настоящему верна. Она не станет сопротивляться.

(Гарро, после долгой паузы): Мне жаль, но я должен ответить отказом на ваше приказание, Лорд Регент.


[судорожный вздох Таллери]


Малкадор скрестил взгляд с Гарро, и в его грозные глаза было жутко смотреть.

(Малкадор, с холодной яростью): Мне стоит лишь подумать об этом, и её сердце остановится!

(Гарро): Тогда это вы станете убийцей невинного человека. Это вы станете тем, кто лишит жизни верную подданную Императора, которая не сделала ничего плохого и если и преступала закон, то лишь во службу Империуму! [после паузы] И если это ваш выбор, прикончите и меня впридачу! Поскольку я не желаю участвовать в решениях наподобие тех, как принял бы самый отпетый предатель!

(Малкадор, яростно): А какая альтернатива?

Гарро взглянул на Таллери, и это придало ей сил. Он снова отвёл глаза, бестрепетно встречаясь взглядом с Сигиллитом.

(Гарро): Вы сами это сказали, милорд. Письмоводитель обладает острым умом. Я могу это засвидетельствовать, а ещё её мужество и верность. Так почему бы не использовать эти таланты? Сделайте её частью того, что здесь совершается. Введите её в круг. Таллери оказалась достаточно умна, чтобы найти изъян в обеспечении безопасности Офриса с другого конца Солнечной Системы. Она может решить для вас эту проблему и выискать любое другое слабое место, ещё могущее быть неизвестным.

Таллери затаила дыхание, зная, что её жизнь висит на волоске. И ещё она знала, закрывая глаза, что ей нужно делать. Её пальцы нашли золотую аквилу на запястье и стиснули её мёртвой хваткой.

(Таллери, едва слышным шёпотом): Император защищает… Император защищает…


17

[День. Посадочная платформа. Грохочет гром, льёт дождь.]


Гарро держал свой меч на уровне глаз и смотрел вдоль клинка. На острие не имелось щербин, цвет металла был ровным. Клинок казался совершенным, свежевыкованным не далее как в этот самый день. И всё же это оружие в той или иной форме просуществовало столетия и было обагрено кровью многих давным-давно погибших людей.

Воин утешался тем знанием, что пока он был хозяином этого клинка, от него не пало ни одной невинной души.

Вернув оружие в ножны, он развернулся и начал наблюдать за «Грозовой Птицей» на ближайшей посадочной площадке, которую экипаж готовил к отлёту. Она унесёт его с Титана — но не обратно на Терру, а на новое задание по приказанию Сигиллита. Мысль об этом заставила его нахмуриться, и он ощутил уныние, сгущающееся на горизонте.

(Таллери, приближаясь): Легионер! Капитан Гарро, я имею ввиду. Вы собрались улететь, не попрощавшись?

Он слегка поклонился, делая знак аквилы поперёк своей груди.

(Гарро): Я не хотел отрывать тебя от исполнения новых обязанностей, письмоводитель… прошу прощения, ведущий куратор-адепта Таллери.

(Таллери): Мне всё кажется, что это звание как-то странно на мне сидит. Как и моя жизнь, если в этом есть хоть кроха смысла. Всё теперь по-другому.

(Гарро): Оно никогда не станет прежним. Я знаю, о чём говорю. После Истваана, после полёта "Эйзенштейна"… Я чувствовал себя так же.

(Таллери): Изменившимся.

(Гарро): Да. И как к лучшему, так и к худшему. Ты узнаешь больше в грядущие дни, Таллери. Ужасные вещи. И, быть может, настанет время, когда ты озлишься на меня за то, что я не сделал так, как приказывал Малкадор.

(Таллери): Я встречу эти испытания с верой и мужеством. Вы напомнили мне, где их найти. В этой новой роли я смогу сослужить максимальнейшую службу моему Империуму и моему Императору — моему Богу-Императору — в грядущие дни.

(Гарро): Никогда не называй его так при Малкадоре или прочих. Это… не найдёт у них отклика.

(Таллери): Да. Со временем, возможно, но не сейчас.

(Гарро): Ты никогда не сможешь вернуться домой, ты это понимаешь?

(Таллери): Невелика цена. Мне так и не выдался случай поблагодарить вас за то, что вы меня отстаивали. Сигиллит был прав: я не стала бы сопротивляться, если бы моя смерть послужила высшему благу.

(Гарро): Судьба уготовила тебе иную стезю… нам обоим. Здесь ты внесёшь весомый вклад в войну против мятежников.

Она протянула руку вверх и положила ладонь на его латную перчатку.

(Таллери): Надеюсь, что вы найдёте ответы, которых взыскуете. В словах Святой или где-либо ещё.

Но несмотря на теплоту в голосе женщины, Гарро чувствовал, что у него на душе становится всё чернее.

Его мысли омрачали отголоски ощущений, которые он не мог внятно выразить до конца. Это гнетущее чувство насчёт его будущего погнало его на поиски Киилер, когда он пытался обнаружить её на Риге и не нашёл ничего. Это было так, словно где-то вдалеке раздавался замогильный звон колокола, и с каждым ударом Натаниэль Гарро соскальзывал всё дальше и дальше от него.

Таллери увидела смятение в его глазах.

(Таллери): Что не так?

(Гарро): Где-то там лежит тень, Таллери. Тень моего будущего. Я могу ухватить лишь её края, но, боюсь, моя стезя не такова, как я сначала думал.

С рёвом запустились двигатели «Грозовой Птицы», и Гарро шагнул прочь, бросив на Таллери один последний взгляд.

(Гарро): Я не знаю, где меня ждёт моя судьба. Я знаю лишь, что не здесь.

(Таллери, кричит вслед): Вы должны верить, Натаниэль! Помните, что…


[звук захлопывающегося люка и рёв улетающей в небо «Грозовой Птицы»]


(Таллери):…Император защищает.

Ник Кайм Несовершенный

Две враждующие армии, разбросанные по всему бело-эбеновому полю, немигающе смотрели друг на друга. Они начали с идеального построения и аккуратных рядов; знамена почти не качались на слабом ветру, а лица бойцов в первых рядах были тверды, как камень. С круглых постаментов на поле боя взирали их повелители и духовные лидеры: император и императрица, стоявшие бок о бок, всем видом демонстрировавшие непоколебимость своей власти и готовность идти ради победы до конца.

Но как это часто бывает в войне, сколь гениальные стратеги на ней бы ни командовали, весь порядок вскоре был уничтожен, и воцарился хаос. Ибо в конфликте можно быть уверенным только в одном: рано или поздно все закончится хаосом.

Война расползлась по суровой, неподатливой земле. Единственным возможным итогом было поражение одной из сторон. Рев горнов еще не утих, но кровь уже начала литься, когда один из генералов заговорил.

— Ты ассоциируешь себя с императором или тетрархом, брат? — спросил Фулгрим.

Фениксиец сидел, оперевшись на спинку стула, и разглядывал Ферруса, отделенного от него набором изящно вырезанных игровых фигур. Он заинтересованно сощурился и подался вперед, чтобы оказаться на одном уровне с братом, который сгорбился над доской, планируя следующий ход.

В отличие от более строго выглядящего брата, Фулгрим был одет в широкое одеяние из переливающейся фиолетовой ткани, а серебряные волосы свободно падали на плечи. У заостренных пальцев, рядом с доской, стоял кубок слоновой кости, гравированный причудливыми символами. Фулгрим отпил из кубка, что, по-видимому, придало ему энергии, и сказал:

— Мне кажется, ты считаешь себя тетрархом. Я прав?

Он повертел в пальцах фигуру, изображавшую дивинитарха. Она представляла собой слепую провидицу с надвинутым капюшоном и служебным посохом с символом зрачка посередине буквы «I». Точнее, йоты из древнегреканского.

Феррус не поднял на него взгляд, все внимание сосредоточив на фигурах.

— Пытаешься меня отвлечь, брат? — добродушно спросил он.

Тон голоса не соответствовал его облику. Феррус был облачен в медузийские боевые доспехи — черные, как похоронный саван, тяжелые и неуязвимые на вид. Волосы были коротко подстрижены, а лицо выдавало не больше эмоций, чем камень.

Фулгрим откинулся назад, и свет от люминесцентной сферы наверху выхватил фарфоровую гладкость кожи на лице и шее. Длинные блестящие волосы коротко вспыхнули под мягкими лучами.

Там, где кончался свет, была лишь тьма. Из-за нее определить точный размер помещения, в котором они играли, не представлялось возможным. Однако низкий свист, отдававшийся эхом в прохладном воздухе, указывал на то, что оно было по меньшем мере широким залом или галереей.

— Вовсе нет, — ответил он, но едва заметный изгиб губ выдал ложь. — Я просто интересуюсь: император или тетрарх?

— Почему бы не примарх? — отозвался Феррус, поднимая наконец на Фулгрима задумчивый взгляд холодных глаз, напоминавших кремень или огненно-ледяной обсидиан. — Ведь мы примархи, разве нет?

Феррус сделал ход, хитроумно выведя во фланг своего последнего экклезиарха. Он подался назад, сложив руки на груди, и принял довольный вид.

Фулгрим засмеялся с искренним, теплым дружелюбием, которое так редко испытывал вне общества своего брата.

— Тебе следует получше скрывать свои намерения, Феррус.

— Правда? — Намек на улыбку появился было на лице Ферруса, но быстро уступил место прежним суровым линиям. — Кто носит маску лучше, чем Горгон, брат? — поинтересовался он. — Просвети меня.

— И кто кого теперь пытается отвлечь?

Феррус не ответил, просто указав на доску рукой в латных перчатках.

Фулгрим слегка помрачнел, обратив на них внимание, но быстро пришел в себя. «Кто надевает броню для мирной стратегической игры?», — подумал он, но невысказанные слова были полны такого гнева, что окружающие тени будто начали испуганно отдаляться. И латные перчатки? Какое дилетантство.

— Неужели тебя не сердит, — произнес он вслух, обращаясь к Феррусу, — это прозвище? Горгон. Уродливое создание, монстр из греканских мифов, столь отвратительный, что один взгляд на него превращал людей в камень.

Феррус коротко рассмеялся.

— Я считаю его комплиментом. К тому же я действительно уродлив.

Они вместе посмеялись его самокритичному ответу. Такова была крепость их братских уз: только в присутствии Фулгрима Феррус мог сказать подобное, мог вести себя так непринужденно.

Тем не менее Феррус счел необходимым обосновать ответ. Этого требовала его натура.

— Мои враги каменели от страха при одном лишь моем взгляде, — сказал он, вздохнув. — Если б только все битвы было так легко выиграть.

— Да… — задумчиво отозвался Фулгрим, почти забыв про доску. — Если бы.

Он опять подался вперед, собираясь отпить из кубка, но к своему неудовольствию заметил, что тот уже пуст.

— Мы с тобой друзья, да? — спросил он.

Вопрос Фулгрима заставил Ферруса скептически нахмуриться:

— Разве я не выковал для тебя меч, брат?

— То есть дружба заключается в выковывании мечей?

— Не могу представить себе большего знака доверия, — ответил Феррус с честностью столь простой, что Фулгриму было тяжело ее видеть. — Мы воины, а потому должны быть уверены в оружии, с которым идем в бой. Я бы не взял клинок, на который всецело полагаюсь, от кого попало.

— И ты доверял мне?

Феррус озадаченно нахмурился:

— Доверял?

— Доверяешь. Ты мне доверяешь.

— Ты мой брат, Фулгрим. Конечно я тебе доверяю.

— И всем остальным нашим братьям тоже?

Горгон показал свое настоящее лицо — каменное и суровое, и неожиданно столь мрачное, что свет вокруг, казалось, потускнел.

— Ты ведь знаешь, что нет.

Фулгриму вспомнилось несколько имен. Кёрз, Магнус, Джагатай…

— Значит, наши узы крепче прочих, — сказал он, расслабившись.

— Такие встречаются редко, как руды Медузы.

Фулгрим тепло улыбнулся, на мгновение забыв, где находится.

— Как, по-твоему, люди вроде нас смогли стать такими близкими друзьями, несмотря на всю непохожесть наших натур?

— Мы не простые смертные люди, Фулгрим.

Феррусу всегда нравилась эта мысль — идея, что он стоит выше их, что он не обычен.

Но так ли сильно отличается мой взгляд на это?

— Ты же понимаешь, о чем я.

Феррус виновато склонил голову.

— Разве наши натуры непохожи?

Ты прав, похожи. Я — хозяин своей, а ты…

— И, в конце концов, разве крепость дружбы определяется сходством? Вулкан и я — оба кузнецы, пусть наши подходы и различны. Я уважаю его мастерство, но я не предпочел бы его общество твоему.

Фулгрим опять откинулся на спинку стула, явно довольный.

— Ты благороден, Феррус. Я хочу, чтобы ты это знал.

Феррус улыбнулся, повеселев.

— А ты до сих пор медлишь с ходом, брат.

— Просто тешу твою гордость.

Фулгрим сделал свой ход, поместив гражданина на уязвимую позицию. Замысел был очевиден, Феррус разгадает его без труда. Но закрытость игры прятала вторую угрозу.

Поле боя было круглым — что являлось распространенным вариантом — и делилось на секторы, которые в свою очередь состояли из колец, соединенных дугами, определявшими форму доски. Шесть спиц выходили из центрального кольца. Фигуры двоих примархов в данный момент располагались вокруг него, но не все были видны. Термин «закрытая доска» означал, что часть фигур, заданных перед игрой, оставалась в резерве. В процессе игры они изображались в качестве простых «граждан» до тех пор, пока сами не открывались или не убивали другую фигуру.

Дивинитарх был единственным способом выявить сущность закрытых фигур. Феррус пожертвовал своим в начале игры, посчитав, что с тактической точки зрения будет выгоднее вывести тетрарха на хорошую позицию.

Фигура воина в доспехах, который салютовал мечом, поднятым к забралу, своей манерой немало походила на самого игрока.

Когда Фулгрим убрал руку от гражданина, Феррус насмешливо фыркнул.

— Меня так просто не спровоцируешь.

Фулгрим поджал тонкие змеиные губы, но, поразмыслив над словами брата, удержался от очевидного выпада. Вместо него он вернулся к прошлому вопросу:

— Ты так и не ответил. Император или тетрарх?

Феррус, поглощенный игрой, улыбнулся.

Приятно видеть его в таком расслабленном состоянии.

Фулгрим внимательно посмотрел на него.

Угловатые скулы. Линии тяжелых бровей, морщины над ними, подобные разломам в скале лица. Массивная челюсть, покрытая темной щетиной. Мощная шея. Уши как у боксера: уродливые, небольшие, неправильной формы. Немного неестественный цвет лица из-за долгих часов в кузнице. Пронзительный, всегда оценивающий взгляд. И каждый волос, каждый крепкий зуб, каждая морщинка и каждый шрам…

— Судьба слепца — это стратегия, больше подходящая для игр против новичков, брат, — произнес Феррус своим характерным мощным баритоном. И опять передвинул тетрарха.

— Новичков или самонадеянных педантов… — пробормотал Фулгрим.

— И кто же я?

И тот и другой. Ни тот ни другой.

— Давай посмотрим.

Фулгрим подвел своего дивинитарха к безликому Гражданину, и Феррус был вынужден раскрыть его.

— Крепость, брат? Как интересно.

— Неужели?

— Вот только каждый раз, как мы играем, ты предпочитаешь атакующую стратегию.

Поглощенный игрой, Феррус проигнорировал его слова и передвинул крепость вглубь доски, к центральному кольцу.

— Какая агрессия, — одобрительно закивал Фулгрим и сделал свой ход.

Тратя на обдумывание ходов все меньше и меньше времени, Феррус выбил из игры экклезиарха, только что выставленного вперед Фулгримом, и на его лице вспыхнуло предвкушение грядущего триумфа.

Фулгрим забарабанил тонкими пальцами по краю стола. Потеря экклезиарха, очевидно, расстраивала его планы. Секунды шли, а он бездействовал.

— Знаешь, почему игра называется «регицид»? — спросил он, поглаживая костяную башенку своей белой императрицы — сильнейшей, но безвластной.

— Мне все равно, — резко ответил Феррус. — Хватит тянуть время, ходи.

— Терпение, брат, — упрекнул его Фулгрим. — Неужели со времен Народной прошло так много времени, что ты разучился быть терпеливым?

Феррус, судя по его виду, опять готов был сорваться, однако он расслабился и примирительно поднял руки в латных перчатках. И вновь Фулгрим обратил на них внимание и был вынужден сдерживать гневный тик под правым глазом. В холодном воздухе послышалось тихое шипение.

— Что это было? — отреагировал Феррус на звук.

— Ничего. Просто протоколы атмосферной циркуляции.

Впервые с начала игры Фулгрим перевел взгляд со стола на тьму за ним. Он предпочитал такое освещение — особенно во время игры, — поскольку оно помогало сосредоточиться. Тусклый свет лампы заливал столик и игроков болезненно-желтым. За пределами слабого ореола виднелись чьи-то тени, наблюдавшие за ходом войны. Они не двигались, поглощенные игрой, которая достигла кульминационного момента.

— Смерть монарха, — ответил Феррус, возвращая внимание Фулгрима к себе. — Вот что это значит.

— Оно также означает смерть императора, — добавил Фениксиец, взяв себя в руки и передвинув императрицу. — Более того, справедливую и законную казнь вышеупомянутого монарха после суда. — Он облизнул губы, и шорох воздушной циркуляции ненадолго усилился. — Интригующая идея, правда?

— Возможно, — сказал Феррус, возвращаясь к доске.

Ловушка захлопывалась; по напряженному выражению его лица было видно, что он это понимает. Однако оно также показывало, что он лишь знает о ее существовании — но не видит, где она скрыта.

Все еще так слеп…

Передвинув императрицу, Фулгрим оставил императора без защиты.

— Да, продолжил он. — Интригующая допущением, что над императором могут властвовать те же законы и правила, которые сковывают обычных людей. Что подобному существу можно причинить вред, и это будет считаться справедливым и законным.

— Думаешь, так быть не должно?

— Я думаю, это подразумевает, что лидер или даже отец может иметь изъяны.

— У всех людей есть изъяны — они и делают их людьми. А способность разглядеть изъян в себе и исправить — признак людей великих. Такой самоанализ свойственен лишь хорошим лидерам.

«Какая ирония», — хотел сказать Фулгрим, но вместо этого заметил:

— И кто теперь тянет время, брат? — сознательно использовав против Ферруса его собственное обвинение в надежде получить психологическое преимущество.

— Я не тяну время. — В Горгоне вновь начал разгораться гнев, судя по тому, как он сжимал и разжимал кулаки.

— Так действуй.

— Ты торопишь меня в надежде, что я ошибусь.

Тебя незачем подстрекать, дорогой брат.

Закованная в латную перчатку рука Ферруса замерла над тетрархом. Один угловой ход — и он убьет аналогичную фигуру в армии Фулгрима. Такой ход назывался «Мечелом», и в данной версии регицида превращал победившего тетрарха в примарха — фигуру куда более маневренную и, следовательно, мощную.

— Ты что-то скрываешь, — сказал он, все еще колеблясь.

— А ты ведешь себя совсем не так, как должен, брат, — прорычал Фулгрим, оскалившись.

Феррус, казалось, не обратил внимания. Он не сводил глаз с доски и терзался сомнениями.

— Следует ли мне убить его?

Сколько раз я задавал себя этот же вопрос?

После этого хода Феррус должен будет выдержать пока неизвестную атаку Фулгрима, но теперь уже с еще одним примархом в армии. Он внимательно осмотрел доску, но признаков опасности не нашел.

— Ничего у тебя нет… — с улыбкой пробормотал он. — Ты, как обычно, четкой стратегии предпочитаешь уловки.

— Так покажи мне свою, — предложил Фулгрим. — Но сначала ответь на мой вопрос. Ты тетрарх или император?

Феррус взглянул на него воинственно и вызывающе.

— Никто не может быть Императором, кроме самого Императора, — объявил он и, выдвинув своего тетрарха вперед, взял им противостоящую фигуру и заменил его примархом. — Во время игры я ассоциирую себя с тетрархом.

Вот он — брат, которого я знаю.

— Не притязающим на власть, живущим только чтоб служить, — сказал Фулгрим.

— Именно так.

— А теперь ты примарх.

— И опять — да. Твой ход, брат.

— Открывший свое истинное лицо.

— Разве это недостойно? — спросил Феррус, но не сумел скрыть гордость.

— Вовсе нет. Ты слишком прямодушен для притворства, дорогой брат.

Это было ошибкой. Фулгрим не собирался произносить эти слова вслух. Возможно, он не так хорошо контролировал ситуацию — и себя, — как думал?

Феррус раздраженно нахмурился.

— Это еще что значит?

Произнесенные слова не взять обратно, потому Фулгрим не стал отступать. Он указал раскрытой ладонью на доску с идущей игрой. Сделав последний ход, Фениксиец ответил с едва слышной печалью в голосе:

— Что ты не способен увидеть правду, когда она прямо перед тобой.

Гражданин, вставший рядом с новым примархом Ферруса в сделанном только что ходе, оказался экклезиархом. Оба дивинитарха Фулгрима и его второй экклезиарх тоже находились рядом. Они не могли одолеть примарха, ибо его правила хода и их относительное расположение такой возможности не давали. Но они могли сделать кое-что другое.

Феррус округлил глаза, заметив наконец ловушку.

— Не успел, — тихо сказал он. — Не успел…

Да, ни он, ни ты. И оказался слишком слаб…

Фулгрим на мгновение замер, не уверенный, откуда взялась эта мысль, но быстро пришел в себя.

— Это, — сказал он, постучав по груди в том месте, где колотилось сердце, — тебя и погубило. Ты слишком опрометчив, слишком горяч. Ты жертва своего гнева и своей самонадеянности. Как ты можешь быть столь нетерпелив, Феррус? Ты говоришь про изъяны, про качества великих людей. Но разве мы не велики? И не должны ли в таком случае видеть присущие нам недостатки? Ты их видишь?

У Ферруса не было ответа. Он лишь молча глядел него, ничего не понимая.

Вторая ошибка.

Фулгрим кипел от недовольства, но уже не мог остановиться.

— Брат, почему ты меня не послушал? — спросил он. — Такие крепкие узы сковали нас после Народной. Ты был Разящим огнем, а я был Сокрушителем наковален. Во что теперь превратились эти благородные орудия и идеалы, которые мы преследовали, создавая их?

Феррус поднял взгляд от стола; его сердце словно сжала ледяная рука.

— Гамбит предателя? — спросил он — не потому, что не узнал стратегию, а так как не мог поверить, что Фулгрим использовал ее против него.

Гнев. Его сидящий перед Фулгримом Феррус понимал.

— Ты выглядишь раздраженным, брат, — прошипел Фениксиец.

— Потому что ты пытался перетянуть меня на другую сторону!

— И мне это удалось, Феррус. Ты сражался, проливал кровь, создал себе мощное орудие, а теперь оно мое.

Феррус толкнул столик, ударив им Фулгрима в живот, и вскочил.

— Брат! — Фулгрим тоже отодвинулся и попытался изобразить удивление.

Он опять ломается под грузом воспоминаний. Совсем как раньше.

— Ты смеешь… — процедил Феррус. Он ударил кулаком по доске, роняя фигуры.

— Смею что? Мы всего лишь играем товарищескую партию.

— Смеешь это? — Феррус стиснул челюсти. Фулгрим слышал, как он с ненавистью скрежещет зубами, но пока решил не вставать.

— Чем я тебя оскорбил? Сядь, пожалуйста. — Он указал на стул Ферруса, но тот был перевернут и отброшен в сторону. — Вернись к игре.

— Твоей игре, — зарычал Феррус. — В которой ты будешь пытаться сманить меня. Я — преданный сын Императора. Каким был и ты.

Он потянулся к оружию, но не нашел ни ножен на поясе, ни молота на спине.

— Сокрушитель наковален теперь у Пертурабо, — печально сказал Фулгрим. — Он зол на меня даже больше, чем ты, брат, как бы сложно тебе, полагаю, ни было в это поверить.

Жесткое лицо Горгона, безрезультатно пытавшегося понять, о чем говорит Фулгрим, прорезали сейсмические трещины.

— Где Пертурабо? — рявкнул Феррус. — Где мой молот? Отвечай!

«Обман раскрыт», — произнес в голове Фулгрима голос, вмешивавшийся в его последние мысли.

— Согласен, — печально пробормотал Фулгрим.

— С чем? — резко спросил Феррус.

— С тем, что этому пришел конец. — Фулгрим взглянул на тени и на стоявший там силуэт. — Я в тебе очень разочарован, — тихо проговорил он, после чего перевел свои змеиные глаза обратно на Ферруса. — А вот ты…

Феррус, казалось, не понимал.

— Объяснись.

Фулгрим подчинился, произнеся четыре слова, рассеявшие ярость Горгона и оглушившие его.

— Ты не мой брат.

Фулгрим резко схватил регицидный столик обеими руками и отшвырнул в сторону. Фигуры застучали по полу: императоры и граждане были низведены и уничтожены в мгновения. Игра закончилась, и Фулгрим предстал во всей своей дьявольской красоте.

Феррус отступил, когда второй примарх выпрямился в полный рост, поднимаясь высоко над ним.

— Чудовище… — выдохнул он.

Ответ Фулгрима представлял собой злобное шипение:

— Я предпочитаю слово «вознесшийся».

Тот, кого Феррус когда-то знал как воплощение абсолютного совершенства, как прекрасного царя-воина Хемоса, превратился в отдаленное подобие былого идеала.

Кожа приобрела лиловый оттенок, а вдоль змеиного тела бежали чешуйчатые гребни. Верхняя часть торса и лицо оставались почти такими же, как раньше, вот только глаза стали змеиными и пронзительными, и рот, казавшийся порой неестественно большим, был полон острых иглоподобных зубов. Ног у него больше не было: какая-то жуткая алхимия соединила их, и фехтовальный танец уступил молниеносным броскам ядовитой змеи.

Фулгрим хорошо знал свой облик. Он нередко нарциссически изучал его в многочисленных зеркалах. Лицезрел в мерцающем отражении вражеской крови. Замечал в глазах тех, кого собирался убить.

Он был смертоносен. Он был прекрасен.

Он был совершенен.

В отличие от этой убогой особи.

Феррус уже почти справился с отвращением и сжал кулаки.

— Это бесполезно, — равнодушно бросил Фулгрим и метнулся к нему.

Феррус взревел, когда тот вцепился зубами ему в горло и сомкнул пасть. В панике Горгон схватил Фулгрима за верхнюю и нижнюю челюсти и попытался их развести.

Кровь с еще большей силой захлестала из его сонной артерии, и Фулгрим начал кашлять. Горгон крепко держал челюсти, скривившись от боли и ненависти. Фулгрим ударил его когтями, оставив в броне глубокие царапины, однако Феррус по-прежнему отчаянно отказывался сдаваться.

Словно укротитель, смиряющий зверя, он перенес вес на ногу и опрокинул Фулгрима на спину, отчего монстр закорчился и зашипел.

— Теперь я вспомнил… — прорычал он, дополняя холодную, железную ненависть пылающим медузийским гневом, — твое предательство.

Он медленно развел челюсти Фулгрима, словно сомкнутые клещи.

— Трус!

Фулгрим заизвивался, неспособный говорить, пораженный мыслью, что вероятность получить значительные повреждения отнюдь не исключена. Он изогнулся, пытаясь высвободиться, но Феррус не отпускал.

— Надо было убить тебя на Истваане, — сказал Феррус. — Надо было…

Он действительно помнит. Все помнит, как Фабий и обещал.

— Я… — Феррус замер, ослабил хватку и непонимающе уставился на существо, в которое добровольно превратился его брат.

Он помнил слишком много.

— Ты пытался, — горько сказал Фулгрим, глотая звуки.

Резко изогнув змеиное тело, Фулгрим скинул с себя Ферруса. Тот покачнулся, рухнул на колено, но далеко не отодвинулся. Он скользнул рукой по полу, пытаясь удержаться от падения, и наткнулся на чей-то бронированный ботинок. Ничего не понимая, он обернулся и всмотрелся в тени.

Там кто-то был. Узнав силуэт, Феррус перевел взгляд на брата.

— Что это? — спросил он, борясь с противоречивыми эмоциями.

Фулгрим выпрямился и ударил ошарашенного брата шипастым хвостом, пробив металл, недавно истонченный когтями, и пронзив сердце.

— Думаю, это желание примириться с прошлым, — ответил Фулгрим с тихой обреченностью. — А иногда — пытка.

И Феррус Манус, Горгон и примарх Железных Рук, погиб.

Опять.


Фулгрим разглядывал труп, будучи не в силах скрыть отвращение.

— Он был несовершенным. В который раз ты уже подвел меня, Фабий?

Наблюдавший из теней силуэт встревоженно шевельнулся.

— Повелитель… — начал хриплый подобострастный голос.

— Не отвечай, я сам знаю.

В альковах и на купольном потолке с идеальной синхронностью зажглись осветительные сферы. В их резком сиянии стали видны тела. Огромные, закованные в броню тела примархов. Трупы примархов. Медная вонь их пролитой и остывавшей крови была почти невыносима. Фулгрим приказал закачивать в зал консервационные составы, чтобы скрыть запах, но при виде тел ощущения вернулись.

Феррус Манус лежал мертвый. И десятки его несовершенных клонов валялись на полу молчаливыми, искалеченными зрителями. Фулгрим разочарованно окинул их взглядом.

Гололитическое изображение апотекария Фабия мерцало неподалеку, но света не отбрасывало, чтобы он мог наблюдать, не мешая примарху. Фабий давно научился носить на морщинистом лице маску равнодушия, скрывающую эмоции, однако сейчас было видно, как он рад, что не стоит в присутствии Фулгрима на самом деле.

Кузнец плоти был одет как обычно. На пурпурно-золотую броню он накинул плащ из грубой кожи, а к спине крепилась смертоносно выглядящая конструкция. Конечности хирургеона были сложены, но многочисленные инструменты, диффузоры и шприцы виднелись все равно.

— Это непросто, повелитель, — глядя на примарха из-за спутанных грязно-белых колос, попытался он снова, воспользовавшись его рассеянным состоянием. — И порченые образцы дают несовершенные результаты. — Он сделал паузу, чтобы облизнуть сухие, трупные губы. — Как видите, клонирование такого существа, как примарх… Чтобы довести этот процесс до совершенства, требуется научный гений, сравнимый с императорским.

В нескольких метрах стоял совершенно целый мраморный столик с аккуратно установленной доской для регицида. Последний. Фулгрим расположился за ним, скрыв гигантское змеиное тело, как располагался уже много раз.

Неизменность была очень важна, как сообщил ему Фабий. Это был единственный способ отслеживать многочисленные переменные факторы. Незначительные вариации дадут более корректные результаты.

— Твоя гордыня чувствуется из другого сектора, Фабий.

Фабий поклонился.

— Это сложно, но не невозможно.

— Тогда почему у него такие руки? — рявкнул Фулгрим. — Они были подобны ртути, а не закованы в броню. Он должен быть совершенен! Фабий, он мне нужен. Нужен. Я был узником в собственном теле, когда Феррус погиб. Я должен поговорить с ним. Должен сказать ему…

Он замолчал.

— Провести репликацию непросто, — произнес апотекарий, разрушая непродолжительную тишину своими неловкими оправданиями. — Как я уже сказал, порченые образцы…

— Крови с моего клинка должно быть достаточно!

— Да, повелитель, но проблема заключается…

— Помолчи. Мне надоело. — Фулгрим презрительно усмехнулся гололитическому изображению: — Ты мерзкое создание, Фабий. Сколько же в тебе желчи.

— Как вам угодно, повелитель. Вы готовы к новой попытке?

Фулгрим отрывисто кивнул и свет начал гаснуть, пока не осталась только лампа над регицидным столом, в то время как остальная часть зала погрузилась в темноту. Из-под пола раздался звук поворачивающихся шестеренок и работающих сервоприводов — звук пришедшего в работу гигантского механизма. Следом открылся люк, достаточно большой, чтобы пропустить массивного человека в черной броне, сидевшего на непримечательном стуле.

Платформа доставила клона в зал, закрыв собой весь люк, и Феррус открыл глаза.

— Брат, — тепло произнесло существо; лицо его осветилось узнаванием. — Ты готов сыграть со мной?

«Готов», — прошипел голос в голове Фулгрима.

Разве я не лишил тебя голоса?

Лишить меня голоса тебе не проще, чем лишить голоса себя, дорогой носитель.

Ты мой раб.

Пока…

Фулгрим сжал кулак, но демону придется подождать. Его появление не удивляло. Он имел к происходящему не меньшее отношение, чем сам Фулгрим и его брат.

Феррус, судя по его виду, не заметил паузы: его сознание находилось в ментальном стазисе, пока Фулгрим не указал на доску. Фениксиец улыбнулся, когда Феррус опустил взгляд, раздумывая над следующим ходом.

— Ты ассоциируешь себя с императором или тетрархом, брат? — спросил Фулгрим, и игра началась.

Опять.


Фабий, в отличие от большинства своих братьев, обществу других предпочитал одиночество. Он всегда считал, что обладает уникальной для Детей Императора патологией: свежуя очередной объект или разводя в стороны его плоть, дабы обнажить хитроумную систему внутренних органов, он знал, что это не цель, а путь к ней. Знание и понимание отделяли его от более… зацикленных на себе братьев.

Фабий жаждал ощущений. Он жаждал испытать все, но только чтобы это не прекращалось. Также он знал, что его великое дело потребует немало времени. Возможно, столетия и тысячелетия — несмотря уже на достигнутый прогресс.

Возвращение на «Гордость Императора» ограничило его «свободу» экспериментировать, наложило ограничения, отсутствовавшие на «Андронике», но корабль был большим, а у Фулгрима и без того хватало дел. Судя по его нынешней увлеченности идеей с Горгоном, пока что Фабий мог действовать практически безнаказанно.

Если будет осторожен.

Для зала, где он работал сейчас, секретность была особенно важна. Чтобы войти в него, требовался генный ключ, который Фабий менял раз в несколько циклов. Он также располагался на нижних палубах корабля, не был указан на схемах и не отражался в показаниях ауспика. Мертвая зона — во всех смыслах.

Ироничность термина позабавила апотекария. Он улыбнулся, и его жуткая улыбка отразилась в стекле контейнеров, содержимое которых он изучал.

В одном находился уродливый мутант с небольшими крылоподобными отростками из хрящей и тонкой кожи. Он хныкал, без конца захлебываясь в солоноватом растворе и ничего не видя. У другого органы располагались снаружи, и красноватая жижа заливала дно контейнера, по стеклу которого он бессильно молотил иссохшими кулаками. Здесь были десятки образцов — на самых разных ступенях развития и генетической нормальности.

Феррус не был первым, хотя его удалось развить больше всего. Не станет он и последним.

Контейнеры, выставленные вдоль лабораториума, вызывали ассоциации с какой-то жуткой галерей. Пройдя мимо них, он остановился у крайнего.

Внутри лежал младенец, свернувшийся калачиком и спящий в теплоте и безопасности амниотической смеси. На маленькой пояснице ребенка виднелась хтонийская отметина.

— Спи, — прошипел Фабий дремлющему младенцу, подобно мрачной няньке, — ибо когда ты проснешься, галактика будет уже совсем другой.

Аарон Дембски-Боуден Вой родного мира

Его звали Тринадцать Падающих Звёзд, и он плюнул на землю у ног Повелителя Зимы и Войны.

— Вот мой ответ тебе, Русс.

Повелитель Зимы и Войны правил, но не царствовал. Когда он собрал вокруг эйнхeриев, поклявшихся кровью в верности, то сделал это без пышных церемоний. Суд воинов должен проходить под его началом, на голой земле, перед глазами родичей, равных между собой. И каждый из пришедших сюда знал, что день закончится в блеске топора палача.

Взгляды собравшихся обратились на шестерых братьев, ждущих приговора под плачущей бурей. Те стояли, не пытаясь держать строй, лишь инстинкт заставил воинов дать друг другу достаточно места, чтобы выхватить меч и успеть нанести удар. Волчьи шкуры, покрывавшие собратьев, мокли под дождем, и серый керамит брони начинал масляно блестеть, словно отполированный.

Ветер по-прежнему нес химическую вонь выхлопных газов, признак недавней высадки легиона. Суды над воинами никогда не проводились в космической пустоте, и эту традицию не мог нарушить даже Повелитель Зимы и Войны. И фенрисийцы, и терранцы имели право умереть на твердой земле.

Ярлы и тэны из прочих рот окружили кольцом шестерых обвиняемых. Вооруженные и облаченные в доспехи, словно перед битвой, вожди перешептывались между собой голосами глубокими и низкими, напоминавшими рык пробуждающегося медведя. Без всякого стыда они спорили о судьбе сородичей и ударяли по рукам, делая ставки не бессмысленными монетами, а талисманами или оберегами.

Наконец, заговорил Русс. Чужакам нравилось сравнивать его голос с волчьим рычанием, но сейчас примарха окружали сыновья, в речах которых звучали те же нотки неприручённого зверя.

— Я больше не желаю слышать отказов от Воя Родного мира.

Тринадцать Падающих Звёзд кивнул.

— Тогда больше не проси нас об этом.

Верховный король улыбнулся, обнажив клыки и сверкнув глазами. У ног Русса, не подверженного власти времени, что доступно лишь божествам, и покрытого шрамами, подобных которым никогда не получит трус, увивались два верных волка, с которыми он охотился на врагов. Пальцы латной перчатки Повелителя Зимы и Войны праздно погладили мех ближнего зверя.

— Я предлагаю вам почетное дело, а вы отвечаете неповиновением.

— Ты отправляешь нас в изгнание, мой король. Мы не принимаем его. Мы останемся и продолжим охотиться, сражаться вместе с легионом, для чего и появились на свет.

— Понимаю.

Империум мог одарить примарха грудой имен и титулов, но для своих воинов он оставался Повелителем Зимы и Войны, или, с недавних пор, просто «Руссом», первым и благороднейшим среди детей древнего племени Руссов.

И, пред лицом непокорности, проявленной его сыном, Леман из Руссов по-прежнему улыбался. Гримаса мрачного веселья изменила рисунок шрамов на обветренном лице примарха, и он, как часто случалось в такие моменты, подумал про себя, нет ли в плачущем небе предвестия грядущего. Если так, то знамение вышло весьма откровенным.

— Ты знаешь, что по законам поклявшихся кровью я вправе снять ваши головы с плеч за подобный отказ. Неужели Вой Родного мира столь жаждет подставить шеи моему клинку?

Тринадцать Падающих Звёзд сделал шаг вперед, гордый в своем побитом войной доспехе «Крестоносец», почти горделивый под коричневым меховым плащом, потемневшим от капель дождя. По меркам своего народа Тринадцать Падающих Звёзд считался стариком — один из первых Волков Фенриса, отправившихся к звёздам вместе с примархом, покрытый шрамами, но по-прежнему стоящий на ногах, несмотря на все попытки Галактики прикончить его.

Многие из тех, кто сопровождал его, обратились в прах и остались лишь в памяти, погибнув среди тысяч битв новорожденного Империума, в которых сражалась Влка Фенрюка. Большинство выживших уже давно не шли в бой рядовыми воинами стай, получив почетные места в рядах поклявшейся жизнью Волчьей гвардии или возглавив целые роты.

Что до Тринадцати Падающих Звёзд, то воин ожесточенно сражался не за право вознестись в легионе, а за возможность остаться на нынешнем месте. Охотник, лазутчик, следопыт, убийца — он предпочитал, чтобы других заботило руководство могучими армиями и флотами боевых кораблей. Его место по-прежнему было в стае, во главе Воя Родного мира, идущего в атаку через клубы дыма и реки крови, с топорами в руках и рычанием в глотках.

Старый Волк почесал щёку под бородой, завитой в косицы, и пальцы наткнулись на вплетенные кольца из слоновой кости. Когда-то — для него, словно вчера — в черных прядях изредка проглядывали седые волосы. Сегодня же в белоснежной бороде виднелись лишь немногие полоски серого. Воин мог противостоять чему угодно, кроме времени и судьбы.

Прежде чем ответить, Тринадцать Падающих Звёзд скривил губу, показывая длинные клыки. Этот знак означал, что старейший собирается поделиться мудростью со щенком.

— Здесь нет ничего почетного, мой король. Это ссылка. Неважно, как сильно ты клянешься, что нас ждет занятие, достойное героев, изгнание остается изгнанием.

Русс клыкасто улыбнулся, поворачиваясь к остальным вождям.

— Сигиллит обратился к нам с просьбой, сородичи. Скажите по правде, здесь, на суде воинов — мало ли в этом чести? Сам Регент Терры взывает к Волкам, умоляя начать слежку за повелителями легионов.

Немногие тэны ударили кулаками по нагрудникам, прочие же откровенно изобразили радость, пробормотав что-то неразборчивое. Примарх расхохотался, получив столь прохладный ответ — он прекрасно знал, что никто из воинов не желает для себя подобной чести, и любил сыновей за искренность, с которой они подтвердили это. Но долг оставался долгом.

Тринадцать Падающих Звёзд не шевелился, и его грубое лицо, обветренное и потемневшее в бессчетных войнах под бессчетными солнцами, смотрело прямо на короля.

— Если Малкадор просит сторожей, пошли ему сторожей. Мы — воины, Русс.

— Но все прочие стаи согласились, а тут у нас пахнет восстанием…

— Это занятие не для стаи! — Тринадцать Падающих Звёзд рычал, обнажая сжатые зубы и разбрызгивая слюну. — Мы говорили с Тенью Низкой Луны и с Голосом Ночи. Их ты посылаешь в бой, пусть даже стаям придется сражаться в рядах других легионов. Нам же предстоит отправиться туда, где нет войны, и никогда не будет. Прочие стаи преклонили колена, потому что их не бросают в трюм и не направляют мертвым грузом на Терру. Им ты предлагаешь новые поля битв — нас же обрекаешь на изгнание.

Русс не улыбался более. При всем благородстве он не отличался терпением.

— Время споров и раздоров прошло, настало время ответственности. Малкадор воззвал ко мне, и я исполню просьбу.

Покачав головой, Тринадцать Падающих Звёзд ощутил, как чувство поражения холодит спину. Он не скрывал ярости, горящей в глазах, но это лишь делало воина похожим на побежденного зверя.

— Мы не трэллы Сигиллита, чтобы подчиняться его прихотям. Рогал Дорн не нуждается в сторожевой стае, следящей за каждым его шагом — а если это не так, то Империум уже потерян. Для нас нет чести в ссылке на Терру, Русс. Как можно гордиться бескровной, мирной судьбой, уделом обывателей, торговцев и земледельцев? — последнее слово он выплюнул словно поганое ругательство.

— Меня мало заботят ваши переживания о собственной гордости, родичи. Мне нравится подобная непреклонность и я высоко ценю пламя, горящее в ваших сердцах, но сделайте ещё один неверный шаг — и окажетесь в архивах Шестого легиона как первая и единственная стая, отказавшаяся исполнить приказы примарха. Такого наследия ты желаешь для Воя Родного мира?

Внезапно воцарилась глубокая тишина, которую не смел нарушить никто, даже Тринадцать Падающих Звёзд.

— Так я и думал, — наконец, произнес Русс. — «Дамарх» доставит вас на Терру, так что будьте готовы к отправлению через двенадцать часов.

Воины Воя Родного мира стояли неподвижно, не уходя и не произнося ни слова.

Вперед вдруг выступил Яурмаг Смеющийся, занимая место Тринадцати Падающих Звёзд. Военачальник Крика Тоскующего Дракона, ярл Тольв и вождь многих стай, он был вправе говорить на суде воинов от имени любой из них.

И он сказал свое слово.

— Мой король, — произнес воин, глядя на Русса глазами столь же серыми, как облака бушующей вокруг грозы.

— Твой король слушает, Яурмаг Смеющийся.

— Русс, — произнес вождь, с привычно суровым и неулыбчивым выражением лица, — так поступать нельзя. Я не могу послать воинов моей роты на задание, от которого отказался бы сам. Если ты отправляешь Вой Родного мира на Терру против их воли, то я улетаю с ними.

С этими словами Яурмаг Смеющийся крепко обхватил рукой в латной перчатке бронзовый, покрытый патиной тор, висящий у него на шее. Леман из Руссов своими руками замкнул широкое металлическое кольцо у глотки воина в день, когда тот впервые принял командование кланом.

Впервые за все время суда примарх поколебался.

Сыновьям редко удавалось удивить Русса, но сейчас один из величайших военачальников легиона стоял перед ним, готовый сорвать с шеи символ власти и оставить подчиненные ему силы ради одной своенравной стаи. Воздух похолодел, и виной тому был не только ледяной ветер. Крик Тоскующего Дракона составлял немалую часть роты Тольв, и, если потеря одной стаи почти ничего не значила, то уход вождя мог оказаться серьезным ударом.

— Благородный порыв, но кто же поведет Крик Тоскующего Дракона вместо тебя?

— Кто угодно. Пусть мои преемники сразятся за бронзовое кольцо.

Русс обдумал все возможные ответы и их последствия, не удовлетворившись ни одним из них. Суд воинов уже перешел грань, до которой всё могло завершиться достойно, и примарх решил довериться инстинктам, как и во всех прочих делах. Интуиция никогда не подводила его.

— Да будет так. Ты отправишься с Воем Родного мира.

В ответ Яурмаг Смеющийся с тихим скрипом поддающегося металла раздвинул кольцо на шее и бросил его к ногам повелителя. Вновь последовало молчание, длившееся несколько ударов сердца.

— Это не ссылка, — вновь повторил Русс. — Вы говорите, что в слежке нет чести, и здесь, на суде воинов, нет места недомолвкам. Ваша правда, сородичи — чести вам не добыть, но Сигиллит обязан соблюдать правила вежливости. Он не может отправить сторожевые стаи лишь к нескольким примархам, поэтому мы будем наблюдать или за всеми, или ни за кем из них.

— Второе мне нравится больше, — осмелился заметить Яурмаг Смеющийся, и многие среди прочих ярлов кивнули, соглашаясь с его словами. — Всеотец бы не потребовал от нас подобного. Это не…

— Мой отец занят тяжелейшим трудом в подземельях Терры, — голос Русса прозвучал, словно повернулись жёрнова. — В его отсутствие правит Регент. На этом и покончим с вашими возражениями.

Примарх смягчил тон, справляясь с первым приступом настоящего гнева.

— Со временем беспокойство Сигиллита развеется. Провести несколько лет на Терре, рядом с моим братом Дорном — вот и всё, чего я прошу от вас.

— Хорошо, государь, поскольку это всё, что мы можем тебе дать, — несмотря на вызывающие слова, Тринадцать Падающих Звёзд чуть откинул голову, подставляя глотку в знак покорности, и его примеру последовали братья по стае. Никого из них не успокоили слова примарха, но, как верные сыновья, они вняли услышанному.

— Скорее призови нас на войну, мой король. Не дай умереть своей смертью на мирной Терре.


Один из посланников Регента, прелат Квилим Йей, маленький и хрупкий человечек, облаченный в черные одеяния, ждал их на борту «Дамарха». Он мгновенно обращал на себя внимание благодаря стилизованному символу Малкадора, висящему на тонкой шее, словно золотой амулет. Почти монотонный голос Квилима немедленно показался воинам Воя Родного мира в равной степени забавным и раздражительным. Посланник Регента не боялся Волков, что казалось весьма ожидаемым, он просто вел себя очень сосредоточенно, явно решив не озлоблять варваров сильнее необходимого.

Долгом Квилима, как сообщил Волкам прелат, являлось создание списка их славных дел с указанием мельчайших деталей, для последующего представления в архивы Терры. Тронный мир получал полные отчеты о действиях каждого из экспедиционных флотов, включая перечисления отличившихся Легионес Астартес и списки погибших воинов.

К сожалению, поток информации тек слишком медленно, а сама она оказывалась в лучшем случае недостоверной, поскольку огромные массивы данных передавались с других концов Галактики. Учитывая, что они отправлялись в Солнечную систему, и воинам предстояло ступить на благородную землю Терры, от Квилима требовалось в сжатые сроки составить полную летопись.

Так прелат поприветствовал легионеров в одном из совещательных покоев боевого корабля, вскоре после того, как они поднялись на борт. В качестве ответа один из воинов стаи плюнул на палубу у ног Йея.

Вместо того, чтобы оскорбиться, Квилим испытал легкое восхищение от этого неуважительного поступка — он долгие годы изучал VI Легион и его примитивный родной мир. Разумеется, фенрисийские ритуалы и традиции, принятые среди Космических Волков, не остались в стороне. Плевание являлось для них не просто дурной привычкой, некоторые племена таким суеверным способом отгоняли несчастье. Другие так демонстрировали недовольство, отказываясь обращать внимание на слова собеседника.

Данный плевок, по мнению Квилима, содержал в себе оба смысла.

— Вы весьма враждебны ко мне, — сообщил прелат с глубокой учтивостью. — Должен ли я предположить, что путешествие к Просперо с остальными воинами легиона представлялось вам более достойным, чем выполнение задания на Терре?

Плюнувший Волк покачал головой.

— Вот ты и показал свое невежество, писец. Эйнхeрии собираются сперва выслушать Воителя. Хорус Луперкаль хочет поговорить с Повелителем Зимы и Войны, лишь после этого Стая отправится ко двору Алого Короля.

Эти слова заинтересовали прелата. Очевидно, решил он, и Малкадор найдет их весьма занимательными.

— О, разумеется, — ответил Квилим тем же, совершенно нейтральным тоном, — Простите, мои данные устарели. Теперь, во исполнение своего долга, я бы попросил предоставить список ваших имен и званий, чтобы мы могли начать процесс составления летописи. Разумеется, это кажется неприятной рутиной, но все воины Седьмого легиона уже прошли такую же тщательную…

— Заткнись, а то я тебя сейчас убью, — пригрозил один из Волков.

Прелат поколебался, кибернетический стилус, заменявший ему левый указательный палец, дрогнул над поцарапанной поверхностью потертого инфопланшета. Он внимательно оглядел стоявших вокруг громадных, могучих, немытых воинов, их железные кольца, вплетенные в завитые косицами бороды, и лица, покрытые неровными руническими татуировками. От легионеров пахло потом, оружейной смазкой и старыми мехами, сопревшими под дождем.

Вдохнув полной грудью для ответа, Квилим тихо выпустил выпустил воздух, заметив, что взгляды каждой пары серо-голубых глаз вонзаются в него, словно клинки. Очень тихо и неторопливо прелат опустил инфопланшет на стол. Волки, тут же утратив к нему интерес, принялись обмениваться кислыми улыбками и что-то ворчать друг другу на своем грудном, отрывистом языке.

В течение нескольких минут Квилим стойко выносил легионеров, относящихся к нему как к пустому месту, и откашлялся, дождавшись, как ему показалось, перерыва в их клыкасто-рычащей «беседе».

— Ты все ещё здесь, — удивился один из Волков, держащий на плече топор. Длина оружия превышала рост Квилима Йея. — Отчего так?

Но прелат не поднялся бы до нынешнего — впрочем, довольно скромного — уровня, если бы легко позволял себя запугать. Для Йея порядок стоял превыше всего, и он собирался наводить его везде, где требовал долг. По-своему прелат так же приносил мир и стабильность в Галактику, как эти облаченные в керамит варвары, и Малкадор направил Квилима сюда не из простой прихоти. Сигиллит доверял ему, полагался на его эффективность.

— Мне нужны подробности для составления летописи, — ответил прелат, стараясь говорить спокойно и мягко, словно с опасным, неприручённым хищником, способным напасть в любой момент. — Если вы хотите избавиться от моего присутствия, то проявите готовность к сотрудничеству, и я покину помещение с удовлетворительной поспешностью. Давайте начнем со списка имен и званий, пожалуйста.


Первым заговорил Яурмаг Смеющийся, покрытый шрамами старый воин с седеющей бородой, в доспехе, покрытом бронзовыми рунами одного из нескольких десятков местных наречий его родного мира, Фенриса.

Ещё несколько часов назад он был военачальником Крика Тоскующего Дракона, уважаемым ярлом Тольв, и после того, как закончится эта дурацкая ссылка, Яурмагу придется вновь сражаться за достойное место в легионе.

Свое фенрисийское прозвание он получил от улыбчивых сородичей, считавших, что нрав воина столь же холоден и суров, как воздух за внешними стены Этта. До сегодняшнего дня Яурмаг Смеющийся вел шесть сотен воинов в битвы под чужими лунами и солнцами, проливая океаны вражьей крови во имя Русса и Всеотца. Теперь же он стоял рядом с Воем Родного мира, поклявшись словом разделить их судьбу в изгнании.

Но ничего из этого старый воин не открыл прелату. Подобные вещи не предназначались для ушей иномирцев.

Вместо этого он назвал писцу имя и звание, почти ничего не означающие для собратьев по легиону.

— Перед тобой Яурмаг, магистр ордена Тоскующего Дракона и командир Двенадцатой великой роты.

Облизав тонкие губы, прелат Йей записал слова легионера, явно не обратив внимания на глумливые улыбки, которыми обменялись Волки.

Вторым заговорил воин с лицом, напоминающим старую дубленую кожу, и поистине белоснежной, а не просто начинающей седеть, как у Яурмага, бородой, спускавшейся до самого низа нагрудника.

Его звали Тринадцать Падающих Звезд. Свое прозвание тэн Воя Родного мира получил на десятую зиму жизни, в память о ночи, когда впервые пролил вражью кровь, а небо обрушило огненный дождь на земли его племени. Он был ещё мальчишкой в племени Руссов, когда Леман вознесся к власти, и после бороздил звёзды под началом примарха, следуя воле Всеотца, призвавшего завоевать всё сущее во имя его.

Но, как и Яурмаг Смеющийся, ничего из этого тэн не открыл иноземцу.

— Я — Каргир, сержант Девятнадцатого отделения, — сказал он прелату.

Так всё и продолжалось. Один за другим воины Воя Родного мира произносили имена, данные им при рождении, сохраняя истинные прозвания в тайне от ушей и пера иноземца.

Следующий легионер покрывал доспехи грязно-белыми волчьими шкурами в розоватых пятнах крови, впитавшейся в мех так глубоко, что оттереть его дочиста уже не удавалось.

Его прозвали Эхо Трех Героев, и за это стоило благодарить бабку воина, старейшину племени Вакрейр. Достойная женщина заметила в лице мальчика сильное сходство с великими предками, и теперь он слышал шепот их призраков в шипении крови на тающем снегу.

— Я — Вэгр, — сказал он. — Служу в отделении сержанта Каргира.

— А вы? — спросил прелат у следующего по порядку воина.

Непослушные бурые волосы этого Волка оказались коротко остриженными, как и его борода. Последняя выглядела неровной, словно легионер сам обрезал её ножом, не позаботившись о зеркале.

Прозвание воина звучало как Родич Ночи, знаменуя мрак, зачавший его, и тьму, понесшую его. Он охотился незримо. Он убивал незаметно. Он скрывался в тени, отбрасываемой его братьями, был клинком, что охраняет их спины, и лезвием за стеной щитов.

— Я — Ордан, — сказал он. — Служу в отделении сержанта Каргира.

— А вы?

Лицо следующего Волка покрывало больше варварских татуировок, чем у остальных воинов. Столбцы рунного письма, словно слезы, бежали из уголков глаз воина, рассказывая сагу на языке, слишком чуждом прелату, чтобы тот мог надеяться прочесть её.

Воина прозвали Сыном Шторма, в память о буре, неистовствовавшей над деревянными мачтами кораблей племени в ночь, когда мать вытолкнула его из лона. Младенец издал первый крик в ярящиеся небеса, а роженица собственным мечом разрубила пуповину, связывавшую их. На Фенрисе не существовало худшей приметы, чем появиться на свет среди волн бушующего моря, и все же Сын Шторма преуспевал в жизни и в сражениях. Благословленные руны-слезы, сбегающие по его щекам, нанес шаман, стараясь отвратить неудачи, насланные скверным рождением. Пока что они не подводили.

— Брандвин, — ответил воин с ухмылкой лжеца. — Служу в отделении сержанта Каргира.

— Вы? — спросил Квилим следующего, того, кто угрожал убить его. Легионер, с ног до головы обернутый в шкуры и увешанный гранатными сумками, ухмыльнулся, обнажая металлические зубы в аугментической челюсти.

Его прозвали Железная Песнь, за речь, весьма невнятную в обычном разговоре из-за полученных ранений, но плавную и дивную во время пения или рассказывания саг у огня. Бионическая челюсть служила хорошим напоминанием об осторожности, с которой необходимо бить головой врага, облаченного в шлем.

— Хэрек, — сказал он. — Служу в отделении сержанта Каргира.

— А вы?

Черную гриву волос этот Волк стянул в хвост, собрав на затылке, как делают воины, отправляясь на охоту. В его глазах застыла бесчувственная, бездушная лазурь, бледная, как летнее небо Фенриса. Точильным камнем он заострял и без того смертоносно острые зубцы цепного клинка.

Голос воина прозвучал мягче, чем у любого из его сородичей.

— Меня зовут Врагов Не Осталось.

Нахмурив бровь, прелат поднял глаза от инфопланшета.

— Но ведь это же не имя.

Врагов Не Осталось, не моргая, смотрел на него. Он не гневался и не сохранял спокойствие, а словно оставался где-то вдали от Квилима.

— Это имя, — ответил он. — Мое имя.

— И как кого-то могут назвать подобным именем?

— Кто-то может сражаться, пока не останется врагов, — пояснил воин.

Квилим опять облизал губы, не обращая внимания, как сильно выдает этим свою нервозность.

— Рюкат, — вмешался Тринадцать Падающих Звёзд. — Его зовут Рюкат. Служит в моем отделении.

Врагов Не Осталось направил безжизненный взгляд на вожака стаи, но ничего не сказал. Не задавая лишних вопросов, прелат записал сказанное.

— И вы? — обратился Квилим к последнему из воинов.

За исключением двух длинных и толстых кос, спускавшихся с висков Волка, его голова была чисто выбрита. Затылок воина оказался под защитой бронированного пси-восприимчивого капюшона, и он, единственный из всех, покрывал броню черными волчьими шкурами — остальные носили серые, бурые или белые.

Сражающийся с Последней Зимой, говорящий с духами и воин-жрец Рун, Ветра, Мороза и Костей, получил свое прозвание после первого похода по тропе видений. В прозрении ему открылся конец всего сущего, далекий час, когда победы Всеотца обратятся в прах. Воин поклялся умереть, сражаясь против увиденного им будущего.

— Наукрим, — ответил он. — Думаю, ты мог бы назвать меня библиарием.

Вслед за этими словами воцарилось хрупкое безмолвие.

— Я заметил, что ты не записываешь мой ответ, маленький человечек, как сделал со всеми остальными. Что-то не так?

Не моргая, Квилим бесстрашно встретил взгляд Волка.

— Никейский Эдикт…

— Да-да, — перебил его Сражающийся с Последней Зимой, слегка поклонившись, как будто бы из уважения. — Возможно, мне стоило сказать, что прежде ты мог бы назвать меня библиарием. Теперь я сражаюсь вместе со своими братьями, используя лишь болтер и клинок. Подобный ответ тебе больше походит?

Коснувшись стилусом поверхности инфопланшета, прелат все же не торопился записывать слова Наукрима.

— Но вы носите доспех, подходящий тому, кто продолжает использовать психические силы.

— Ты имеешь в виду мою шаманскую тиару? — Сражающийся с Последней Зимой постучал пальцами в латной перчатке по пси-капюшону. — Если я сниму её, то проявлю неуважение к духу доспеха. Больше она ни для чего не нужна.

Сглотнув, Квилим выпрямился с поразительным чувством собственного достоинства.

— Я не позволю, чтобы мне лгали.

Волки разом придвинулись ближе. Нельзя было сказать, что на прелата обрушилась стена брони, завывающая оружием, просто в их взглядах появилось едва различимое, но искреннее желание сделать то, что лучше всего удавалось этим смертоносным воинам. Сервоприводы в соединениях брони урчали, огрызались и издавали ворчание.

Заговорил Яурмаг Смеющийся.

— Ты получишь всю правду, которую мы готовы открыть, писец. Записывай и убирайся с глаз долой.

Квилим сощурил глаза, и в какой-то момент показалось, что он заупрямится вновь.

— Хорошо, — наконец, ответил прелат. — Думаю, пока сойдемся на этом.


Как только маленький самодовольный писец Малкадора скрылся за переборкой, Железная Песнь ввел код на дверной панели, закрываясь от непрошеных гостей. Вслед за этим воин фыркнул сквозь сжатые металлические зубы, словно рассерженный зверь.

— Три месяца, — напомнил он, обращаясь к сородичам. — Три месяца пути до Терры, и то, если повезет с течениями. Три месяца с этим мелким забавным грызуном.

Тринадцать Падающих Звёзд смотрел на запечатанную переборку, словно пытаясь прожечь взглядом дыру в пластали. Размышления о маленьком прелате наводили его на мрачные и беспокойные мысли.

— Он лгал нам, так же, как и мы лгали ему. Это не простой писец, от нашего прелата-недомерка тянет запашком ближних кругов Малкадора. Если он и не принадлежит к ним, то явно бывает в одних покоях с людьми, на которых полагается Регент. Поосторожнее с этим типом, всем ясно?

Подтверждающими кивками воины ответили на его приказ.

— Три месяца, — снова начал Железная Песнь. — Три месяца, пока эйнхeрии без нас отправляются схватить Магнуса Одноглазого. Что за историю можно было бы об этом сложить, какую прекрасную сагу…, и я всё пропущу, бесцельно теряя время в летающей тюрьме. Ох, как бы я хотел, чтобы всё это оказалось чьей-то неудачной шуткой.

Родич Ночи подбрасывал нож, с неизменной сноровкой вылавливая клинок в полете.

— А я, собратья, опасаюсь холодного приема, что ждет нас на Терре. Лорд Дорн из благородного Седьмого так же сильно обрадуется нам, как и мы ему.

Никто не нашелся с ответом на эти неприятные, но правдивые слова.

Сын Шторма посмотрел на переборку, затем вновь на сородичей, и его лицо под бородой медленно расплылось в улыбке.

— «Врагов Не Осталось», — произнес он, добросовестно стараясь изменить свой мощный, грубый голос, чтобы изобразить изящную речь прелата. — «Но ведь это же не имя».

Стая и её вожак расхохотались, впервые с того момента, как Повелитель Зимы и Войны объявил им об изгнании на Терру. Улыбнулся даже Яурмаг Смеющийся, но, подтверждая иронию в своем имени, тут же посерьезнел вновь.

Гай Хейли Укромное местечко

Гендор Скраивок, Лживый Граф, Мастер Когтя сорок пятой роты, неподвижно стоял посреди командной палубы «Темного Принца». Игнорируя суетящихся членов экипажа мостика, он неотрывно смотрел вдаль сквозь единственный уцелевший иллюминатор из бронированного стекла. Вытянувшись в струнку, как на параде, он стоял и смотрел на флот Легиона, точнее, на то, что от него осталось. То было кладбище разбитых кораблей, бесцельно дрейфовавших в разноцветной ярости накрывшего Ультрамар эфирного шторма; обломки их надстроек на фоне бури были подобны ледяным узорам на стекле.

Зрелище было угнетающим. Возможно, подумал Скраивок, оно и было по-своему красивым, но он не был ценителем красоты. Даже сквозь почти полностью непрозрачное стекло свет порожденного варпом возмущения причинял боль его чувствительным глазам. Не двигаясь, он перевел взгляд за завихрения шторма, в глубокую ночь за границами маленького помпезного королевства Жиллимана.

Немногие уцелевшие корабли из тех, что прибыли сюда, уже давно ушли. Он не винил их. На самой границе системы Сота была аномалия, полночно-черное слепое пятно прямо за точкой Мандевилля, заметное на фоне далекого звездного скопления Сапфир. С давних пор оно было излюбленным местом встреч Повелителей Ночи, с наслаждением планировавших свои кровожадные кампании под самым носом у Ультрамаринов. Эта странная звездная тень осталась на месте.

Изменилась сама Сота.

То была больше не тихая заводь на задворках галактики; теперь она буквально кишела жалкими сынами Жиллимана. Стоило новоприбывшим кораблям Восьмого увидеть бесконечный поток судов, курсировавших к планете и от нее, или недавно построенную орбитальную станцию, или услышать постоянно забитый болтовней ноосферный эфир — если им позволяло состояние, они тут же разворачивались и устремлялись обратно в эмпиреи. Один за другим, хромая, отбывали и остальные, лишь слегка залатав свои корпуса, чтобы остаться на ходу.

А те, что остались, были уже безнадежны. «Темный Принц», как неохотно признавал Скраивок, был из их числа.

Он провел много бессонных ночей, ожидая вот-вот услышать сигнал боевой тревоги, но Тринадцатый так и не пришел. Ожидание нагоняло на него скуку так же как и все остальное. Гендор начинал догадываться, что было причиной столь повышенной активности врагов, и что это каким-то образом имело отношение к регулярным вспышкам энергии в системы Сота. К счастью, эти вспышки ослепляли Ультрамаринов, и помогали Скраивоку скрываться от сновавших кругом врагов.

По крайней мере, пока что это было укромное местечко.

Из девяти оставшихся кораблей признаки жизни подавали только «Темный Принц», «Доминус Ноктем» и «Скрытный Удар». Остальные были полностью мертвы, их реакторы отключены, а легионеры эвакуированы.

Дрейфующие с отключенными огнями, они были похожи на пересекавшие межзвездное пространство вытянутые тени.

Скраивоку было интересно, какие ужасы теперь разыгрывались в их холодных утробах. Какие мелкие царьки властвовали над рабами на темных разрушенных палубах теперь, когда их хозяева ушли? Берегли ли они истощающиеся запасы еды, воды и воздуха, чтобы поддерживать свою преходящую власть? Он был уверен, что так и было. Если Скраивок и усвоил что-то за десятилетия службы, так это то, что люди всегда возвращались к одному и тому же образу жизни, и он был омерзителен.

Наблюдать за иронией судьбы на полудюжине маленьких Нострамо было поистине увлекательным делом. Это хотя бы помогало ему чуть-чуть разогнать скуку.

Потерявшие управление корабли под действием силы притяжения медленно сползались друг к другу во вселенском спокойствии космоса, где им вскоре предстояло встретить свою кончину, превратившись в кучу сломанных переборок и поврежденной обшивки.

Идея ему понравилась: понаблюдать за их столкновением было бы интересно.

Он находился уже здесь семь месяцев. Он сверился с хронометром на ретинальном дисплее. Он делал это как одержимый, считая часы с растущим раздражением.

«Да», — подумал он. — Семь месяцев прятаться в тенях, зализывая раны. Великолепно!»

У «Темного Принца» дела обстояли немногим лучше, чем у мертвых кораблей. Он, конечно, был так близок к разрушению, что было уже не до веселья, но Скраивок находил веселыми многие неприятные вещи. Его рабы непрерывно трудились над восстановлением корабля. Ожидание было непростительно долгим, и, наконец, настал день, который докажет, что их трудов все равно было недостаточно.

«Доминус Ноктем» и «Скрытный Удар» отчаливали.

С тенью тревоги он задумался о судьбе лорда Кёрза. Прежде чем его корабль вырвался из боя с Темными Ангелами, до него дошли известия, что Кёрз высадился на борт «Неоспоримого Довода» в сопровождении значительного количества Атраментаров. Скраивок искал славы больше чем кто-либо из его братьев, но это была та самоубийственная слава, которой он нисколько не желал, и поэтому «Темный Принц» развернулся и на всех парах ворвался в варп.

Теперь вместо погребальных костров он видел лишь искорки плазменных резаков ремонтных бригад, делавших свою утомительную работу.

«И виноват в этом только я один», — подумал он с оттенком сухой иронии.

Вдали за бурей звезды были россыпью бриллиантов в беспросветной тьме, и в их невозмутимом сиянии застыл уничтоженный флот. Его руки непроизвольно сжались в кулаки, руки в безупречно чистых полночно-синих латных перчатках. Все, чем он мог себя занять, это полировкой своей брони и оружия. По их сверкающей поверхности пробегали дуги разрядов молний.

«Ничего, — подумал он. — Я абсолютно ничего не могу поделать».

Скраивок вернулся мыслями к убежищам, которые он так любил в юности, когда орудовал с бандами. В укромных местах беглец мог передохнуть, пока патруль не пройдет мимо, хотя многие из них легко превращались в ловушки.

Звук кашля вытащил его из воспоминаний о трущобной вони и жирном кислотном дожде и вернул его обратно на мостик, из одной дыры в другую, и он от души не мог решить, какая из них хуже.

— Мой господин?

У Скраивока нестерпимо чесалась голова. Отвернувшись от безнадежного зрелища за иллюминатором, он обратил внимание на столь же безнадежного обращавшегося к нему смертного.

Хрантакс был стар, лыс и выглядел очень, очень уставшим. Большие черные круги на бледной коже обрамляли черные нострамские глаза, и в полумраке командной палубы пятна на коже и глаза сливались и казались непомерно большими. Униформа висела на нем мешком — последствия выживания на половинном пайке. Командный интерфейс, имплантированный в его затылок, был почти полностью закрыт складками кожи. Его знаки отличия были криво пришиты к форме. Он походил на больного раком мальчика, играющего в солдата — карикатура на человека.

— Лейтенант Хрантакс. Полагаю у вас для меня еще один доклад о повреждениях? — сказал Скраивок.

— Теперь я капитан корабля Хрантакс, мой господин.

— Будешь тем, кем я скажу, Хрантакс.

Не утратив мужества, Хрантакс продолжил. В нострамском обществе не выжить, если показываешь свою слабость.

— У вас скоро сеанс связи с лордом Кландром и лордом Востом.

— Да, да, — нетерпеливо ответил Скраивок. — Ну так докладывай.

— Отлично. С вашего позволения.

Не дожидаясь ответа, Хрантакс щелкнул пальцами, нажав на тактильные сенсоры в подушечках пальцев, и вывел гололитическую проекцию «Темного Принца» на ближайший дисплей. Картинка дрожала в воздухе, лишь ненадолго обретая четкость. Большая часть проекционных линз была разбита, и когда изображение вращалось, его фрагменты один за другим исчезали и появлялись вновь.

— По нашим подсчетам, нужно еще три дня до полного восстановления основных магистралей питания поля Геллера, мой господин.

Скраивок громко вздохнул.

— Это начинает утомлять. Я вполне уверен, что говорил тебе — то есть, ты понимаешь, это значит, что я полностью уверен, что говорил тебе — что у тебя времени ровно до сегодняшнего дня.

Хрантакс посмотрел гигантскому воину прямо в глазные линзы.

— Это, может, и утомительно, но наши достижения превосходят самые смелые прогнозы. Я говорил о пятнадцати днях, но все будет сделано за девять.

— Как благотворно на людей влияет страх.

— Страх эффективен лишь отчасти. Они хорошо выполнили свою работу только благодаря моему планированию и контролю.

Cкраивок уставился на Хрантакса.

— Все-таки следовало убить тебя. Я все еще могу это сделать.

— Может и так, но вы не станете, — ответил смертный.

— А ты, что, невосприимчив к страху?

У Хрантакса задергался глаз; из него сочился подавляемый страх, и Скраивок смаковал его. Человечишка держался изо всех сил, и мучить его было истинным удовольствием.

— Нет, конечно, но вы не убьете меня, если хотите, чтобы этот корабль хотя бы чуть-чуть приблизился к возможности совершить варп-перелет в ближайшие несколько дней, — ответил он, добавив в конце «мой господин» с таким высокомерным презрением, что Скраивок засмеялся. Через решетку его шлема это прозвучало зловеще.

— Ты смотри, как все быстро! — с издевкой произнес легионер. — Давай же я обниму тебя на радостях! Или быть может, наконец, после стольких месяцев в этой дыре мне уже все равно, и я раздавлю твой череп, чтобы развеять бесконечную скуку от пребывания… — он повысил голос до крика —…здесь?!

Шум на мостике — жалкий отголосок того, что когда-то наполнял это место, на мгновение смолк. Уцелевшие члены экипажа, с потухшими взглядами и изнуренные как Хрантакс, нервно посматривали на космодесантника.

Хрантакс оставил вызывающее поведение командующего без внимания.

— На этом корабле ничего не осталось нетронутым, — мастер корабля обвел рукой потрепанный бок судна. Очертания «Темного Принца» — такого, каким он был — были обозначены тонкими зелеными линиями, а то, что на самом деле осталось от корабля, было раскрашено темно-красным. Все вместе выглядело как мягкий костный мозг в разбитой кости.

— Тринадцать процентов массы потеряно, потери среди экипажа составляют семьдесят процентов. Шестьдесят три из трехсот палуб разгерметизированы. Общее снижение огневой мощи составляет восемьдесят процентов. В шести случаях мы едва предотвратили полную остановку реактора. И мы все еще живы, в большей степени лишь благодаря моим усилиям. И если вы все это время скучали, то мне скучать было некогда.

— Очень за вас рад, лейтенант.

— Я — капитан этого корабля, капитан Скраивок.

— Исключительно по моей милости.

— А ваша милость основывается на моем профессионализме, и если вы хотите остаться гнить здесь на веки вечные, я бы посоветовал вам прикончить меня прямо сейчас.

Гендор Скраивок усмехнулся, но лишь один раз. Это равно могло означать как признание правоты Хрантакса, так и угрозу.

— Три дня? Я полагаю, это хорошая новость, — сказал он, а потом, с минуту помолчав, добавил: — Хорошая работа. Но уже слишком поздно.

В шлеме раздался настойчивый звук. К нему приблизилась офицер связи, обливавшаяся потом от страха. Ей недоставало мужества Хрантакса, и она как могла, избегала космодесантника и обычно разговаривала только с мастером корабля.

— Лорд Кландр и лорд Вост запрашивают канал связи.

— Просто чудеса какие-то! Все сломано, но я все еще должен говорить с этими ублюдками! — ответил ей Скраивок. — Хорошо. Соедини нас, полное шифрование. Мне не очень хочется, чтобы проклятый Тринадцатый что-то услышал и забил боевую тревогу.

Скраивок видел, что женщина была близка к тому, чтобы упасть в обморок.

И ей стоило бы. Он представил себе, как освежевал бы ее, и эта мысль еще больше возбуждала его интерес. Ее вопли были бы восхитительны. Но с другой стороны, они все восхитительно вопят на свежевальных рамах…

— Да, мой господин.

На гололите возникли два лица, рассеяв схему «Темного Принца» во вспышке света и помех.

Первым заговорил капитан Кландр, известный в двадцать третьей роте как Быстрый Клинок.

— Мы готовы отправляться, как и договаривались. Ты с нами?

— И я тоже рад тебя видеть, братец, — ядовито ответил Скраивок. — И тебя, Багровое Крыло.

— Скраивок! — поприветствовал его Вост.

— Ты готов? — скорбно повторил Кландр. На его вытянутом лице застыло крайне несчастное выражение, несмотря на то, что сегодня оно выглядело даже более презрительным, чем обычно.

— Еще три дня, если верить словам моего капитана.

— Тогда мы уходим без тебя.

— Всего семьдесят два часа. Неужели вы не можете задержаться еще чуть-чуть? Три корабля лучше, чем два.

Кландр и Вост отвернулись от него. Скраивок предположил, что они переглядывались, решая, кто из них нанесет решающий удар, хотя с его позиции их проекции смотрели в одном направлении. Такие взгляды не предвещают хороших новостей, подумал он.

— Эта война для нас окончена, — сказал Вост. — У нас нет примарха, нет приказов и нет цели. Если мы останемся здесь, нас уничтожат. Тринадцатый обнаружит нас, их полно вокруг Соты, и у меня нет никакого желания встречаться с ними на столь невыгодных условиях.

— Они нас не обнаружат. Это место хорошо служило Легиону до недавнего времени.

— Сота уже не та, брат, — сказал Вост. Он был менее упрям, нежели Кландр, и чуть ближе к Скраивоку, если так можно было выразиться о Повелителе Ночи. В его презрительной усмешке проскальзывали следы угрызений совести: они были почти незаметны, но все же.

— Это не братство, это унижение! Мне напомнить, как вы осыпали проклятиями тех, кто бросил нас? — спросил Скраивок.

В уголках рта Кландра, всегда опущенных вниз, заиграла призрачная улыбка.

— То были они, а сейчас речь о нас. Легиону конец, Скраивок. Может, если нам повезет, мы сможем хоть немного помочь Воителю.

— Но, в общем и целом, каждый ублюдок сам по себе?

— Это по-нострамски, — сказал Кландр. — Было глупо забывать это. Мы ждем следующего импульса с Соты, который скроет наше отбытие.

— И эта… буря. Вы готовы идти сквозь нее? Я не одобряю эту идею.

— И хорошо, потому что ты остаешься здесь, — сказал Кландр. — А я думаю, мы вполне спокойно выберемся отсюда.

— Меня так радует твоя уверенность, — Скраивок сменил манеру разговора, и теперь в его тоне звучало откровенно напускное смирение. — Мне не стоит надеяться, что вы случайно решили прихватить с собой меня и моих людей?

Кландр фыркнул.

— Чтобы ты всадил мне нож в спину и занял мой командный трон? Ты никогда не мог спокойно выполнять приказы. На борту этого корабля есть место лишь для одного капитана, и этот капитан — я, Кландр Быстрый Клинок.

— Я так понимаю, это значит «нет»?

Изображения двух офицеров замигали, как верный признак разгоняющихся до полного хода реакторов. Кландр бросил на него последний уничтожающий взгляд и оборвал связь.

— Как бы там ни было, Скраивок, мне очень жаль, но мы не можем здесь оставаться, — сказал Вост.

— Неважно, — холодно отозвался Скраивок. — Совершенно неважно.

— Ну, да, ты прав, неважно, — согласился Вост. — Прощай, Скраивок!

Гололит отключился.

Скраивок приказал занять боевые посты на случай, если его бывшие братья вдруг решат напоследок поживиться ресурсами его корабля, хотя, судя по всему, тридцати одного когтя космодесантников было вполне достаточно, чтобы отпугнуть их. Кландр и Вост в свою очередь не стали открывать огонь, скорее чтобы не привлечь к себе внимание равнодушных властителей Соты, нежели из какого-либо чувства преданности. Сопла «Доминуса» и «Удара» раскалились добела, и корабли устремились прочь от кладбища.


Тринадцатый легион был педантичен во всем. Как по расписанию, спустя полчаса они снова сделали то, что обычно делали на Соте, и ожидаемый всплеск энергии захлестнул мир. Он затопил помехами вокс и ослепил астропатов, как и всякий раз до этого. Худо-бедно починенные системы заискрили, тусклые люмосферы на мостике «Темного Принца» замигали.

Поток обжигающего света обрушился на убежище Повелителей Ночи. Линзы Скраивока потемнели, и иллюминатор из бронестекла потемнел еще сильнее, но этого было недостаточно. Он зажмурил глаза. Свет выжигал остаточные образы на его сетчатке, и он не увидел, как корабли Кландра и Воста ворвались в варп.

По крайней мере, им хватило приличия отойти на безопасное расстояние от его корабля.

— И вот остался лишь один я, — выдохнул он.

Остался лишь «Принц» и мертвые корабли, истекавшие в пустоту последними остатками жизни.

От выброса энергии у него слезились глаза, но ему не хватило сил снять шлем и вытереть их.

— Вызывай всех обратно. Я хочу, чтобы корабль был готов к отбытию, как только запустятся двигатели. Пошли солдат на другие корабли. Укомплектуй экипаж нашего судна полностью. Мы отправляемся в одиночку.

— Господин?

— И приведи ко мне Келлендвара, — приказал Скраивок.

Хрантакс замялся.

— Никто не знает, где он, милорд.

— Почему?

— Не углядели.

Скраивок указал бронированным пальцем в Хрантакса.

— Знаешь, если бы ты не носил высший офицерский титул среди всех оставшихся на этом корабле, я бы тебя убил. Ты ведь знаешь это, да?

— Я абсолютно в этом уверен, милорд.

Будь он проклят, думал Скраивок, и будь проклята его дерзость. Будьте прокляты и он, и Келлендвар вместе с ним.

— Просто разыщи Палача. И немедленно приведи его ко мне.



Келлендвар вдавил палец глубже в изувеченное лицо человека. Червь застонал от боли, а по его щеке потекла кровь вперемешку с глазным белком. Другая рука Келлендвара так крепко сжала плечо человека, что его ключица сломалась.

Келлендвар посмотрел на него. Он был так слаб и хрупок.

— Хорошо, что ты не сопротивляешься. Ты принял свою судьбу. Это разумно.

— Пожалуйста, мой господин…прошу вас, — произнес мужчина болезненным шепотом. — Я верно служил Восьмому легиону всю свою жизнь.

— И я не сомневаюсь, ты думаешь, что это несправедливо, — лицо Келлендвара приблизилось к лицу человека. От него пахло кровью, глазной жидкостью, грязью и страхом. Он лишь слегка шевельнул пальцем, и мужчина издал булькающий звук новой агонии. — Не справедливо. Во вселенной вообще нет справедливости. Или ты не согласен?

Единственным ответом был влажный всхлип.

— И все же, скажи мне, где мой брат, и я дам тебе легкую смерть.

По тону Келлендвара можно было догадаться, какой была бы альтернатива.

— Который из братьев, мой господин? — задыхаясь, произнес человек.

Келлендвар изобразил искреннее удивление.

— Мой брат. У меня он только один.

— Я не видел ни одного легионера с тех пор как… как… Пожалуйста, умоляю вас! Отпустите меня!

— Нет. Я же уже сказал, не один из братьев, а мой брат.

Человек закричал.

— Господин, пожалуйста! Пожалуйста! Он сказал, что заживо сдерет с меня кожу, если я расскажу кому-нибудь!

— Я не думаю, что сейчас это большая проблема, а ты?

— Пожалуйста, не надо! Он в Великом Склепе, мой господин!

— Вот видишь, все оказалось не так уж и трудно. Будь благодарен, я смилуюсь над тобой.

Келлендвар надавил сильнее, и задняя стенка глазницы треснула под металлом его перчатки как яичная скорлупа. Человек задрожал и умер, его мозг был раздавлен большим пальцем Келлендвара.

Он сбросил раба на пол, вытер руку об его одежду из грубой ткани и оттащил его к центру коридора. Сняв с креплений топор, который носил за спиной на энергоранце, он активировал его энергетическое поле. Гулкий удар оставил на палубном настиле дымящуюся прореху. Повелитель Ночи взял отрубленную голову человека и стал внимательно ее разглядывать. Он поискал, куда бы ее выставить, и пристроил на сломанную опору люмосферы, после чего отправился в темноту мертвого корабля.

От старых привычек было непросто избавиться.

«Никтон» был самым большим кораблем среди сброда, собравшегося у Соты. Ворвавшись в реальное пространство, он едва смог сбавить ход. Немногим позже его реактор отключился, и корабль погрузился в хаос. На борту находились воины двух рот — Невозможного Рассвета и Глубокой Тьмы. Их вражда переросла в перестрелки, и около сотни Повелителей Ночи пали их жертвами, прежде чем было восстановлено некое подобие порядка, и то лишь благодаря тому, что в точку сбора прибыло еще несколько кораблей. Спустя некоторое время «Никтон» был покинут, а выживший экипаж оставлен умирать во тьме.

Кораблю нужно много времени, чтобы умереть по-настоящему. Могут отказать органы, мозг может угаснуть, но жизнь будет теплиться в мертвом теле до последней клетки. Оказавшиеся в столь затруднительном положении выжившие осваивали свое обиталище, как бактерии в кишках умершего человека.

Великая искусственная звезда в сердце корабля погасла, но во вспомогательных станциях энергия все еще оставалась, и они будут функционировать еще тысячи лет. Множество мелких машин пережили смерть гиганта, и их было достаточно, чтобы поддерживать человеческую жизнь, пусть и на примитивном уровне. Целые поколения мужчин и женщин могли выживать на борту «Никтона», постепенно забывая о вселенной за пределами его корпуса.

Келлендвар скорее слышал рабов, нежели видел их.

Временами они уносились от него торопливыми шагами, как крысы в стенах. Он не пытался передвигаться тише, но и не предпринимал попыток преследовать их.

— Я мог бы вас поймать, крысёныши! — прокричал он. — Знайте об этом!

Его голос эхом прокатился по пустынным залам и помещениям до самых дальних коридоров, где услышать его могли только мертвецы. Рассмеявшись, он двинулся дальше.

Целые секции корабля оказались заблокированы, и Келлендвару много раз приходилось возвращаться назад. Лишь дважды он решался надеть шлем и проложить путь через пустоту. Необозримый простор космоса всегда вызывал у него чувство, близкое к страху. Он был рожден в узких переулках, и ему никогда не нравились открытые пространства.

Внутри корабля воздух был пропитан химическими запахами гари. Его нейроглоттис переваривал их, оставляя тонкое послевкусие тысяч смертей. Он проходил по коридорам, забитым обгоревшими телами. Вывернутые конечности и застывшие в крике лица спрессовались в костлявую массу и выглядели, как неведомый многоногий монстр, нашедший здесь свою смерть.

На третьем перекрестке в главном коридоре он наткнулся на тела боевых братьев. Их броня была разбита попаданиями своих же масс-реактивных снарядов. Он окинул их незаинтересованным взглядом, выискивая тех, кого он мог знать, но из рот, базировавшихся на борту «Никтона», он ни с кем не сражался вместе. Их знаки отличия и боевые трофеи были ему незнакомы.

В одном из огромных атриумов из лопнувших труб водопадами лились вода, охладитель и отходы. Местами отсутствовала искусственная гравитация, и он был вынужден передвигаться размеренным и неуклюжим шагом, примагнитив подошвы к палубе; в других местах царил холод глубокого космоса, сковывавший слоями льда металл и плоть.

Он шел в сторону кормы, чуть более чем в двух километрах от того места, где спасательные команды Скраивока растаскивали по кускам корпус «Никтона» подобно морским падальщикам, поедающим кита. Там Келлендвар учуял запах свежей крови. Чуть позже он услышал крики.

— Келленкир, — выдохнул он. Он перехватил топор и осторожно двинулся дальше.


Раб не солгал ему. Келленкир обустроил свое логово в самом сердце Великого Склепа.

Реликвии, собранные за два века битв на службе Императору, были сброшены со своих постаментов. Покрытые плесенью лохмотья — все, что осталось от знамен некогда уважаемых врагов. Скелеты и оружие ксеносов были свалены в кучи по углам. Артефакты десятков сокрушенных цивилизаций валялись на полу. Будь то отчаянный вандализм или наказание, которое корабль понес от рук Темных Ангелов — предательство уничтожило значение Склепа как памятного места.

Склеп стал приютом кошмара.

С каждой опорной балки и колонны свисали закованные в цепи тела со следами жестоких пыток. Центральный проход окаймляли безглазые человеческие головы. В воздухе пахло экскрементами, кровью, тухлым мясом и горелой плотью. Чадящие жаровни, факелы и лампады с человеческим жиром заполняли помещение адским светом. Те немногие иллюминаторы, что остались целыми, были открыты — жуткий беззвездный кошмар за ними делал склеп еще более устрашающим.

У стены выстроились в ряд шесть грубо сделанных клеток. Большая их часть пустовала, но две были битком набиты изможденными грязными телами. Блеск их глаз выдавал, что в них еще теплилась жизнь. Так или иначе, они вели себя тихо и неподвижно, стараясь не глядеть в сторону железного стола в центре комнаты.

К нему был прикован раб, державшийся на последнем издыхании — мужчина или женщина, определить было невозможно. Дыхание все еще пузырилось кровью на его безгубом, безглазом лице. Кожа, в которую он ранее был облачен, была аккуратно до неприличия сложена на пустой раме.

Здесь Келлендвар увидел Келленкира за работой. Как и любой Повелитель Ночи, он был повинен не только в зверствах, но и в удовольствии, которое от них получал. Но для них всегда находилась причина, он не мучил людей лишь ради удовольствия: его извращенный разум всегда мог найти оправдание.

Но то, что он увидел в Склепе, было просто абсурдно.

— Брат, — тихо позвал он.

Келленкир ответил, не отрывая взгляда от своей работы. Он был гол, его руки были по локоть в крови, запекшаяся кровь жертв и металлические порты интерфейса поблескивали в свете пламени.

— Я слышал, как ты вошел. Ты всегда отличался тяжелой поступью, Келлендвар.

— Я пришел забрать тебя. «Темный Принц» наконец готов к отбытию. Пора оставить бестолковые пытки и снова взяться за оружие.

— В моем занятии нет ничего бестолкового. Я преподношу этим людям ценный урок.

Он наклонился и запустил пальцы под ребра своей жертвы. Они хрустнули на удивление громко, и очередная игрушка Келленкира, не приходя в сознание, издала два неровных вздоха, и с последним вздохом облегчения ее измученная душа ускользнула в небытие.

— Скраивок все равно отберет твои игрушки, брат. Пойдем со мной.

Келленкир поднял взгляд.

— Зачем? Он убил своих?

— У нас нет ресурсов, как нет никаких гарантий, что нам удастся уйти отсюда. И наконец, нам нужны люди. То, что мы оставили их здесь бороться за выживание означает, что нам достанутся лишь сильнейшие, и они будут безмерно благодарны, если мы их спасем.

— Как благородно!

— Как практично, брат мой, — возразил Келлендвар. — По крайней мере, так бы сказал Тринадцатый.

Он подошел к краю стола, все еще держа топор наготове.

— Мы больше не братья, — произнес Келленкир. — Эта пародия на флот наконец-то развалилась.

— Ты всегда будешь моим братом. Ты и есть мой брат. Мы рождены одной матерью и от одного отца, и слово «брат» значит для нас гораздо больше, чем для остальных.

— Разве? А что вообще значит кровное родство? Ничего. Оно все уже не значит ничего — ни преданность, и уж точно не кровь. Все тлен пред ликом ночи.

Келленкир схватил откинувшуюся голову мертвого раба и одним грубым рывком отделил ее от шеи.

— Отец бы тобой гордился, — саркастически произнес Келлендвар.

— Который из них?

— Лорд Кёрз. Нашего биологического отца ты убил.

Келленкир улыбнулся воспоминанию.

— Да, есть такое. Я мало помню о временах, когда был слабаком. Но это я помню.

— Возвращайся со мной. Разграбим звезды вместе! Мы должны быть там и нести страх тысячам миров!

— Вот как? И как долго продлится эта сказка, когда во главе — шавка вроде Скраивока? Легиона больше нет. То, что от него осталось — лишь новые банды убийц с мертвого Нострамо. Мы не армия. Мы возвращаемся к жизни в тенях, и вот-вот вцепимся друг другу в глотки. Человеческая природа неизменна, неважно, человек ты или Астартес. Мы были глупцами, считая, что все может быть иначе, Келлендвар. Другие Легионы имеют полное право ненавидеть нас.

Келленкир отшвырнул голову, и она с влажным стуком приземлилась на пол.

— Цивилизации не существует. Правосудия не существует. Есть лишь боль и лишения. И страдания. И момент, когда они, наконец, заканчиваются. И это место — отличное тому доказательство, если тебе нужны хоть какие-то доказательства. К чему сопротивляться? Я останусь здесь и положу конец страданиям и пороку.

Келлендвар покачал головой.

— Неизвестно, где сейчас остатки Легиона. Мы можем найти их, присоединиться к ним и продолжить сражаться. — Он немного опустил топор, чтобы показать искренность своих слов. Он знал, что Келленкир был одним из немногих, кто мог победить его в бою один на один.

— Прошу тебя, брат.

— Да кто такой этот Скраивок, чтобы считать, будто мы чем-то лучше, чем остальной Легион? Ночной Призрак мертв. Нет никаких шансов, что он пережил схватку со Львом.

— Мы не знаем, брат.

— В первый раз он почти убил его. Лев — не из тех, кто оставляет работу незаконченной.

Келлендвар скривился. Все шло не по плану. Брат всегда был его полной противоположностью, но никогда еще он не был столь упрям.

— Мы — это все, что у нас осталось. Для нас с тобой всегда все было иначе. Мы не такие как остальные. Даже среди всего этого бардака у нас с тобой осталось братство.

— Ни у кого ничего не осталось. Оно ничего не стоит. — Келленкир поднял подвеску на длинной цепи. — Ты видел раньше такие штуки?

— Нет, — ответил Келлендвар. — А должен был?

Келленкир хохотнул, и рабы в клетке сжались от ужаса.

— Нет. Я думаю, таким как мы это все бессмысленно.

Он бросил вещицу брату, и Келлендвар поймал ее на лету. Цепочка была испачкана в крови. Повелитель Ночи повертел ее в руке.

— Аквила?

— Я нашел нескольких, носивших ее как амулет, — объяснил Келленкир. — А на пятьдесят второй палубе я обнаружил их целое сборище! Они совершили самоубийство. А на стене там была такая же, но побольше.

— И что?

— И что? Ты всегда был тупицей, Келлендвар. Это было собрание верующих, храм! Они поклоняются Императору. Надеются, что он придет и спасет их. Только вообрази это! Представь себе, как в их маленькие хрупкие черепушки медленно проникает мысль, что у них не будет ни жалования, ни выходных, ни отгулов, как в других легионах — лишь бесконечное служение в утробе корабля Восьмого Легиона и, скорее всего — мучительная смерть. Это наша война, а не их, вот они и почитают Императора как бога. Имперские Истины! — глумился он. — Как быстро они забросили их, ощутив вкус надежды!

Келленкир отвернулся к пойманным рабам.

— Надежда — лишь иллюзия, а жизнь — боль! — прокричал он. — И я намереваюсь достичь в ней совершенства!

Он подошел к клеткам и указал на съежившегося несчастного. Человек упал на колени, моля не о пощаде, а о том, чтобы его смерть была быстрой. С жестокой улыбкой Келленкир покачал головой и, махнув рукой, указал пальцем на другого.

— Ты.

Запустив руку в клетку, он мертвой хваткой вцепился во второго раба. Человек завизжал как ребенок, схваченный чудовищем. Остальные даже не пытались ему помочь, а только пытались увернуться от ангела, который превратился в монстра.

— Я боялся, что ты это скажешь, брат, — вздохнул Келлендвар. — Но ты неправ.

Он набросился на брата без предупреждения и взял его в захват. Келленкир выронил раба, и тот, рыдая, уполз на животе в сторону. Лицо легионера исказилось от злобы. Борясь друг с другом, братья повалились на пол.

— Как ты посмел?!

Уцепившись за бронированные плечи брата, Келленкир взгромоздился ему на грудь и прижал руки к полу. Он нанес Келлендвару четыре удара по лицу, и каждый удар был подобен падающему молоту.

— Это ты не прав! Ты! Никто за нами не придет! Все закончится во тьме, как всегда!

Келлендвар отбивался от близнеца. Келленкир всегда был сильнее его, но без брони он не мог потягаться с силовым доспехом. Келлендвар вывернулся, повалив брата на пол, мягко перекатился на ноги и нацелил на Келленкира свой пистолет.

В этот момент в его поле зрение попало нечто в пустоте за иллюминаторами. Тусклое сияние приближающегося варп-перемещения.

Келлендвар сплюнул кровь.

— А теперь, брат, взгляни и убедись, что я был прав.

Келленкир с опаской перевел взгляд. Разрыв на ткани реального пространства извергал поток ярких цветов в тень Соты. В окружении дрожащих щупалец полуразумного света из эмпирея вышел боевой флот, рассекая психические волны полями Геллера.

Флот Повелителей Ночи.

«Никтон» задрожал от варп-возмущения, вызванного прибывшими кораблями, и их обоих сбило с ног. Первым встал Келлендвар, и, накинувшись на близнеца, вонзил шип боли в нагрудный разъем интерфейса для соединения с силовой броней. Предназначенный для обездвиживания космодесантников прибор послал разряд прямиком в нервную систему Келленкира.

— Однажды я убью тебя, младший братец, — пробормотал Келленкир и с грохотом обрушился на пол.

Келлендвар убрал пистолет в кобуру и закрепил свой длинный топор на спине.

— Возможно. Но сначала я спасу тебя, — произнес он.

Он подхватил Келленкира под руки и начал долгий путь обратно к зоне высадки.

Запертые в клетках рабы рыдали.


Крукеш Бледный, Сто третий капитан, новый лорд Рукокрылых шагал по командной палубе «Темного Принца» в сопровождении двадцати своих воинов, державшихся вокруг него сомкнутым строем. Они разошлись в разные стороны только когда он подошел к ожидающим его Скраивоку и Келлендвару и вышел вперед. Шлем он держал на сгибе локтя, демонстрируя свое бледное как у трупа лицо.

— Скраивок, в какую же развалину превратился твой корабль!

— Лишь потому, что мы не стали уносить ноги, в отличие от тебя, — сказал в ответ Скраивок. От такого количества боеспособных кораблей, заслонявших и без того ограниченный обзор, Скраивоку было не по себе.

— Ай-ай-ай! — Крукеш погрозил пальцем. — Я — Рукокрылый! Это я собрал большую часть наших разметанных сил в некое подобие боеспособного легиона и, получается, я здесь для того, чтобы вытащить вас из той дыры, в которую вы угодили. Думаю, мне полагается немного уважения, Мастер когтя.

— Ты — Рукокрылый только потому, что так сказал Севатар. Это нисколько не делает тебя Рукокрылым, — сказал Келлендвар.

— Я — тот, кто стоит перед вами с целым флотом за спиной, — возразил Крукеш. — Как мне кажется, это делает меня немного лучше прочих.

— А это разве не потому, что Первый капитан прикончил остальных? — спросил Келлендвар. — Ты лишь шавка на привязи, не более того.

— Быть может, ты и прав, — произнес Крукеш с насмешливым спокойствием. Он поднял вверх палец, как будто бы ему в голову только что пришла самая замечательная идея в мире.

— Как тебе такой вариант: я готов забрать в свой флот всех твоих воинов, кто того пожелает, а вас оставлю здесь одних подыхать во тьме. А если у меня будет хорошее настроение, то я найду способ сообщить Тринадцатому легиону о вашем присутствии. Тогда хотя бы у вас будет славная смерть. Разве ты не жаждешь славы?

Скраивок предостерегающе посмотрел на Крукеша.

— На колени, — произнес Крукеш.

Келлендвар отцепил топор и опустил его на палубу. Вместе со Скраивоком они опустились на колени.

— Добро пожаловать на борт «Темного Принца», мой господин, — процедил Скраивок сквозь зубы.

Крукеш принял их повиновение, довольно усмехнувшись.

— Так-то лучше. Можете встать, если хотите. Кто этот нахальный щенок?

— Келлендвар, мой Палач.

— А этот, в цепях?

Скраивок мельком взглянул в угол, где к позорному столбу был прикован Келленкир, метавший яростные взгляды поверх намордника из нержавеющего металла.

— Это Келленкир, он был знаменосцем Четвертого ордена, — сказал Скраивок со страдальческой улыбкой. — Но он немного… выжил из ума.

Крукеш выглядел скептически.

— Тогда убейте его.

— О, боюсь Келлендвару это не понравится, не так ли, Келлендвар?

— Да, — сказал Палач, взвешивая в руке свой топор.

— Видишь ли, они — братья, — объяснил Скраивок. — Истинные братья, зачатые в одно время. А Келленкир — отличный воин.

— Я могу убить всех вас троих, — сказал Крукеш, и его стража взвела болтеры.

— Очень неразумно дразнить его, Крукеш. В тренировочных клетках никто не в силах сразить Келлендвара, кроме его брата. Вот почему я выбрал его своим Палачом, — договорив, Скраивок театральным шепотом добавил: — так что, как видишь, прежде чем сдохнуть, он успеет убить тебя.

Крукеш хмыкнул, оставив угрозу без ответа.

— Тот феномен, о котором ты говорил мне. Тринадцатый создает на Соте какое-то супер-оружие?

Скраивок почесал затылок в том месте, где в порт нейросоединения входил кабель.

— Кое-кто действительно так думает, поэтому они и сбежали. Трусы. Но я не уверен, что это оружие. Оно, конечно, влияет на наши системы, но незначительно. Это больше похоже на… на мощный передатчик или маяк.

— Маяк?

— Вы сами увидите,… мой господин, — совершенно неискренне произнес Скраивок. На короткое мгновение он ощутил себя в шкуре своего мастера корабля Хрантакса. — Вам не придется долго ждать. Ультрамарины до невозможности ответственны: они зажигали эту штуку трижды в день на протяжении последних двух недель.

— Всегда в одно и то же время?

— А вы как думаете? Это же Тринадцатый.

— Звучит правдоподобно, — вынес вердикт Крукеш.

Хрантакс вывел на гололитический дисплей хроно-отсчет, а под ним развернулась миниатюрная карта системы Соты.

— Аномалия Соты через тридцать секунд, — сообщил монотонный голос сервитора. — Двадцать девять. Двадцать восемь.

Скраивок краем глаза смотрел на Крукеша. На некоторых пластинах брони сменялись голо-изображения любимых жертв капитана, на других — традиционные молнии легиона, все вместе являло собой огромную выставку его зверств. Наплечники были щедро украшены обновленной личной геральдикой. На некоторых пластинах были закреплены маленькие подвесочки — не трофеи, но литые символы его Легиона, рот и ветеранских отделений.

На его шлеме красовался новый гребень в виде распростертых крыльев нетопыря в откровенном подражании Севатару. Он был так самоуверен. Он так кичился тем, что ему повезло выжить. Скраивок и раньше его недолюбливал, но этот новый Крукеш вызывал у него одно лишь отвращение.

Сервитор завершил отсчет.

— Три, два. Один. Пуск.

Скраивок замер в ожидании, как и все остальные.

— Ничего не происходит, — произнес Крукеш. — Что ж, похоже, мне придется оставить тебя здесь.

— Ничего не понимаю! — взревел Скраивок. — Это же Тринадцатый! Должно быть, они затевают что-то еще! Подожди, подожди еще немного!

— Нет, я не думаю…

Крукеш замер. Он нахмурился, и тени затмили его бледное лицо.

Странное предчувствие овладело всеми, и даже смертные слуги обратили тревожные взгляды к своим дисплеям и единственному неповрежденному обзорному иллюминатору. Их души наполнились напряжением в ожидании чего-то ужасающего.

Скраивок почувствовал покалывание в глазах. Секунду спустя Соту затопило ослепительным светом, куда более ярким и пронизывающим, чем лучи солнца системы. Сопровождавшее вспышку электромагнитное излучение вызвало перегрузку систем разрушенного корабля, замкнуло когитаторы, усеяло дисплеи помехами. Сервиторы выпали из своих гнезд, и командная палуба погрузилась в темноту, которую пронизывал нестерпимо яркий свет, палящий сквозь иллюминатор.

Повелители Ночи прикрыли глаза и вздрогнули от боли. Смертные мужчины и женщины на мостике, вопя, рухнули на пол, схватившись за лицо.

Скраивок ждал, когда вернется ночь, но она не возвращалась.

Он опустил ладонь, рискнув посмотреть на свет.

В этот раз вспышка Соты не угасала, а сохраняла свою интенсивность. Секундой позже, вдали, гораздо быстрее, чем свет в реальном пространстве мог туда добраться, загорелась ответная вспышка. Одинокая звезда, остававшаяся яркой даже в ложном свете эфирной бури.

— Так, так, так, — произнес Крукеш. Растопыренные пальцы отбрасывали черную тень на его лицо. — Если я не ошибаюсь, это Макрагг. Как интересно.

Макрагг. Сота. Как они могли быть связаны?

Крукеш активировал вокс-канал.

— Приготовить флот, — приказал он. — И созвать моих капитанов. Думаю, настало время изучить эту систему получше.

Энди Смайли Добродетели сынов

— Плохие из нас отцы, брат, — говорю я, глядя на скрытую бронёй спину Хоруса. Внимание моего брата разделено, он, как и всегда, разрывается между ролями примарха — отца легиона и боевого командира. Хорус стоит во главе временного зала военных собраний, сверля глазами висящий на стене огромный гололит.

— С чего бы? — спрашивает он, не оглядываясь.

— Отцовский долг — наставлять сынов, направлять их на путь истинный.

Тогда Хорус оборачивается, и я впервые за несколько месяцев вижу его лицо. Лоб избороздили свежие морщины, а глаза сузились от бремени, которое мои слова облегчить не могли.

— Взгляни, чего добились наши легионы, — говорит Хорус, показывая на гололит. В этот момент передо мной гордый отец, защищающий своих сыновей. На экране проступают и уносятся прочь подробности тысячи войн в сотне звёздных систем. Вытканный из них гобелен информации и тактических данных повествует о неудержимой мощи наших детей, способных сокрушить любое, даже самое яростное сопротивление и завоевать миры. — Сколь много бы они добились без нашего руководства?

Он вновь командир. Я улыбаюсь, думая, замечает ли брат мгновения, когда сменяются его роли, и качаю головой.

— Нет. В такой логике есть изъян. Наши сыны рождены для войны, этому мы их не учим. Сражаясь во имя нас и нашего отца, они действуют из повиновения, из долга и чести. Мы используем их как инструменты для своих целей, но чему мы их учим?

— Смогли бы мы научить их быть чем — то иным?

— Будь мы лучшими учителями, то смогли бы помочь Пертурабо принять своё место или облегчить разум Лоргара. Мы смогли бы направить Ангрона и дать Кёрзу душевное равновесие. Наши изъяны как отцов вдвойне отражены в наших неудачах как братьев.

— Нет, — голос Хоруса твёрд как сталь, а его решимость непоколебима. — У каждого из нас есть предназначение. Император знал это и предусмотрел. Все мы — мечи или щиты, нужные в Его замыслах.

— Но разве не приходится брошенным на арену воинам сражаться и мечами, и щитами?

— Дело не в оружии, брат, а в мастерстве, с которым его используют.

— Вот именно, брат, но все мы знаем лишь один путь, по которому и направляем свои силы.

— Что тревожит тебя, Сангвиний? — Хорус обращается ко мне так же, как я обращаюсь к своим капитанам, скрывая узы братства за маской ответственности и воли.

— Ничего, — лгу я.

Я не рассказываю брату о своих видениях, о дворце Императора, сжигаемом неестественным пламенем. Не рассказываю о своих кошмарах, о страхе, что мой легион утонет в собственной проклятой крови. Да и о чём говорить? Я не могу представить ни врага, который нападёт на Святую Терру, ни катализатора, который отправит всех моих сынов до единого в пасть безумия.

Я надеялся, что из всех братьев смогу поделиться сомнениями хотя бы с Хорусом, но чувство внезапного одиночества заставляет меня умолкнуть.

— Просто праздные раздумья, — я отворачиваюсь и выхожу из зала.

И память о видении следует за мной. Он было похоже на предвиденье изъянов, на поучительную историю о том, что нельзя полагаться лишь на свои сильные стороны. Видение говорило о моих сынах и их неудачах. На последней Буре Ангелов — ритуальном поединке, чья традиция восходит к далёким и забытым временам Ваала — я пытался научить своих самых непохожих детей подобию равновесия. Но на вершине дуэльного камня, забыв обо всём, кроме жизни и смерти, они не вняли моим учениям.

Я вздыхаю.

Истинное знание приходит лишь тогда, когда его приносят перемены обстоятельств, ведь мы, самовлюблённые существа, цепляемся за свои привычки, словно свергнутые короли за руины сгоревших владений. Эту пословицу я запомнил ещё в детстве, услышав её от первых старейшин. Слова впиваются в меня, словно гвозди. От гнева сжимаются кулаки. Амит и Азкаэллон — вот мои меч и щит. Но им надлежит стать чем — то большим, скрестив клинки с сынами моих братьев.

Я научу их важности уроков прежде, чем грянет новая Буря.

Азкаэллон

На Генвинке всегда идут дожди. Всю планету захлёстывает непрестанным ливнем, превратившим континенты в топкие болота, а терзающие моря бури бьют по утёсам. Противник прячется в ядре планеты. Завтра наши роты опустятся в глубины этого мира и принесут врагу возмездие Императора. Сегодня мы стоим на палубе из стали и адамантия, на вершине огромной платформы, стойко стоящей на пути грозных волн. Я снимаю шлем и чувствую на коже капли дождя. Мгновенно промокнув насквозь, волосы прилипают к затылку.

— И где же остальные твои воины, Азкаэллон? — мой соперник показывает на пятерых Сангвинарных Стражей, сопровождающих меня. Это Люций, величайший мастер клинка во всём Третьем легионе. Лицо его благородно и аристократично, а прибитые бурей волосы непокорно хлещут по ветру. Он выглядит так, словно рождён для поединков, но всю красоту Люция портит замаравшая лицо презрительная усмешка.

— О, мне не нужно столько зрителей, как тебе, — отвечаю я, показывая на тысячу легионеров, Детей Императора, стройными рядами стоящих на той стороне.

— Твои воины ведь всё равно услышат о поражении, — в улыбке Люция много ехидства, но нет тепла и искренности.

И у него есть причины для такой самоуверенности. На лице Люция нет ни одного шрама, что редкость для космодесантников, а тем более для воинов, сражавшихся в сотнях поединков. Я спокойно смотрю ему в глаза.

— Лишь глупец хвалится победой, которую ещё не одержал.

— Возможно, — недовольно кривится Люций от моих слов. — Думаю, что и простым солдатам иногда выпадает счастье, — он шагает вперёд нарочито развязно, никуда не спеша, и обнажает меч. — Но не жди его сегодня, Ангел.

Его оружие совершенно. Это узкий и долгий меч с обвитой проволокой рукоятью, более длинной, чем я мог бы ожидать от такого клинка. Он улыбается, видя, что я изучаю оружие, и эффектным взмахом поднимает его клинком вверх.

— Он сделан под старину. Длинная рукоять позволяет мне менять хватку, — Люций показывает, как, легко переходя на двуручный ухват, а затем обратно. Я хмурюсь. Люций — нарцисс среди легиона перфекционистов. Он бьёт эфесом меча по закреплённому на левой руке боевому щиту, — Теперь, если не возражаешь, начнём же.

— До первой крови, — я обнажаю саблю с широким клинком и эфесом тех же цветов золота и меди, что и мои доспехи.

— Как пожелаешь. До первой крови, — насмешливо кланяется Люций, начиная обходить меня. Он идёт важно, всем своим видом показывая небрежность и безразличие. Он играет на публику и язвит, перебрасывая меч из руки в руку, глядя то на рукоплещущих Детей Императора, то на меня, словно вспоминая, что здесь есть и его соперник. Но это лишь представление. При всей своей манерности он не делает ни единого небрежного шага, ни на пядь не углубляется на дистанцию удара, никогда не отводит в сторону клинка.

Для Люция это не игра.

Я стою на месте. Мне некуда спешить. В отличие от многих своих братьев, я не скор на… восторженный гнев. Я привык к терпению, необходимому, чтобы защищать отца — воителя, которому вряд ли когда — нибудь потребуется моя защита. Но надменный Люций не привык терпеть.

Проходят ещё десять ударов сердец.

Дети Императора начинают уставать от ожидания, ликующие крики и насмешки сменяются скучающим молчанием. Люций прищуривается, заметив это.

— Я был готов дать тебе ударить первым, дать возможность сразиться на равных перед поражением. Но… — он останавливается, и насмешливая улыбка вновь появляется на его лице… — эта ночь не будет длиться вечно.

Он атакует.

Я вижу лишь проблески движения меча, клинок мелькает, словно бесплотная тень. Но его укусы жалят. Мне удаётся лишь отвести спешными блоками выверенные удары, защищая саблей открытое лицо. Десяток раз Люций царапает мои доспехи. Если бы он пролил хотя бы каплю крови с моей щеки, то поединок бы завершился.

И с каждой царапиной Дети Императора ликуют. Они кричат и бьют сабатонами в унисон с аплодисментами по стальной палубе платформы. Люций медлит.

— Мне приятно, что у тебя есть хоть какие — то задатки мастерства. Какое удовольствие от лёгких побед?

Я морщусь и делаю вид, что устал, стараясь дышать быстро и резко, словно задыхаюсь. Люций попадается на наживку, и делает шаг вперёд, готовя удар в опорную ногу. Но он слишком самоуверен. Я игнорирую его блеф и парирую клинок, летящий к моему лицу, а затем ударяю в ответ, схватив саблю обеими руками и метя в его живот. Для парирования мы слишком близко. Он петляет, принимая удар, лишая его замаха и встречает боевым щитом. Мой клинок вздрагивает, пробивая вдоль щита длинную борозду. Я кручусь и меняю хватку, а затем ударяю клинком назад.

Ничего. Я недостаточно быстр. Люций уже выскочил из зоны замаха.

— Да, давай же устроим им представление! — он разводит руками, указывая на толпу, но глаза его прищурены, а кровь кипит под напускным самодовольством.

— Кузен, твой голос меня утомляет, — рычу я. — Давай закончим всё молча.

И тогда я вижу это. Уродливый, горделивый гнев, бурлящий под внешне безмятежной маской мастера клинка. Люций крутит в руке меч, и пустая улыбка вновь рассекает его щёки.

— Мы ведь не на войне, братец, почему бы нам не насладиться этими мгновениями?

— Люций, я вижу самую твою суть… — при этих словах его лицо суровеет, и уголки глаз вздрагивают от гнева. — Твоя безмятежность — клинок, закутанный в шелка. Ты напоминаешь мне моего брата, Амита, который так же переполнен злостью. Но ему хватает отваги принять её.

— Расчленителя?! — Люций словно выплёвывает это слово. — Я совсем не такой!

Я не слушаю его возражений. Отвага. Странно, что именно это слово вспомнилось мне при мысли о характере Амита. Но мой брат бы не разводил плясок. И теперь улыбаюсь я, представляя, как бы сражался Амит или, скорее, как бы он набил Люцию морду. Я почти слышу, как хрустит нос мечника, сокрушаемый ударами латных перчаток. Тяжёлые удары звенят в моём разуме, пока не начинают биться чаще сердца…


Я вижу, как Люций шевелит губами, но слышу лишь грохот в груди. Защита, стратегия боя, честь — всё это лишь тихий шёпот, исчезающий в рёве растущего гнева.

Рот Люция движется вновь. Я отвечаю рыком.

Он готовится атаковать, но я бью первым. Я бросаюсь вперёд, подняв саблю над головой. Он блокирует удар клинка, отводит обратный взмах и отходит в сторону, прочь от пинка. Я наступаю. Один стремительный горизонтальный взмах, другой — я меняю хват раз за разом. Моя внезапная ярость застаёт его врасплох. Он умеет и защищаться, но слишком держится за позицию, что позволяет мне подойти достаточно близко, так, что он не может замахнуться. Я больше его. Сильнее. Это мой шанс. Я выпускаю саблю и хватаю рукоять меча обеими руками. Притянув Люция к себе, я наношу сокрушительный удар головой. Но Люцию хватает ума пригнуться, и я кривлюсь, ударив лбом о его крепкий затылок. Кряхтя от натуги, я поворачиваю его и бросаю вместе с клинком через палубу.

— Это тебе не уличная драка! — в голосе Люция всё ещё слышна усмешка, но в глазах вскочившего на ноги мечника сверкает ярость. — Первая кровь — это первый порез клинком. Грубая сила не принесёт тебе победы.

Я наступаю.

— Ты ничего не забыл, Кровавый Ангел? — Люций ухмыляется, показывая острием меча на мои перчатки.

Я смотрю и вижу, что мои руки пусты. Проклятая ярость — я оставил меч на палубе позади. И в это мгновение я начинаю уважать то, как сражается Амит. Ведь потерять контроль и при этом продолжать владеть собой сложнее, чем кажется на первый взгляд.

— Это состязание окончено, — насмешливо говорит Люций.

— Тогда почему ты пятишься от меня, мечник?

Сквозь самодовольный вид проступает замешательство, но он не отводит глаз. Как я и ожидал. Люций слишком опытен, чтобы купиться на примитивный трюк. Но если бы он покосился через плечо, то понял бы, как близко подошёл к краю платформы. Мои слова сделали своё дело. Недолгие сомнения в мыслях Люция, мгновение, когда инстинкты заставили его пятиться, а не идти вперёд — вот и всё, что мне было нужно.

Я бросаюсь на мечника.

Когда я врезаюсь в него, то чувствую, как что — то рассекает щёку. Инерция столкновения сбрасывают нас через край. Мы оба летим вниз, и я сжимаю руками его пояс. А над нами хохочут и кричат Дети Императора, насмехаясь над падением своего чемпиона.

— Ты проиграл! — отчаянно, словно умоляя, кричит Люций, перекрикивая ветер.

— Я знаю.

Я улыбаюсь и развожу руки. Нас раскидывает в стороны. Я закрываю глаза и наслаждаюсь, чувствуя спокойные прикосновения дождя, несущего меня к морю. Да, Люций победил в поединке, но он жаждал другой победы. Восхищение, обожание и преклонение боевых братьев — вот за что он боролся. Когда нас подберут, порез на моей щеке уже исцелится, мгновение триумфа пройдёт. Его победу, как и всё остальное на планете, смоют океаны Генвинки.

Амит

Мы победили. Мы перебили врагов и вернули Императору ещё один мир. Я размял шею и повёл плечами. Меня ждал ещё один бой.

Я пригнулся, проходя под естественной аркой в расщелину, выдолбленную в скале.

Если у этой планеты и было имя, то мы так и не удосужились её узнать. Пусть этим занимаются люди, чьи дела не столь кровавы. Однако мы называли её Печью, что прекрасно подходило планете, чьи холмы высохли под безжалостным светом четырёх солнц. Я прошёл ещё шесть шагов. Если расщелину и можно было назвать прямой, то лишь потому, что она не петляла. Местами её сужали выступающие скалы. Неровные камни царапали наплечники, но трескались и падали под напором моего бронированного тела. В конце концов, я вышел к мелкому, почти круглому водоёму у подножия горы.

Кхарн ждал меня.

За его спиной хромал другой Пожиратель Миров в покрытых трещинами и выбоинами бело — голубых доспехах, почти валясь с ног, но заставляя себя идти к другой расщелине. Кхарн увидел, куда я смотрю, и улыбнулся.

— Это была разминка, — его улыбка была пустой, словно заполнявшей пробел между дёргающимися пальцами и цепляющим уголки глаз гневом, а голос звучал хрипло и гортанно. — Чтобы в ушах не звенела кровь, пока я ждал.

Он был прав. Я опоздал.

— Не мог прийти раньше, — ответил я, не извиняясь и глядя в глаза Кхарна. — Сержант Баракиил потребовал, чтобы я отдал ему право почётного поединка. И я дал ему возможность сразиться за неё.

— Как скажешь, — в голосе Кхарна, смотрящего на меня, не было угрозы. — Я знал, что в конце здесь сразимся мы.

Меня с ним связывало многое и раньше. По воле моего примарха мы бились друг с другом в бойцовых ямах «Завоевателя» в дни, когда вместе не сражались на поверхности этого мира в многомесячной войне. Мы убивали одних врагов, проливали кровь на одну землю. Я видел своё отражение в его тёмных глазах и неохотно признавался себе, что не только это нас объединяло. Мы видели друг в друге собственную жажду крови, гнев, похищающий всё остальное. По правде сказать, иногда нас можно было различить только по цветам доспехов. И даже сейчас мы были в равной мере напряжены. Мы были одинаково чужими в мирное время, пристрастившимися к войне, жаждущими знакомых объятий насилия.

— Возможно, что мы больше не встретимся вновь. Я бы не уступил никому возможности вновь схватиться с таким соперником.

— Немногие так охотно ждут встречи со мной, — усмехнулся Кхарн.

Склоны гор над нами были пусты. Это был наш бой, бой для нас. Его не увидят ни мои Кровавые Ангелы, ни его Пожиратели Миров.

— Значит, это будет подходящим концом для нашей встречи, — ответил я, а затем скривился. — Но здесь нет чести. Это не настоящий бой.

— Ты не разочаровываешь, Расчленитель, — Кхарн улыбнулся, и в этот раз улыбка была такой же настоящей, как и текущий по его виску пот.

Расчленитель.

Это имя редко звучало из уст тех, кто не относился к командованию легиона. Я был Кровавым Ангелом, капитаном, меня звали Амитом, и всё же — как и прочие слова — в сравнении с Расчленителем они казались не столь уместными.

— Да это и не бой, — продолжил Кхарн. — Поэтому давай выкуем собственную честь. Давай схватимся во плоти и крови. Сразимся как воины, а не символы чести или носители каких — то там титулов, — он ударил себя кулаком в грудь. Я кивнул. Мы оба молчали, снимая броню до комбинезонов, открывая шрамы, которые, словно толстые верёвки, оплетали наши тела.

— Выстоит лишь один, — наконец, произнёс я, продолжая глядеть на Кхарна.

— Как скажешь, — он кивнул и протянул руку.

Я шагнул вперёд и в воинском приветствии сжал его запястье. Мы будем сражаться до тех пор, пока один из нас больше не сможет подняться.

— Давай же выясним, чья кровь гуще — Ангела или Мясника! — при этих словах лицо Кхарна дёрнулось от бешенства, а мои сердца забились чаще.

Мы вместе подошли к стойке для оружия на краю ямы, ощетинившейся длинными клинками и древковым оружием. Тяжёлые дубины лежали рядом с шипастыми цепами, тычковыми ножами, баклерами… Я выбрал короткий тесак. Его неровное лезвие затупилось, но клинок был тяжёлым и прочным. Это оружие не рубило и не рассекало. Оно крушило кости и разрывало плоть.

— Хороший выбор, — проворчал Кхарн, снимая со стойки топор и безыскусный молот. — Гораздо лучше, чем ножик, которым со мной дрался твой братец Азкаэллон.

— Ты никогда не увидишь во мне что — то от брата, — Я сдержал смешок, взяв длинную шипастую цепь, и обмотал её вокруг левого кулака. — Этот бой недолго будет идти на расстоянии взмахом клинков.

— Да, он будет жестоким и кровавым.

Вооружившись, мы встали в пяти шагах друг напротив друга.

Я видел лишь Кхарна.

Вой ветра, царапающего скалы ущелья, заглушал рёв крови, мчащейся по моим мускулам. Пальцы сжались вокруг оружия так, что побелели костяшки. Я сместил вес вперёд. Это всё, что я мог сделать, чтобы остаться на месте. Я представил первые мгновения схватки, как мой клинок отбросит топор Кхарна в сторону и ударит по его рукам. Я видел, как мои кулаки будут крушить его лицо. Я хотел бить его вновь и вновь. Слушать, как стучат мои сердца, как трещат его кости. Я ничего не хотел увидеть так сильно, как поверженного Кхарна.

Он взревел и бросился на меня. Я прыгнул вперёд, гортанно рыча. Я поднял вверх клинок, блокируя несущийся к моей шее топор. Оружия встретились с грохотом, отдача и дрожь прошла по руке. Сила Кхарна поражала. Я подался вперёд, когда его молот полетел к моему бедру. Резко ударил левой рукой вверх и скривился, когда мы столкнулись запястьями. Я обхватил рукой его плечо и дёрнул, бросая секач, а затем ударил локтем в челюсть. Он поднял руку, чтобы защититься, и зарычал, когда удар пришёлся в мясо его бицепса.

Забыв об оружии, мы колотили друг друга кулаками и ногами, борясь за превосходство.

Он ударил меня в нос головой, кровь потекла в рот.

Кулак врезался в его рёбра, хрустнули кости.

Его зубы впились в моё плечо.

Ударом лба я разбил ему зубы.

Мы держались, стояли под непрестанными ударами, перемазанные в крови, поте и слюне.

— Ты сдерживаешься, — зарычал Кхарн, сплёвывая кровавую слюну. — Дай мне всё.

— Как и ты, — ответил я, ударяя локтем в лицо.

— Я должен, — его кулак летел к моему правому глазу. — Когда меня захлёстывают Гвозди Мясника, я теряюсь. Пока они не насытятся, — Кхарн подтянул мою голову ближе ко рту и захрипел. Было слышно, как булькает во рту кровь. — А они никогда не насыщаются.

— Истинную ярость невозможно подделать. Она в крови, — и тогда, заглянув в глаза Кхарна, я понял, что ошибался. При всей своей злости мой гнев был частью меня, но ярость Кхарна была вынужденной, вымученной, оскорблением плоти. Его разум был не создан для таких испытаний. И тогда я увидел Кхарна, захлёстнутого его Гвоздями. Я видел это в слюне, текущей изо рта, в дёргающихся глазах, словно лезущих из орбит. Моя левая нога подогнулась, когда Кхарн впечатал в неё свой удар. Он ударил вновь, и бедро вспыхнуло болью. Я зарычал и ударил его, метя в горло. Это дало мне время. Я застонал от боли, отбрасывая Кхарна, а затем отступил и восстановил равновесие.

— Ты… проиграл, — лицо надвигающегося Пожирателя Миров скривилось в усмешке. — С пути… не уйти. Мы должны двигаться дальше.

Я пошатнулся, когда его кулак ударил меня в ухо.

Он был прав. Преимущество в таком бою было у него.

Я пытался защититься от жестоких ударов ногами и руками, и руки уже болели от напряжения. Скоро я ослабею, и он разобьёт мне череп. Рот Кхарна открылся, он рычал, но я этого не слышал. Его крик заглушила ревущая в моей голове, сгущающаяся перед глазами кроваво — красная дымка.

Нет. Не эта битва заберёт меня.

Колено Кхарна врезалось мне в живот, выбивая воздух. Перед глазами всё поплыло. В лицо ударил свет солнц, золотое ослепительное сияние — цвет брони Сангвинарных Стражей Азкаэллона. При этой мысли я нашёл в себе силы улыбнуться. Мой брат никогда не побеждал меня в бою, но всякий раз переживал мою ярость.

Я бросился на Кхарна, уходя от удара, который мог сломать мне челюсть, и схватил его руками за шею. Он подался вперёд. Мы рухнули.

Даже падая, он продолжал меня колотить. Он рухнул на меня, придавив грудь ногами. Я закрыл руками лицо, отчаянно защищаясь от бешеных ударов кулаками и локтями, способных раскроить череп. С каждым ударом бешено колотящихся сердец он бил вновь и вновь. Я рычал от ярости, борясь со всеми своими инстинктами, требовавшими ударить в ответ. Если я сдвину сейчас руки, то умру. Он разобьёт мой череп о скалы так же неизбежно, как солнца потом запекут кровь. Я ждал, пока Кхарн бил, бил, бил…

Его гнев не был согласован. Левая рука не следовала за правой в экономии движении. Правая, правая, правая… Прореха между ударами становилась всё больше, пока его излюбленная рука уставала.

Кхарн бил. Я ждал.

Удар. Боль. Я ждал.

Поток нечленораздельных проклятий из глотки Кхарна. Новый удар. Я ждал.

Новый удар.

Ответ.

Я обхватил своей левой рукой его правой и прижал к его телу, навалившись всем весом. Мы покатились. В этот раз я оказался наверху. Сначала Кхарн и не заметил ничего. У меня была возможность ударить.

И я ударил. Ударил с такой силой, что оставил в челюсти вмятину, сломал кулак, и кровь потекла на скалы из черепа Кхарна. Вложил весь свой весь в удар локтя в лицо. Хрустнули кости. Я не обращал внимания на боль в рёбрах, содрогающихся от яростных ударов, когда схватил его голову двумя руками и впечатал в землю.

Кхарн замер. Я отполз в сторону.

Я слышал, как бьётся и течёт словно далёкая волна кровь в моих венах. Она требовала, чтобы я встал. Но я не мог.

— Ничья… — выдавил из себя я.

— Никакой… ничьей, — невесело и злобно расхохотался Кхарн. — Наш бой… не окончен.

— На сегодня окончен.

— Так закончи!

Но я молчал, закрыв глаза. Я видел лишь Кхарна, и у Пожирателя Миров было моё лицо.

Буря

Это был девятый день девятого месяца. Время Бури Ангелов настало. Я стоял в центре дуэльного камня и ждал своих сынов. Прошло больше года с тех пор, как я последний раз видел Амита и Азкаэллона, отправив их сразиться с Люцием и Кхарном. Я повернулся к двум статуям Императора, нависавшим над главной аркой зала. Между ними горела одинокая кроваво — красная свеча. Воск почти выгорел, и, когда свеча угаснет, начнётся Буря. Сто ударов сердца я смотрел на огонь, неподвижно горевший в застоявшемся воздухе. Он дрогнул лишь под конец. Я смотрел, как он мерцает и угасает. Пройдёт ещё мгновение, и свеча сгорит. И в это же мгновение она вспыхнет ярче всего.

Тогда я подумал о своих сынах, и мой дух дрогнул, как и свеча. Я подумал о моих Ангелах и о ярости, с которой они сражались среди звёзд. Сколь долго пламя сможет сдерживать притаившуюся в их крови тьму? Дурные предчувствия вытягивали из меня силы, когда я размышлял о последних днях своих детей и ужасных разрушениях, и утратах, которые тогда произойдут.

— Владыка Сангвиний.

Сильный голос Амита вырвал меня из раздумий. Я напомнил себе, что пламя продолжает гореть. Судьба моей родословной ещё не предрешена, и, если я стану лишь наблюдателем, то сейчас должен буду направлять своих сынов. Я обернулся и увидел, как Амит стоит под восточной аркой, неровным каркасом из тёмной меди и зазубренного железа. Он не кланялся и не салютовал, ведь в этом месте не было чести, лишь жизнь, смерть и мгновения, отделяющие одно от другого.

Он пришёл как Алчущий Крови. Нападающий, разрушитель. Несомненно, он был рождён для этой роли. Я вздохнул.

— Владыка Сангвиний.

Раздался с другой стороны зала голос Азкаэллона. Я не повернулся к нему навстречу. Он стал Спасителем. Моим защитником.

Я ощутил, как тяжелеет сердце, а руки сжимаются от гнева.

Я ошибся. Урок не пошёл впрок.

Они выбрали те же роли, которые играли всегда.

Я неподвижно стоял, пока они поднимались на дуэльный камень и готовили клинки. Я кивнул, повелевая им начать, и закрыл глаза. Я не хотел вновь смотреть на привычное зрелище. Я едва замечал, что происходит вокруг. Азкаэллон никогда не позволит Амиту ударить меня, а Расчленитель всегда будет пытаться. Мой разум блуждал, скользил по нитям раздумий, но тут…

В знакомых ударах ваальской стали, в фоновом шуме Бури, в которой я стоял долгие годы, что — то изменилось. В этот раз в скорости и ритме было нечто иное.

Изменение привычного хода боя.

Я открыл глаза, и увидел, как Амит оступился и подался назад под яростными ударами Азкаэллона. Я мысленно улыбнулся, видя, как Азкаэллон развивает успех всё новыми яростными взмахами меча. Но Амит держал себя в руках и парировал каждый удар, пока не нашёл брешь. Его атака была идеальной. Азкаэллон остановил клинок лишь тогда, когда он уже летел к моему животу. Я наблюдал с искренним интересом.

Но перерыв в привычном ритме боя был недолгим, и уже к следующей сшибке мечей они вернулись к своей истинной природе. Амит атаковал, не сдерживая гнева, жертвуя защитой ради возможности победы. Успокоившийся Азкаэллон сражался взвешенно и хладнокровно, не желая рисковать ради смертельного удара. Но бой шёл, и вновь и вновь, то тут, то там я видел в каждом из них проблески другого.

Я ошибался, думая, что они смогут изменить свои роли. Хорус был прав — мы те, кто мы есть. Но мы можем смягчить, сгладить свои изъяны добродетелью братьев. И тогда я узнал надежду. Словно третье сердце она медленно билась в груди, ожидая возможности ускорить пульс, забиться чаще, обещая славное будущее.

Я видел слишком много возможных погибелей, чтобы верить, что меня и мою родословную ждёт прекрасная судьба. Но теперь груз уверенности не сокрушал меня, ведь, когда придёт день, и мои сыны поддадутся тьме в своей крови, то, надеюсь, добродетели сражающихся вместе с ними удержат их в свете.

Джеймс Сваллоу Прицел

Готовность — вот твое жизненное кредо. Всегда будь готов действовать мгновенно, всегда оставайся на расстоянии руки от своего оружия. Всегда будь настороже и совершай убийство, если представится возможность — но только если ты уверен в успехе. У тебя будет всего один миг, чтобы принять решение.

Не ошибись.


Пистолет, сжатый в грубой, покрытой шрамами ладони, был куда тяжелее, чем помнилось ему. Странное дело, если подумать. Он прекрасно, до мельчайших деталей, знал это угловатое, ничем не украшенное оружие. Мог с точностью определить, сколько зарядов в пистолете, просто взвесив его в руке. Их было шесть — пять в магазине, один в патроннике — а должно быть только пять, как учили инструкторы, заставляя вызубрить правило наизусть. Лишний заряд нарушает баланс оружия, приводит к ненужному износу механизма. Они сказали бы, что нет смысла стрелять больше пяти раз. Кому не хватит одной пули?

Но эти учителя давно покинули зоны военных действий и забыли, что единственный лишний патрон может решить вопрос жизни и сме…

Он снова уплывал — мысли возвращались к старым воспоминаниям и обыденным мелочам. Подобное происходило слишком часто. Встряхнуться. Он постарался остаться «здесь и сейчас», сохранить концентрацию.

Итак, оружие. И цель, на которую оно наведено.

Человечек на неровном шероховатом настиле, вжавшийся в дальний угол укрытия так сильно, как только возможно. Уперся ладонями с длинными, бледными пальцами в стены из железных пластин, согнув колени и съёжившись на полу из обрезков металла. Голова человечка трясется, по испачканному лицу катятся слёзы.

Слово.

— Пожалуйста…

Затем другие.

— Почему сейчас? Почему ты хочешь убить меня после всего этого? Я думал, что мы… Ты и я нашли…

— Понимание? — он подхватил концовку фразы на лету — или голоса прошептали, что нужно сказать?

— Думал, ты знаешь меня? — собственный голос казался ему грубым и чуждым, звучал, будто давно не использовавшийся механизм. — Ты меня не знаешь.

— Мы помогали друг другу выжить! — закричал человечек, найдя силы для чего-то, близкого к вызову.

«Что это значит?»

Слова, кажется, существовали сами по себе. Свободная рука, покрытая сетью пустотных ожогов, поднялась и провела по его лицу, путаясь в сальной бороде и нечёсаных волосах.

Всё так непросто. Вещи, известные ему лучше всего — как нажать на спусковой крючок, убить быстро и чисто, — давили на сознание, заставляя выстрелить. Под рукой не было календаря, чтобы определить, как давно он в последний раз забирал жизнь.

Он хотел сделать это, хотел услышать грохот выстрела и приятную тишину, возникающую следом. Не только потому, что иначе боялся забыть их вкус, но и по необходимости. Именно так должен был начаться путь к последнему убийству — величайшему убийству, заданию, не забытому им.

Увидев мысленным взором очертания грядущего свершения, он не удержался от взгляда через плечо на дальнюю стену укрытия. Туда, где ждало его освобождение, завернутое в промасленные тряпки и укутанное во тьму.

Итак, он прицелился, отодвигая в сторону кусочки расколотой памяти, что пытались сцепиться друг с другом в его разуме.


Каковы орудия нашего ремесла? Винтовка. Пистолет. Маска. Комбинезон. Плащ. Что не попало в список? Что ты создашь из самого окружения своей цели? Какое средство убийства всегда одинаково и при этом всегда уникально? Укрытие. Планируй сколько угодно, но ты никогда не сможешь по-настоящему выбрать позицию для стрельбы до того, как окажешься на месте и создашь её. Укрытие может быть мимолетным, словно туман, или незыблемым, подобно камню, но, если оно подведет, то обернется твоим надгробием.


Остатки лекарского набора он потратил на обработку змеиных укусов и на то, чтобы привести себя в состояние, отдаленно напоминающее стабильное. Слишком многое было потеряно в короткой, жестокой схватке с мерзкими трюмными хищниками, включая поясные сумки с хронометром и инфопланшетом, патронташ с зарядами к основному оружию, модуль очистки жидкостей и, самое скверное, все до последнего пакеты сублимированного пайка.

В железном ущелье, где он оказался, ничто не имело привычных человеческих размеров, не было ничего, что можно обследовать — ни намека на жилые кварталы или бараки, где, вероятно, удалось бы украсть что-нибудь для пропитания. На поверхности планеты есть возможность накопать кореньев или отыскать реку, но здесь, в бескрайних металлических просторах колоссального звездолёта, не приходилось рассчитывать на дары природы.

Возможно, только на первый взгляд.

Отслеживая смену корабельных дней и ночей лишь по собственным прикидкам, он пустился в странствие по трюмам и, двигаясь в рваном ритме, со временем оставил место своего проникновения на борт далеко позади.

После атаки змей он ненадолго возвращался к точке входа, но обнаружил, что спасательная капсула скрылась под студенистой массой металлизированной биопены, которую выпустили автореактивные системы корабля, заделав пробоину в корпусе. Не собираясь проверять, отправят или нет сервиторов на исследование зоны попадания, потерпевший крушение отправился в противоположном направлении и брел несколько часов. Механические, однообразные движения помогли успокоить разум и немного справиться с ошеломляюще ярким бредом, вызванным отравлением. Лишь много позже он начал думать о тех картинах, как о «видениях».

Но, оказавшись у железной расселины, которую невозможно было пересечь, он — хоть и не признавался себе в этом — ощутил отталкивающий страх, увидев на другой стороне чёрной бездны то, что полностью соответствовало призрачным образам в его снах.

Он стоял на узком, не имевшем поручней служебном мостике, уходящем в бесконечность вдоль края металлического утёса. Само ущелье, возможно, простиралось по всей длине корабля — длинная, полная отголосков впадина, погребенная в нутре гигантского звездолёта. Уходя к носу и корме, провал скрывался в оранжевом свете работающих машин и клубах дыма от сжигаемого топлива. Посмотрев вверх и вниз, он увидел только непроглядную тьму, и, отхаркнувшись, сплюнул мокроту в бездну. Раздавалось мелодичное бряцание металлических канатов, проброшенных вдоль грандиозного разлома, ниже уровня мостика — по ним проносились в обе стороны сцепки грузовых контейнеров, и вверх ползли завитки густого химического тумана, который источала ледяная суспензия охладителя, предназначенного для массивных реакторных ядер размером с город. На голых железных скалах выступали огромные пятна, сначала принятые им за выцветшие или проржавевшие участки, но, стоило присмотреться, как они сложились в странные, отвратительно знакомые узоры.

Наконец, он с нежностью любовника разоблачил винтовку и приник к небольшому смотроскопу, скрадывающему расстояние.

Его руки слегка подрагивали, пока лазерные дальномеры обшаривали платформы, выступающие из стен по обеим сторонам ущелья. Каждая площадка, собранная из разнообразных листов металла, не уступала по величине жилому блоку улья. Изредка попадались мосты, пересекающие каньон от края до края, но ближайший из них располагался несколькими сотнями метров выше и плавно переходил в железную скалу. Без костюма-«ползуна» или магнитных ботинок туда никак было не добраться.

Часть его хотела отложить винтовку и больше не смотреть вдаль. Всё из-за последствий яда в крови, картин, что предстали перед ним в бреду, странных обрывочных сцен, которые, казалось, были всего лишь порождениями временной лихорадки. Но теперь он видел их перед собой в реальности.

Провал. Железные стены. Мосты и…

Бредовый страх вернулся вновь, когда прицел остановился на террасе — настоящей, словно сама смерть, на дальней стороне ущелья, в 1.533 километра от него по расчетам немигающего глаза-дальномера. Изукрашенная, покрытая латунью смотровая площадка, с которой командир корабля может быстро окинуть взглядом нижние палубы.

В промелькнувших отравленных грёзах он видел себя стоящим на этой террасе. На него, окруженного вихрем нереальных образов, упала громадная тень, и, обернувшись, он увидел величавый тёмный силуэт — бога войны, откованного из адамантия и чёрного золота. Величественное и пагубное создание.

Хорус. Он стоял там. Он встанет там.

Руки дрожали так сильно, что драгоценная, драгоценнейшая винтовка едва не выскользнула из них. Пронзенный ярким мысленным образом её падения во тьму, он, почти запаниковав, отшатнулся и прижал оружие к груди.

Именно в эту секунду потерпевший крушение впервые поверил, что кошмары, вызванные змеиным ядом, могли быть чем-то совсем иным. Но, впрочем, лишь на кратчайшее мгновение — мысль, скользнув по глади сознания, вновь ушла в глубину.

Следом за ней явилась жажда сделать что-то, почувствовать, что его действия имеют значение. Возможно, если бы он остановился и спросил себя, почему так происходит, последующие события пошли бы по иному пути. Но он этого не сделал.

Неподалеку на служебном мостике обнаружился каркас некой наблюдательной вышки — только основание, торчащее над бездной, обрывающееся пролетами балочных ферм, похожих на сломанные зубы, и кое-как приваренных к ним панелей. Вероятно, недоделка какого-то давным-давно умершего рабочего-кораблестроителя, или жертва очередного пересмотра чертежей боевого корабля — столетия назад, когда ещё закладывался его киль… Значение имело лишь то, что теперь он мог превратить остов вышки в укрытие, залечь там и смотреть на далекую латунную террасу.

На протяжении нескольких следующих промежутков времени — хозяин винтовки решил называть их «днями» — он, разыскав в давно заброшенном мусоросборнике несколько фрагментов металлолома, соорудил нечто вроде настила, на который мог лечь, и стен, за которыми мог укрыться. В тенях под сломанным каркасом скрывались сырые, ржавые уголки, покрытые мерзким на вкус конденсатом — там он разместил влагоуловители. Вода привлекала не только его, в укромных местечках ползали жирные насекомые и росли одутловатые, пикообразные грибы. И те, и другие оказались съедобными.

По правде говоря, ему приходилось разбивать лагерь и в худших местах, но так близко к сердцу врага — впервые. Он не позволял себе размышлять о путях отхода и планах действий после атаки, это стало бы самообольщением.

Ему предстояла последняя миссия… но, с другой стороны, он никогда не рассчитывал прожить так долго.

Если человек ждет смерти, надеется, знает, что она придет… Жив ли он на самом деле? Если ты поддался подобному чувству, сможешь ли вернуться к жизни?

Захочешь ли?

Отбросив беспокоящие мысли, он приступил к планированию.


Всё люди, которые встретятся тебе во время выполнения задания, делятся на два вида: «цели» и «побочки». Не забывай, что вторые могут стать первыми после единственного слова, действия или мысли.

Обратное невозможно.


Здесь, внизу, с разумом порой творились странные вещи.

Каждое мгновение, проходившее в гулких недрах старого звёздолета, приносило с собой шепчущие голоса. Воздух стонал и завывал, проносясь через трещины в металлических палубах или над неровной поверхностью обшивки. Корабли такого размера часто обладали собственным микроклиматом — настолько громадными были их утробы, что открытие и закрытие переборок, даже вдохи и выдохи членов экипажа создавали атмосферную циркуляцию, системы ветров и перепады давлений. На некоторых космолётах даже возникали небольшие дождевые облака. Сказочное зрелище.

Он прислушивался к этим шёпотам, пребывая в глубинах состояния покоя, напоминающей забытье стадии отрешенности, в которой время растягивалось и не существовало ничего, кроме пули и цели.

По крайней мере, в теории.

Шепчущие голоса вторгались в его транс. Свистящие, невесомые звуки, чаще всего — бессмысленные вздохи корабля, живущего своей жизнью. Естественные и лишенные содержания.

Но, да, способные ввести в заблуждение. Порой он думал, что слышит слова или имена, то доносящиеся издали, то звучащие вблизи, и поэтому не любил засыпать, боясь, что шёпоты проникнут в его дремлющее сознание.

Именно поэтому он не сразу поверил, что увиденный им член экипажа — настоящий.

Сначала, впрочем, потерпевший крушение услышал бессмысленный, монотонный напев, издаваемый кем-то, совершенно лишенным музыкального слуха. Сперва он решил, что это какой-то нестройный шум на другой стороне железного ущелья, но затем, повернувшись под неактивным плащом, заметил движение.

Неторопливо, с осторожностью надев и закрепив маску, он включил движением зрачка термографический сканер. После этого стал отчетливо виден обрисованный искусственными цветами человек, пробиравшийся мимо торчащих колонн теплообменников.

Угрюмый, невысокий член экипажа — судя по ветхой, изношенной униформе, чернорабочий, — выглядел так же подавленно, как звучал его заунывный напев. Пришелец как раз замер в страхе перед какой-то воображаемой угрозой, озираясь по сторонам, словно боясь, что его заметят.

Человек в маске продолжал наблюдать за сервом. Он видел, как матрос нашел себе местечко, сел, и, запустив руку в складки засаленного кителя, извлек палочку лхо и зажигалку. Закурив, серв жадно затянулся, и в каждом движении читалось, что он тайно предается пороку, скрывшись от глаз тех, кто мог бы выразить неудовольствие.

Сенсоры маски расшифровали состав содержимого короткой и толстой самокрутки. Легкие наркостетики и низкопробные стимуляторы, все до последнего запрещенные имперскими постановлениями.

Он улыбнулся. Как будто терранские законы что-то значили на этом корабле.

Пистолет остался в укрытии — шумопламегаситель пострадал во время отчаянного рывка отстреленной спасательной капсулы, и, несмотря на «утверждения» оружия, что глушитель сработает идеально, его владелец решил оставить проверку на самый крайний случай. Вместо этого он набросил плащ, не активируя его, и прихватил нож — хотя последний вряд ли заслуживал своего имени, будучи простым куском металла. Человек в маске сам выпрямил и грубо заострил обломок, но он всё равно мог вскрыть глотку не хуже фрактального клинка или молибденового резака.

Итак, он оставил укрытие, двигаясь легко и бесшумно. Ближе, ещё ближе. Серв не замечал приближения чужака, пока внизу не пронеслась очередная сцепка контейнеров, и зелёный люмен-индикатор на подвеске одного из них не отбросил странные тени от обоих людей.

Жалкое выражение детского ужаса на лице матроса оказалось настолько выразительным, что потерпевший крушение нашел в нём нечто извращенно комическое. Он грубо, издевательски усмехнулся, подозревая, что серв с испугу перепачкал штаны.

Искорка юмора тут же угасла, когда он осознал, что всё равно должен убить этого придурка — прирезать его и сбросить труп в расселину. Невозможно допустить, чтобы укрытие обнаружили.

И нельзя, чтобы этот матрос, с его самокрутками и монотонными напевами, шатался поблизости. Незачем рисковать раскрытием позиции.

— Это они тебя п-послали? — спросил серв. Литэ — его имя можно было разобрать на выцветшей плашке с правой стороны груди. Забытая палочка лхо упала на палубу. — Всё, конец мне, да? Я их совсем достал?! Значит, вот как оно будет…

— Кого? — произнес хозяин винтовки ещё до того, как вопрос оформился у него в голове.

— Других! — теперь Литэ заламывал руки, дрожал и смаргивал слёзы, явно собираясь смыться. Впрочем, затем чернорабочий передумал — единственный путь к бегству вел через край железного утёса в бездонную тьму. — Я согласился на хренову татуировку, сказал, что посвящаю себя ему — этого что, мало?!

Человек в маске увидел нанесенный густыми чернилами знак, о котором говорил Литэ — красновато-чёрные линии, вьющиеся на щеке. Подобные татуировки часто встречались в низших слоях корабельной иерархии, палубные матросы помечали себя вахтовыми номерами, символами, обозначающими тот или иной сектор корабля, демонстрируя таким образом лояльность и собственный ранг. Грубые знаки различия для заряжающих, машинистов и прочего гражданского персонала.

Но этот символ был иным. В полумраке казалось, что его сильно запутанные линии движутся сами по себе — знак как-то влиял на восприятие. Нечто в самой форме татуировки, напоминавшей звезду, беспокоило хозяина винтовки, и он снова поднял взгляд к полным слёз глазам серва.

— Кому ты посвятил себя?

— Воителю, — ответил Литэ, но явно заученно, как будто не раз репетировал эти слова.

— Хорусу, — добавил матрос, словно неясно было, о ком идет речь.

— Почему ты лжешь мне? — придвинулся человек в маске, поднимая примитивный нож.

Инстинктивно отшатнувшись, Литэ тут же замер — сзади ждала раззявленная пасть бездны.

— Я не лгу! — возразил он. — Воителю… Слава…

Серв неопределенно взмахнул руками, словно какой-то приверженец старых религий во время молитвы.

— Славься, Хорус! Смерть…

— Скажи это, — ржавый клинок плясал перед человечком. — Почему ты не договариваешь? Ты ведь один из них, верно? Так скажи это.

Потерпевший крушение понукал матроса, подталкивая его свободной рукой.

— Смерть…

Императору. Непроизнесенное слово висело в воздухе, и все же Литэ не мог вымолвить его.

Почему? Понимал ли этот незначительный человечек, что сейчас умрет? Возможно, в свои последние минуты он раскаивался в совершенном предательстве?

Хладнокровный убийца вновь улыбнулся при этой мысли. В свое время все, вставшие под знамена отступника, заплатят за сделанный выбор — от могущественнейшего примарха до ничтожнейшего матроса.

Предатель есть предатель, сказал он себе, и смерть — расплата для каждого из них.

— Я не предатель! — внезапно выкрикнул Литэ, брызгая слюной.

Неужели я произнес последнюю мысль вслух и не понял этого?

Человек в маске нахмурился, недовольный собой.

— Смерть… вам всем, паскудные шлюхины дети! — вдруг раскрасневшись и покрывшись потом, с бессильной яростью заорал матрос. Это было истинное отчаяние, сокрушившее все преграды при осознании близкого конца и того, что теперь ничто уже не имеет значения.

— Я больше не повторю тех слов! — вопил серв, и его голос уносился вдоль по ущелью гулкими, неразборчивыми отзвуками эха. — Я отвергаю вас всех, слышите?! Убейте меня за это! Но я умру с чистой совестью! Я — сын Хтонии, верный Терре и Императору Человечества!

— Правда?

— Десять поколений! — яростно орал Литэ. — Отцы и матери, сыновья и дочери — мы вкалывали на этом корабле во имя Лунных Волков!

Матрос поднял голову, и по его лицу пробежала тень глубокого горя, словно человечек смотрел на любимого человека, умирающего от ран.

— Что он с ним сотворил? Такой прекрасный и благородный, а теперь… развращённый!

Убийца не сразу понял, что человечек говорит о самом великом корабле.

— «Мстительный дух»?

— Да! Такой могучий и праведный — но он сломил его. Но не меня, слышите?! Я верен, и будьте вы прокляты! Верен…

Последнее слово прозвучало, как слабый вскрик побеждённого. Литэ знал, что смерть близка, и последняя вспышка праведного гнева не прогнала её.

— Я не могу больше жить во лжи, — произнес он, начиная рыдать. На мгновение показалось, что серв действительно может броситься на нож в последней, тщетной попытке выказать неповиновение.

— Мужайся, Литэ, — сказал человек в маске, осторожно опуская оружие. — Ты не умрешь сегодня.

— Нет? — лицо матроса выражало то трогательную признательность, то глубокую недоверчивость. — Почему?

— Потому что я хочу посмотреть в глаза верного человека, — хозяин винтовки сел на колпак одного из отключенных теплообменников. — Хочу узнать, остались ли такие люди вообще.

Литэ внимательно изучал его, и убийца внезапно понял, что до сих пор не снял боевую маску — он смотрел на серва пустым, лишенным эмоций взглядом моноленты визора. Ассасин поднял руку, чтобы стянуть личину и показать несчастному дураку, что под изорванным чёрным плащом скрывается человеческое существо.

— Кто ты такой? — спросил матрос. — Зачем ты здесь?

— Меня зовут…

Теперь, когда он собирался назваться, оказалось, что имя не так легко облечь в слова. Хозяин винтовки почти испугался, что они могут ускользнуть.

— Меня зовут Эристид Келл, — вспомнил он, наконец. — Я здесь, чтобы сразить чудовище.


Что есть маска? Это ложь о том, кто мы такие. Это истина о том же самом. Все надеваемые нами маски идентичны, любая из них ничем не отличается от другой. Если тебе доведется сгинуть под личиной, она поглотит твои биоданные и превратит тело в жидкую массу, которую никогда не сможет восстановить ни одна технология. Таким образом, под маской мы безлики и неубиваемы. Каждый раз, когда один из нас падает, на его место встает другой. Непосвященным мы кажемся бессмертными.


Как он оказался здесь?

Из-за невозможности следить за ходом времени, важно было постоянно прокручивать в голове важные воспоминания — значимые, и, возможно, полезные. Ассасин, без сомнений, лишился многого. Удар по голове, полученный, когда капсула пробила нижние палубы флагманского корабля Хоруса, и пагубное воздействие змеиного яда серьезно сказались на его разуме.

«Я есть оружие».

В те последние мгновения Келл вполне готов был умереть. Задание, которое он получил от своего господина в круге Виндикар и магистров-ассасинов Терры, в итоге почти пошло прахом. Сам Эристид и вздорная команда убийц и безумцев, собранная Верховными лордами, не справились с возложенной миссией. Их направили на планету Дагонет, где отряду предстояло разрешить проблему в лице Воителя, отстранить Хоруса от командования — навсегда.

И они провалились.

Он провалился. После того, как Келл нажал на спусковой крючок, погибло всего лишь подставное лицо — вместо самого архипредателя ассасины казнили одного из полководцев Воителя. Но, на руинах своей неудачи, отряд Келла отыскал следы ещё худшего зла, рыскающего в тенях — твари, порожденной варпом, кровожадного демонического гибрида, бытие которого нарушало все известные законы реальности. Это создание просто не могло существовать, и при этом оно было превращено в идеального ассасина, живое оружие, направленное в сердце Императора Человечества.

Эристид и остальные не задавались вопросом, возможно ли подобное. Даже ничтожная вероятность успеха твари означала, что её нужно остановить любой ценой.

И они остановили её, поплатившись всем. Тариил из круга Вэнус, меняющий лица Койн из круга Каллидус, безумная девчонка-псайкер Йота и здоровяк-эверсор Гарантин — все они сгинули, отдали жизни ради уничтожения этого чудовища, «Копья».

И его сестра тоже… Любимая сестренка.

Как её звали?

Келл видел призрачный образ лица, слышал голос сестры — но только не её имя.

Как звали мою сестру?

Она тоже погибла. Её отняли у Эристида. Сжав голову руками, Келл давил до тех пор, пока боль не стала мучительной, но воспоминание о сестре осталось тёмным и холодным. Пустая скорлупка.

В конце всего, он хотел умереть. Стать оружием.

Подняв канонерку «Ультио» в космос, отыскав «Мстительный дух» и убедившись, что Хорус на борту флагмана, ассасин направил свой катер, словно ракету, в палубу, на которой стоял Воитель. Келла вела слабая, ничтожная надежда на то, что сын-предатель Императора будет смертельно ранен в столкновении.

Но, понимая, насколько ничтожны шансы…

…пока корабль пылал вокруг него…

…куда ни посмотри — алая мозаика тревожных рун…

…крохотная спасательная капсула, голубоватое сияние из люка…

…нужно только сделать шаг…

…задание — всё, что осталось у Эристида Келла в его опустевшем, полном отголосков прошлого существовании…

Он бежал, убедив себя, что гибель в этот момент ничего не докажет, а значить будет ещё меньше. Келл не собирался умирать на борту катера, пока в нем оставалось жизни хоть на один вздох, пока в оружии оставалась хоть одна пуля.

В общей неразберихе, возникшей после его безрассудной атаки, и облаке атомного огня, ознаменовавшего уничтожение «Ультио», запуск спасательного модуля прошел незамеченным. Вонзившись в корпус «Мстительного духа», капсула доставила Эристида в царство врага, и ассасин засел в нем, словно осколок в открытой ране.

Келл обращался к этому воспоминанию чаще, чем к остальным — обрывкам детских лет или поздним фрагментам идеальных убийств, покрытым кровавыми пятнами. То действие изменило условия его существования.

На Дагонете Келл не сумел казнить Хоруса. Он провалился.

Но когда ассасин оказался здесь, на борту «Мстительного духа», и, скрываясь на нижних палубах, вновь начал планировать это убийство, былая неудача утратила значение.

Он не провалился. Миссия не закончилась. Эристиду Келлу ещё суждено было выстрелить.

— Я здесь, чтобы сразить чудовище, — сказал он, и поклялся, что на сей раз преуспеет.


Никогда не спрашивай, кто они такие. Никогда не уделяй и секунды своего времени подробностям их существования. Не спрашивай себя, заслуживают они смерти или имеют право на жизнь. Тебя не должно это волновать, сию ношу, сняв груз с твоих плеч, взвалили на себя мужчины и женщины, обладающие большим знанием.

Будь благодарен за дарованную ясность, и принимай её без сомнений. Знай, что цель — единственная истина.


Между ассасином и палубным матросом установился шаткий мир. У Литэ нашлись ещё палочки лхо, и серв дрожащими руками протянул одну из них Келлу. Тот принял предложение, и они некоторое время курили в дружеском молчании, оценивая друг друга.

Эристид глубоко, с наслаждением затягивался наркостетическим дымом — прошла целая вечность с тех пор, как он предавался порокам. Или, по крайней мере, так ему казалось. Совершая эти мелкие, обыденные манипуляции, Келл чувствовал нечто отличное от блеклой, бесконечно пустой меланхолии, преследовавшей его со времен Дагонета. Впрочем, он не мог сказать, что именно ощущает. Названия подобных вещей забылись.

Потом Литэ завел разговор о шрамах Эристида и бесцветных пятнах на коже, там, куда пришлись змеиные укусы, но ассасин ещё не был готов обсуждать подобное. Вместо этого, он попросил матроса рассказать о себе… и тот медленно, опасливо поведал свою историю.

— Ты можешь подумать, что я слабак, — начал серв.

Келл именно так и решил, но не видел причин признаваться.

— Позволь объяснить, как всё было. Я начал вкалывать на палубах «Духа» с малых лет, как только набрался силенок, чтобы поднимать муфту генератора, так-то. Я знаю все истории о том, как киль корабля закладывали на верфи, могу рассказать о людях, умерших, чтобы подарить ему жизнь. Здесь целая книга о «Духе», понял?

С этими словами серв похлопал себя по голове. В полумраке на ней виднелись синяки и следы старых ушибов.

— Прямо здесь, да, — продолжил Литэ. — Ничего не забыто.

Келл знал о таких вещах. Словесные предания и устные традиции возникали на огромных боевых кораблях Империума, точно так же, как в городах на поверхностях планет. Настолько грандиозны и сложны были межзвёздные гиганты, что в их тени рождались настоящие легенды, истории о призраках и современные мифы, одной ногой опирающиеся на факты, а другой утопающие в фантазиях. «Мстительный дух» относился к числу таких кораблей, и ассасин не сомневался, что под его стальной кожей живут предания, насчитывавшие уже целые столетия. Члены экипажа делились такими историями друг с другом, передавали их новым поколениям служителей, приукрашивая и дополняя легенды по ходу действия. Матросы, подобные Литэ, являлись кем-то вроде летописцев, своеобразного и примитивного толка.

Вот только по их историям не высекались монументы и не создавались оперы. Матросские легенды не обладали эпичностью преданий о Легионес Астартес, воинах, которые вышагивают над головами меньших созданий и никогда не уделяют им даже толики внимания.

Литэ всё говорил и говорил — однажды начав, он как будто не мог остановиться.

— Мы сражались в Крестовом походе, о да, к великой славе, — в глазах серва блеснули слёзы. — Ох, если бы только знал! Когда Хорус поднялся на борт, здесь закатили такое празднество! Мы были единым целым, понимаешь? Мы были кораблем Воителя, первыми среди равных. Нам предстояло стать величайшим экипажем в истории… Какое-то время, так всё и было.

«А потом?»

Но Келлу не пришлось понукать матроса. Литэ уставился в пол, и теперь его слова отдавали горечью.

— Но недолго. Вся красота выгорела, я видел это отсюда, с нижних палуб. Не обязательно стоять на мостике, чтобы заметить изменения, не-а. Мы все поняли это. Все, — серв указал на свое лицо. — Давин, все перемены начались с него. Может, побеги укоренились раньше, но расцвели они в Дельфосе, на Давине.

Жутко боясь, что его подслушают в этом безлюдном месте, Литэ опустил голос до хриплого шёпота.

— Хорус пал, и, заклейми меня за такие слова, но всем было бы лучше, если б он никогда и не поднялся. Когда Воитель вернулся, он… его изменили.

— Поясни, о чем ты.

— У меня нет нужных слов, я человек необразованный. Но я видел это. Вижу это! Знаю это!

Серв медленно покачал головой.

— А потом — Истваан. Ох, Трон помилуй нас — Истваан. То, что там сотворили, преследует всех. Скверна запятнала корабль и каждого матроса на нём. Он перебил своих детей и братьев, этот Воитель. Скрыл предательство под именем восстания, словно это какое-то праведное дело.

А дальше Литэ рассказал Келлу историю одного человека, ярусного мастера — кого-то вроде бригадира, отвечающего за палубы, на которых сервы производили обслуживание огромных фокусирующих кристаллов для лэнс-пушек флагмана. Он начальствовал над новым знакомым ассасина, а по крови приходился матросу дальним родственником. Ничего необычного — низшие уровни иерархии экипажей некоторых кораблей становились своего рода общинами, которые населяли палубы звездолётов и соединялись теми же узами, что и жители маленьких отдаленных колоний или сельских поселений.

Ярусный мастер в полный голос выступил против восстания Хоруса и был казнен за это. Трагичный, но вполне ожидаемый исход; весь ужас заключался в том, как именно его казнили. Человека привязали к генерирующему кристаллу, проходящему тестовый цикл возбуждения/торможения, и оставили там, выгорать изнутри и снаружи на протяжении шестнадцати дней. Матричная стазис-установка во внутреннем механизме лэнс-пушки всё продлевала и продлевала пытку, замедляющее энергетическое поле растягивало время для обреченного мученика. Каждый серв в экипаже, оказавшийся поблизости, вынужден был выслушивать заторможенные, протяжные вопли.

Но это оказалось не самым скверным, не-а. Литэ объяснил, что с бригадира всё только началось.

— Вскоре кровопролитие стало… повседневностью. Хозяева нуждались в нем, просто чтобы тени оставались довольными, понял? Штуки в тенях, то есть. Они забирали людей, иногда выталкивали их обратно. И ты не хотел бы увидеть, как тени меняли людей — или легионеров.

— Мне встречалось… нечто подобное, — предположил Келл, и матрос косо взглянул на него, словно не совсем поверив ассасину. Но затем между ними мелькнуло безмолвное понимание, кошмарная схожесть пережитого, и оба поняли, что Эристид прав.

— Я — трус, — отважился признать Литэ, стыдясь самого себя. — Слабак. Побоялся поднять голос, работал, опустив голову, и притворялся, что ничего не замечаю. Но я видел, видел и не мог рассказать о том, как мне страшно, потому что не знал, кто чувствует себя так же, а кто стал верующим. Ведь нужно было притворяться, даже если ты не веришь, а иначе смерть. И не быстрая.

Серв кивнул в сторону металлического каньона.

— Многие предпочли этот путь каторге под кнутами Воителя и его… холуев.

Тут Эристид заметил, что Литэ содрогнулся, хотя воздух был теплым, словно кровь.

— Тебе нельзя говорить обо мне, — сказал он матросу. — Я прикончу тебя, если не поклянешься молчать.

Палубный матрос кивнул.

— Хотелось бы мне набраться храбрости и попросить тебя о смерти, но не выходит, — он глянул в сторону.

— Может, ты сделал бы всё быстро и безболезненно. Если они заподозрят, что я видел здесь человека, то выжмут из меня правду. Я — слабак, — повторил Литэ.

Ассасин лишил жизни столько людей по таким незначительным поводам, что удивился возникшему сейчас нежеланию убивать. Возможно, причиной тому — жажда разделить с кем-то одиночество на боевой барже предателя?

Сколько он уже пробыл здесь? Дни? Недели? Месяцы? Келл не понимал, отчего ему так тяжело следить за ходом времени, и это терзало разум.

— Мне нужна вода, — сказал, в конце концов, ассасин, отложив грубый нож и подумав о той мерзкой жиже, которую ему приходилось пить, загрязненной неизвестными веществами с корпуса корабля. — Можешь достать мне очистительный фильтр?

Кивок.

— Могу, так, чтобы не хватились.

— Принеси его, — ответил на это Келл, — и, возможно, докажешь, что способен справиться с трусостью.

Позже, оставшись в одиночестве, ассасин попытался отыскать окурки от палочек лхо в качестве «вещественного доказательства» реальности Литэ. Ничего не нашлось. Наверное, дыхательные ветра, гуляющие вверх и вниз по ущелью, унесли их.

По крайней мере, так решил сам Эристид.


Не обращайся за помощью к другим, даже если не видишь иного пути. Верно, на просторах Галактики есть хорошие, верные люди, которые с радостью поддержат исполнителя Воли Императора, если узнают, что таковой появился среди них. Но ты не должен ставить их под угрозу. Они не обучены, как ты. Они могут совершать ошибки. Выскочившее слово, странное действие… Не рискуй так. Твоя винтовка — единственная жена, невеста или подруга, которой ты можешь довериться.


Впрочем, он не мог избегать сна вечно. Засыпая, Келл неизбежно возвращался к моменту, когда впервые оказался на борту «Мстительного духа», словно сам корабль не позволял ассасину забыть те мгновения — даже если прочие воспоминания в пострадавшем разуме Эристида уже потрескались и раскрошились. Каждый раз, закрывая глаза, он погружался в яркие образы прошлого.

Капсула углублялась в корпус флагмана, и визг металла, раздираемого абордажными зубьями, напоминал вопль ребёнка из жести и стекла, которого полосуют бритвами. Да, так он звучал.

Спасательный модуль получил пробоину, врываясь на нижние палубы, и нечистый воздух корабля наполнил крохотное внутреннее пространство размером с гроб. Наконец, капсула остановилась, раскаленная докрасна трением, пощелкивая и потрескивая, пока внешняя аблятивная броня стекала с корпуса крупными тягучими сгустками. Когда Келл, получивший кожные и лёгочные ожоги, выбрался наружу, «Мстительный дух» впился во временно ослепшего ассасина клыками, сочащимися ядом.

Капсула пробила борт флагмана неподалеку от одного из гигантских трюмных резервуаров, и окружающее пространство наполняла резкая органическая вонь. Слежавшиеся слои грязи, столетиями нараставшие друг на друга, оказались домом для колоний жирных, червеподобных существ, ползающих и извивающихся среди лопастей биоустановок контроля среды. На этих опарышей охотились более крупные создания, скользившие во тьме — безглазые твари со змеиными телами и миножьими пастями. Невезение привело Эристида прямо к одному из гнезд этих существ.

Он как раз вытаскивал уцелевшие остатки экипировки из разбитой спасательной капсулы, когда змеи, в конце концов, решились атаковать. Терзающие челюсти, жестокие и сильные, впились в тело ассасина и впрыснули отраву в кровь — этот нейротоксин мгновенно парализовывал опарышей, позволяя хищникам сожрать их заживо. На человека яд оказал совершенно иное действие.

Токсин повлиял на разум Келла. Сначала ассасин шатался, словно пьяный, отбиваясь от тварей, а конечности, становясь эластичными, постепенно прекращали повиноваться ему. Эристид пытался уковылять от хищников, слабо понимая значение громких всплесков за спиной — элементы его экипировки тонули в глубоких, мутных канализационных водах.

А потом Келл рухнул на колени, и яд овладел им. Он струился по сосудам, реагируя с кровью и изменяясь, становясь психотропным. На какое-то время, ассасин обезумел.

Что он видел в бреду?

Эристид оцепенел в сумеречном помрачении сознания, смешавшемся с недавними воспоминаниями о пережитом на Дагонете кошмарном противостоянии с не-человеком; с убийствами, свидетелем которых стал ассасин и запутанных, искаженных событиях, предвещаемых ими. Время и пространство просачивались друг сквозь друга перед взором Келла, не смешиваясь, словно потоки крови и масла, создавая сюрреалистичный ландшафт.

Ассасину довелось узреть вещи, не имевшие для него никакого смысла, образы и картины, порожденные не его разумом или памятью. Позднее, в моменты спокойствия, когда Келл нес бессрочный дозор в укрытии, он пытался сосредоточенно обдумать эти видения и отыскать их источник. Что, если Эристид видел не собственные воспоминания, но некие образы из примитивных разумов хищников? Подобные создания существовали — ксенотвари с ничтожными псайкерскими силами, способные проникать в мысли своих жертв. Неужели токсин оказал такое воздействие? Или же это было нечто иное, куда более изящное и пагубное?

Что, если сам «Мстительный дух» показывал Келлу те картины? Столь великий и сложный механизм, ныне оскверненный тьмой варпа и демонической поганью, мог ли он проникнуть в разум ассасина с ядом тварей, живущих в его трюмах, влиться в отравленную кровь Эристида? Послал ли Келлу эти видения сам корабль?

«Если я думаю, что подобное возможно — не утратил ли я разум? — такими вопросами мучился Эристид. — Безумен ли я?»

Ответа не было, лишь сон-видение-бред-фантазия-отрава-галлюцинация, остающаяся прозрачной, как стекло, неизгладимым шрамом лежащая на мыслях ассасина, засевшая в материи его разума, словно заноза ощущений.

Видение всегда оставалось неизменным — Келл стоял на огромной террасе, выступающей из стены железного ущелья, и его постепенно накрывала тень Воителя, застилая бледный свет. Тёмное великолепие примарха, жестокость и злоба кипели, скрытые за благородным, немыслимо идеальным лицом.

Словно статуи, виденные Эристидом на Дагонете.

Ожившие, растущие, тянущиеся к нему.

Но в те мгновения, когда Келлу удавалось сохранить наибольшую ясность ума, не дать разбежаться собственным мыслям и схватиться за тростинку здравого рассудка, ассасина сильнее всего пугали чувства, вызванные видением. Такие чистые, и такие постыдные.

Эристид Келл не смотрел в лицо Хорусу и не испытывал к нему ненависти, хотя и говорил себе, что должен. Но сущность Воителя была чем-то вроде чёрного огня, недоступного для полного понимания смертных, испускавшего гибельное излучение, одновременно поглощающее и манящее.

Сингулярность бытия.

Казалось, что круговорот эмоций в сердце Келла развернулся в обратном направлении. Разумом он понимал, что при виде Хоруса должен испытывать величайшую ненависть: предатель есть предатель, и смерть — расплата для каждого из них. Но эти слова звучали, словно выученная роль, и в них зияла пустота, наполненная пеплом.

Эристид знал, что должен ненавидеть Хоруса, что сын Императора, первый среди равных, предал самого Келла и всё человечество. Он знал это. В конце концов, такова была его миссия — сразить чудовище.

Но кто на самом деле предал ассасина? Не Хорус. Кто отправил Эристида, его сестру и всех остальных на бессмысленное задание, на миссию, которую они никогда не сумели бы, даже не могли бы надеяться выполнить. Кто оставил Келла погибать?

В видении-сне Хорус протягивал ассасину руку, без всякого гнева и не замышляя насилия. Движение Воителя казался сочувственным.

«Безумен ли я? — вновь и вновь спрашивал Эристид. — Поддался ли разложению, как и другие? Осталось ли в мире хоть что-то чистое?»


Когда яд, наконец, выпустил ассасина из своей хватки, тот очнулся на мелководье загрязненных трюмных стоков, окруженный дохлыми змеями. Рот Келла оказался набитым мелкой чешуей, а на зубах засохла чёрная кровь хищников. Извергнув содержимое желудка в воду, перепачканный и охваченный дурнотой Эристид, пошатываясь, убрел прочь.

Судьба кратко улыбнулась ассасину — он нашел свой лекарский набор. Тут же распечатав его, Келл принял все подходящие средства, чтобы изгнать ужас из разума.

Хоть на какое-то время.


Миссия никогда не заканчивается. Пока ты не получишь отзывающий приказ, пока руководство не скажет иного, задание продолжается. Это диктат, которому нельзя возразить. Не имеет значения, насколько сложно осуществить казнь, как много времени займет подготовка, сколько «побочек» погибнет при выполнении задания. Оно должно быть выполнено. Оно будет выполнено. Ты доведешь его до конца.

Ты сделаешь это.


Как произойдет убийство Воителя? Пока шли дни, этот вопрос всё сильнее поглощал ассасина.

Келл регулярно чистил и проверял драгоценную винтовку «Экзитус», хотя она и не требовала столь назойливого внимания. Занятия Эристида опасно близко подошли к рубежу, за которым необходимые операции по поддержанию инструмента ассасина в рабочем состоянии превратились бы в священнодействие. Движения ветоши по разобранному спусковому механизму, медленное, изощрённое тестирование каждого набора датчиков в прицельном модуле с последующей перепроверкой… Это начинало напоминать строго определенный ритуал выполнения святых обрядов, проводившихся во всех разрушенных ныне церквях, выжженных светом Имперской Истины.

Спрятав золотистую аквилу, которую оставила ему сестра — бедная девочка с позабытым именем, — Эристид больше никогда не смотрел на украшение. Он не хотел отвлекаться на подобные мелочи. Укрытие стало алтарем ассасина, храмом, где он на время обрел покой. Умиротворение приходило к Келлу во время коленопреклоненной молитвы оружию, длинной и тонкой снайперской винтовке усовершенствованной модели, лежащей в его руках, словно литой псалтырь, созданный из металла и углеродистой стали.

Ассасин прогонял детали убийства перед мысленным взором, пока не научился мгновенно представлять любую составляющую деяния. Расчёт поправки на ветер и цифры на стеклянных глазах прицела обрели идеальную гармонию нотной записи. Очертания зоны расположения цели Келл помнил наизусть, как изгибы тела любовницы под своими пальцами.

И — финальная часть священнодействия — единственная пуля в винтовке.

Только она осталась у Эристида, и порой ассасин, доставая неиспользованный заряд из казённика, бережно катал его по ладони. Прикосновение холодной латунной гильзы успокаивало Келла, её вращение, почти неощутимый вес смертоносного заряда — всё это помогало обрести уверенность. Словно якорь, пуля удерживала его здесь и сейчас, не давала уплыть.

Маркировка по окружности капсюля сообщала, что заряд произведен на Телемахе, в одной из секретных кузен, находящихся во владении круга Виндикар. Созданный с допуском в несколько микрометров, подходящий только к винтовке «Экзитус» и никакому иному оружию, патрон был новым — выпущенным за один солярный год до того, как его выдали Келлу. Заряд обладал точно распределенным балансом масс, а сама пуля, представляющая собой компактный бронебойный снаряд со сбрасываемым поддоном и разделяемым активным сердечником, обрела жизнь на центрифуге в нуль-гравитационном цехе мануфакториума.

Идеальная. Безупречная. Готовая. Подари ей убийство — и пуля расцветет.

Эристид рассчитал время преодоления ущелья, от мига, когда лицо Хоруса появится в прицеле — а ассасин немедленно нажмет на спусковой крючок — и до момента попадания. Ему предстоит попасть точно в глаз Воителя — Келл предпочел бы правый, но сгодятся оба, — чтобы максимально увеличить шансы на мгновенную смерть повелителя Лунных Волков. Как только пуля пронзит роговицу, запустится процесс фрагментации заряда вплоть до нанометрового уровня. Крохотные, фрактально заточенные осколки разойдутся сферой миниатюрных кинжалов, движущихся на сверхзвуковой скорости, что создаст ударную волну, способную растерзать даже постчеловеческую плоть и расколоть крепкие, словно сталь, кости бога войны. По оценке ассасина, в случае идеального попадания вероятность мгновенной смерти цели составляла один к семи. Разумеется, с учетом прочих факторов убийство на месте становилось менее возможным, но катастрофические повреждения мозга, не приводящие к биологической гибели организма, входили в критерии успешного выполнения задания.

Меньшее будет расценено как провал миссии.

В расчетах Келл исходил из того, что цель будет стоять неподвижно, без шлема и прикрытия в виде метаэнергетических барьеров.

Цель, отличная от всех прочих. Цель… Существо, подобных которому никогда не убивали смертные люди…

— Невозможно.

Произнес ли ассасин это вслух, или воздух прошептал слово ему на ухо? Сложно сказать. Эристид часто забывал, как звучит его голос.

Может ли человек убить примарха? Может ли смертный сразить полубога? Часть Келла хотела на собственном опыте узнать, возможно ли это; другая часть с криком отвергала столь дерзновенный замысел. В самом начале миссии высокомерный, полный самолюбия ассасин считал, что сможет выполнить задание.

Но, после всего произошедшего, Эристид думал иначе. У него возникли сомнения.

Именно поэтому Келл должен был выстрелить — чтобы убедиться.

Чтобы заставить шепчущие голоса умолкнуть.


Виндикар.

Высокий готик, Старо-Терранское происхождение (до Раздора, прибл.) Инфинитив настоящего времени действительного залога от «виндико».

Сложное слово, образованное сложением корня «виндик» — «защитник, охранитель» и основы «дико» — «говорить».

Лексическое значение (многозначное слово): защищать; освобождать, вызволять, избавлять; утверждать, доказывать; мстить или карать.


Он хлебнул воды из дырявой фляги, ощутив пустой и безжизненный вкус пресной жидкости. Внезапно и ярко Келл представил, как пил вино, воспоминание вспыхнуло, словно факел в тёмной пещере его разума. Ассасин уставился на бутылку, и, обнаружив, что очиститель в её горлышке забился частицами грязи, вытряхнул их. Интересно, это Литэ принес ему фильтр или Эристид сам нашел запасной модуль на дне рваного вещмешка? И то, и другое представлялось возможным.

А потом вопросы мгновенно схлынули — он услышал сирены, завывающие в ущелье.

Это определенно не было галлюцинацией, повсюду метались маленькие летающие дроны, механогибриды в орлином обличье, пронзающие сумрак тонкими лучами поисковых сенсоров. Что они пытались найти?

Келл мог лишь догадываться о настроениях «Мстительного духа», но сегодня корабль явно вел себя раздражённо. Ассасин уже пробыл здесь достаточно долго — и сколько же? — чтобы сообразить: что-то пошло не так.

Шло сражение. Где-то там, наверху, в сотне палуб отсюда, за стенами стратегиума, Воитель и капитаны Сынов Хоруса занимались смертоубийством — Келл скорее чувствовал, чем знал это, но к тому времени он уже больше доверял инстинкту, а не рассудку. Эристид позволил себе превратиться в дикое, ведомое примитивными реакциями животное, терпеливого хищника. Исчез человек, вынужденный планировать и ждать, ждать и планировать. Келла не интересовало, за что бьются участники далекой схватки, подобные мысли были слишком смутными, отвлеченными и легко ускользающими. Всё, чего хотел ассасин — чтобы Хорус пришёл к нему.

И так будет. Келл видел это во сне-видении, деяние уже свершилось на каком-то ином плане времени и вероятности. Так шептали ему голоса.

— Эристид!

Ассасин резко повернулся, услышав сиплый голос, зовущий его по имени, и увидел матроса, бегущего по палубе к укрытию. Серва била паническая дрожь, а из пореза на щеке текла кровь, заливая лицо.

Выругавшись, Келл бросил быстрый взгляд на железный каньон. Несколько механических птиц, прервав спиральные облёты ущелья, разворачивались в их сторону — должно быть, услышав крик этого придурка.

Уже не в первый раз ассасину захотелось, чтобы камуфляжный плащ работал, как следует. Будь он в полностью исправном состоянии, Эристид просто залёг бы и завернулся в маскировочную ткань, а дроны приняли бы Келла за холодную стальную балку, выступающую за край мостика. Но сейчас истрепанный и дырявый плащ мог прикрыть ассасина лишь в диапазоне видимого света, от провидцев ближнего действия, как и термальных, ультрафиолетовых или магнитно-звуковых сканеров он не спасал.

Эристид устремился к Литэ, резкими жестами приказывая тому найти укрытие.

— Тихо, придурок, тихо! Они приближаются, не видишь, что ли?

Палубный матрос кое-как спрятался за теплообменником.

— Я пришел предупредить вас, господин Келл.

Вблизи лицо серва выглядело иначе — татуировка, ведьмин знак, казалась более детальной, чем раньше, линии, нанесенные краской, превращались в шрамы, распухшие и налитые кровью. Кроме того, Литэ смотрелся изможденнее прежнего, глаза и щёки матроса глубоко запали. Даже кровь, текущая по лицу, выглядела ослабевшей — жидкой, больше похожей на багровые чернила.

Чернорабочий не обращал внимания на пристальный взгляд ассасина.

— На борт корабля кто-то проник, — выпалил матрос, не переводя дыхания, — говорят, отряд воинов, направленных самим Сигиллитом!

Келл удивился тому, что упоминание титула лорда Малкадора заставило его, в буквальном смысле, вздрогнуть. Не в силах разобраться в столь странной реакции, ассасин проигнорировал её.

— Они пришли за Хорусом?

— Конечно! — на лице серва смешались удивление и смущение, словно ответ подразумевался сам собой. — А за кем же ещё?

Схватив человечка за плечи, Эристид яростно затряс его.

— Сколько их? Где они? Говори!

Литэ поднял руки, пытаясь защититься от внезапно набросившегося на него ассасина.

— Никто не знает! Поэтому наблюдатели и рыскают по кораблю, они ищут пришельцев! Ты что, не понимаешь? Если легионеры убьют его, то освободят всех…

— Нет! Нет! — заорал Келл в лицо серву. За спиной ассасина раздалось жужжание стальных перьев — механические птицы, почуяв тепловой след, неслись к ним над бездной, не переставая зондировать и сканировать пространство.

Но в тот момент Эристид не думал о них, полностью поглощённый мыслями о том, что шанс, предоставленный ему судьбой, может так и не воплотиться в жизнь. Такого не может быть. Хоруса не должны убить какие-то самозваные агенты, посланные этим трижды проклятым псайкером! Видение обещало Келлу, что он получит возможность сразить чудовище!

— Ты делаешь мне больно, — задыхаясь, пробормотал Литэ, в глазах которого блестели слёзы. — Пожалуйста, отпусти, пока наблюдатели нас не увидели…

Но его мольба оказалась бессмысленной. Пара птиц-машин вынырнула из дымного полумрака над головами людей, обнажив вольфрамовые когти и приготовившись схватить обоих. Веера изумрудных лучей накрыли палубу, и жертвоуказатели обнаружили двоих нарушителей с такой легкостью, словно те лежали на свежевыпавшем снегу.

Наблюдатели спикировали на цель, испуская металлические крики. В этот момент Келл оттолкнул Литэ от себя и тем самым — ненамеренно — спас матросу жизнь. Смертоносные когти, способные одним движением вскрыть человеческое горло, пронеслись так близко от обнаженной глотки серва, что он ощутил дуновение распоротого воздуха.

Вторая механическая птица целилась в глаза Эристида, собираясь вырвать их и располосовать лицо ассасина. Тот мгновенно и слабо пожалел, что оставил шпионскую маску в укрытии — Келл вообще почти не надевал её последнее время.

Пригнувшись и расстегнув пряжку старого плаща на шее, ассасин резко крутнулся на месте, заставив ткань распахнуться полукругом темноты. Не успевший сориентироваться механизм попытался выйти из пике и совершить разворот с креном, но Келл предугадал его маневр. Дернув плащ на себя, Эристид поймал птицу-машину в складках ткани, не позволив наблюдателю рвануться обратно, в вышину. Взмахнув плащом-силком, ассасин раскрутил свёрток плотной материи, бывший когда-то его боевой экипировкой, и с размаху ударил им о палубу. Затем, не теряя ни секунды, Келл бросился вперед и принялся топтать дергающееся, клекочущее тело под чёрной тканью. После каждого удара ног ассасина тварь вырывалась всё более злобно и яростно, но Эристид вскоре покончил с ней.

Второй летающий дрон осаждал несчастного Литэ, избивая и полосуя его заточенными краями крыльев. Отреагировав на смерть партнера, он мгновенно забыл о матросе и обратил свой хищный гнев на Келла. Крылатое копье из металла, пластека и птичьей плоти устремилось к ассасину, и тот ощерился, готовясь к встрече.

Наблюдатель, метя в горло, прошелся когтями по груди Келла, и тот закрутился от силы удара, не выпуская грубый нож из кулака. Крича от боли и ярости, ассасин крепко сжал свободной рукой тело механической птицы, изрезав ладонь в кровавые лохмотья. Клинок метнулся размытым пятном и вонзился в торс дрона, а потом ещё и ещё раз, так, что тугие струи технических жидкостей фонтаном хлынули на железные пластины палубы. Эристид всаживал нож в машину до тех пор, пока не убедился, что она мертва, и к тому моменту руки ассасина превратились в рваную мешанину исполосованной плоти, чёрных смазочных масел и густой крови.

Увидев, что Келл, вздрагивая, направился к нему, Литэ отшатнулся, и ассасин понял, что матрос перепуган донельзя. Страх проник в каждую клетку его тела, он был воздухом в лёгких, водой для губ серва. Эристид ощутил ползучее, тошнотворное отвращение к самому существованию человечка, словно каждый вздох Литэ чем-то оскорблял его.

Ассасин не стал спрашивать себя, откуда взялась такая желчность. Даже не подумал об этом. Он просто заорал на Литэ и кричал, пока матрос удирал прочь.

— Беги, ты, жалкий ублюдок! Смотреть на тебя не желаю, понятно? Возьми свои слова обратно и убирайся!

Келл сплюнул на скользкую палубу.

— Если ты вернешься, если снова сунешь сюда свой нос и не принесешь новость о том, что Хорус ещё жив… — голос Эристида достиг крещендо, — я пристрелю тебя на месте!

Литэ сбежал, похоже, не веря, что сумел уцелеть. Стоило утихнуть отголоскам шагов матроса, Келл осел на мостик и уставился на изуродованные руки.

Медленными, мучительными движениями ассасин подтянул убитый плащ и принялся разрезать его на полосы, подходящие для перевязки пальцев и ладоней. Занятый работой, он напряженно прислушивался к шёпоту «Мстительного духа», надеясь уловить частичку знания о том, что люди Малкадора провалили задание и чудовище выжило.

Эристид улыбнулся своим мыслям. Сигиллиту тоже придется испить горькую чашу разочарования.


Величайшее оружие в нашем арсенале также является древнейшим, чистейшим, простейшим в применении. Но, с другой стороны, им сложнее всего овладеть в совершенстве. Каждый убийца должен уяснить абсолютную истину: ты не уникальный. Ты не особенный. Ты умрешь, и ничто не в силах предотвратить твою смерть. Когда ты поймешь и примешь это, придет осознание, что ты есть оружие, и его лезвие, что никогда не затупится, есть жертва.


Итак, он прицелился, отодвигая в сторону кусочки расколотой памяти, что пытались сцепиться друг с другом в его разуме.

— Зачем ты это делаешь? — крикнул Литэ. — Я никогда никому не рассказывал о наших встречах. Я всегда был верным, как и ты! Всегда, даже когда они делали со мной те ужасные вещи…

Матрос чуть подполз к ассасину, увидел пистолет и тут же замер, отказавшись от своего замысла.

— Ты… Ты сделал меня сильнее, господин Келл. Я знал, что если ты сумел продержаться здесь, внизу, все эти годы… То и я смогу сопротивляться им, и это было так тяжело…

Годы? Откровение ошеломило Эристида. Это какая-то ошибка, прошло всего несколько дней с того момента, как канонерка «Ультио» покинула Дагонет. Самое большее — несколько недель, но годы?

Ассасин покачал головой. Он запомнил бы, что прошло столько времени, серв наверняка лжет ему. Шепчущие голоса предупредили бы Келла о минувших годах.

Эристид обнажил зубы в зверином оскале.

— Ты знаешь, верно?

В залитых слезами глазах Литэ вновь мелькнула растерянность, и он покачал головой.

— Я знаю… То есть, я видел… что Хорус жив…

— Не то! — рявкнул на него Келл. — Шёпоты рассказали мне о Воителе! Я спрашиваю о другом, и ты это знаешь!

— Ш-шёпоты? — теперь матрос смотрел на ассасина, словно тот нес бред сумасшедшего. Неужели серв не видел? Неужели он не понимал?

Подойдя ближе, Эристид направил «Экзитус» во вздымающуюся грудь человечка, и Литэ поднял руки, выказывая покорность.

— Прошу, не делай этого! Я не понимаю, о чем речь, ты говоришь загадками! Сначала я думал, это из-за твоего сидения в одиночестве, но…

— Скажи мне, кто это! — потребовал Келл, не обращая внимания на страстные мольбы человечка и указывая резкими жестами в промозглый воздух ущелья. — Голоса всё время шепчут и не дают мне спать, указывают, что я должен сделать с тобой!

Ассасин подтолкнул Литэ стволом пистолета, заставляя встать и выйти наружу, на мостик. Под ними пели канаты, по которым бесконечно носились в обоих направлениях сцепки контейнеров с охладителем.

Матрос поднял на Келла умоляющий взгляд.

— Ты слишком многое перенес, верно? Да, всё так, теперь я понял. Это место… — серв кивком показал на стену, — «Дух» сломал тебя.

— Говори! — Эристид кричал, не думая о том, что его может засечь какой-нибудь далекий слухо-сканер. — Мне нужен тот, кто шепчет вокруг! Где он?

Ладонь ассасина, держащая пистолет, покрылась потом, и Келл впился в рукоять, сжимая её до побелевших костяшек пальцев.

— Я не знаю! — крикнул в ответ Литэ.

— Говори, кто такой Самус!

Эристид не помнил, откуда выскочило то имя, показавшееся чуждым на губах, словно вытолкнутое из горла ассасина чем-то неподвластным ему.

Но оно оказалось переломной точкой. Разъяренный Келл на мгновение потерял концентрацию, и его палец дрогнул на спусковом крючке. В тот же миг, как последнее слово соскользнуло с губ ассасина, «Экзитус» внезапно выстрелил, и живот Литэ превратился в рваную рану. Выброшенные из выходного отверстия на спине кровь, кости и содержимое кишечника матроса мокрым пятном расползлись по палубе.

Келл не собирался убивать его — по крайней мере, не в тот момент. Но дело сделано, в точности, как предсказывали голоса.

Слабо вздохнув, Эристид подтянул труп и принялся орудовать ножом. Он нанес на туловище мертвеца единственное слово, делая глубокие и четкие разрезы.

ЛУПЕРКАЛЬ.

В качестве последнего росчерка Келл использовал золотистую аквилу, принадлежавшую его забытой сестре. Достав амулет и заметив, что тот потускнел, утратил глянец, а распахнутые крылья покрылись царапинами и сыпью коррозии, ассасин повесил оберег на тощую шею Литэ и подтащил тело к краю железного утёса.

Прошло некоторое время. Эристид ждал нужной сцепки, подходящего для его плана грузового вагона. Когда внизу забренчал искомый поезд с охладителями, Келл расчетливым движением сбросил труп с мостика. Тело Литэ приземлилось на головной вагон, распластавшись, будто сломанная кукла, и отправилось в путь, по направлению к далекой террасе. Довольно скоро мертвеца обнаружат.

Пролитие крови. Сейчас, оглядываясь в прошлое, ассасин находил это очевидным — такие законы теперь действовали на борту «Мстительного духа» и в рядах тех, кто отверг Императора. Вполне логично, что именно так и следовало создать приманку.

Келл вспомнил вымышленные истории, которые читал в детстве, затейливые сказки о том, что чудовищ можно призвать из их загробных владений лишь ритуальным пролитием жизненной влаги. Жертва, вспомнил он, тоже была оружием.

Затем ассасин вернулся в укрытие, на ходу убирая пистолет в кобуру. Оказавшись в своем тайном убежище, Эристид развернул старую ветошь и легонько подул на снайперскую винтовку, пробуждая оружие к жизни.

Единственный, последний заряд бесшумно скользнул в открытый казённик, и Келл приготовился ждать того, что должно было произойти.

Он ждал, и, наконец, шепчущие голоса вернулись.


Не испытывай жалости. Это разрушительная эмоция, мучительное и едкое чувство, способно растворить праведность и целеустремленность. Не жалей цель за пройденный путь, что привел её на линию твоего огня, неважно, насколько трагична или ошибочна эта стезя. Не жалей и себя за деяния, которые просят совершить во имя справедливости.

Это ослабит тебя, и, когда настанет час, заставит усомниться.


И вот, Воитель оказался у него в прицеле.

Он стоял там. Он встанет там.

Казалось, что Келл просто моргнул, и это случилось — он внезапно возник в круглом окошке телескопического прицела, окруженный нимбом расчётных поправок на ветер, показаний дальномеров и метеорологических данных.

Сколько прошло времени, как долго пришлось ждать… Ничто уже не имело значения.

Хорус Луперкаль, падший сын Императора, повелитель этого корабля. У Эристида не находилось слов, чтобы описать представшее перед ним титаническое создание, грандиозную личность, сама суть которой словно излучалась в пространство и касалась ассасина, проникая сквозь окуляр прицела и угрожая поглотить Келла.

Как такое возможно? На мгновение Эристид утратил волю, и, будь проклята его слабость, воистину усомнился — впервые за все те годы, что совершал убийства во имя круга Виндикар.

Впрочем, те времена казались весьма далекими, а то, что происходило здесь и сейчас — невероятно близким, реальным, и очень, очень ярким.

Хорус стоял, изучая труп Литэ, низложенный к его ногам. Воитель, гигантское создание в человеческом облике, сотворенное из железа и брони, кивал, словно подобное зрелище не стало для него неожиданностью. Он рассматривал буквы своего почётного прозвания, вырезанные в мертвой плоти. Он держал кончиками большого и указательного пальцев латной перчатки маленькую золотую вещицу.

Оружие Келла сообщило ему, что готово к выстрелу, прицел, пройдя пару последних делений по круговой шкале, закончил наведение, и глаз Воителя заполнил изображение. Эристид понимал, что винтовка трясется у него в руках, но стабилизаторы «Экзитуса» вносили необходимые поправки.

Келл сделал вдох и выдохнул лишь наполовину.

Хорус повернулся и посмотрел прямо на него.

Воля ассасина рассыпалась прахом, и он бросился бежать — но лишь в мире собственных измученных мыслей. Здесь, в царстве плоти, Эристид завершил деяние благодаря одной только мышечной памяти, и, наконец, нажал на спусковой крючок.

Воитель с улыбкой поймал пулю в воздухе, аккуратно, словно бабочку, севшую ему на ладонь.

совершенный
преходящий
казнить
бессмертный
ясность
верный
раскол
покарать
жертва
жалость
истина

Шёпоты превратились в рёв — вопящий, бессловесный ураган, терзавший уши Келла, и ассасин вскочил на ноги, охваченный головокружением. Воздух сгустился, обрел вязкость, и Эристид двигался в нём, словно под водой, отталкиваемый призрачной силой и уплотняющимися потоками времени. Остатки плаща, теперь больше похожего на куколь, сорвались с плеч и унеслись в бездну за железным обрывом. Ассасин потерял винтовку — лёгкое оружие внезапно оказалось неподъемным грузом для его изрезанных рук и с лязгом упало на палубу. Металлические отзвуки падения вдруг стихли, вытесненные клубами дыма.

Грязно-янтарный свет озарил укрытие и мостик, временно ослепив Келла. Источник сияния притягивал взгляд ассасина, словно гравитация — к поверхности планеты.

Всё казалось золотым — куски металлолома, ржавое железо, — всё сверкало, отражая расширяющуюся пелену света. Слишком поздно Эристид осознал, что видел в отравленных снах не латунную террасу.

Это происходит здесь. Это всегда происходило здесь!

Нечто исполинское возникло за спиной Келла, свет угас, и ассасин обернулся, накрытый громадной тенью.

Он стоял там. Он встанет там.

Величественное и пагубное создание, окутанное тьмой, но при этом блистательное и светоносное. Эристид смотрел в лицо, которое ни один скульптор не мог и надеяться передать со всей точностью — некогда красивое, но теперь окропленное жестокостью. С лязгом разжался гигантский коготь, и одно из адамантиевых лезвий поднялось, указывая острием на ассасина.

— Ты — Эристид Келл, — произнес Хорус. — Ты должен быть мертв.

Воитель уронил себе под ноги пулю, выпущенную из винтовки.

— Зачем ты здесь, ассасин?

— Чтобы убить чудовище, — сумел выдавить Келл.

— Как и я, — прогремел Воитель, и безрадостная тень мелькнула по его лицу. Луперкаль стоял в кольце легионеров, великолепных в броне, украшенной тайными рунами и ужасающими амулетами. Никто из них не двигался, не доставал оружие. Воины расступились, чтобы их господин мог исполнить задуманное.

Хорус шагнул вперед, походя раскалывая упавшую винтовку надвое тяжелым керамитовым сабатоном.

— Не ошибись на сей раз. Перед тобой я.

Ассасин сухо кивнул, вспомнив воина, убитого им на Дагонете. Люк Седирэ, капитан 13-й роты Сынов Хоруса. О, как сильно Эристид был уверен, что его цель — сам Воитель, как он жаждал оборвать жизнь сына Императора и одним выстрелом покончить с восстанием, так же, как делал это на сотне других миров. Но эта война оказалась иного рода, а Келл выставил себя дураком, решив, что она не отличается от прочих.

Хорус поманил его когтем.

— Сделай же это, смертный. Используй последний шанс покончить со мной, — примарх откинул голову, выставляя напоказ незащищенный участок горла. — Вот, я тебе подсоблю.

— Как… — Эристид с невероятным усилием выдавливал каждое слово. — Как ты узнал мое имя?

— Многие голоса шепчут мне, — улыбнулся полубог. — И я запоминаю имена всех, кто пытался остановить мое сердце. Это позволяет оставаться… скромным.

Ладонь Келла опустилась к бедру, коснулась рукояти висевшего там пистолета. Рефлекторное действие — ассасин понимал, что попытка довести деяние до конца окажется бесплодной. Вместе с тем, он не мог остановиться, словно превратился в актера на сцене, обязанного целиком исполнить свою роль в пьесе, которую не в силах был изменить.

— Я видел тебя, — с трудом произнес Эристид. — Когда яд был во мне… Я видел нечто…

Он потряс головой.

— Не понимаю, как…

— Этот корабль принадлежит мне, ассасин. Железом и костьми, душой и телом, — Хорус раскрыл поднятый коготь. — Я знаю обо всем, что происходит здесь. «Дух» говорит со мной, и я вижу всеми его глазами.

Змеи. Келл вновь увидел их мысленным взором, ощутил жгучую боль укусов по всему телу и содрогнулся.

— Кровь призвала меня, — Воитель слегка кивнул в сторону далекой террасы, где всё ещё лежал труп Литэ. — И я пришел к тебе, человечек — подумай, как редко случается такое. Я пришел к тебе. Теперь можно покончить со всем этим.

Эристид Келл медленно вытащил пистолет.

— Из-за тебя я потерял всё, что было дорого мне.

— Не так, — Хорус чуть покачал головой, не обращая внимания на «Экзитус». — Не я направил тебя сюда. Не я заставил тебя рискнуть всем ради обреченной на провал миссии. Гибель Терры и моего отца неизбежны, Келл — ты понимаешь это, не так ли? Возможно, осознал только сейчас, в самом конце? Он отправил тебя, послал на смерть, и ради чего?

На мгновение показалось, что Воитель действительно сочувствует столь бессмысленной растрате жизней.

Келлу хотелось вопить от безысходности, в его груди внезапно вспыхнуло пламя чувств, пробужденных словами великого воина. Хорус коснулся истины, погребенной глубоко в сердце Эристида, и тот, ошеломленный, сдерживал её, не позволяя вырваться наружу в крике. Но примарх, взглянув на ассасина, увидел правду — так, словно тело виндикара было прозрачным, как стекло.

— Сигиллит, этот ничтожный подлец на службе моего отца, направил твой карательный отряд, и ещё несколько после него. Ассасины — орудия слабых. Неужели ты такой же, как и он, Эристид Келл?

Потеряв самообладание, ассасин завопил, что было мочи. Используя последние крохи жизненной энергии, чтобы поднять пистолет, Келл нажимал и нажимал на спусковой крючок, посылая веер разрывных зарядов «Инфернус» в грудь Воителя. Отвернувшись, Хорус прикрыл лицо латной перчаткой, но не сделал ничего более.

Примарх выстоял под кратким, ревущим огненным вихрем, и, когда свирепое пламя угасло, на броне не осталось и мельчайшего следа от жарких поцелуев «Экзитуса».

Сердце Эристида упало в ожидании смерти.

Хорус направился к нему, а воины полубога так и не шевельнули ни единым мускулом, чтобы отомстить за нападение на их сеньора. С поразительной мягкостью Воитель забрал опустевшее оружие из руки Келла и склонился над ассасином.

— Теперь ты видишь?

— Вижу, — с усилием произнес Эристид, глотая слёзы. Я сломлен, сказал он себе. Бесполезен и побеждён. — Молю вас, господин, сделайте это быстро.

В своей просьбе Келл услышал эхо слов несчастного Литэ.

Но смертельного удара не последовало, и, подняв взгляд, Келл увидел, что Хорус внимательно наблюдает за ним.

— Знаешь, что ты такое? — спросил Воитель. — Задумывался ли когда-нибудь, сколько нитей возможных будущих проходят сквозь тебя? Подумай, человек. Подумай, сколько судеб ты изменил своим оружием. Такие деяния обладают собственной силой.

Холодный металлический коготь коснулся груди Эристида.

— В этом и ином мирах ты обвит цепями событий, уделов, окружающих тебя. Миллионы жизней изменились вслед за попаданиями твоих смертоносных пуль. Таков оставленный тобою след, ассасин, хотя тебе и не суждено увидеть его.

Келл сморгнул слёзы.

— Чего… Чего вы хотите от меня?

Хорус изучающе посмотрел на него.

— Скажи, чего ты хочешь.

Прежде Эристид мог бы сказать, что желает положить конец мучениям, пугающим вопросам о собственном безумии, избавиться от расколовшихся воспоминаний. Но теперь ассасин понимал, что спасения нет, что он сломан, и никто не соберет его обратно. Оставался лишь один способ найти покой.

— Хочу вновь обрести ясность, — Келл посмотрел на пистолет, кажущийся маленьким, почти игрушечным в руке Хоруса. — Стать оружием, холодным и точным, словно машина.

Произнесенные им слова принесли освобождение и огласили предательство.

— Я исполню просьбу, — ответил примарх и взглянул на отобранный «Экзитус». — Это тебе не понадобится, я прослежу, чтобы ты получил в награду нечто лучшее.

Легким движением запястья Хорус выбросил пистолет и поманил Келла к себе.

— Дай мне руку, убийца.

Эристид протянул распоротую ладонь, и Воитель принял её. Ледяное острие длинного когтя, опустившись, вырезало на покрытой шрамами коже символ, сочащийся исступленной болью. Медленно и мучительно Хорус выводил тайный восьмиконечный знак, виденный ассасином на стенах «Мстительного духа». Келл чувствовал, как метка погружается в него, отдаваясь в теле, отражаясь в плоти и костях, воспроизводясь, словно вирус — Эристида изменяли способами, лежащими за гранью его понимания.

Жгучая, рвущая душу боль едва не остановила сердце, но затем милосердно схлынула. Ассасин тяжело дышал, глубоко и часто хватая воздух быстрыми, хриплыми вдохами.

— А теперь, — сказал Хорус, выпуская его и делая шаг назад, — мы поглядим, на что способно это оружие.

Посмотрев на собственную руку, Келл увидел в ней нечто чужеродное и зловещее, нечто греховное.

Пистолет, созданный из стекла, крови и ненависти.


Если ты усомнишься, взгляни на свое оружие и узри слова, начертанные на нем. Знай их и знай, что ты прав. Абсолютная истина никогда не изменится.

«Цель оправдывает средства».

Энди Смайли Грехи Отца

В самые тяжелые минуты я не люблю своих сынов.

Сангвиний был недвижим, вокруг него сталкивались клинки. Его разум был полон тяжелых мыслей, давивших на него как само время, они приковали примарха к месту, парализовав в центре дуэльного камня, пока двое сражавшихся обменивались ударами.

В такие мгновения я думаю о том, что произойдет.

Красота примарха облаченного в простые одежды превосходила статуи и скульптуры, украшающие зал в глубине Крепости Геры. Божественный ангелоподобный Сангвиний воплощал красоту и силу созданий Императора.

И только отец смог бы увидеть его задумчивость.

Моим сынам никогда не постичь моих добродетелей, они останутся потускневшим зеркалом, поблескивающим в свете величия, которого они лишатся с моей смертью. Им не хватит отваги, чтобы бороться с проклятием их крови. Разве что…

Разве что, возможно, кроме этих двоих.

Буря Ангелов была смертельным ритуалом. Сангвиний стоял в сердце бури, вокруг него мелькали мечи Расчленителя и Спасителя. Примарх следил за ходом дуэли, оценивая силу и умения пары его сынов, пока они скалились и обменивались гневными репликами.

Мой отец создал меня по образу ангела, божественного защитника или гневного разрушителя. Но не сказал кто из них — я. Это причуда его характера — создавать нечто, способное удивить и выйти за пределы его знаний. Решение о том, каким меня запомнит история, он оставил мне.

Сангвиний закрыл глаза, погружаясь в воспоминания об Улланорском Триумфе. Он всегда чувствовал себя одиноким, даже тогда, в присутствии многих братьев. Он смотрел на их лица, и видел проблеск грядущего в их глазах.

Мои братья не страдают от подобной неуверенности. Магнус не воин, а Ангрону не интересна тактика. Выбор был сделан за них, они свободны от гнета подобных мыслей.

Клинки из ваальской стали, горячие как гнев, снова сшиблись и скрестились, выбросив искры перед лицом Сангвиния.

Разрушитель или защитник, я проклят, ибо увижу, как заканчиваются оба этих пути, и уже познал боль отказа от того или другого. В моей слабости, я ступаю по обоим.

Он открыл глаза. Дуэль шла практически вплотную к нему, яростные удары и рывки обдавали его кожу теплом.

Но эти двое, мои сыны, несущие изъян, они следуют только одному пути.

Меч Расчленителя, ведомый смертельным умыслом, устремился к шее Сангвиния. Примарх не двигался, но остался жив — удар был остановлен оружием Спасителя.

Азкаеллон, главный из сангвинарных гвардейцев — мой величайший защитник. Золото и бронза его брони отражают чистоту в его сердце. Его ведут долг и гордость, он искусный мечник, все его движения взвешены и сбалансированы.

Азкаеллон, кряхтя от напряжения, плечом оттолкнул своего соперника от примарха.

Амит, капитан пятой роты, прирожденный воин. Он будет сражаться, пока не погаснут звезды, его броня покрыта выбоинами, которые могли бы стать шрамами на душе любого другого, кровью, и запятнана темнейшим багровым. Он — разрушитель, сражающийся с яростью берсеркера, от его жестоких ударов нет защиты.

Амит, поднявшись, зарычал и возобновил атаку.

Они переживут меня, из-за своей целеустремленности, она дает им силы делать то, что не могут другие.

Но все же, я видел будущее, в котором нет ангелов…


+++

Мое тело разбивается о землю и Ка’Бандха издает победный рык. Удовлетворенный местью демон взмахивает крыльями и уносится в отдаленную гущу боя.

Я лежу без движения.

— Нет! — кричит Азкаеллон в мучительной ярости.

Он бежит ко мне, не обращая внимания на зов воинов, которых он бросил.

— П-повелитель, — бормочет он, падая на колени.

Он берет мое тело на руки и подтягивает к себе, прижимая голову к украшенному нагруднику. Мое лицо выглядит так же как сейчас — невинное и не поврежденное.

— Отец, — трясет меня Азкаеллон, сходящий с ума от тоски, он ищет признаки жизни, которой во мне больше нет, — он мертв…

— Наш отец Сангвиний мертв! — Азкаеллон устремляет взор в небеса, ища какую-нибудь сущность, которая сможет опровергнуть его слова.

Вокруг него части дворца полыхают в агонии. Огонь пожирает землю и начинает ползти по стене, он срывает плоть с мертвых и тех, кто еще жив. Они горят как масло, в огне богов, жаждущих разрушения.

— Почему…почему это случилось, — Азкаеллон снимает шлем и смотрит по сторонам, как будто мир изменится, когда он взглянет на него обычными глазами. Этого не происходит.

Его окружает ад. Надежда покидает Кровавого Ангела, и он падает ниц, выпустив клинок из руки. Его братья умирают, краснокожие демоны разрывают их зазубренными когтями и рубят обсидиановыми клинками. Враги двигаются так быстро, что Кровавые Ангелы как будто сражаются в замедлении, рык их болтеров теряется в животном реве чудовищ.

Мозаика разрушения и безумия, кошмар наяву. Это конец всего.

— Повелитель! Повелитель Азкаеллон, вы должны сражаться!

Азкаеллон поднимает взгляд на подошедшего Кровавого Ангела, его броня почернела, обожженная пламенем варпа.

— Повелитель, ваш клинок нужен в бою.

Лицо Кровавого Ангела исказилось в оскале, на нем смешались злоба и отчаяние.

— Его…его больше нет. Мы обречены, — отвечает Азкаеллон бесцветным голосом, все эмоции вытеснены отчаянием.

— Командор Азкаеллон, вы нужны нам! Мы не можем…

Голова и тело Кровавого Ангела исчезают в багровой вспышке молнии, испаренные каким-то колдовским оружием врага.

Азкаеллон смотрит на останки Кровавого Ангела, теряя себя в расширяющейся луже крови.

— Мы потеряны.


Амит бредет вперед. Он остался один в огромной пустыне, потерянный среди меняющихся красных дюн, окружающих его со всех сторон. Его поддерживает только собственная ярость. Он пришел за добычей, потеряв всех своих воинов, чтобы сделать это. Песок под его ногами никогда не был камнями. Он — напоминание о той ужасной битве. Он ступает по праху мертвых, холмам крови, которая была высушена и запеклась в свете восьми солнц сияющих над ним.

— Я найду тебя!

Голос Амита — еле слышный рык, его горло пересохло от повторения этих трех слов.

Демон смеется в ответ. Его дразнящий рев наполнен презрением, он окружает космодесантника подобно грому.

Амит направляет клинок к небу.

— Ты не сможешь прятаться от моего меча вечно, демон. Я найду и убью тебя!

Багровые небеса трещат как горящий огонь. Воля демона разрывает их и открывает в небесном своде рваную рану, извергающую мстительные багровые капли. Кровь.

— Это меня не остановит, — рычит Амит.

Он ошибается.

Кровавый дождь превращается в стремительный поток, сбивающий Амита с ног и превращающий дюны в густую грязь.

— Покажись, демон, — выплевывает слова Амит, рыча от усилий. Он пытается выбраться из трясины, но это бесполезно, — трус. Сразись со мной!

Разочарование терзает его как удары меча, когда земля напивается досыта и превращается в океан. Повелитель Расчленителей беспомощно тонет в багровой бездне.

— Нет!

Крик Амита практически неразличим за ревом разбивающихся кровавых волн.

Он пытается встать, выплыть на поверхность, но кровь слишком густая, а его броня слишком тяжелая. Он погружается глубже, в пучину смерти, из которой создан этот мир.

— Нет…

Густая артериальная кровь заполняет легкие, затаскивая его в глубину, пока он не оказывается на дне, усеянном полированными черепами. Их уже сотни тысяч.

Но всегда найдется место для еще одного.


+++

— Остановитесь.

По команде Сангвиния Амит и Азкаеллон опустили оружие.

— Поменяйтесь местами.

— Повелитель? — непонимающе спросил Азкаеллон.

— Азкаеллон, ты будешь нападать. Амит — защищать.

— Повелитель, мой характер не подойдет для…

— Да, Амит, не подойдет, — голос Сангвиния был твердым, но в его глазах не было угрозы, — ты сражаешься, чтобы убивать, не задумываясь о выживании. А ты, Азкаеллон, — Сангвиний повернулся ко второму Кровавому Ангелу, — сражаешься только чтобы защищать, не задумываясь о том, к чему может привести выживание.

— Я сражаюсь за легион, в память об Императоре и ушедшем Империуме, — начал спорить Азкаеллон.

— Нет, это не так, — Сангвиний покачал головой, — ты сражаешь за свою честь, за меня.

Азкаеллон выглядел так, будто слова причинили ему физическую боль.

— Разве есть что-то важнее?

— Это качество не грех, и оно сослужило тебе хорошую службу. Но этого недостаточно. Когда этот новый Империум падет, и мы все падем вместе с ним… Когда меня не станет — за кого ты будешь сражаться?

— Повелитель, этого не…, - в глазах Азкаеллона загорелась злость.

— Ты так уверен в будущем, которое было скрыто даже от моего отца?

— Повелитель…простите меня, — Азкаеллон склонил голову.

— А ты, Амит, сражаешься, чтобы обрести покой в гуще битвы.

Амит отвернулся, не в состоянии выдержать взгляд Сангвиния.

— Придет время, когда крики тех, кого ты привел на смерть, заглушат рев в твоих жилах. Придет время, когда придется защищать то, что осталось.

Амит промолчал, сжав зубы.

— А теперь…, - Сангвиний вернулся в центр дуэльного камня, — поменяйтесь местами.

Без возражений Амит и Азкаеллон заняли места друг друга и приготовились к бою.

— Моя жизнь в ваших руках, сыны мои. Не тратьте её впустую.

Мэтью Фаррер Воракс

Ноги рациоманту Раалу заменяют тяжеловесные устройства, расширенные в бедрах, изогнутые назад в коленях и с сердечником из сплава никелевой стали. При ходьбе их механизмы издают тихий вой, а раздвоенные стопы лязгают о палубу.

Покрытые серебром и более длинные, чем органические оригиналы, руки на универсальных сочленениях движутся плавно и бесшумно. Когда их только даровали ему, на обеих сторонах ладоней были выгравированы символы, описывающие священные формулы Древнего Марса. Когда Раал на ступенях храма Келбор-Хала отверг свои клятвы и сменил звание калькулюса на рациоманта, он взял гравировальный инструмент и, вонзив его в свое тело, смазал собственной кровью, а затем стер старые изображения. Он до сих пор помнит сводящую зубы вибрацию, проникающую через металл в органическое тело.

Вскоре после этого гладкая серебряная поверхность начала тускнеть и покрываться органическими с виду волдырями, которые Раал не мог ни понять, ни объяснить. Сейчас его руки вместо действительно идеальных механизмов выглядят вполне человеческими, только пораженными болезнью. Кажется, что наросты образуют новые узоры.

Это будоражит Раала, хотя он и не понимает, почему.

Еще больше его возбуждает вид собственных рук, обхвативших шею технопровидца Арриса. Гноящийся налет на них пачкает его красный воротник и капюшон. Волоча человека по узкому туннелю, Раал слегка встряхивает его, словно проверяя, жив ли тот. Конечно же, он знает, что Аррис все еще жив — рациомант следит за жизненными показателями при помощи набора не свойственных человеку чувств. Встряхивание нужно только, чтобы увидеть, реагирует ли технопровидец.

Так и есть. Рот Арриса шевелится и краткая попытка заговорить придушена хваткой Раала.

— Нет, нет, неееет, — тихо напевает Раал, качая технопровидца так, словно убаюкивает ребенка, а не сжимает горло врага. Из-за редкого использования его естественный голос дрожит.

<Вот так,> — произносит он нараспев и хриплым рыком посылает мусорный код в уши технопровидца.

Волоча полумертвого человека, рациомант следит за тем, как код подобно звуковым волнам поражает слуховые процессоры, превращается в его механических чувствах в микроимпульсы и устремляется в аугментированную нервную систему, чтобы уже там присоединиться к инфекционному коду. Системы Арриса корчатся от распространяющихся элементов мусорного кода, настраивая и перенастраивая себя, терзая технопровидца изнутри. Некоторые из новообразований уже сражаются друг с другом за доступ к горстке все еще незараженных систем. Глядя на происходящее, Раал хихикает. Он не может дождаться, когда же это снова случится, но теперь во всех имперских системах, которые рациомант смутно ощущает вокруг себя.

Где-то вдали раздается свист и лязг. Это перестраиваются некоторые компоненты огромного Кольца Железа. На миг вибрация ощущается даже через тяжелые металлические ноги Раала.

А возможно пристыковался корабль, или же от бронированной шкуры Кольца отскочил фрагмент огромного орбитального поля обломков.

Не важно. Кольцо — артефакт старого Механикума. Раал не ждет, что оно долго протянет в новом порядке Келбор-Хала, после того как закончится эта война и Марс начнет основательную перестройку.

Задание Раала — часть самых ранних стадий этого великого замысла. Небольшая, но значимая. Такая же второстепенная и все же важная, как…стачивание священных символов с серебряной аугметики. Какая аналогия! Раал почти смеется на бинарике от собственной дерзости, продолжая тащить обмякшее тело Арриса.

Вперед и все дальше во влажную и наполненную дымом темноту.

Один шлюз все еще работает, несмотря на то, что существует масса возможностей использовать его не по назначению.

Раал находит это забавным. Шлюзы не относятся к военным объектам, и их наверняка не используют для блокады, которую терранцы пытаются установить вокруг Марса. Это не более чем устройства для удаления мусора. Отходы в космос выбрасываются с силой, достаточной, чтобы они не возвращались на орбиту и не засоряли пустоту вокруг Кольца.

Правда, орбита теперь и в самом деле загромождена. Вид из каждого иллюминатора, мимо которого проходил Раал, заполнен обломками, оставшимися после первого сражения и первых попыток прорвать блокаду.

И, тем не менее, кто-то настолько зациклен на надлежащем удалении мусора, что оставил функционирующим один из шлюзов. Словно специально для рациоманта.

Раал снова смеется при помощи механического кода. Рабочий шлюз — большая удача для человека в его положении. И бесконечное поле деятельности. Раал выбросил через шлюз тела убитых им имперских чиновников в поле обломков, где их никто не найдет. Также он запустил из аварийных станций Кольца множество спасательных скафандров, в которых были не отчаявшиеся, эвакуирующиеся члены экипажей, но специальный груз. Рациомант изготовил его в своем тесном логове на одной из безлюдных палуб Кольца. Возможно, не все из скафандров будут найдены, но наверняка парочку отыщут. Их доставят на имперский корабль благодаря ложным жизненным показателям, посчитав, что это пропавшие товарищи. И как только лоялисты вскроют скафандры, то получат чудесный токсичный сюрприз. Раал стал весьма изобретательным в создании химических и биологических начинок. Это стало одной из любимых его забав.

А еще технопровидец Аррис. Какое чудесное развлечение! Мусорный код уже почти полностью подчинил его системы, и хищные алогичные структуры, вырастающие в этом плодородном сосуде, жаждут вырваться и завладеть новыми машинами. Раал слышит и чувствует, как они буйствуют в исходящих от аугметики Арриса сигналах. Ожидая открытия шлюза, рациомант быстро и мягко бьет по голове дергающегося человека. Заставлять работать на себя одного из бывших братьев Механикума доставляет Раалу удовольствие. Но возможности для этого выпадают тем реже, чем сильнее терранцы прибирают к рукам Кольцо Железа. Рациоманту почти жаль расставаться с технопровидцем.

< Если бы ты знал, какой у тебя восхитительный потенциал!> восклицает он. Из шахты шлюза раздается лязг, и окошко в люке на минуту мутнеет от конденсата. <Тебя сделали на совесть. Кто знает, сколько ты протянешь в холоде! И будешь так страдать> Раал снова смеется. <А еще, тебя услышит каждый, пусть даже не осознавая этого. Во всех окрестностях Кольца, на всех кораблях и шаттлах. Ты оставишь свой след в каждой системе, которая услышит тебя. Ты ведь поблагодаришь наших дорогих братьев из Механикума за то, что наградили тебя такими полезными системами и отправили ко мне? >

Раал подпрыгивает на пружинящих металлических ногах, радостно встряхивая тело технопровидца. Отмыкающим кодам понадобится еще несколько секунд, чтобы открыть люк, не потревожив имперских контролеров, а затем рациоманту придется сказать «прощай» своему новому другу. Лучше извлечь максимум из этих последних мгновений.

Люк открывается. Раал стоит спиной к нему, сосредоточившись на Аррисе. Только какой-то непонятный инстинкт заставляет его повернуться и взглянуть в лицо существу, присевшему в шлюзе и смотрящему на него.

На миг воцарилась тишина.

А затем Раал издает вопль человеческим голосом, а к нему устремляется блестящая, похожая на богомолью, морда. Рациомант рефлекторно отпрыгивает назад, и резцы-жвалы рассекают воздух там, где долю секунды назад был его череп.

Раал приземляется. Времени на размышления нет. Дистанция, которую он выиграл благодаря прыжку, сократилась — существо уже наполовину вылезло из люка в коридор. Рациомант делает следующий шаг, но его плечо ударяется о подпорку и он, развернувшись в воздухе, падает лицом вниз на палубу. Раал слышит, как скребут его когти, когда он пытается встать.

Сквозь этот шум раздается звук более тяжелой поступи. Враг идет за ним.

С отрывистым хлопком приводов руки Раала вытягиваются и помогают подняться на ноги. Рациомант стремительно оборачивается, подняв руки и завопив. За первым существом через люки протискивается второе, топча останки Арриса.

Миг растерянности едва не стоит Раалу жизни. Существо поднимает руку-пушку, прицеливается и открывает огонь, продолжая неумолимо шагать вперед.

Раал снова кричит, в этот раз и голосом и кодом. От этого звука по всему коридору взрываются предохранители в распределительных щитках. Пространство вдруг заполняется паром, испарившимся охладителем и металлическими фрагментами, с лязгом отлетающими от стен и падающими с потолка. Их достаточно, чтобы отразить первые из снарядов и наполнить коридор треском и воем рикошетов.

К тому времени, как металлический монстр поправил прицел, коридор опустел.

Раал на согнутых ногах и с сильно вытянувшимися руками, словно гиена несется на четвереньках по техническому туннелю, снова и снова выкрикивая одно слово.

— Воракс! Воракс! Воракс!

Он не слышит собственного голоса из-за постоянного скрежета металла. Ведущий боевой автоматон следует за ним по коридору, прорубая путь через переборки клинками и изрешечивая снарядами пушки любое препятствие, которое не может пробить достаточно быстро. Зрение Раала с полем зрения в 310 градусов улавливает второго зверя, который втиснулся в туннель, каким-то образом трансформировав себя из богомола в ужасающего бронированного червя. Он тащит свое тело на влажных от крови Арриса клещах.

Это наводит на мысль Раала, но когда он собирается обдумать ее, ведущий воракс вскрывает разрезанную переборку и видит рациоманта. Зверь тут же бросается на него.

Ослепленный ужасом Раал отталкивается от стены туннеля и ныряет вперед под прыгнувшего врага. Затем безостановочно ползет вперед и, наконец, протискивается через люк в дальнем конце туннеля. На искаженном от ужаса бинарике он выкрикивает запирающий код. Но клинки устремляются вперед, не позволяя люку закрыться, и голова с плечами воракса проникают через него.

Тварь идет за Раалом по пятам. Крючковатый клинок отсекает одну из металлических ног Раала ниже голени, и обратная связь затуманивает его чувства, а системы накрывает резкий всплеск энергии.

Раала душит гнев. Гнев на самого себя — тупицу. Один работающий шлюз, конечно же, это была ловушка. Они ждали неподалеку, как хищники у водопоя! Здесь хищником должен был быть он. Эти твари пожалеют, решив, что могут так просто прийти и убить его. Руки волочат его тело вперед, и он чувствует жар и напряжение в плечевых суставах. Дело только в…

Палубный настил с грохотом подпрыгивает, и Раал снова переворачивается лицом вниз. Из туннеля вырывается следовавший по пятам второй воракс. Рациомант снова перекатывается и чувствует удар, острие клинка на конечности-орудии вспарывает бок. Первая машина шагает сразу за рациомантом, уставившись сверху вниз насекомоподобным лицом. Раал ползет, оставляя за собой след яркой крови, и видит, как поднимаются стволы орудия.

Это всего лишь вопрос времени.

Обе машины проходят через люк и наступают на тело Арриса, шагая прямо через его ноосферную связь в тот самый момент, когда Раал теряет ее. Детища заражения его мусорным кодом проникнут в вораксов, подобно раку и гнойникам, кисты извергнут паразитов и отраву в системы автоматов. На это уйдет всего несколько секунд.

Код одолеет их. Вораксы подчинятся Раалу или же сгорят. Будет достаточно просто замедлить их на несколько секунд…

И когда две машины уже возвышаются над ним, Раал запускает через внешние трансмиттеры сигнал искаженной реконфигурации, а затем направляет всю энергию, что смог собрать, в пакет кода. Это смертельный удар, проклятье богов, созданный Хаосом смертоносный вопль, который должен парализовать любую атакованную им систему. Он даст Раалу необходимое время.

Потолочные лампы взрываются. Регуляторы мощности на стенах визжат. Раал даже чувствует короткое изменение равновесия — это на миг сбоят гравитационные плиты. У него есть время для радостного короткого возгласа — <Хе!>, а затем рациомант проникает в головы автоматов, чтобы посмотреть на нанесенный им ущерб.

И обнаруживает, что его нет.

Ни показателей системы. Ни имитации сложного сознания. Чувства Раала, настроенные на почти мистические потоки изощренного кода с трудом воспринимают функции, которые так непреклонно гонят за ним зверомашины. В головном мозгу созданий Кибернетики нет ничего, что мусорный код мог свести с ума, как и нет логической сети, которую он мог разорвать.

Только один голый инстинкт убивать, защищенный чистотой собственной злобы.

В голове Раала мелькает последняя мысль: «Стойте, я…»

Затем первый воракс опускает ногу, а второй пронзает уже обезглавленное тело клинком руки. И не медля ни секунды, два существа разворачиваются и уходят прочь, оставляя кровь Раала на все менее заметных отпечатках ног в коридорах Кольца Железа.

Ник Кайм Хирургеон

Воздух холоден и воняет антисептиком. Почти ничто не нарушает сумрак апотекариона: я ослабил свет люминесцентных ламп, чтобы мои подопытные не шумели, пока я буду заниматься исследованиями. В темноте немногочисленные лучи света, которым я позволил проникнуть, фокусируются, становятся острыми, как скальпель.

У меня много лезвий, много дрелей и ножниц, крючьев, пил и шприцов. Каждый инструмент — это важная часть моего хирургического арсенала. Каждая конечность надетой на меня конструкции необходима мне не меньше, чем собственные руки. Мои инструменты не просто режут плоть; они ищут истину. В плоти таятся секреты, — секреты, которая я намерен извлечь и изучить. И только здесь, в этом апотекарионе, могу я быть тем, кем на самом деле являюсь.

В уединении этих залов я свободен от эмоций и вижу в телах, оказывающихся на моем столе, просто туши. Союзники, противники — все они становятся одинаковы, когда ножи и химикаты разделяют их на составные части. Я становлюсь своей конструкцией. Ее разрезы — это мои разрезы, ее ампулы и зелья — это неотъемлемая часть моего организма. Когда я работаю, я прекращаю быть трансчеловеческим существом, которое видят во мне братья, я становлюсь чем-то иным. Я становлюсь хирургеоном.

Порой пациенты возвращаются ко мне в виде трупов. Изломанные тела, даже мертвые, еще могут поделиться знанием. Однако иногда их травмы так велики, что восстановление невозможно, — или же, если мне необходимо, я делаю так, что оно становится невозможно. Совсем немногих я могу действительно спасти, однако подобные занятия интересуют меня меньше всего.

Апотекарское дело — моя профессия, но не моя страсть.

Меня в первую очередь интересует то, из чего складывается сущность подопытных, ибо в их генетическом коде хранится ключ к божественности или же какой-то другой подобной силе: силе создавать и соединять, породившей мозаику человечества, открывающей путь к вершине научного прогресса, где лежит панацея всей жизни. Совершенство — не менее. Я не считаю, что мной движет гордыня или что я ставлю перед собой недостижимые цели. Я понимаю, что представляю из себя и что пытаюсь сделать.

Я Фабий, и я — предвестник эволюции.

Очередной объект исследования лежит на хирургическом столе, живой, но онемелый ниже шеи. Его ждет экстремальная инвазивная операция. Я вынужден признать: мысль о ней заставляет меня дрожать от возбуждения. В этом теле, лежащем под ножами моего хирургеона, таится болезнь, которую я намерен найти и вырезать.

— Начать аудиозапись: A461/03:16.

Бобины аналогового магнитофона начинают с глухим щелканьем вращаться, а я, услышав свой хриплый, скрипучий голос, вдруг осознаю, как давно не разговаривал с другими.

Последним был мой отец, попавший в ловушку собственной игры, в плен… чего? Вины? Возможно.

Я оставил его с братом — или, скорее, существом, очень на него похожим, если не считать наличие головы на плечах. Меня та работа развлекла, но не удовлетворила и не ответила на вопрос, который задает лежащее на столе тело.

Можно ли это вылечить?

Я до сих пор не знаю ответа, и это злит. Но теперь, когда Фулгрим оставил меня в покое, я хотя бы могу продолжать свои исследования почти без помех.

Лабораториум отделен от апотекариона, и о его существовании известно только мне. Моему разуму он служит убежищем не в меньшей степени, чем моим инструментам и образцам. Самые ценные из них — резервуары с амниотической жидкостью и несовершенными отродьями, которые в ней плавают. Я храню все результаты провальных экспериментов, зная, что каждый цикл станет уроком и позволит адаптировать подход. Каждый клочок плоти служит определенным целям. В поисках человеческого совершенства ничего нельзя терять.

Здесь я, погруженный в исследования, одержимо проводящий эксперименты, перестаю ощущать ход времени. Я знаю, что уже провел тут несколько часов или даже дней, но мои приготовления требуют тщательности. Я не могу позволить себе быть небрежным, ибо данное дело слишком важно.

Как всегда, все записывается.

Я фиксирую рост, вес и все, что обнаружу в процессе осмотра. Сбор этих данных — скорее формальность, для моего обследования они не критичны. По-настоящему оно начинается, когда я принимаюсь резать.

— Я начинаю с Y-образного надреза, сначала от центра в латеральном направлении, а затем вниз вдоль срединной сагиттальной плоскости по фронтали, от шеи к низу живота.

Хирургеон реагирует мгновенно. Пока большая часть металлических рук с арахнидской неподвижностью висит над ледяной плотью пациента, одна шипастая конечность опускается и делает первый надрез. Она погружается глубоко — до самого черного панциря, находящегося под эпидермисом и дермой, в подкожных тканях. Нож совершает Y-образное рассечение, как было указано, но кровь почти не течет. Следом за первой рукой опускаются еще две, снабженные зажимами; они осторожно разводят в стороны кожу и плоть, обнажая поверхность панциря.

Взгляду открывается блестящая черная пленка, покрытая круглыми передатчиками крови и нейросенсорами.

Извлечение сложно, но не невозможно.

Когда сегмент черного панциря отделяется, на пикт-экран над операционным столом выводятся новые данные, касающиеся влажной от крови грудной клетки, до сих пор скрывавшейся под пленкой.

— Визуальный анализ токсичности крови показывает, что со времени последнего осмотра состояние ухудшилось. Открыть запись V460/04:18.

Изображение ненадолго прерывается статикой, пока когитатор ищет указанный файл. На экране отображается тусклый снимок, подтверждающий мои первоначальные выводы.

Я моргаю, отдавая дальнейшие распоряжения, а руки хирургеона делают все остальное: вводят иглу в бледную кожу на плече пациента и извлекают образец для дальнейшего подробного изучения. Запись операции возобновляется, а я замечаю, что жидкость, всасываемая в стеклянный приемник шприца, водяниста и полна мелкой воскообразной взвеси.

Мощный металлический запах крови перебивает вонь антисептика, и я еще больше понижаю температуру, чтобы сохранить оптимальные рабочие условия.

— Дополнение к результатам беглого осмотра: на грудной клетке присутствуют костяные наросты, что позволяет предполагать риск деформаций для всех костей скелета. Возможные нарушения работы оссмодулы.

Мутации на ребрах незначительны, но видны и без микроскопа. Они напоминают мне крючья или небольшие когти.

Костная пила громко жужжит. Я вижу периферийным зрением, как она опускается, как свет преломляется стремительно вращающимся лезвием. Мономолекулярная сталь легко разрезает трансчеловеческую кость, а осколки сбрасываются в лоток и помещаются в ромбовидную емкость для последующего анализа.

— Приступаю к инвазивному исследованию костной ткани, для чего совершаю продольное рассечение грудины.

Я закрепляю пласты кожи зажимами, после чего стернотомом разрезаю центральную кость надвое. На это уходит несколько минут. Трансчеловеческая кость отличается прочностью и толщиной. Я молча и терпеливо наблюдаю за процессом до самого конца. В ноздри бьет тошнотворный запах горелого. Частицы измельченной в порошок кости пылинками парят в ярких столбах света, падающего на операционный стол.

— Дополнительные разрезы по фронтали от центра в стороны, чтобы отсоединить костные пластины, открыть доступ к органам и приступить к детальному анализу.

Я документирую все глазами и голосом.

Разделив грудину, пила начинает вырезать из грудной клетки подопытного два равных квадрата. В операциях над транслюдьми, в отличие от аутопсии или инвазивных вмешательств у смертных, реберные расширители практически бесполезны. Костяной панцирь слишком прочен и негибок. Вместо этого в сплошном костяном каркасе, закрывающем уязвимые органы легионера, необходимо проделать отверстие. От ребер нужно целиком отделить костяную пластину, загибающуюся к позвоночнику, и поднять ее, как жуткое подобие люка. Я прекрасно знаком с процедурой и провожу ее, почти не задумываясь.

На это требуется время, и когда вой бритвенно-острых зубьев, рассекающих кость, превращается в белый шум, я решаю вернуться к исследованиям, проведенным в далеком прошлом, когда я только принял символическую спираль своего ордена.

— Остановить запись. Открыть архив.

Я моргаю, выбирая нужный файл из длинного списка, выведенного на второй пикт-экран.

Спустя несколько секунд когитатор находит запрошенную запись и начинает воспроизведение.

Я узнаю собственный голос и усмехаюсь тому, как молодо и наивно он звучит.

— Личный журнал. Фабий, Третий легион, Апотекарион. Нас постигло ужасное бедствие. В гордыне своей мы считали себя совершенными, и теперь пали жертвами несовершенной системы…

Слова отправляют меня в прошлое и скоро заменяются воспоминаниями.


Я вытер клинок гладия об обрывок плаща, все еще спадавший в наплечников.

Очередная битва, очередное приведение к Согласию. Очередная разрушенная цивилизация лежит под пятой Крестового похода. Во имя Терры, во имя Императора и во имя Имперской истины.

Воспоминания о кровопролитии и убийства медленно тускнели. Воспоминания о преследованиях в пылевых облаках среди развалин, о звоне болтерных взрывов в ушах… Некоторые мои собратья хотели лишь одного: чтобы этот день повторялся без конца. Я же жаждал большего.

— Отличная победа, Фабий, — прозвучал позади знакомый голос.

Я стоял на горном хребте, бывшем когда-то городом, — на обломках гигантской статуи его властителя, ставшую теперь всего лишь удобным наблюдательным пунктом.

С высоты его я видел танки и многочисленные генокогорты Имперской армии. Я видел дисциплинарных надзирателей, выкрикивавших приказы, но слова их заглушались предсмертными конвульсиями погибавшего города.

— Да, Ликеон. Возможно.

Переведя взгляд на поле прошедшего боя, я увидел дым, которым можно было бы заслонить полуденные солнца, и огонь, которого хватило бы, чтобы сжечь мир. В сущности, именно это мы и сделали.

— Как ты грустен, брат, — сказал Ликеон, добродушно стукнув меня кулаком по руке. Сегодня он спас мне жизнь. Опять. Немногие владели мечом лучше моего вассального брата.

Я убрал гладий в ножны, в то время как Ликеон свой поднял, пытаясь поймать золоченым клинком солнечный луч.

Когда дымовые облака ненадолго разошлись, ему это удалось, и он встал, купаясь, как всегда, в лучах триумфа.

— Разве вкус победы не должен улучшать настроение воина?

Он повернулся ко мне, вкладывая меч в ножны, и наши взгляды встретились.

Локулус в седьмом поколении, Ликеон родился в одном древних домов Терры еще до того, как их подчинили. У него, как и у меня, были фиолетовые глаза, а его волосы сияли тем же золотисто-желтым, что свет солнца, который он так старательно пытался поймать пластальным клинком.

Будучи воинами Третьего легиона, известными некоторым как Его герольды, мы носили силовую броню, украшенную символами молнии и лучистого солнца.

В отличие от меня, Ликеон активно стремился к командным чинам и демонстрировал все черты военной аристократии, от которой происходил.

— Мое настроение улучшится, если появится возможность увеличить наши ряды. Еще с Проксимы…

Ликеон зашипел и отвернулся, встав ко мне в профиль.

— Довольно, Фабий. Наслаждайся победой, как я. — Он указал за развалины, на раскинувшееся внизу поле боя, где до сих пор радостно кричали гено-когорты. — Как они.

Простые смертные, рекруты и терранские «воины» в искусственной котловине, образовавшейся при предварительной бомбардировке, выли и кричали. Я не решился напомнить Ликеону, что их было так много именно потому, что наши ряды сильно сократились после селенитского заговора. Культисты ненавидели Императора и его армию. Ассимиляцию техно-варварских племен старой Земли они воспринимали как тиранию, а не как объединение.

— Вспомни Проксиму, — сказал Ликеон и с гордостью выпятил грудь при мысли, что сражался рядом с Императором. — Вспомни тот триумф… Когда-нибудь мы вновь такое увидим, брат.

— Но здесь я триумфа не вижу, Ликеон. Только нарастающие потери.

Ликеон нахмурился.

— Селениты мерещатся тебе за каждым углом. На Терре есть хранилища, с помощью которых нас восстановят. Во имя Трона Земли, мы с тобой — тому доказательство.

Он был прав. Многие легионеры сейчас были здесь лишь благодаря тем резервам. Им быстро провели имплантацию и отправили на войну. Пожалуй, даже не быстро, а торопливо до отчаянности.

Ликеон видел, что я не убежден.

— Поговори с магистром легиона Тралласом, — сказал он. — Пусть он успокоит тебя, как успокоил меня. Придут новые воины. Наши ряды разрастутся.

Он отдал честь, ударив кулаком правой руки по левой стороне груди.

— Надеюсь, ты прав, — сказал я, отвечая тем же жестом, после чего начал спускаться к развалинам, чтобы обобрать лежавших там мертвых.


Жадный визг костной пилы возвращает меня в реальность. Вращающееся лезвие отодвигается, и мне предстает содержимое грудной клетки пациента. Сердца, легкие, почки, печень, кишечник и желудок показываются на пикт-экране. Немало смущают незначительная аритмия в основном сердце и оттенок легких. Результаты наблюдений помещаются в мою эйдетическую память, а аудио между тем продолжается. Я уже не различаю запись и голоса из воспоминаний, и они начинают сливаться.


— …И есть горькая ирония в том, что война же лишает нас триумфа из-за полной неспособности легиона сносить потери. После Проксимы прошел всего один солнечный год, а мы уже оказались на грани вымирания. До сих пор все усилия, направленные на замедление деградации легиона, включая мои собственные, были тщетны. Единственное, что мне остается делать — это продолжать вести лексикон зараженных. Слабое утешение; должен признаться, я боюсь за славных сынов Европы.

Я закончил запись в тот самый момент, когда на входе в мой апотекарион возник силуэт.

Впрочем, «апотекарион» был слишком громким словом. Уместнее было назвать его полевой палаткой, однако он отвечал моим нуждам и, что самое важное, позволял собирать генетический материал прямо с поля боя. Я был вороной, собиравшей с мертвых то, что было мне нужно. Драгоценное геносемя. На данный момент у нас отсутствовали другие способы пополнения.

— Входи, раз собирался, — сказал я вместо приглашения.

Ликеон вступил под свет натриевой лампы, висевшей над головой. Меня его появление не удивило. Прошло уже несколько месяцев с нашей последней встречи, с моего нового назначения.

Он постучал по лампе пальцем.

— Тебе нужно почаще бывать на солнце, брат, — сказал он с той самой улыбкой, которая у него была признаком вежливого подтрунивания. — Лицо землистое, кости видны… Такой образ жизни тебе не подходит, Фабий.

— Прекрасно подходит, и ты это знаешь. Может, тебе стоит пойти в апотекарии? — пробурчал я, возвращаясь к исследованиям.

— Брат… — произнес он.

Я не отнимал глаз от работы.

— Фабий!

После этого я поднял на него взгляд и увидел боль в его глазах.

Одну руку он положил на навершие гладия, а на сгибе второй держал шлем. Мой старый товарищ хмурился. Тогда я в последний раз почувствовал сожаление.

Погрузившись в молчание, Ликеон принялся бродить в тенях, словно пытаясь найти что-нибудь, на чем можно будет остановить внимание.

Через некоторое время я отложил документы.

— Тебе что-то нужно?

— Немного любезности от старого друга, — бросил он, не смотря на меня.

Я склонил голову, извинился и, обойдя стол, обнял Ликеона.

— Я раб своей работы, Ликеон. Я почти перестал узнавать своих братьев. Они стали для меня лишь именами, которые надо внести в списки, наборами тканей, анализ которых надо сделать. Должен признать, что она меня обесчеловечила.

Ликеон хлопнул меня по плечу, тепло улыбаясь, но в глазах застыл невысказанный вопрос. Он заметил в дальнем углу шатра трупы, до сих пор облаченные в броню, и направился к ним.

— Тебе удалось извлечь их геносемя?

Даже Ликеона, этого слепого оптимиста, теперь беспокоила наша беда.

— Не в целом виде, — ответил я, вставая рядом с ним у безжизненных тел. — Кроме одного.

Он обрадовался было — я понял это по взгляду, искоса брошенному на меня, — пока я не покачал головой.

— Скверна?

— Скверна.

Вот почему он пришел. Ликеону была важна наша дружба, но собственное выживание было ему важнее.

Стоя рядом с ним, я видел, до чего побита его броня. Я уже знал, как нынешняя кампания изматывала легион. С каждым разом в бой шло все меньше и меньше воинов Третьего. В результате потери били по нам все сильнее.

— Никто не знает, откуда она пришла и скольких из нас коснулась. На данный момент большая часть пораженного геносемени — из недозревших резервов, хранившихся на Терре, но есть исключения.

Мы оба вполне могли происходить из тех резервов с испорченным геносеменем. Записи таинственным образом исчезли.

Голос Ликеона был немногим громче шепота.

— Фабий, каковы ее эффекты?

— Они разрушительны. В запасы геносемени Третьего легиона проник какой-то вирус. Я не знаю, как широко он мог распространиться.

Он указал на документы на моем столе.

— Это списки зараженных?

— Да. Я близок к открытию метода проверки на болезнь.

Его настроение опять улучшилось.

— Лекарство?

Я во второй раз покачал головой и во второй раз почувствовал боль от того, что вынужден разочаровать брата.

— Пока нет.

— Но надежда есть?

— Если не принимать во внимание возможность чуда, гибель легиона не просто вероятна, она неотвратима. Не стоит рассчитывать на другие варианты, не стоит тешить себя надеждой.


Слова меня прошлого ободряют не лучше, чем вид разрушающихся органов, которые я теперь описываю.

— Во всех ключевых органах наблюдаются метастазы и опухоли. Основное сердце, дополнительное сердце, мультилегкое и оолитическая почка демонстрируют различные степени поражения. Забор образцов для биопсии из всех…

Кюретка собирает со всех органов немного тканей для последующего анализа, а я под действием идущей записи возвращаюсь к воспоминаниям.


— Для того, чтобы попытаться очистить легион от скверны — как ее стали называть, — все зараженное геносемя должно быть немедленно уничтожено. Этот очищающий эдикт касается всех принесших клятву воинов легиона, в которых обнаружатся какие-либо базовые признаки генетических патологий или заражения.

Передо мной сидело трое воинов, живых, лишенных брони.

Они были также закованы и находились под надзором облаченных в доспехи легионеров, державшихся у входа в палатку.

Я уже знал, что их ждет, но решил, что и они достойны это знать.

— Гай, Этиад, Вортексис, — раздался мой искаженный дыхательной маской голос. — Вы нечисты. В вас скверна.

Этиад попытался встать, но тут же возникшие руки в латных перчатках удержали его. Когда их повели прочь, я закрыл глаза и мысленно отгородился от возмущенных речей Этиада.

— Мне понадобятся их тела после того, как вы с ними закончите, — сказал я стражникам, записывая в лексикон имена зараженных.

Они не ответили мне и повели приговоренных наружу, но я знал, что меня услышали.

Я дал им четкие инструкции. Никаких болтеров, только клинки. Масс-реактивный снаряд размягчает органы и разрывает ткани. Мне же их плоть нужна целой, если я хочу создать лекарство. Достаточно будет удара в сердце, уничтожения главного органа. Эти воины погибали почти неслышно, но на коленях, как предатели.

Эта мысль была неприятна.

Я вел лексикон, а значит, я был палачом. Я определил научным методом, присутствует ли в них болезнь. И, может, я не держал в руках гладий, лишивший жизни Гая, Этиада и Вортексиса, но я подписал им смертный приговор.

Я верил, что для лучшего понимания болезни нужны дальнейшие исследования. А потому затребовал несколько подвергшихся эвтаназии братьев для тестов и экспериментов. Я рассудил, что если найду генетические причины скверны, то смогу остановить ее воздействие. Разумеется, теперь, когда запасы геносемени проходили тотальную очистку, вернее всего, любое открытие будет уже неактуально, но меня бы устроил и правильный диагноз с рабочим планом лечения.

Тяжелые шаги вернувшихся стражников возвестили о поступлении новых образцов.

Я не поднял глаз, когда они внесли первое из тел.

— Оставьте там, — произнес я, указав на пустые столы.

Я отнял взгляд от работы только после того, как они ушли. Один из воинов, выходя, харкнул на пол. Я это проигнорировал.

Я смотрел в глаза Этиада и не чувствовал под взглядом мертвеца ни сострадания, ни вины. Положив автоперо, я подошел к стеллажу с инструментами, стоявшему рядом с телами.

Бормашины, пилы, дрели — в моем распоряжении было множество инструментов, но внимание привлекло устройство, созданное мной самим.

Конструкция с четырьмя механическими многосуставными конечностями, отходившими от блока питания. Я носил ее на спине, как панцирь, так что конечности, по аналогии с броней управлявшиеся автомнемоническими командами, поднимались из-за плеч.

Она была тяжелой, но подъемной для моего трансчеловеческого тела. Ноша стоила усилий, ибо с ней моя эффективность как хирурга возрастала экспоненциально.

— Что ж, давай посмотрим, — сказал я мертвому Этиаду, в то время как конечности щелкали и стрекотали, как разумные, — что кроется в твоей плоти.


Я мечусь между прошлым и настоящим: аудио погружает в воспоминания, но позволяет выплыть к реальности в переходах от одной записи к другой.

На время я возвращаюсь в апотекарион корабля, где моего внимания ждет частично открытая система органов.

Погружаясь в организм подопытного все глубже, я беру образцы тканей из бископии, гемастамена, ларрамана и преомнора. В каждом из них обнаруживаются небольшие новообразования и отклонения. Мокрая от пота бровь дергается в напряжении. Я надеялся, что результаты будут лучше.

В данных обстоятельствах я не могу провести анализ омофагии, уха Лимана, при-ан мембраны, каталептического узла, нейроглоттиса или железы Бетчера.

Но могу определить возможный источник болезни — созревшие прогеноиды в грудной полости подопытного.

Они тоже имеют признаки мутации, медленного разрушения тканей и структуры, которые мне, к сожалению, так хорошо знакомы. Слова аудиозаписи накатывают на меня, заставляя осознать всю важность того, что я вижу на операционном столе.

На моем столе лежит не павший воин, а больной, — реликт, который должен был умереть несколько веков назад, но который выжил благодаря науке и изобретательности. Это, без сомнения, мой самый ценный образец.

— Анализ тканей, взятых у случайным образом выбранных легионеров, показывает, что болезнь покинула наши ряды, однако нас так мало, что можно говорить о вымирании. Для полноты генетического каталога я включил в него свои образцы. Результаты предварительного анализа неутешительны. Необходимы дальнейшие исследования. Если я хочу продолжить изыскания, я должен скрыть собственные результаты, чтобы не попасть под чистку.

Я прекрасно помню, что тогда сделал, как разорвал узы братства, потому что того требовала мечта и холодный, аналитический разум.


Ликеон сидел передо мной, лишенный брони. В его глазах сверкала ненависть. Я держал руку на лексиконе, куда уже было внесено его имя, и старался не думать об узах, которые сейчас разорву.

— И каков же твой вердикт, брат? — спросил он, и я увидел в его глазах, как умирает наша дружба.

Скоро это перестанет иметь значение. Дружба все равно утратила всю ценность, когда на второй чаше весов оказались мои исследования.

Позади щелкал и жужжал хирургеон. Теперь я почти не снимал его и без конца искал способы еще прочнее связать себя с устройством.

— Ликеон, — говорю я. Ты нечист. В тебе…

Ликеон встал и отдал старое легионерское приветствие. Я не ответил, распознав в жесте издевку, но больше не видя в нем смысла. Затем он повернулся к своим палачам, так ничего и не сказав.

Я некоторое время смотрел ему вслед, чувствуя, как слабо дергается нерв под правым глазом, после чего вернулся к исследованиям.

Поразмыслив, я обратился к уходившим стражникам:

— Мне понадобится его тело. Принесите его, когда закончите.


Хирургеон берет последний образец ткани для биопсии, и моя работа завершена. Мне не нужно видеть результаты анализов, чтобы знать: прогноз неутешителен. Разрушения тканей во всех органах. Ожидаемый срок дожития — меньше солнечного года.

Паучьи лапы замирают, ожидая дальнейших указаний.

Я с горечью уступаю.

— Зашейте меня.

Я подсоединил конструкцию к своим нейроимплантатам с помощью нескольких кабелей. Это обеспечило мне полный контроль, а сильный анестетик избавил от боли на время операции.

Однако она длилась долго, и я уже ощущаю по всему телу едва заметное покалывание.

К счастью, конструкция работает быстро. Я чувствую запах сплавливаемых костей, а затем — биоклея, с помощью которого заново собирают мой черный панцирь. И кости, и панцирь со временем восстановятся — точнее, восстановились бы, если б у меня еще оставалось это время, а регенеративные способности функционировали нормально.

На все уходит несколько часов, и к концу процедуры я уже стискиваю зубы и едва не кричу от боли.

— Все напрасно… — хриплю я, садясь.

Спуская ноги с операционного стола, я слышу, как проигрываются последние секунды аудиодневника.

— Крестовый поход привел нас к Хемосу и нашему генетическому прародителю, Фулгриму. В нашем примархе хранится способ получения обновленного геносемени для Третьего легиона. На Хемосе мы нашли немало выносливых субъектов, достойных имплантации. Легион, очевидно, спасен, однако эмпирические данные указывают на то, что моя собственная скверна, путь и скрытая от прочих и находящаяся на стадии незначительной дегенерации, вернее всего не может быть излечена. Я продолжаю…

Я выключаю запись, не в силах больше слушать ее и терпеть воспоминания, которые вызывает голос себя молодого.

Когда я встаю со стола, меня вновь окатывает боль проведенных над самим собой операций, и я морщусь, ковыляя по холодному полу апотекариона к зеркалу.

С помощью него я провожу полный осмотр. Пока зеркало не активировано, его поверхность представляет собой мутную пластину, похожую на одну из плит серой стены. Я моргаю, и оно показывает мне отражение собственного голого тела.

Кожу, тонкую и желтоватую, пересекают широкие швы. Лицо выглядит еще хуже: с выступающими костями и натянутой кожей, как у трупов, которые я вскрываю. Запавшие глаза с темными кругами измученно смотрят на меня. Обессиленный, я тяжело прислоняюсь к зеркалу и провожу дрожащей рукой по волосам. В пальцах оказывается клок.

Эликсир уже приготовлен. Он восстановит часть моих жизненных сил и скроет от других мое состояние.

— Ликеон, — шепчу я в темноту, — твоя жертва не будет напрасной.

Мне отвечает лишь эхо собственного слабого голоса.

Я решаю, что должен отыскать иной путь. И вспоминаю о порче, затронувшей моего отца, и о существе, делящем с ним тело.

Раз наука оказалась бессильна, мне следует обратиться за ответами к сверхъестественному.

Я протягиваю руку к эликсиру — дистиллированной смеси из укрепляющих ферментов и иных белков, полученных от трансчеловеческих доноров. Их смерти служат достойной цели. Мне нужнее, моя работа важней.

Я ввожу состав в кровь, и его мощь ошеломляет меня. Нервные окончания кричат кинжально-острой болью, синапсы в мозгу вспыхивают, как протуберанцы. Я пошатываюсь, под действием эликсира едва не теряя контроль над собой. Но скоро все утихает, оставляя ощущение жизненной силы, обновленности. Мыслительные процессы, физические способности, выносливость, острота осязательных ощущений — все улучшается. Вот только это обман. Паллиатив для неизлечимой болезни, развитие которой мне не затормозить, какие бы меры я ни принимал.

Понимая, что долго эликсир работать не будет, а скоро и вовсе перестанет давать эффект, я решаю обратиться к демону. Это будет также значить, что мне придется признаться во всем отцу. Но не в таком виде.

— Броня, — кидаю я теням.

В ответ ко мне шаркает медленное, но по-прежнему одушевленное и верное своему долгу существо.

Мне протягивают наголенники того же фиолетового цвета, что глаза автоматона. Мой помощник — еще один секрет от легиона. Его броня старше моей, символ молнии на ней истерся и потускнел. В нагруднике, напротив сердца, все еще зияет щель от меча, от раны, которую не излечить. Швы на шее и лице идентичны моим. Идентично и его лицо.

Он отдает честь, касаясь левой стороны груди правой рукой, сжатой в кулак. Жест неуклюж, но по-прежнему преисполнен верности долгу.

Я на него не отвечаю.

— Спасибо, Ликеон, — говорю я своему вассальному брату и чувствую, как мне становится лучше.

Гай Хейли Кривой

«Мстительный дух» изменился, как и сам Хорус, но утомительные премудрости управления боевым флотом остались прежними. Война есть война, и неважно, ведется она по распоряжению Совета Терры или по воле завывающих богов. В конечном итоге, всё всегда упирается в числа.

Пятьдесят восьмым просителем на сегодня оказался невысокий логистик, в основном состоявший из страха и жира. Постоянно моргая, он бормотал о своем деле, каждую секунду — если не чаще — бросая взгляд на пару юстаэринских терминаторов, стоявших с обеих сторон базальтового трона в центре Двора Луперкаля.

Престол пустовал — он принадлежал примарху, и никто иной не мог взойти на него.

Хорус не принимал просителей, у магистра войны не было времени на мелкие заботы.

Малогарст, его советник, вершил правосудие именем повелителя, сидя на стуле у подножия трона — и, если бы не величественный вид самого легионера, он мог бы показаться смешным. Престол предназначался полубогу, высоко было его подножие, а зал вокруг него — головокружительно высок и пышно изукрашен. Ветерок из вентиляционных отверстий шевелил знамена с именами славных побед, звезды безжалостно взирали из пустоты через бронестекло иллюминаторов, а голубоватые тени ревниво стерегли статуи и оружие, укрепленное на стенах.

Хоруса здесь не было, но зал пропитался сутью магистра войны.

В сравнении с господином Малогарст выглядел незначительным. Хуже того, он был далеко не самым безупречным из сыновей Хоруса, с вечно сгорбленной спиной и посохом, всегда остающимся на расстоянии руки — падший ангел, недостатки которого ещё резче выделялись в тени повелителя.

Но, пусть хребет воина был сломан, его интеллект уцелел. Имя Малогарста, обладателя искривленного тела и разума, стало синонимом страха.

Наконец, жирдяй перестал шлепать губами.

— Через три дня мы должны начать атаку на Ламрис, — произнес советник, — и ты решил отвлечь меня подобной мелочью? Сейчас?

Респиратор превращал его голос в рык — Малогарст с некоторых пор почти не снимал броню и дыхательную маску. Доспех стал костылями воина.

Но логистик всё равно побледнел от ужаса.

— Простите, мой господин, но составление точного расписания заправок до атаки — крайне важный момент. График необходимо разработать до того, как мы пройдем срединную линию системы. Я не могу выполнять свою работу, когда…

Малогарст оборвал смертного, с силой ударив посохом о мраморный пол. Отражаясь от стен, по залу разнеслись многократные отзвуки громкого треска.

— Мы все несем свою ношу. И что же, ты решил, что твое бремя тяжелее, чем у магистра войны?

— Нет, мой господин!

— Это — Двор Луперкаля, — легионер указал на широкую арку. — Дальше находятся дворцовые покои магистра войны, а я — его советник. Здесь ты стоишь в одном шаге от уха самого Владыки Хоруса, поэтому тщательно обдумывай то, что собираешься произнести в него.

— Мой господин, простите меня. Я буду стараться пуще прежнего и прошу только о небольшой помощи, — жирный человечек сглотнул, уже не отводя глаз от юстаэринцев.

Малогарст обхватил череп, служивший навершием посоха.

— Не смотри на них. Я и сам могу убить тебя без труда.

Опершись на длинную, тонкую эбеновую трость, советник тяжело поднялся и, прихрамывая, подошел к логистику. Жирдяй рухнул на четвереньки, но Малогарст, нагнувшись к полу, схватил смертного за клок волос и аугментических интерфейсных кабелей. Затем легионер рывком вздернул адепта в воздух — постчеловеческие мускулы легко справлялись с тяжестью, но кости Кривого стонали от нагрузки. Логистик хватал воздух, открывая и закрывая влажный рот, изо всех сил пытаясь не закричать. По щекам смертного из-под плотно сжатых век катились слёзы.

— Что сделал бы магистр войны, — спросил Малогарст, глядя прямо в лицо человечку, — окажись он в столь затруднительном положении?

От жирдяя воняло тухлятиной, омерзительной смесью кислого пота и отчаяния. Советник уже не ожидал услышать хоть что-то — похоже, логистик боялся, что неверный ответ будет стоить ему жизни.

И правильно делал.

Однако же, смертный оказался умнее, чем представлялось с виду.

— Магистр войны в любой ситуации нашел бы способ достичь желаемого результата, — прохрипел он.

Малогарст оценил спокойствие человека пред лицом смерти, и это спасло жизнь логистика даже в большей степени, чем его ответ.

— Именно! И неважно, идет речь о свержении лживого Императора или доставке необходимых припасов четырем маловажным эскадрам крейсеров! — легионер выпустил жирдяя. — Убирайся, и впредь выполняй свой долг без жалоб. Если увижу тебя снова — вырву сердце своими руками.

Отвернувшись, Малогарст направился обратно к стулу возле трона, и с каждым шагом в позвоночнике, сросшемся с тазом, раздражающе вспыхивала боль. Сжав зубы, советник вновь занял свое место.

Боль была одной из постоянных, последнее время присутствующих в жизни Малогарста. Второй неизменной величиной стала ответственность.

А совсем недавно он понял, что возникла и третья.

Незащищенность.

С каждым уходящим днем советник становился всё уязвимее. Его всегда уважали, но никогда особо не любили, а сейчас в легионе царили дикие нравы. Давно подавляемые старые обычаи вновь всплывали на поверхность — жестокий лик Хтонии выступал из-под видимой цивилизованности, навязанной Императором. Война заставила сбросить маски, соперничество среди космодесантников стало более явным и жестоким.

Близость Малогарста к магистру войны вызывала зависть, а «умствования» Кривого в сообществе воинов порождали только насмешки.

Итак, с одной стороны, советник отдалялся от своих братьев. Невеликое дело, если бы в то же время не рос разрыв между ним и Хорусом — конечно, ни один человек или постчеловек не мог и надеяться близко сойтись с примархом, но двести лет дружбы хотя бы перекинули мостик через гигантскую, фундаментальную пропасть различий.

Но с недавних пор магистр войны слишком вознесся над заботами смертных — особенно после Молеха.

Никто не рискнул бы оспорить авторитет Хоруса, но многие осмеливались бросать вызов Малогарсту в борьбе за расположение примарха и шанс повлиять на его решения. Кривой ощущал растущее чувство беззащитности, неведомое прежде — теперь он стал целью.

Но опасность не помешает воину исполнять долг.

— Следующий, — тяжело вздохнув, произнес Малогарст.

Прием шел без пышных церемоний и называния имен просителей — очередного смертного, дождавшегося своей очереди, просто вызывали из вестибюля.

Появился Ракшель, посланник давинцев, разместившийся на борту «Мстительного духа». Мягко ступая по проходу, ведущему к трону, он остановился в десяти метрах от Кривого и низко поклонился.

Малогарст смотрел на посланника без приязни — звезда давинцев давно закатилась.

Затем советник заговорил, не дав получеловеку начать привычно долгую и раболепную литанию восхваления.

— Я сохраню нам немного времени, Ракшель. Если ты собираешься просить о том же, что и в прошлые четыре раза, то ответ прежний: «нет».

Давинец изобразил понимание, что придало комическое выражение его широкому мохнатому лицу. Когда-то Малогарст с презрением смотрел на дикарей-вырожденцев, но с того момента, как Хорус объявил о независимости от Императора, легионеру довелось увидеть куда худшие отклонения; к тому же, Кривой узнал, что за уродливой маской часто скрывается мощь.

Теперь советник презирал давинцев в основном за их слабость. Трусливые и коварные, дикари постоянно шептали в уши сильнейшим и всюду искали выгоду для себя. В Эребе они явно нашли родственную душу.

— Этого стоило ожидать, — проглатывая звуки, ответил Ракшель. — Я обязан вновь передать вам, что жречество скорбит, чувствуя себя отвергнутым.

— Твои люди наставляли мерзавца Эреба, — холодно ответил Малогарст. — Радуйся, что ты ещё жив.

— Мы исцелили магистра войны и наставили его на путь, скрытый от вас ложным Императором. Не пренебрегай нами — ты должен признать, какое значение я придаю своему предложению, если всё равно явился сюда, даже предвидя вероятный отказ. Существуют силы, известные нам, знание о которых мы передали Эребу. Давинцы могут поделиться этим и с магистром войны — мы обладаем серьезным влиянием на владык творения.

Ответ легионера оказался кратким.

— Силы? Влияние? — Малогарст презрительно усмехнулся. — Магистр войны неизмеримо выше вашего жалкого колдовства.

— Да, силы. Да, влияние. Порой силы бывают пагубными. Порой влияние может использоваться во вред. Варп танцует в тревожном возбуждении, и могучие создания делают свои ходы.

— Нет никого могущественнее, чем великий Луперкаль.

— Неважно, насколько ты силен, всегда найдется кто-то сильнее, — возразил посланник. — Позволь оградить нашего повелителя от могучих врагов, позволь нам предстать перед Хорусом. Ни ты, ни я не пожалеем об этом.

Советник наклонился вперед, обвивая пальцами рук навершие посоха.

— Это угроза, Ракшель? Слишком много группировок вне легиона плетут интриги, стараясь обратить на себя внимание примарха. Не раздражай магистра войны, не становись проблемой для меня. Просто уходи.

Давинец склонил голову, повинуясь без возражений.

— Вы исполняете свой долг, как это делаю и я. Сожалею, что мы оказались в тупике.

— Иди.

Снова поклонившись, посланник удалился.

— Затворите двери, — повелел Малогарст юстаэринцам, — на сегодня хватит. И скажите остальным, чтобы они тщательно обдумали прошения перед тем, как вновь придти завтра. Возможно, несколько казней научат смертных держать их жалкие проблемы при себе.

— Да, мой господин, — проворчал терминатор, не скрывая презрения. Пусть Кривой и обладал могуществом, но не того рода, что признавали бойцы Фалька Кибре.

Советник больше не мог сражаться, а новое поколение рекрутов легиона даже не помнило, когда Малогарст в последний раз шел в битву. Сыны Хоруса едва ли уважали политиков, и лишь немногим лучше относились к командирам, неспособным выйти на поле боя.

Кривой направился к дверям, ведущим на командную палубу, избегая встречаться с просителями в вестибюле. За исключением светлого участка возле стула, зал озаряло только сияние звезд — очищенный от влияния Эреба, он выглядел более цельным, более подходящим по статусу такому лидеру, как Хорус.

Но впечатление оказывалось обманчивым — в тенях «Мстительного духа» творились тайные дела. Душа этого места была какой угодно, но только не чистой. В тихих уголках звучали худшие шёпоты, скрывавшиеся там со времен Давина. Сперва незаметные, теперь они наводнили весь корабль, и недавно Малогарст услышал тихое бормотание даже в личных покоях магистра войны.

Несмотря на расширяющиеся знания о первобытных тайнах, советник торопился преодолеть зал Двора, нетерпеливо ожидая, когда в распахнувшиеся двери ворвется гвалт голосов с капитанского мостика.

Малогарст… Кривой…

Не удержавшись, легионер оглянулся через плечо. Конечно, он ничего не увидел, но вполне определенно что-то почувствовал. Ощущение, сжавшее сердца космодесантника.

Не страх — никогда! — но беспокойство, это уж точно.

Советник пробормотал заклинание, выпытанное у одного умирающего колдуна, после чего ощущение чуждого присутствия немного ослабло.

Свет и шум окончательно развеяли шёпоты — войдя на мостик, Малогарст с радостью зашагал среди старших членов экипажа. Мерный стук увенчанного черепом посоха возвещал о его прибытии, равно заставляя офицеров, трэллов и легионеров вставать, когда советник проходил мимо их постов. Он приветствовал треск вокс-переговоров, бесконечную череду докладов и неразумное гудение сервиторов. Человеческие тела согревали помещение, в нём пахло людьми, потом и мылом; от машин струились теплые, пыльные потоки воздуха. Машинный разум корабля по-прежнему принадлежал обыденной реальности, пусть этого и нельзя было сказать о его душе.

Малогарст…

Он сжал зубы под дыхательной маской — голос, начавший являться легионеру шесть недель назад, всегда звучал прямо за левым плечом.

Советник придал лицу застывшее, надменное выражение. Никто не должен видеть, что он обеспокоен, любое проявление слабости может оказаться смертным приговором.

Тем не менее, Малогарст зашагал быстрее.


На следующий день, выйдя из своих покоев в командных шпилях, Кривой пошел по проспекту Славы и Скорби. Следом топал юстаэринец-телохранитель, возвышавшийся над стаей поспевавших за ними сервов. Мимо проносились коридорные поезда, перевозившие персонал из конца в конец огромного корабля. На проспекте мало отразились изменения, принесенные войной, кругом, как и прежде, царила суматошная и торопливая эффективность.

Расстояние между шпилями и дверью, к которой направлялся Малогарст, было невелико, но ходьба быстро утомила легионера, смещенные кости принялись тереться одна о другую. Советник запер боль в гримасе под респиратором, не позволяя ей отразиться в глазах.

Большинство встречных спешили убраться с дороги, будь то космодесантники или трэллы. Из-за своего болезненного состояния Кривой медленно продвигался по грандиозному проспекту «Мстительного духа», но делал он это беспрепятственно.

Малогарста грызло раздражение, вызванное утомлением от ежедневных дел по управлению флотом. Легионер жаждал новой битвы — Хорус всё чаще предпочитал руководить боевыми действиями с передовой, оставляя Кривого командовать флагманом. Увы, но сражения всегда выходили огорчительно короткими: неделя-другая, и очередной мир сгорал.

«Нет, — упрекнул себя советник, — это высокая честь».

Кому ещё мог довериться магистр войны? В рядах прежней 63-й Экспедиции ещё не выявили всех сочувствующих Империуму, и Малогарст, проницательнее которого не было во флоте, занимался поиском нелояльных лиц — никто иной, окажись он на месте Кривого, не справился бы с задачей. Теперь легионер оценивающе смотрел на всех, кто проходил мимо: немногие храбрецы решались взглянуть ему в глаза, большинство поскорее бежали дальше, поглощённые своими делами. Совсем малая часть не испытывала такого страха — старшие офицеры корабля и братья-легионеры приветствовали советника с различными степенями энтузиазма.

Братья — как мало сейчас значило это слово для Малогарста. Он остался в одиночестве, если не считать Хоруса.

Возможно, так даже лучше. Одинокий хищник, всё время следящий за своим окружением, делает меньше ошибок.

Советник вновь услышал шёпоты сквозь шумную суматоху проспекта. Их источниками служили психическое переполнение, отпечатки душ мертвых и преданных, и, всё чаще — медовые посулы обитателей варпа. Их бесконечные искушения ужасали чернорабочих и сервов, у которых явно приугас религиозный пыл в отношении нового кредо. Если же смертный, поддавшись нашептанным соблазнам, обращался против своих товарищей, голоса обязательно заливались ехидным смехом.

Они всегда оставались рядом, на краю слуха, порой сопровождаемые запахами, похожими на аромат теплой крови или вонь прокисшего молока. Смрад оказывался настолько сильным, что застревал в глотке.

На мгновение Малогарсту представился он сам, объятый яростью.

Разве это не славно?

Советник увидел себя, обнаженного до пояса, с руками, обагренными чужой кровью.

Разве это не грандиозно?

Он увидел, как выхватывает болт-пистолет и приставляет оружие к глазной линзе одного из юстаэринцев во Дворе Луперкаля.

Прими меня в себе, именуемый Кривым. Стань подобным Тормагеддону. Познай истинное могущество. Ты создал его, ты видел силу луперков, как никто иной. Забери её себе.

Отбросив нежеланное видение, Малогарст понял, что смотрит прямо в глаза матросу-артиллеристу. Лицо смертного над высоким броневоротником оказалось нездорово бледным, а белки — водянисто-розовыми. Под глазами обнаружились чёрные круги, а святой октет, вытатуированный на щеке, полиловел и вздулся, словно шрам.

В воздухе витали перемены, подпитываемые тёмным величием Хоруса.

Почему бы и тебе не измениться? — спросил голос.

«Пока нет, — подумал Малогарст. — Пока ещё нет».

Он бы солгал, сказав, что никогда не обдумывал возможность встать на путь луперка. Это сдваивание душ обещало великое могущество, но требуемая цена оказалась слишком велика для легионера.

Советник был кукловодом, а не марионеткой.


Кривой и его свита спустились по широкой спиральной лестнице, изнемогая от адского жара и давящего чувства клаустрофобии. Шахта в её центре простиралась в чёрную бесконечность, как вверх, так и вниз, плотно обвитая ступенями, будто стальной спиралью ДНК. Горячие ветра доносили из глубин корабля сиплые механические вздохи, следующие за бестелесными голосами машин. Послышался крик, разорвавший слабый напев молитвенной песни.

И голоса… К любому звуку здесь цеплялся паразитический шёпот.

Наступила тишина.

В глубине простучали едва слышные шаги бегущих ног. Затем остановились, и зашипел герметичный замок. Потом — ничего, шёпоты умерли, и сохранилось лишь дыхание корабля. Малогарст остался наедине с собственными неверными шагами и хрипом в респираторе, скулением силовой брони, жалующейся на неестественную походку легионера, и ровным лязгом подошв юстаэринцев, идущих следом.

Они добрались до цели. Советник отомкнул дверь ключом-жезлом, и ввысь по шахте унесся металлический стон.

Круглая комната, центр занят рядами труб, многочисленных, словно у церковного органа. Двадцать индивидуальных спальных ячеек, встроенных в стены. Сбоку находится дверь, ведущая к скромным удобствам — столовой и туалетному блоку.

Обитатели комнаты, одетые в перепачканную и рваную светло-серую униформу, ждали гостей и собрались у двери. С некоторых пор Сыны Хоруса начали украшать доспехи амулетами, и Малогарст всё чаще замечал, как трэллы по-своему следуют примеру хозяев. Кто-то сделал талисман, нацарапав грубый октет на куске металла, и носил его на шее, как медальон; другие рисовали тёмными жидкостями те или иные символы на грязной ткани. Когда-то «Мстительный дух» был чистым кораблем, но некоторыми вещами пришлось пожертвовать, когда легион избрал путь, всегда предназначавшийся ему.

Могущество всегда имеет цену, Малогарст понимал это.

Трэллы, стоявшие перед ним, служили курьерами и принадлежали к нижайшим слоям корабельного общества, но их работа была жизненно важной. В круговороте битвы отказывали вокс-системы, терялись инфоструи, от электромагнитных выбросов сгорали когитаторы. Посыльный, несущий сообщение, двигался медленно, но более надежно — достойный запасной вариант. Малая часть курьеров обладала инфоразъемами, через которые им могли загружать данные в хирургически изолированные участки мозга. Таким образом, эти посыльные знали, не осознавая.

С этим делом советник решил разобраться лично, поскольку видел в нем возможность преподать курьерам полезный урок. Да, они занимали скромное положение, но люди, переносящие слово магистра войны, должны знать, что око Хоруса постоянно взирает на них. Малогарст напомнит сервам, как близки они к Луперкалю, и смертные падут ниц, вновь осознав, какая им выпала честь.

Один из курьеров, весь в синяках и закованный в цепи, стоял на коленях. Друзья-тюремщики опустились на пол рядом с ним, как только легионеры вошли в их тесный мирок. Не встал на колени лишь серв, находившийся ближе всего к Сынам Хоруса, с яркими и безжалостными глазами, покрасневшими от недосыпания.

Видимо, он был зачинщиком дела, обвинителем. Малогарст спросил себя, о чем думал смертный, обращаясь напрямую к владыкам корабля — привлекая внимание легиона, курьер мог плохо кончить. Такой исход все ещё оставался возможным.

Человек с безжалостными глазами опустил взгляд и молча указал на пленника.

— Ты отвергаешь магистра войны, — сказал тому Кривой.

Пленник не поднял голову, но заговорил в ответ.

— Не отвергаю, а прошу его. Нам не хватает воды. Мы умираем.

На плечах смертного оказались знаки различия — нижестоящий крепостной офицер. Вокруг, должно быть, стояли его подчиненные.

Малогарст понимал, в чем дело: флот наступал без единой передышки, непоколебимо держа Терру в прицеле. Не было времени на ремонт и пополнение припасов, многие части «Мстительного духа» лишились самого необходимого. Начальник курьеров пытался облегчить страдания своих людей — возможно, вчера он ждал в вестибюле Двора Луперкаля, когда Кривой объявил об окончании приёма. Сервы, запаниковав, отдали себя на милость легиона, готовые скорее медленно умереть от жажды, чем вызвать гнев своих повелителей. Тем хуже для офицера.

Советник улыбнулся под респиратором. Истинное могущество зиждилось на страхе, и прямое подтверждение этому было прямо перед ним, такое же неоспоримое, как лживость Императора. Если бы начальник курьеров попал к Малогарсту, всё могло сложиться иначе — но сервы сделали свой ход, и легионер не собирался давать пощады.

Вытащив священный кинжал, Кривой перерезал им горло офицера, и ярко-багряная струя оросила палубу. Пусть клинок кормится, он давно уже не вкушал крови.

— Ваша просьба услышана, и теперь вас на одного меньше. Остальным достанется больше воды.

Прозвучал замысловатый, извилистый смешок, и советник быстро обернулся к его источнику. С левого края группы курьеров высилось нечто огромное, столп, сотворенный из темного дыма и ощутимой злобы.

Малогарст, произнес он. Приди. Открой путь.

У создания не имелось видимых органов чувств, но оно определенно взирало на Кривого — легионеру казалось, что колонна прозревает его насквозь, смотрит прямо в душу. На мгновение из дыма сформировалась рука, и длинный палец провел по щеке стоявшего рядом серва. Тот содрогнулся, но ужас перед Сынами Хоруса не позволил смертному поднять голову.

Кто-то коснулся локтя советника, и он дернулся от неожиданности.

— Мой господин?

Опустив взгляд, Малогарст увидел, что кровь исчезла с палубы, словно жадно впитанная самим кораблем.

Подчиненные убитого не поднимали глаз от пола. Советник осмотрел углы комнаты, но теневого столпа нигде не оказалось.

— Мой господин, — повторил юстаэринец, в тоне которого звучало скрытое недовольство тем, как Малогарст потерял контроль над ситуацией.

— Мы здесь закончили, — пробормотал советник, со щелчком убирая клинок в ножны. Затем он указал на человека с безжалостными глазами. — Ты. Теперь ты возглавляешь эту группу.

— Слушаюсь, мой господин, — прошептал курьер.

Малогарст ушел, предоставив сервам право решать, как избавиться от тела прежнего командира. Желание оглянуться через левое плечо казалось почти неудержимым — но легионер сдержался.


По изначальному замыслу, космические десантники не должны были спать, как смертные. Сны обычных людей представляли собой неуклюжий способ привести в порядок воспоминания и что-то усвоить. Легионеры, напротив, не нуждались в упорядочивании памяти, поскольку она и так напоминала библиотеку с очень точным каталогом. Соответственно, их сновидения не имели аллегорического содержания, как у смертных, а воспроизводили дневные события. Благодаря этому, овладение новыми умениями шло быстрее, ускоряясь за счет тщательно продуманного обучения во сне.

Но этой ночью Малогарст спал, как обычный человек.

Сын Хоруса оказался в огненной обители, и пламя опаляло его. Рядом стоял магистр войны в невозможном окружении — колдун в лазурном наряде, пародии на облачение Алого Короля; Фулгрим, за спиной брата, в своем прежнем, неизменившемся теле; несколько вырожденных созданий и тварей варпа, шумно голосящих вокруг, и вернувшийся Эреб, надевший вместо лица маску мрачной злобы. Перед Хорусом висел голографический шар Терры.

С ними был и сам Кривой — советник видел себя извне, словно наблюдал за сценой из чужих глаз. О, каким старым и сломленным он выглядел, скрывая изуродованное лицо за вечным респиратором! Глаза другого Малогарста сверкали безумием, и поверх доспеха он носил лоскутный плащ из человеческой кожи.

Всё было неправильно, и жарко горящее пламя наступало со всех сторон. Похоже, что только он, Малогарст-наблюдатель, знал об огне, а его двойник — или это был истинный Малогарст, а спящий стал кем-то иным? — совершенно не обращал внимания на жар.

Остальные столь же спокойно продолжали обсуждение. Хорус демонстрировал планы захвата Терры, а его подчиненные, помощники и адъютанты высказывали свои мнения, говоря кратко и по существу. В комментариях звучали только детали и разъяснения, никто бы не стал возражать против безупречной стратегии магистра войны.

Никто бы и не смог.

Хорус посмотрел прямо на Малогарста-наблюдателя; величественный лик примарха сиял неудержимым интеллектом и грандиозным могуществом варпа.

— Малогарст! Вот и ты присоединился к нам, — повелитель обращался к легионеру так, словно присутствие двух копий советника в одной комнате было совершенно нормальным явлением.

— Мой господин… — произнес Кривой, барахтаясь в болоте сомнений. Сон. Он изо всех сил ухватился за эту уверенность. — Прошу прощения.

Доппельгангер, стуча зубами, произнес идиотскую тарабарщину на забытом языке, его покрасневшие глаза закатились, а из-под респиратора потекла чёрная жидкость.

За плечом Хоруса возвышалось нечто.

Оно не походило на дымную колонну, но Малогарст знал, что именно это создание явилось ему в казарме курьеров. Длинные, многосуставные пальцы гладили мех на плаще Хоруса, и существо мурлыкало колыбельную, которую пели над кроватками мертвых детей. Советник отступил на шаг.

Магистр войны смотрел прямо на него, и тяжесть этого оказалась невыносимой.

— Что-то не так, Мал?

— Мой господин, я…

Создание взирало на Кривого — маслянисто-чёрная тварь с жидким телом, сгустившимся из дыма. Легионера изучали сотни неморгающих глаз, смотревших с вытянутой лошадиной морды, а бессчетные лапы, рожденные кошмарами насекомых, неустанно терлись друг о друга.

Хорус положил руку на плечо Малогарста.

— Такое поведение не к лицу моему советнику.

— Нет, господин.

— Война берет свое с каждого из нас, Мал, — произнес примарх с неопределенным выражением лица. За непроницаемыми глазами ярко полыхала сверхъестественная сила, овладевшая магистром войны.

— Возможно, тебе стоит отдохнуть, — добавил он, взглянув на посох Кривого.

— Я в порядке, мой господин, — ответил Малогарст и выпрямился, бросая вызов увечьям. Взгляд советника по-прежнему метался между лицом Хоруса и ужасом варпа, стоявшим у него за спиной. Почему Луперкаль не видел демона? В этот момент кто-то вложил в разум легионера образ жирного логистика, с ужасом посматривающего на юстаэринца, и у Малогарста перехватило дыхание от внезапного вторжения.

— А я говорю — не в порядке. Уходи, советник, отправляйся к апотекариям, пусть тебя осмотрят. Потом вернись в свои покои и отдыхай.

— Мой господин, я способен исполнять свой долг, — запротестовал Малогарст. — Разве я когда-нибудь подводил вас?

Хорус сжал плечо легионера, и лезвия силового когтя слегка проскрежетали по доспеху.

— Никогда, друг мой. Но ведь всё работает безотказно — до первого сбоя. Приближается твой черед.

— Мой господин…

— Делай, что велено! — повысил голос примарх, и изменившееся выражение его лица позволило Малогарсту на мгновение увидеть то, что таилось в глазах магистра войны. Советник отшатнулся, едва не упав.

Демон шелково засмеялся и любяще обнял Хоруса за шею длинными чёрными руками.

Взгляд Кривого метался по лицам присутствующих, встречая лишь безразличие и, время от времени, ненависть. Малогарст отступал перед ними.

А затем он побежал, хотя тело позволяло советнику двигаться лишь позорным, смешным галопом. Скуление силовой брони, пытавшейся уловить и усилить его движения, звучало издевательским хохотом.

Легионер пришел в себя, оказавшись в коридоре, до которого никак не мог добраться из Двора Луперкаля. В металле, бурлившем, словно кипящая вода, появлялись кричащие лица. Коридор содрогнулся, полностью утратив форму, изломанные ноги Малогарста подогнулись, и он рухнул — но не на пол, ведь палуба исчезла под ним. Советник несся сквозь ад неестественных цветов, а внизу, на поверхности беспокойного океана, клубки чёрных нитей свивались в маслянистую накипь.

Из неё вырастал демон, всасывая в себя темноту. Пятно подпитывали тысячи чёрных жил, тянущихся по варпу, поэтому оно уменьшилось совсем ненамного.

Когда чудовище впитало остатки мрака, оно уже выросло до размеров титана. Каким-то образом демон вдруг оказался прямо под Кривым.

Приди ко мне, Малогарст! Стань моим… Сделай нас единым целым…

И легионер беспомощно влетел в раззявленную пасть.

А потом вскочил на своем скромном ложе, сев прямо и на мгновение забыв об увечьях. Из-за резкого движения по нервам пронеслась режущая боль, сорвавшись c губ грубым и хриплым стоном. На коже выступил пот; в тусклом свете люмена дверного замка советник едва различал очертания своих мышц и шрамов. Взглянув на руку, Малогарст увидел вместо неё маслянистую конечность демона. Отдернувшись и заморгав, он посмотрел вновь, на сей раз обнаружив обычную ладонь космодесантника.


Среди тысяч вещей, слепо собранных на борту «Мстительного духа» в качестве военных трофеев, обнаружилось несколько артефактов истинной веры — в том числе, объекты, обладавшие определенной силой. Кривой как раз тянулся за одним из них.

Металл оказался холодным и жирным на ощупь. Сжав вещицу в руке, Малогарст поднес её к глазам: маленькую горгулью, взятую на одичавшем человеческом мире. Его выродившиеся обитатели так прочно позабыли все технологии, что не могли изготовить из свинца даже это уродливую штуковину, поэтому её происхождение осталось неизвестным. Как бы то ни было, горгулья оказалась эффективным оберегом от демонов, и сейчас советник сдвинул вверх пластинки век, скрывающих её глаза из цветного стекла.

Они пылали тревожным красным огнем.

— Нерожденные, — прошипел Малогарст.

В комнате сгустился поганый удушливый смрад, и с кривых губ советника потекла слюна.

Задыхаясь, он вдохнул воздух, не пахнущий ничем, кроме теплого металла и химикатов систем рециркуляции.


Логово Ракшеля располагалось глубоко в недрах «Мстительного духа», неподалеку от великого транзитного каньона, проходящего по всей длине корабля. Здесь размещались трэллы, и многие из помещений давно пустовали — Малогарст проходил мимо пустых общежитий и трапезных, заваленных разбросанными оловянными тарелками, на которых гнило что-то органическое. Сервы больше не жили здесь, война опустошила эти залы — список смертного экипажа флагмана включал десятки тысяч имен, слуги легиона сновали по коридорам-артериям, многочисленные, будто кровяные тельца. И, словно кровь из раны, они фонтаном уносились в пустоту из пробоин в корпусе.

Здесь, глубоко под командной палубой, шёпоты звучали намного отчетливее. Путник на мгновение замечал боковым зрением мелькающие очертания чего-то. От тёмных мест стоило держаться подальше даже таким сильным созданиям, как Малогарст.

Но сегодня у него не было выбора.

Вентиляционные потоки приносили странные запахи — одновременно сладкие и фекальные, слишком сильные, чтобы оказаться реальными, и слишком реальные, чтобы махнуть на них рукой. Повсюду вокруг советника бросались в глаза повреждения, полученные «Мстительным духом» в бесконечных битвах. Целые секции были плотно закрыты, переборочные двери заварены. Палубное покрытие вздымалось буграми, на смятых стенах оставались засохшие потеки от рек сгустившегося герметика, напоминавшие окаменевшую лаву из вулканических разломов. Искусственная гравитация и освещение на этом участке были величинами непостоянными.

Кривой добрался до полости, оставленной в борту корабля попаданием из «Новы». Брешь перекрывали ровные металлические листы, каждый размером с крепостные ворота. Над пробоиной висел покачивающийся мостик, подвешенный на канатах, закрепленных где-то вверху, в мешанине расколотых труб и пустотного льда. Вектор искусственной гравитации изменялся, принимая то одно, то другое направление. Обхватив поручень мостика, Малогарст потащился к двери на противоположной стороне — полость под ногами советника мерцала предупредительными огнями, а огромные сервиторы растаскивали целые тонны искореженных, спаявшихся обломков. Сияли дуги электросварки, из-под которых сыпались дожди жёлтых искр, но без стоянки в сухом доке такую брешь нельзя было залатать, только сдержать от расширения. На бортах «Мстительного духа» имелось ещё много подобных ран.

Миновав истерзанную секцию, легионер оказался в коридоре — как ни странно, почти неповрежденном. Там ему встретились сервы-ремонтники, направлявшиеся к своему рабочему участку — многочисленные, вооруженные и одоспешенные. Слугами легиона командовала триада механикумов с красными аугментическими глазами, мигающими под черными капюшонами; замыкающий техножрец вел за собой «Таллакса», скованного цепями, на звеньях которых мерцали сдерживающие руны. На выхлопных трубах машины искрились коронные разряды.

Когда Малогарст проходил мимо, из-под гладкой лицевой пластины автоматона раздалось ворчливое рычание — органические компоненты создания не принадлежали к обыденной реальности.

Несмотря на то, что их сопровождало чудовище Тёмных Механикумов, ремонтники тревожно озирались по сторонам. Бойцы корабельной милиции, сопровождавшие их, со страхом глядели из-под стеклянных визоров.

Они боялись не советника, а того, что скрывалось в тенях.


Давинцы обитали на разрушенных палубах и в опустевших складах боеприпасов. Малогарст учуял запах дикарей за сотню метров до того, как зашел на их территорию — прокисший животный смрад, несомый вздыхающими корабельными ветерками; вонь мочи, дерьма, готовки и дыма, сопровождающая любой примитивный человеческий лагерь с начала времен.

Следуя примеру предков, давинцы время от времени мигрировали по кораблю. Нынешней обителью вырожденцев оказался широкий бункер, совершенно опустевший, как и многие другие. После того, как война забирала со складов всё содержимое, они привлекали новых жителей, которые редко оказывались безобидными.

Советник вошел в раскрытые взрывозащитные двери. Внутри горели костры, разожженные прямо на палубе, давинцы сидели на корточках вокруг огней. Жили они в шалашах, сложенных из кусков металлолома, или просто под тканевыми навесами. На Давине существовали целые города аккуратных глинобитных хижин, но Первобытную Истину принесли на корабль равнинные племена — поэтому Малогарст сейчас оказался посреди сборища кочевников, ставших лагерем в металлической «пещере».

Улучшенные глаза легионера быстро приспособились к полумраку. Он насчитал тридцать одного давинца, остатки группы, явившейся на борт по приглашению Эреба. Когда их благодетеля изгнали, число дикарей уменьшилось, но те, что не покинули лагерь, как будто не были подвержены воздействию изменений, охвативших «Мстительный дух». На лицах и телах дикарей едва удавалось разглядеть следы голода, терзавшего чернорабочих; давинцы вели себя так, словно корабль подстраивался под них.

Кочевники не обращали внимания на Малогарста, молча глядя в огонь, словно охотники каменного века Старой Земли, окруженные ночью, полной чудовищ. Советник направился к самому крупному тенту, ожидая найти внутри Ракшеля — и не ошибся.

Посланник, к которому прижималась свернувшаяся калачиком плоскогрудая давинка, спал на куче драных подушек. Ракшель всегда выглядел растрепанным, но, судя по нынешнему виду дикаря, для приёмов во Дворе Луперкаля он ещё как-то прихорашивался.

Кривой потыкал посохом в импровизированную постель, и давинец открыл сначала один глаз, потом другой. В полумраке его зрачки оказались даже больше обычных.

— Ты пришёл, — произнес Ракшель.

— А ты ждал меня? — спросил Малогарст без всякого удивления. За последние годы легионер разучился удивляться.

— Самый никчемный из нас может учуять варп-порчу на тебе. Да, я ждал.

Посланник сел, разбудив женщину. Та улыбнулась Ракшелю, но вождь дикарей кивнул на космодесантика у постели, и с давинки мгновенно слетела сонливость. Вскочив, она завернулась в грязное одеяло и убежала прочь.

Малогарст посмотрел ей вслед.

— Хорошо ты тут устроился…

Пожав плечами, Ракшель тут же экстравагантно потянулся и зевнул.

— Я знавал тяжелые времена, а это место не хуже любого иного. Условия здесь лучше, чем те, в которых живут большинство твоих слуг, именуемый Кривым. Боги не жадничают, награждая истинно верных последователей.

Советник усмехнулся, но респиратор издал лающий звук.

— Да уж, отличная награда.

— Нерожденный охотится на тебя, а не на меня, — посланник уперся волосатыми руками в колени. — Я в безопасности, а ты — нет.

— Я мог бы возразить, — ответил Малогарст, — но не стану. Ты прав, я вижу во сне демона, рожденного из маслянистого дыма, слышу его голос, когда просыпаюсь.

— Значит, он близок. Лучше примирись с охотником — тогда твои мучения в следующей жизни, возможно, будут не такими ужасными.

— Это меня не устраивает.

— Нет? — Ракшель наслаждался происходящим, даже не скрывая этого.

— Ты часто рассказывал мне о твоей власти над варпом — настало время перейти от слов к делу. Ты избавишь меня от нерожденного.

Посланник задумчиво поджал губы.

— Хорошо, будут тебе дела, но не мои.

Малогарст вопросительно наклонился к давинцу, опершись на посох.

— Здесь нужен кое-кто могущественнее меня, — объяснил Ракшель. — Я покажу тебе, где найти Цефу, который был послушником Акшуб и остается величайшим среди живущих жрецов.

Не стыдясь наготы, кочевник слез с постели, и, подняв край тента, указал на костер, разведенный поодаль от прочих.

— Отыщешь его там.

— А ты не проводишь меня?

Широко улыбнувшись советнику, Ракшель покачал головой и опустил за ним навес.

Пока Малогарст пробирался среди груд хлама и ящиков, приспособленных в качестве мебели, давинцы не обращали на него никакого внимания, неотрывно следя за танцующими языками пламени — что бы ни открывалось им в огне.

У самого дальнего костерка сидел грязный, почти обнаженный, но совершенно обычный с виду мальчик. С головы до ног его покрывали тайные знаки, вырезанные во плоти, волосы росли отдельными пучками.

Истинную природу жреца выдали кроваво-красные глаза и хриплый голос.

— Именуемый Кривым явился просить о помощи. Я польщен.

— Цефа? Послушник Акшуб?

— Я — это он, — ответил мальчик.

— Ты не давинец.

— Давинец, терранец, хтониец… Какая разница? Все души равны в глазах богов. Я принял их истину и обрел бессмертие — ухожу, и затем возвращаюсь. Раньше был давинцем, а сейчас стал хтонийцем. Тебе нравится мой нынешний сосуд? — жрец поднял руки, покрытые язвами, и улыбнулся, демонстрируя кровоточащие десны.

— Тебя вернули обратно?

— Если хочешь, называй это так, — произнес одержимый мальчик, глядя в костер и вороша угли человеческой бедренной костью, вершину которой облизывали синие язычки пламени. Под кожей создания шевелились образы, повторяющие пляску огней. — Ты думаешь о своих призванных, но я не такой, как луперки. Я — один, сам по себе.

Вокруг остальных костров молча сидели на корточках давинцы.

— Где твоя госпожа? — спросил Малогарст, оглядев их.

— Ушла.

— Призови её, мне надо поговорить с ней.

— Ты не сможешь — её больше нет. Акшуб поглотили, Эреб уничтожил её. Если хочешь помощи, проси меня.

— Меня преследуют, — сказал советник.

— Нерожденные цепляются к тем, в ком видят потенциал. Ты талантлив, но необучен, и твой господин наделяет тебя слишком великим могуществом. Выходит, что ты не можешь справиться со своей силой. Создав луперков, ты подвергся опасности — существо, что выслеживает тебя, учуяло дорогу в твой разум. Оно пройдет по ней, и это уничтожит тебя.

— Ты поможешь мне, — утвердительно произнес Кривой.

Мальчик резко поднял голову, изогнув шею под неестественным углом.

— Помогу? А что великий Малогарст сделает для меня? Ты — слуга избранного, но даже такой человек не вправе чего-то требовать от Цефы.

Легионер воззрился на жреца сверху вниз.

— Если ты откажешься, то поплатишься жизнью.

В ответ мальчик сипло ухмыльнулся.

— А если так, то и что с того? Разве ты пропустил мои слова мимо ушей, гордый воин? Тебе не убить меня.

Сжав посох в латной перчатке, Малогарст потянулся к кинжалу.

— Святой нож, — взглянув на клинок, произнес жрец. — Ты узнал многое, но недостаточно.

— Ты поможешь мне, — прохрипел советник, — или я проверю твое бессмертие на прочность.

— Но ведь я не умру, а ты не получишь помощи. Как грустно закончится жизнь, полная стольких возможностей — провалившимся экспериментом… Все мы только зря потратим время.

— Тогда назови свою цену.

Отложив бедренную кость, Цефа сунул в огонь обнаженную руку. От обугливающейся плоти начали подниматься завитки жирного дыма, но жрец всего лишь внимательно следил за происходящим, не выказывая беспокойства.

— Мы получим то, о чем просили всё последние месяцы — доступ к магистру войны.

— Почему я должен предоставить его?

— Потому что иначе ты умрешь.

— Я — расходный материал, — ответил Кривой, — пешка на доске. Приведи более основательный аргумент, чем заботу о моей судьбе.

— Что ж, тогда ты знаешь, что тебя ждет — вечные муки. Это достаточно основательно? Ты споришь неискренне, — добавил жрец, — ведь, если бы тебя не волновала собственная судьба, ты не пришел бы сюда.

— Я не говорил, что не волнуюсь. Отвечай на вопрос.

Встав на ноги, мальчик поднял кроваво-красные глаза. Малогарст не разбирался в возрасте неулучшенных людей — пожалуй, «сосуд» Цефы ещё не стал подростком, но был близок к этому. Возможно, чуть младше мальчишек, становящихся рекрутами легиона? Голова ребенка доставала только до пояса космодесантника.

— Мы — народ единственной истинной веры, — объявил жрец. — Это мы открыли магистру войны глаза на ложь Императора. Как глупо, должно быть, ты почувствовал себя, увидев то же самое… Ложь была очевидной, истина лежала прямо перед вами, всё вокруг указывало на Его фальшь — но вы закрывали глаза, цепляясь за кредо столь же догматичное, что и религии, сокрушенные вами. Сколько раз вы сталкивались с правдой? А теперь, став новообращенными, ты и твои братья пылаете истовой верой людей, которым открыли глаза. Но мы служим богам с давних времен и можем научить вас много большему.

— Я слышал эти посулы и раньше, в особенности от змея-Эреба. Ты ищешь влияния и могущества, которые связаны с доступом к Хорусу Луперкалю. Этого я позволить не могу — война ведется не ради возвышения культов Давина.

Мальчик пожал плечами.

— Тогда ты умрешь, и будешь вечно гореть, а мы всё равно получим свое.

По обугленной конечности Цефы пробежала дрожь, и плоть вновь стала бледной и нетронутой, не считая мокнущих ритуальных порезов на коже. Подняв руку, жрец улыбнулся окровавленным ртом.

Малогарст молчал, а из окружающей темноты доносилось странно умиротворенное бормотание давинцев. Здесь, в этой металлической пещере, легко было забыть, где ты находишься. Шёпоты исчезли, ощущение нависших над головой миллионов тонн «Мстительного духа» отступило.

— Что я должен сделать? — в конце концов спросил легионер.

Мальчик ухмыльнулся, молча празднуя победу.

— Реализовать свой потенциал. Есть ритуал, который возможно исполнить: он оборонит твою душу от посягательств нерожденного. Твое собственное могущество возрастет — думаю, это честная сделка.

— Когда?

— Поскорее, или тебе конец. Сегодня?

— Пусть так, — хмыкнул Малогарст.

— Значит, в полночь по корабельному времени. Есть одно подходящее место…

Его расположение ворвалось в разум легионера.

Погрузочное углубление, причальная зона лихтеров снабжения, в нескольких сотнях метров от текущей позиции.

— Я буду там.

— Знаю, что будешь, — отозвался Цефа.


Стоя в круге, тщательно выведенном кровью и костяной мукой, Малогарст завершал собственный ритуал. Советник восемь раз поклонился огромному святому октету на стене, держа в руке болтерную гильзу на цепочке. В цилиндрике, запечатанном чёрным воском, хранилась собственная кровь легионера. Кривой пробормотал слова, которые ему передал сам Хорус, и гильза испустила поток странного излучения, не принадлежащего материальной реальности — а когда Малогарст открыл глаза, то вещица исчезла. Изуродованное лицо воина попыталось, как смогло, изобразить улыбку.

В круге царила абсолютная тишина — ни звуки корабля, ни шёпот демонов не беспокоили советника. О том, что он находится на звездолёте, напоминала лишь слабая дрожь палубного покрытия.

Открылась дверь, нарушив концентрацию легионера. Задрожали язычки пламени на чёрных свечах.

— Аксиманд, кто тебя впустил? — спросил советник.

— Я из Морниваля, Мал, и могу идти куда захочу. Где ты был? Луперкаль хочет тебя видеть.

— Не могу — как видишь, у меня неотложные дела.

Маленький Хорус неравномерно поднял брови на перекошенном лице, которое в определенные моменты выглядело просто гротескным. Воин некогда был живым отражением своего генетического отца; казалось, что увечье разрушит их сходство, но вместо этого Аксиманд стал ещё более напоминать примарха. Он превратился в карикатуру на полубога.

Теперь оба легионера были кривыми, каждый по-своему.

— Ты отвергаешь призыв Хоруса? — переспросил морнивалец. — Дерзко. Или в твоем запутанном разуме творится нечто иное?

— С чего ты взял? — набросился на него Малогарст.

Аксиманд скорчил немного удивленную гримасу.

— Наверное, ошибся — услышал, как ты что-то мямлишь богам. Ты становишься таким же двинутым, как весь лоргаровский Семнадцатый.

— Ты же видел силы, которыми теперь подчинены мне.

— Верно. Луперки — впечатляющее зрелище, Мал, но доходить до такого… — морнивалец с абсолютным безразличием оглядел приспособления для ритуала. — Мы ведь воины, а не жрецы.

— А я и не жрец, Маленький Хорус. Луперки — это оружие, и вот ещё одно, — советник поднял невидимую гильзу.

— У тебя в руке ничего нет, — нахмурился Аксиманд.

— Есть. Я тоже не вижу артефакт, но знаю, что он там. Силы варпа действуют намного эффективнее любого маскирующего устройства — и ты мог бы овладеть подобным могуществом, если бы не был столь зашоренным.

— Мал, может, я и зашоренный, но не настолько тупой, чтобы нарушать прямой приказ Хоруса.

— Скажи, что я предстану перед ним позже, — Кривой схватил посох.

— Нет уж. Скажи ему сам.

— Аксиманд, я занят, Луперкаль поймет.

— По-моему, это немного самонадеянно, даже для тебя.

— Наш господин в курсе всего, что происходит на этом корабле, Маленький Хорус. Он поймет, — взяв трубку пневмопочты, внутри которой лежала туго свернутая полоса пергамента, Малогарст опустил туда же болтерную гильзу. Затем советник закрутил крышку, закрыл гено-замок и протянул послание морнивальцу. — Передай мои распоряжения сержанту Грыбену из 43-й.

— Я тебе не мальчик на побегушках.

— Выполняй приказ, капитан, — произнес Кривой. — И это не просьба. Скажи сержанту, чтобы он аккуратно открыл трубку, вытянул объект за цепочку и повесил на шею.

— Я не вижу там ничего подобного, — возразил Аксиманд.

— В этом-то и дело. Грыбен тоже не увидит артефакт, поэтому настоятельно посоветуй сержанту не потерять его…

Протянув руку, Маленький Хорус взял послание.

— И что ты туда засунул? — морнивалец повертел в руках трубку, на которой не было никаких обозначений.

— Своего рода страховку. Не беспокойся об этом, просто доставь сообщение, и немедленно. Никому не говори о нем.

— Что ты задумал, Мал? — пробормотал Аксиманд, сгоравший от любопытства.

— Увидишь. А может, и нет, это совершенно неважно. Имеет значение лишь то, преуспею ли я.

Малогарст вышел из круга, и несмолкаемое ворчание «Мстительного духа» снова зарокотало в ушах воина. Вместе с ним вернулись и шёпоты.


На нижних палубах они уже изменились, став множеством нечестивых голосов, произносящих неоспоримо четкие слова. Однако же, среди них не было того, который пытался услышать советник. Каждый новый голос заставлял его помедлить — знать, где сейчас твой враг, было куда лучше, чем не знать.

По дороге Кривому попалась горсточка трэллов и сервов-чернорабочих. Смертные искоса поглядывали на него, удивляясь, почему легионер так часто появляется в подобном месте. Со временем становилось всё легче отличать верных слуг от потенциальных предателей, поскольку все носили метки преданности старым богам, и совсем немало оказывалось тех, кто выдавал своим поведением страх перед шёпотами. Истинно верующие волновались, но одновременно радовались происходящему — только сервиторы как будто ни на что не обращали внимания, беспечно, как и всегда, топая куда-то по своим делам.

То, верны сервы делу магистра войны или нет, мало что значило, пока они продолжали трудиться. Рабочие были ресурсом, и никто ведь не интересовался мнением, например, болт-зарядов.

Малогарст свернул в редко используемый проход. Часть люменов на потолке перегорела, остальные мерцали с частотой, раздражающей глаза. Голоса здесь безупречно вливались в громыхания и постукивания живого звездного корабля, «Мстительный дух» определенно что-то говорил.

С шипением поднялась переборка, за которой стало холоднее. Впереди лежала последовательность из семи небольших причалов для челночных судов, соединенная короткими участками коридора. Убрав подвижные задние стены ангаров, можно было увидеть проход к большим погрузочным воротам, которые перекрывали пути подвоза материалов, уходящие вглубь корабля. Сейчас все они были закрыты. По периметру отсеков шли продольные мостки, предназначенные для обслуживания подъемных кранов, перемещавшихся на рельсах вдоль помещений. В остальном причалы ничем не выделялись и выглядели совершенно утилитарными.

По пути к цели советник миновал четыре заброшенных ангара, лишь в одном из которых нашелся корабль. Длинные пусковые трубы двух отсеков оказались поврежденными; вентиляционные ветерки развевали полосы пластека, перемазанные в пыли и потрепанные от интенсивного использования.

Открыв дверь на пятый причал, Малогарст услышал песнопения и грубую музыку. Задняя стена ангара была опущена, и отсек заполнили давинцы.

«Почти все собрались, — подумал легионер. — Хорошо».

Грубую шерсть, растущую на телах дикарей, покрывали многочисленные символы, нанесенные кровью. Культисты замерли посередине какого-то танца, словно изображая жутковатую немую сцену, и глаза всех присутствующих обратились на космодесантника.

Подошел Ракшель, и улучшенное обоняние Малогарста уловило сладкие химические следы наркотиков в дыхании и поту давинца.

— Так ты пришел, благородный воин.

— Почему бы и нет?

Посланник пожал плечами.

— Ты не снял доспех.

— Я всегда ношу его. Не могу нормально передвигаться без брони.

— Неважно, — отозвался Ракшель, — мы должны снять её.

На стене обнаружился неровный октет со стрелами, выполненными из листовой латуни, платины с извилистой гравировкой из зеленой меди и тусклого железа. Со знака свисали прочные цепи и кандалы.

— Меня необязательно приковывать, — заметил Малогарст.

— О, очень даже обязательно, — возразил посланник.

— Я не позволю заковать себя.

— Твой род не знает страха, так что же пугает тебя? Или ты окажешься в цепях, или оставишь нас.

Кривой издал глубокий грудной звук.

— Что ж, ладно.

Ракшель жестом подозвал сородичей, державших в руках необходимые инструменты, и давинцы кое-как стащили с Малогарста доспехи. Когда с легионера сняли респиратор, он хрипло, шипяще вздохнул — без маски Кривой дышал с затруднениями.

Поддерживая огромного воина, полулюди подвели его к октету.

Малогарст. Приди ко мне.

Все присутствующие услышали эти слова, и дикари подняли головы.

— Нужно действовать быстрее, — объявил посланник. — Нерожденный уже здесь!

Давинцы торопливо защелкнули кандалы, и, убедившись, что советник закован, отступили и вперились в него взглядами. Легионер неуверенно подергал цепи.

Взревели предупредительные сирены, загорелся поворотный сигнал над левой погрузочной дверью, и пластальной прямоугольник, выкрашенный в чёрно-желтые полосы, открылся, впуская в ангар наружную тьму.

Вошел Цефа, вновь-рожденный шаман; тело мальчика, в котором он пребывал ныне, поблескивало, словно покрытое известью. Сквозь белизну просвечивали кровавые линии порезов и нечеловеческие, ярко-багровые глаза. Жрец, одетый только в набедренную повязку, держал в руке стеклянисто-чёрный нож, испускавший струйки тёмного дыма.

— Ты пришел, глупец, — злорадно произнес Цефа. — Кривой, как именуют тебя Сыны Хоруса — искаженный для них, но не для меня. Раса гигантов, выведенных для войны, и ты, неизысканный клинок.

Остановившись перед Малогарстом, мальчик быстро взмахнул ножом, оставив порез на покрытом шрамами торсе космодесантника. Советник едва сдержал вскрик — рана пылала холодом пустоты.

— Хорус стал богом. Каждое око эмпиреев следит за его возвышением, и кровь создания, столь высоко ценимого магистром войны, окажется достойным даром.

— Он убьет вас всех! — прорычал Малогарст, натягивая цепи во внезапном приступе бессильной ярости.

Ракшель улыбнулся, оставаясь за спиной Цефы.

— Нет. Ты сам назвал себя пешкой. Это верно для всех нас, и любое могущество, обретенное нами, требует чего-то взамен. Эреб знал об этом, но ты не слушал его, и настало время расплачиваться за твои жалкие заклинания и созданных тобою луперков. Пришел твой последний час. Хорус нуждается в сильной руке, которая будет направлять его, и мы возьмем это на себя.

Улыбаясь окровавленным ртом, мальчик завел низкое, грудное песнопение. Температура резко упала, и давинцы вновь начали свой омерзительный танец. Ритм им задавал медленный грохот барабанов, непрерывно и плавно ускоряющийся.

Цефа водил ножом перед Малогарстом, резко опуская клинок в унисон со своим песнопением. Изогнув спину, легионер издавал рев после каждого выпада, и паутина холода расползалась по коже, втекала в кости, сопровождаемая омерзительным шевелением в теле.

— МАЛОГАРСТ, Я ПРИШЕЛ! — взревел голос, обретший телесность. Теперь он волновал не только душу, но и воздух.

У плеча мальчика возник чёрный силуэт.

— Прими это достойное подношение, о Квильцак-Икар! Раздвинь завесу, окружающую мир, и войди к нам. Присвой облик и плоть Малогарста Кривого!

Тёмная фигура уплотнилась, превратившись из колонны извивающегося дыма в круговорот светящейся чёрной жидкости. Кратко появлялись намеки на конечности, но тут же исчезали, изгнанные непрерывным вращением. Вытягивались длинные ложноножки, касавшиеся лица космодесантника.

Прикованный легионер начал смеяться. Ракшель потрясённо взглянул на него, а Цефа запнулся на полуслове.

— Мой ход, — объявил Малогарст. — Спасибо за имя демона!

Советник завел песнопение на грубом и древнем языке, сначала едва слышно, затем всё громче и громче. Колдовской наговор Кривого смешивался с барабанным боем давинцев и заклинаниями жреца, угрожая подорвать их изнутри.

— Он знает речь нерожденных! — прошипел Цефа.

Сперва мальчик боролся, повышая голос, но затем заскрежетал зубами. Из глаз жреца потекла кровь.

— Квильцак-Икар! Квильцак-Икар! Квильцак-Икар! — кричал Сын Хоруса, и древние слова, срываясь с его уст, отбрасывали тянущиеся щупальца проявлявшегося демона.

Нерожденный перенес внимание на Цефу. Теперь шаман угрожающе размахивал ножом вокруг себя, издавая воющие и лающие звуки, которые не могла породить человеческая глотка.

— Заткните его! — заорал Ракшель, указывая на Малогарста.

Давинцы бросились к пленнику — двое обхватили руками голову легионера, но тот яростно задергался и стряхнул дикарей. Третий культист кинулся к советнику, держа шипастый намордник.

На мгновение прервав заклинание, космодесантник повел челюстью и смачно харкнул в лицо получеловека. Завизжав, давинец отшатнулся, прижимая руки к вытекающим глазам; из-под пальцев заструился кислый дымок, и культист рухнул на пол. Подбежал ещё один дикарь, но Малогарст остановил его взглядом.

— Нет! — завопил посланник.

С кривых губ легионера слетели последние звуки песнопения, и жрец, упав, словно от удара, свернулся на палубе возле маслянистой колонны.

— Возьми его, — произнес Малогарст.

— Да, — отозвался демон.

Жидкость рванулась к Цефе, протискиваясь в глаза, рот, уши и нос. Одержимый мальчик забился в конвульсиях с такой силой, что ударился головой о пол, оставив кровавый отпечаток.

А затем украденное тело взорвалось, и куски сырого мяса, парящего в прохладном воздухе ангара, шлепнулись о стены.

Нечто иное заняло место жреца. Нерожденный.

Квильцак-Икар проявил себя — нескладного монстра вдвое выше космодесантника. Развернулись многочисленные руки, разжались пальцы с когтями-клинками. Демон встряхнулся, очищаясь от крови, будто пёс, вышедший из реки.

— Свободен, — прошипел нерожденный. — Я свободен, и ты мне не господин.

— Что ты наделал? — вскричал Ракшель. — Он неуправляем!

— А я и не собирался управлять им, — ответил Малогарст, с презрительной легкостью разрывая звенья цепей. Освободившись, легионер шагнул вперед от октета, и демон зарычал, выбрасывая в сторону Кривого полдюжины лап. Советник произнес имя твари, выплюнул пять слогов, которые больно было произносить, и поднял руки.

Квильцак-Икар замер на месте, издавая яростный рёв.

Дикари, что-то испуганно бормоча, царапались в запертые двери.

Ракшель отступил было назад, но Малогарст, по-прежнему сдерживая демона одной рукой, другой схватил посланника за шею и поднял над палубой.

— Глупо было недооценивать меня, давинец, — прорычал легионер. — Отделение Грыбена, покажитесь!

Реальность исказилась, и на мостках ангара возникли пятнадцать Сынов Хоруса с болтерами, направленными на демона и паникующих культистов.

— Ракшель, как ты вообще мог подумать, что этот смехотворная интрига сработает? — поинтересовался Малогарст. — Призвать демона, чтобы он беспокоил меня день и ночь, а затем попытаться завладеть моим телом под видом помощи? Как может смертный вырожденец вроде тебя перехитрить Сына Хоруса? Твой план основывался на страхе, посланник.

Космодесантник поднес давинца ближе.

— А мы не знаем страха.

Получеловек судорожно вздохнул, не в силах ответить.

— Может, я и калека среди моих братьев, но всё равно превосхожу тебя во всем, — добавил Кривой.

Тем временем Квильцак-Икар принялся вопить, изрыгая жуткие угрозы на всех языках, звучавших от начала времен. Скрючив пальцы правой руки, Малогарст сжал кулак, и демон заверещал от мучительной боли. После этого советник снова обратил внимание на Ракшеля.

— Я в последний раз отклоняю твою просьбу об аудиенции у магистра войны. А теперь ты умрешь.

Сын Хоруса медленно сдавил горло давинца, и тот бешено забился в руке мучителя, отчаянно и беспомощно пиная легионера болтавшимися ногами. Вскоре последний вздох Ракшеля перешел в предсмертные судороги, и Малогарст довольно ухмыльнулся.

— Грыбен, открыть огонь! — скомандовал советник.

Все звуки исчезли, уничтоженные громыханием пятнадцати болтеров, стреляющих одновременно.

Культисты взрывались, их конечности разлетались в стороны, скользя по тронутому инеем металлу. Кровавые ошметки со шлепками осыпали Малогарста и тело посланника, а демон визжал, разъяренный невозможностью поучаствовать в резне.

Затем воины Грыбена перевели огонь на Квильцак-Икара. Нерожденный извивался, пока заряды один за другим исчезали в его теле; разрывы болтов выбрасывали потоки чёрного ихора, смешивающегося с алой кровью на полу. Демона мотало вперед-назад, лапы, отделяемые от тела, падали на палубу и превращались в зловонный дымок.

Не устояв под мощными залпами, тварь рухнула. Слепленное варпом тело Квильцак-Икара выламывалось и извивалось на полу, скользком от замерзшей крови, а половина бойцов отделения Грыбена уже спустились с мостков и наступали на нерожденного, шпигуя его масс-реактивными снарядами и останавливаясь только для смены магазина.

Чудовище пыталось встать, неестественная жизнетворная сила варпа собирала вместе его растерзанное тело, но легионеры снова и снова отстреливали возрождающиеся конечности. Наконец, демон рухнул и уже не поднялся.

— Хватит! — бросив труп Ракшеля на палубу, приказал Малогарст.

Грохот болтерного огня умолк, но его отголоски стихали целую вечность. В помещении не осталось ни единого живого существа, кроме Сынов Хоруса. Хромая, Кривой подошел к нерожденному и ступней прижал его шею к полу. Под поверхностью чёрной, как ночь, кожи плавали глаза, открываясь в случайных местах на вытянутом лице; из каждой раны вздымались щупальца теней, ищущие себе подобных, чтобы, схватившись друг за друга, стянуть края отверстий. Эти отростки слабели на глазах.

— Я не считаю себя великим чернокнижником, нерожденный, но, на счастье, мой господин готов делиться частичками своих знаний, — Малогарст вытянул руку, в которой сжимал болт-пистолет. — Согласно нескольким чрезвычайно разнообразным источникам, с которыми я ознакомился, в случае, если злой дух будет изгнан из материального мира, то он проведет в мучениях сто лет и один день, прежде чем сможет вернуться.

Советник загнал болт в камору пистолета и с холодным наслаждением в глазах навел оружие на тварь. В это время Квильцак-Икар уменьшался, теряя в размерах и силе, его тело уносилось струйками дыма. Теперь демон уже был не больше ребенка — только голова осталась прежней, огромной и комично уродливой на крохотном туловище.

— Заключим сделку! — прошипел нечистый. — Ты обретешь невообразимую власть, тебя станут называть не Кривым, а Могучим! Я могу излечить тебя, сделать целым!

— Ты что, не видишь? — спросил космодесантник. — Я равно ценю это прозвище и состояние моего тела. И к чему мне порабощать тебя, если ты только выиграешь от этого — окажешься рядом с Хорусом, в чем и состоит твоя цель? В отличие от этих простаков, я не верю обещаниям демонических созданий. Проведи следующие сто лет и один день, думая вот над чем: ты хотел править нами, но выйдет так, что мы будем править тобой.

Заряд из пистолета Малогарста разнес в клочья голову нерожденного, и кругом растеклась лужа чёрной жижи. Сынов Хоруса обвила вонь ила, поднятого со дна гнилостных рек, а затем смрад исчез.

Для верности легионеры вонзали в трупы давинцев клинки и переворачивали тела жестокими, сокрушительными пинками.

— Все мертвы, мой господин, — доложил Грыбен.

Одобрительно кивнув, хромающий советник направился к своему посоху. Подобрав трость, он заметно увереннее и быстрее направился к погрузочным воротам, выбрав те, через которые вошел Цефа. Так было правильно — даже в мельчайших нюансах таилась сила.

— Отправьте это обратно в варп, — приказал Кривой.

Вперед шагнул легионер с огнеметом, а прочие отступили, держа фрагменты доспехов Малогарста. Подождав, пока товарищи выйдут, воин залил ангар пламенем, а затем ретировался и сам. Нажав кнопку, советник закрыл гермодверь.

Позволив огню полыхать в течение минуты, Малогарст открыл створки пусковой трубы, и воздух из отсека улетучился в космос.


Кривой бросил на стол тряпичный узелок. Упав, тот развернулся, и наружу высыпались десятки кинжалов, среди которых не было двух одинаковых. Ножи из оббитого камня, заточенные куски металла и прекрасно откованное старинное оружие.

— Клинки предателей, сир.

— Всё кончено?

— Всё кончено.

Примарх смотрел на кинжалы, и мощь магистра войны, всегда внушавшая благоговейный ужас, окружала его ореолом божественной силы. Сотворенный, чтобы стать примером для всех людей, Хорус совершенно вознесся над человечностью и был способен тысячекратно превзойти амбиции Императора. Несколько долгих секунд Малогарста не отпускала твёрдая уверенность в том, что, если эти двое встретятся вновь, то отец преклонит колено перед сыном и взмолится о прощении.

Ощущение длилось, пока советник был в силах смотреть в лицо примарха. С того момента, как Хорус прошел по Фульгуритовому Пути, Малогарст выдерживал недолго. Целые десятилетия он принадлежал к числу немногих, способных общаться с Луперкалем, в некотором роде, почти на равных, но те времена прошли.

— А имя демона? — спросил магистр войны.

— Давинцы называли его Квильцак-Икар — вероятнее всего, одно из nomina major*, возможно, имя со смыслом. Этого хватило. Узнав имя, я немедленно подчинил духа своей воле; он оказался мелким созданием, совершенно неспособным реализовать задуманные планы влияния на вас.

— С угрозами со стороны нерожденных нужно разбираться так же основательно, как и с теми, что исходят от смертных, и неважно, значительны они или нет, — подняв короткий нож, Хорус повертел оружие в руке. — Ты провел ритуал сокрытия…

— Одинаково хорошо работает против смертных и бессмертных, сир.

— А ты быстро учишься.

— Мои способности — ничто по сравнению с вашими, сир.

— Ну, разумеется, Мал, — с улыбкой ответил магистр войны. — Но их вполне достаточно. Пусть имя запишут, сообщат всем моим служителям, общающимся с варпом, и запретят им иметь дело с Квильцак-Икаром.

— Обитатели имматериума научатся уважать вас.

— Белые Шрамы, Сигиллит, Гарвель Локен… а теперь это. Покушения на мою жизнь, предпринимаемые отцовскими лакеями, сами по себе достаточно утомительны, так что я не позволю ещё и нерожденным действовать против меня. Я сам себе господин.

— Да, сир.

Положив нож, Хорус взял другой и, оценив его качество, пренебрежительно фыркнул.

— Извини, что тебе пришлось вынести такое унижение, Мал.

Слова застряли в глотке Кривого, и он сумел вытолкнуть их только после второй неудачной попытки. Величие магистра войны парализовало советника.

— Служение вам не может быть унизительным.

— Знал, что ты так ответишь, Мал, но мне не повредит признать, что я ценю твою преданность.

Опершись на посох, Малогарст слегка поклонился. Гордость, всколыхнувшаяся в нём после слов господина, почти сумела одолеть скорбь, вызванную растущей между ними пропастью.

Почти.

— Благодарю вас, сир.

Хорус отвлекся от изучения клинка в руке.

— Что-то не так, Мал?

— Всё в порядке, мой господин. С вашего позволения, я вернусь к исполнению своих обязанностей.

— Позволяю, как и всегда.

Болезненно развернувшись, Малогарст вышел из парадных покоев. Утихающий стук посоха о камень эхом разносился по коридору.

Грэм Макнилл Волчица

Женщина споткнулась, и на окрашенных пурпуром губах Ксисана заиграла жестокая улыбка. Несчастная взглянула на него наполненными ужасом глазами.

— Пожалуйста, моя дочь, она…

Ксисан ударил ее наотмашь по лицу.

— Тебе не позволено говорить.

Она сплюнула кровь и с ненавистью взглянула на него снизу вверх.

Ксисан рассмеялся. Он нашел женщину в темном переходе «Просвещения Молеха», где она, обезумев от страха, звала по имени девочку.

Такую возможность нельзя было упускать.

Она бросилась к нему с полными слез глазами и надеждой на помощь.

Ксисану поручили привести детей, но на боевом корабле, который был перегружен людьми, бегущими с Молеха от победоносного магистра войны, найти одиночек было непростой задачей.

Ксисан сбил женщину с ног и связал ей руки веревкой, после чего воспользовался шприцом со снотворным зельем. Доза было недостаточной, чтобы усыпить ее, а вот сделать послушной — вполне.

Она невнятно молила о пощаде, не для себя, но для своей дочери. Возможно, она знала, благодаря психической связи матери и ребенка, что это Ксисан похитил ее.

Ее страх возбуждал Ксисана. Придавал ему сил.

Он вспомнил девочку. Женщина называла ее Вивьен.

Змеиные Боги предпочитали невинные жертвы, но во времена невзгод приветствовались любые подношения.

Шаргали-Ши будет приятно принести в жертву Змеиным Богам мать и дочь. Связанные кровными узами люди обладали большей ценностью, нежели незнакомцы.

Ксисан пропустил мимо ушей невнятные протесты женщины, волоча ее по тайным коридорам корабля. Вниз во тьму ниже ватерлинии. Туда, где ждал Шаргали-Ши.

Змеепоклонник слышал в своих ядовитых фугах шипящие голоса Змеиных Богов и распространял их мудрость среди Врил-яал. Только очень немногие из избранных сбежали на борту «Просвещения Молеха», и они использовали темноту, чтобы возродить свою веру.

Дом Девайн пал на Молехе, но уцелело достаточно Врил-яал, чтобы нести свою веру к звездам. «Подобные испытания были необходимы, — заявил Шаргали-Ши. — Ведь только благодаря этой проверке проявляется истинная сила».

Чем глубже они спускались в скрипящие, неосвещенные трюмы «Просвещения Молеха», тем сильнее становился страх женщины. Ржавые трубы булькали и стонали, выпуская зловонный пар и жидкости. Утроба корабля, во всех смысла этого слова.

Кое-кто из Врил-яал заявлял, что слышит шепот этой тьмы или же видит, как проносятся бесшумные нечеловеческие тени. Ксисану однажды показалось, что он заметил серого гиганта с голубыми глазами. Он так и не узнал, было ли это нечто реальное или следствием большого количества поглощенной спорыньи.

Вдруг женщина остановилась, глаза расширились, а лоб нахмурился.

— Нет, — сказала она. — Не смей.

— Тебе не позволено говорить, — повторил Ксисан.

За его спиной что-то врезалось в палубный настил. Что-то настолько массивное и тяжелое, что смяло металлическое покрытие.

Ксисан обернулся и увидел огромную фигуру, заполнившую коридор. Тусклые лучи света отразились от полированного доспеха, испускающего едва слышимый гул, от которого по коже забегали мурашки. Ксисан почувствовал запах едкого притирочного порошка и маслянистого пота.

Он услышал тяжелое дыхание, как у накаченного гормонами быка.

— А тебе не позволено жить, — прорычал гигант.

Сверкающий клинок вонзился в живот Ксисана и вышел из позвоночника. Гигант провернул меч и вырвал внутренности Ксисана, забрызгав палубу кровью.

Змеепоклонник упал на колени, потрясенный смертельным для него количеством вытекающей крови. Над ним стояла женщина. Все признаки страха исчезли. Она держала непонятно откуда взявшийся пистолет у головы Ксисана. Оружие из хромированной стали было инкрустировано изображением белой змеи, обвившей ствол.

— Не умирай, черт тебя подери, — выкрикнула она. Из ее голоса исчезли все следы умоляющего тона, как и невнятность речи. Взгляд стал ясным и острым, как бритва.

Она держала умирающее тело Ксисана прямо, с силой вдавив теплую анодированную сталь оружия в его шею.

— Где Вивьен? — спросила женщина. — Где моя дочь? Скажи и я прикончу тебя быстро.

Ксисан усмехнулся полным крови ртом.

Аливия Сурека швырнула труп на палубу и направила оружие на космодесантника, оттянув большим пальцем курок. Воин шагнул к ней, не издав ни звука, что для ему подобных казалось невозможным.

— Какого черта тебе нужно было его убивать? — выпалила Аливия, целясь в неприкрытую голову. Космодесантник он или нет, одна пуля пробьет его череп навылет.

— Пожалуйста, — ответил он.

— Он мне нужен был живым.

Легионер улыбнулся.

— Хочешь сказать, что не была его беспомощной пленницей?

Аливия вздохнула и покачала стволом пистолета.

— Едва ли.

— А выглядело именно так.

— Я хотела, чтобы он так и думал.

— И почему же?

— Он забрал мою дочь, — сказала Аливия, едва не сорвав голос при мысли, что Вивьен в руках банды этого питающегося падалью хищника. — Он вел меня в свое логово.

— А, так значит, ты дала себя схватить.

— Быстро соображаешь, — заметила Аливия. Воин наклонился, чтобы вытереть клинок о куртку мертвеца. Гладий с золотой рукоятью подходил рукам трансчеловека и, тем не менее, казался маленьким для такого богатыря. За свою жизнь Аливия видела много космодесантников, но их совершенно нечеловеческие размеры всегда вызывали у нее отвращение.

Из всех Его созданий их она не любила более всего.

У этого была борода и коротко стриженные темно-рыжие волосы. Загрубелую кожу отмечало множество свежих шрамов. Щеки украшали темные татуировки изогнутых клинков и капель крови. Бандитские метки вились вокруг глаз и на лбу. Плохо различимые в тени, они были пугающе знакомыми.

К одному бедру был примагничен болт-пистолет пепельного цвета, а к другому привязан зазубренный боевой нож и связка из трех гранат.

— А у тебя интересное оружие, — отметил он, выпрямившись во весь рост и вложив гладий в висевшие на поясе темно-синие ножны.

— Могу сказать то же самое о твоем, — возразила Аливия, почувствовав силу, случайным образом скованную в клинке. — Это необычное оружие. Оно пролило могущественную кровь.

— А это необычный пистолет.

— Серпента Ферлаха, — сказала Аливия.

Космодесантник кивнул.

— Мило.

— Изготовленная лично леди Ферлах по моим техническим требованиям.

— Вряд ли.

— Почему же? — спросила Аливия.

— Терезия Ферлах умерла при Сожжении Каринтии.

— Откуда ты это знаешь?

— Я зажег пламя, которое спалило ее оружейные кузни.

Аливия чуть сильнее надавила на спусковой крючок.

— Кто ты? — спросила она. — И как космодесантник попал на борт этого корабля?

— Я — Севериан, — сказал он с мрачной усмешкой, татуированные клинки изогнулись на его загрубелой коже. И Аливия, наконец, вспомнила, где видела эти бандитские знаки раньше — тогда она в последний раз по-настоящему боялась за свою жизнь.

— Хтония… — вымолвила она. — Ты — Сын Хоруса.

Аливия нажала спусковой крючок.


В помещении было холодно, со свисавших с потолка ржавых крюков капала влага. Из-за сырости и коррозии стены покрывали пятна желто-зеленого налета.

Вивьен считала место обитания своей семьи — под вентиляционным отверстием по правому борту корабля — неприятным, но здесь было по-настоящему жутко. Она сидела у стены напротив двери, крепко сжав колени. На синих губах клубился пар дрожащего дыхания.

Вместе с ней в комнате содержалось семеро растерянных детей, от Ивали и Оскара, которым было по одиннадцать, до Урии, утверждавшего, что ему семнадцать. Вивьен решила, что мальчику, наверное, только четырнадцать, но он выглядел старше, поэтому не стала спорить.

Совсем недавно их было десять, но пришли две женщины, одна с выжженными глазами, а другая с пурпурными губами, и забрали троих. Вивьен гадала, что они хотели от детей, но те так и не вернулись. Она могла только догадываться, но все ее предположения вызывали у нее желание закрыть глаза и закричать.

Близнецы Чаллис и Веспер с момента, как попали сюда, плакали и молились Богу-Императору. Урия ходил взад и вперед, размахивая руками, чтобы согреться. Он что-то бормотал под нос, но Вивьен не могла расслышать. Возможно, что-то гневное. Как и проповедник, в честь которого он был назван, Урия всегда был зол.

Вивьен скучала по отцу и Миске. И по Аливии. А также по Ноаме и Кьеллу, хотя те не были ей родней. Они спасли их по дороге из Ларсы в Луперкалию, и, по словам Аливии, сделали им больше добра, чем многие настоящие родственники.

Когда орбитальный шаттл покинул Молех без Аливии, Вивьен выплакала все слезы, и когда ее мама — во всем, кроме крови — вернулась, это были самые счастливые мгновения ее жизни. Аливия сказала, что все будет окей, и некоторое время так и было.

Пока человек с пурпурными губами не забрал Вивьен.

Оскар съежился возле нее, шевеля глазами под веками. Вивьен держала его за руку. Мальчик был младше нее, практически ребенком в сравнении с ее немалыми двенадцатью годами.

— У него снова кошмары? — спросила Лалик. Она сидела с другой стороны, положив голову на плечо Вивьен.

— Да, думаю так и есть, — ответила та.

Дыхание Лалик приятно согревало Вивьен. Сейчас была ее очередь сидеть посредине, и она ненавидела себя за радость от того, что Оскар все еще спал. Как только он проснется, наступит черед Лалик наслаждаться скудным теплом, сидя между ними.

— Надеюсь, он скоро проснется, — сказала Лалик. — Мне холодно.

Вивьен вздохнула, желая, чтобы у нее был талант Миски думать в первую очередь о себе.

— Не волнуйся, я знаю, как подняться, не разбудив спящего.

— Правда?

— Моя сестра всегда засыпала на мне, — пояснила Вивьен, отстранившись от Оскара и используя свободную руку, чтобы не дать ему упасть. Девочки поменялись местами, и Лалик с благодарностью скользнула в середину.

— Ты лучше всех, Вивьен, — сказала Лалик с робкой улыбкой. Подруга Вивьен, если так можно было назвать только что встреченную в мясохранилище девочку, была дочерью стеклодува, который когда-то создавал фантастические изделия для благородных домов Молеха. Лалик рассказывала, что некоторые из его творений занимали почетные места в башнях Дома Девайн.

Судя по одежде девочки, ее отец был богат, но Вивьен решила, что состояние было потрачено, чтобы попасть на борт «Просвещения Молеха». Кем бы Лалик ни была раньше, сейчас она была одинока и испугана, как и остальные дети.

— Я хочу, чтобы они заткнулись, — сказала Лалик, бросив ядовитый взгляд на молящихся близнецов. — Я уже к семи годам выросла из подобных молитв.

Вивьен пожала плечами.

— А мне нравятся. Они практически единственное утешение, которое у нас осталось.

— А что за книгу ты читаешь? — спросила Лалик. — Если сборник рассказов, то может быть, прочтешь нам один из них?

Вивьен почувствовала желание защитить книгу, спрятанную в платье. Ее она получила от Аливии, которая сказала, что это особенная книга. Она не была новой или дорогой, но принадлежала ей. Рассказы был написаны на мертвом языке, но это не имело значения. Вивьен знала их все наизусть и могла рассказать любой по желанию.

Мысль поделиться рассказом казалась опасной, пока она не поняла, что хочет его прочитать. Или же он хотел быть прочитанным? Благодаря рассказам девочка не так сильно боялась, и если, прочитав один из них остальным детям, она поднимет им настроение, то быть посему.

— Кто-нибудь хочет послушать историю? — спросила она.

Урия сердито взглянул на нее.

— Тебе не кажется, что у нас и так достаточно проблем, чтобы не слушать твои детские рассказы?

— Заткнись, Урия, — сказала Лалик. — Что еще нам остается делать?

— Искать выход отсюда, — ответил мальчик, оскалившись.

Лалик указала на дверь.

— Да вот он. Но ты нескоро им воспользуешься.

— Я бы хотела послушать историю, — призналась, робко улыбнувшись, Ивали.

— Я тоже, — пробормотал Оскар, который как оказалось, не спал.

— Отлично, — отозвался Урия. — Рассказывай свою чертову историю.

Они собрались вокруг Вивьен. Лалик замерла посредине, а Оскар с другой стороны от нее. Чаллис и Веспер сели перед ней, между ними устроилась Ивали.

Вивьен засунула руку за пазуху и вытащила книгу. Она помялась еще больше, страницы были пожелтевшими и истрепавшимися. Девочка понятия не имела, сколько лет книге, а на ее вопрос Аливия только подмигнула.

— Как называется рассказ? — спросила Чаллис.

— Да, что за история? — отозвалась ее близнец.

— Не знаю, — ответила Вивьен, листая страницы. — Я никогда не выбираю, просто ищу ту, которая хочет быть прочитанной.

— Не будь дурой, — отозвался Урия. — Рассказы не хотят быть прочитанными. Это просто слова на бумаге.

— Конечно, они хотят, — возразила Вивьен. — Какой смысл быть историей, если никто тебя не читает?

Урия не ответил, продолжая ходить со скрещенными на груди руками, но Вивьен видела, что он ждет начала рассказа. Девочка просматривала быстро переворачиваемые страницы, пока книга не открылась на картинке жирного мужчины в толпе. Он был без одежды и над ним все смеялись.

— Вот эта хороша, — объявила Вивьен и рассказала им историю глупого императора, которого двое мошенников убедили в том, что сшили магическую одежду, которую могли видеть только обладатели острого ума. Абсолютно глупые и лишенные воображения не смогут оценить ее, а, следовательно, и самого императора великолепия. Конечно же, все придворные, не желая казаться глупцами, заявили, что новое одеяние повелителя невероятно прекрасно.

И вот император шествует перед подданными, демонстрируя новую одежду. Народ, уже прознавший о заявлениях жуликов, также аплодировал голому императору, уверяя, как великолепно он выглядит.

Все было хорошо, пока один маленький мальчик, не побоявшись, закричал, что на императоре нет вообще никакой одежды. И тогда чары пали, толпа зашлась смехом, а император убежал в замок с покрасневшим от стыда лицом.

Вивьен закончила историю, вернувшись в действительность, как только оторвала глаза от книги. У девочки было ощущение, будто слова сами по себе перестроились на странице. Иногда они так делали.

Дети вокруг нее улыбались, и Вивьен ответила тем же, радуясь, что дала им надежду и вселила в них мужество. Даже Урия выглядел менее злым и более решительным.

— Следующую! — попросила Веспер, захлопав в ладоши.

— Да, прочти еще одну, — добавила Чаллис.

— Окей, — согласилась Вивьен.

— Что такое «окей»? — спросила Лалик.

— Это старое слово я слышала от Аливии, — пояснила Вивьен. — Оно как будто означает «да», но иногда то, что дела не так плохи или же они станут лучше.

Дверь открылась, и Оскар тут же встал, сжав кулаки. Сердце Вивьен подскочило от мысли, что там будет стоять Аливия, сжимая серебряный пистолет с выгравированной на металле белой змеей. Из ствола будет виться дымок, и мама и скажет, что все будет окей.

Но это была не Аливия, а мужчина в длинной белой одежде. Как и женщина до него, он был искалечен. Кожу покрывали шрамы, один глаз выжжен, а губы были нездорового пурпурного цвета. Незнакомец был вооружен грязным ножом, с которого стекало что-то желтое.

Дети закричали и забились в угол комнаты. Они хныкали и рыдали, пока незнакомец рассматривал их здоровым глазом, словно покупатель на мясном рынке. Даже гнев Урии испарился перед лицом явного ужаса.

— Ты, — сказал он, указав на Вивьен. — Идем.

Вивьен покачала головой, слишком испуганная, чтобы ответить.

— Сейчас же.

— Нет, — отказала Вивьен, вспомнив об отваге маленького мальчика из только что прочитанной истории.

— Я сделаю тебе больно, — пообещал он, поднимая нож.

— А я вам, — пообещала Вивьен. — Я знаю, что вы ударите меня этим ножом, но не раньше, чем мои ногти выцарапают ваш последний глаз.

Мужчина задумался над ее словами, а затем усмехнулся.

— Думаю, ты так и сделаешь.

Вивьен хотела выпустить весь воздух из легких одним горячим выдохом. Облегчение сменилось ужасом, когда она поняла, что мужчина не признал поражение, а просто собрался взять кого-то другого. Он сделал три уверенных шага и схватил Чаллис за худую ручку, вырвав из кучки детей.

— Нет! — закричал Урия. — Не смейте!

Мальчик бросился на мужчину. Для своего возраста Урия был крупным мальчиком, но по-прежнему оставался всего лишь подростком против взрослого человека. Мелькнул нож, и Урия упал, завыв от боли.

Из его плеча струей ударила кровь, и от ее вида дети закричали.

— Не хочешь идти? Отлично, тогда я возьму ее, — сказал мужчина.

Он выволок Чаллис из комнаты и закрыл дверь за собой, оставив шестерых детей наедине с их горем. Веспер упала на пол, рыдая и визжа от потери близнеца. Оскар и Лалик опустились на колени возле Урии с влажными от слез лицами. Ивали стояла молча, не понимая, что происходит.

У Вивьен было ощущение, будто нож ударил ей в живот. Она посмотрела на свернувшуюся калачиком и плачущую Веспер, и чувство вины придавило ее свинцовой тяжестью.

Вивьен взглянула на книгу, но слова были бессмысленными.

Они не могли ее утешить, не сейчас.

— Пожалуйста, Аливия, — всхлипнула Вивьен. — Пожалуйста, помоги нам.


Ноги Аливии болтались в метре от палубы. Космодесантник сжимал ее шею одной рукой, а кисть с оружием — другой. Он мог вмиг сломать и то и другое.

— Это больно, — признался он. Из царапины, оставленной пулей сбоку черепа, текла кровь.

— А должно было быть смертельно, — прохрипела Аливия.

— Признаю, ты быстра, но Ясу — единственный смертный, которому я бы дал шанс увидеть мою кровь. Даже Локен не успел выстрелить.

— Кто?

— Еще один сын Хтонии.

— Еще один предатель.

Севериан разочарованно вздохнул.

— В другой жизни, я бы уже убил тебя и был в полукилометре отсюда, — сказал он. — Но теперь я сражаюсь на стороне ангелов, и поступки, бывшие для меня такими же естественными, как дыхание… теперь вызывают неодобрение.

Севериан чуть сжал руки.

— Так скажи мне, кто ты такая? На самом деле?

У Аливии от давления глаза вылезли из орбит.

— Аливия, — произнесла она между судорожными вдохами. — Аливия Сурека, я ищу дочь.

Она почувствовала его недоверие, такое же ощутимое, как холод или боль. Также она почувствовала правдивость его слов о новом предназначении, которое все еще плохо уживалось со старыми инстинктами.

Севериан наклонился, его бородатое, татуированное лицо оказалось в миллиметрах от Аливии. Он словно зверь принюхался и покачал головой, взгляд холодных глаз метнулся к ее плоскому животу.

— Ты не мать, — заявил космодесантник. — Это чрево так же пусто, как и поверхность Хтонии.

Аливия удивленно моргнула, наконец, разглядев, что скрывается под дикостью, которую подразумевали татуировки банды убийц: гибкий ум, терпение хищника и инстинкт прирожденного охотника. И вдобавок личность, абсолютно отличная от прямолинейных и грубых разумов, встречающихся среди легионеров.

— Моя приемная дочь, — сказала она, борясь с желанием придать словам психический толчок. Внутри разума Севериана находилась стальная ловушка, только ждущая, чтобы захлопнуться.

— Уже лучше, — заметил Севериан.

Она сняла курок серпенты со взвода и разжала хватку, позволив оружию повиснуть на указательном пальце.

— Хорошая девочка, — похвалил Севериан, опустив ее палубу и вырвав оружие из руки.

— Верни его, — потребовала Аливия, массажируя помятую шею.

— Чтобы ты снова выстрелила в меня?

— Я не собираюсь стрелять в тебя, Севериан, — заверила женщина.

— Ты чертовски права.

— Я не стану стрелять в тебя, потому что ты поможешь мне.

Севериан рассмеялся.

— Что-то мне подсказывает, что ты не из тех людей, которые обычно нуждаются в помощи.

— Верно, но сейчас я хочу, чтобы ты мне помог.

— Почему?

— Потому что мы оба служим одному хозяину.

Севериан прищурился, и она почувствовала, как меняется его суждение о ней. Инстинкты говорили воину, что она нечто большее, чем кажется. Что она опасна. Поначалу Лунный Волк решил, что она просто быстра, но теперь понимал больше. Он не мог знать, кто она такая, но ему было любопытно.

И для такого, как Севериан, этого было достаточно.

— Итак, мы собираемся найти твою дочь? — спросил он.

Аливия кивнула.

— Откуда ты знаешь, что она не просто потерялась?

— Потому что он сказал мне, — ответила Аливия. — Он схватил ее прошлой ночью, и я не думаю, что она была первой. И пока я не найду, где скрываются эти чудовища, они будут красть детей.

Она наклонилась к трупу и плюнула ему в лицо.

— Он привел бы меня прямо к ним, если бы ты его не убил.

Севериан пожал плечами и присел рядом с ней. Он повернул голову мертвеца. Дряблое лицо больше не кривилось в насмешливой ухмылке. С пурпуровых губ продолжала капать кровь.

— Что это? — спросила Аливия. — Какая-то форма хронической гипоксии?

— Возможно, но я сомневаюсь, — ответил Севериан, наклонившись над покойником, словно собираясь сделать ему искусственное дыхание. Аливия поморщилась, когда воин провел кончиком языка по губам Ксисана. Легионер прокрутил пробу во рту, после чего сплюнул грязную слюну на стену. Она задымилась, стекая по стальной панели.

— Что это? — спросила Аливия. — Наркотик?

— Да, и к тому же сильный. Смесь разновидности спорыньи и дистиллированного змеиного яда, — сказал Севериан.

— Тебе это поможет узнать, откуда он пришел?

— Возможно, — ответил космодесантник. — Есть более быстрый способ, но он тебе не понравится.

— Если поможет найти Вивьен, тогда понравится.

— Разумно, но предупреждаю, это неприятно.

Севериан ударил вытянутыми словно ножи пальцами в бок головы мертвеца, пробив кость точно отмеренной силой. Раздвинув пальцы, он вскрыл череп и обнажил серо-розовую мякоть внутри. Легионер отбросил покрытый волосами кусок кости и погрузил кончики пальцев во влажную и мягкую плоть мозга.

Аливия знала, что произойдет далее: Лунный Волк исполнит варварский обычай тысячелетней давности, воскрешенный наукой и предназначенный действовать согласно верованиям древних воинов. Это был Его неизменный дар: придавать новый смысл воинским обычаям и подчинять их своей воле.

Она заставила себя не смотреть, как Севериан зачерпывает горсть желеобразного мозгового вещества. Легионер понюхал и отшатнулся от запаха и вида.

— Что? — спросил он, заметив удивление Аливии. — Это то, что мы можем делать, но неужели ты думаешь, что нам это нравится? То, что человек увидел, остается в его памяти. Навсегда.

— Пожалуйста, — ответила Аливия. — Если бы был другой способ…

Севериан вздохнул и закрыл глаза, затолкав мозговое вещество себе в рот. Он жевал целую минуту, прежде чем проглотить его.

Лунный Волк резко открыл глаза, но взгляд стал стеклянным и рассеянным, как у опиумного наркомана или лживого пророка в бессознательном состоянии. Челюсть отвисла, и Аливия затошнило от вида окровавленных кусочков, застрявших в зубах воина.

— Севериан?

Он согнулся, и его вырвало на пол. Аливия прикрыла рот и нос от аммиачной вони, когда Севериан сплюнул и вытер рот тыльной стороной руки.

— Ты видел, где они находятся? — спросила женщина.

Севериан кивнул и сжал гладий с золотой рукоятью. Аливия заметила, что его навершие из слоновой кости украшал темно-синий ротный номер, обрамленный венком. Клинок XIII Легиона.

— Я видел их.

У Аливии сжалось горло.

— Вивьен жива?

— Да.

Чувство облегчения быстро сменилось новой болью от краткого ответа Севериана.

— Они обижают ее? Дела плохи?

— Хуже, чем ты думаешь, — ответил Севериан. — Это варп.


До откровения Белой Наги, Шаргали-Ши всегда рассматривал страдания, как нечто происходящее с другими. Он избегал боли, принимая все более экзотические смеси, чтобы притупить свои чувства к ее жгучему прикосновению.

Откровения Змеиных Богов изменили его невероятно разными способами, но главным из них было стремление к все более особенным ощущениям. Никакое унижение не могло быть слишком оскорбительным, никакая боль слишком сильной, и никакое насилие не нарушало нравы цивилизации слишком вульгарно, чтобы отказаться от него. Шаргали-Ши преступил все пределы смертного тела, соединив технологии сакристанцев с плотской алхимией змей.

Таинственно мудрые змеи хранили ключи к бессмертию.

Кто еще мог сбрасывать свою кожу и при этом оставаться в живых?

Их яды были священными жидкостями, открывавшие разум для сфер ощущений, о которых знали только безумцы. Каждая токсичная капля передавала знания, выжатые из каждого соприкосновения с царством смерти.

Его возлюбленная Ликс знала это. Измена искалечила ее первого мужа, человека, чья наполненная ненавистью кровь создала яды ужасающей смертоносности и красоты. Похоть дала ей последнего мужа, армию боевых рыцарей и ресурсы целой планеты.

Но Ликс умерла, а магистр войны забрал Молех в качестве приза. Шаргали-Ши проклинал Хоруса Луперкаля до тех пор, пока «Просвещение Молеха» не вошло в эмпиреи и не открылись замыслы Змеиных Богов.

Шаргали-Ши следовало стать их пророком погибели, клинком, несущим ядовитое семя на Терру, чтобы отравить источник в самом сердце Империума.

В сводчатом помещении, в котором он устроил свой Змеиный Дом, было жарко и влажно, как в тропическом лесу. Влага капала с решетчатых балок и блестела на ржавых колоннах, испарялась с сотен корчащихся, сплетающихся руками и ногами тел, что лежали пред ним.

За развратными плотскими утехами присматривала полудюжина таллаксов — бронированных киборгов с безликими стальными головами, внутри которых сохранились агонизирующие частицы удаленных нервных систем. Некогда связанные с домом Девайн, теперь таллаксы служили воле Змеиных Богов, и на стволах их молниевых орудий плясало изумрудное свечение. Хорошенько прислушавшись, он мог расслышать безумные вопли несчастных внутри их бронированных темниц.

Подвешенный за раскинутые костлявые руки Шаргали-Ши напоминал древнего распятого бога. Кожа цвета ветхой бумаги обтягивала тощие конечности, а кости превратились в вязкий шлам. Соединенная с гремящими шкивами проволока заканчивалась зазубренными крючьями, которые рваными лоскутами растягивали бледную кожу похожего на нелепую марионетку человека. Из раздутого брюха свисал полупрозрачный маточный мешок, содержимое которого постоянно дергалось.

Яйцевидная голова Шаргали-Ши обладала растянутыми челюстями и кривыми зубами, с которых капал яд. Несмотря на отсутствие зрения из-за молочной катаракты, его гипертрофированный разум видел все и поддерживал в Шаргали-Ши жизнь, в то время как природа старалась вырвать ее из изувеченной плоти.

Он испытывал агонию с каждым шипящим вздохом, но мирился с болью, преобразуя ее в акт поклонения силам, что пребывали в ночи. Белая Нага научила его, как использовать эту боль, обращать ее в себя и проникать за пелену в царство, в котором обитали Змеиные Боги.

Тайно проникнув на борт военного корабля в последние дни битвы за Молех благодаря влиятельным членам его культа, Шаргали-Ши еще больше приблизился к богам. Пока корабль бороздил нематериальный океан, он слышал их шипящие секреты в каждом покорном вздохе, каждом вопле наслаждения, каждом предсмертном хрипе.

Приближалось благоприятное время. Движение в туго натянутом маточном мешке становилось все неистовее, словно жизнь внутри него чувствовала неотвратимость своего рождения.

— Да, мое дитя, — прошипел Шаргали-Ши. — Шестеро Избранных будут твоими, и Белая Нага получит их ядовитую плоть. Она заново создаст их тела, чтобы они могли нести сияние ее божественной формы.


Севериан вел их все дальше в жуткое чрево боевого корабля, следуя обрывочным воспоминаниям, вырванным из головы мертвеца. Карта была неточной, и космодесантник с женщиной много раз поворачивали не туда и часто возвращались по собственным следам. Аливия старалась не показывать своего разочарования, зная, чего стоило Севериану съесть плоть падшего человека.

Даже на таком прославленном корабле, как «Просвещение Молеха», находиться ниже ватерлинии было страшно.

Отбросы здесь были повсюду.

Стаи трюмных крыс следовали за ними по пятам, но страх перед Северианом удерживал от нападения даже самых отчаянных.

Только за одно это Аливия была благодарна присутствию легионера.

Они спускались все глубже и глубже, молча пересекая палубы, где рыскали сломанные сервиторы, бессмысленно активирующие ритуализированные функции, которые больше не могли выполнять. Они обходили закрытые помещения, где смертоносная радиация медленно разрушала защитные обереги. Закрывали уши, когда пересекали брошенные храмы машины, в которых испорченный код бормотал ереси Древней Ночи.

Аливия не выпускала серпенту Ферлаха, сняв с предохранителя и держа палец на спусковом крючке.

— Терезия Ферлах и в самом деле сделала это оружие? — спросил Севериан.

— Да, — ответила Аливия, решив предвосхитить следующий вопрос. — И да, это было сто восемьдесят семь лет назад.

Севериан отреагировал спокойно.

— Выходит, тебе больше двухсот лет.

— Верно, — подтвердила Аливия.

— Но я полагаю, что это даже не близко к истине.

— Правильно, но ты и в самом деле хочешь ее знать?

— Нет, храни свои секреты, — сказал Севериан. — Так галактика только интереснее.

Несмотря на странную ситуацию, Аливия почувствовала теплоту к космодесантнику.

— И как же один сынов магистра войны оказался, как ты сказал, на стороне ангелов? И в броне без опознавательных знаков?

Севериан не ответил, и когда Аливия решила, что он не собирается, воин заговорил:

— Один князь церкви Древней Земли как-то сказал: «предательство — это всего лишь вопрос времени».

— Что это значит?

— Когда Лунным Волкам нужно было что-то решить, мы обычно тянули жребий, — ответил Севериан. — Командование авангардом, состав почетной стражи и тому подобное. Когда пришло время Хорусу Луперкалю отправить одного из сынов в Воинство Крестоносцев, выпало мое имя.

— Ты не хотел уходить?

— А ты как думаешь? — ответил вопросом на вопрос Севериан. — Покинуть крестовый поход? Отсиживаться в каком-то золотом дворце на Терре, пока человечество ведет величайшую войну в своей истории? Конечно же, я не хотел, но какой выбор у меня оставался? Мой примарх дал мне приказ, я должен был подчиниться.

Аливия почувствовала, как по телу поползли мурашки, когда поняла смысл изречения давно умершего церковника.

— Скажи, — обратился Севериан. — Ты когда-нибудь видела Хоруса Луперкаля?

Аливия неохотно кивнула.

— Я однажды встречалась с ним, — сказала она. От воспоминаний у нее вырвался судорожный вздох.

Проклятые клинки магистра войны рассекли ее позвоночник и раскромсали ребра. Ее кровь брызнула на черные врата. Последнее, что он сказал ей…

Не стоит верить святым…

— Тогда ты знаешь, что ему практически невозможно отказать, — продолжил Севериан. — Маленький Хорус Аксиманд как-то сказал, что знает только один способ общения с Луперкалем — смотреть на его ноги. Посмотришь ему в глаза и забудешь обо всем.

Севериан прервался, прежде чем продолжить, словно взвешивая цену того, куда привел его жизненный путь.

— В момент предательства моих братьев с Шестнадцатого, меня не было там, но я всегда думаю, если бы я был…

— Тогда что? — спросила Аливия, когда он замолчал. — Ты по-прежнему был бы с ними?

— Нет, тогда, возможно, я смог бы остановить их, — сказал Севериан. — А потом я смотрю на Локена и думаю, что, наверное, я не прав.

От этой грандиозной шутки, что сыграла с ним вселенная, Севериан заворчал, наполовину мучительно, наполовину весело.

— Ты спрашиваешь, как я оказался на стороне ангелов? Удача.

— Неправда, Севериан, — высказала Аливия догадку, основываясь не на своих способностях, а из той боли, которая слышалась в словах воина. — И ты это знаешь. Ты прибыл на Молех, чтобы остановить магистра войны. Ведь так?

— Я никогда не ступал на Молех, — ответил Севериан.

— Тогда почему ты здесь?

Лунный Волк покачал головой.

— Как я говорил, галактика интереснее, когда в ней остаются секреты.


Они сгрудились в самом дальнем от двери углу мясохранилища. Шестеро испуганных детей, цепляющихся за последние обрывки храбрости, которую им даровал рассказ Вивьен.

Вивьен думала, что Урия все еще жив, но не знала наверняка. Его веки дрожали не так давно, хотя это, возможно, не играло большой роли, так как она слышала, что люди иногда дергаются и отрыгивают после своей смерти.

Оскар и Лалик перевязали плечо мальчика. Тряпка пропиталась кровью, а его кожа стала белой, как у призрака.

— Почему они так поступают с нами? — в сотый раз спросила Ивали. — Что мы сделали не так?

— Ничего, — ответила Лалик. — Мы ничего не сделали.

— Тогда почему они обижают нас? Мы должны были что-то сделать.

У Лалик не было ответа для самой младшей девочки, и Вивьен еще больше возненавидела похитивших их людей. Даже если бы пленникам удалось каким-то образом сбежать, вред уже был нанесен. Ивали лишилась своей невинности, которая сменилось извращенным чувством вины за то, что произошло.

— Это не твоя вина, — пояснила Вивьен, пытаясь подражать тону Аливии, когда та действительно хотела ясно выразиться. — И не вина кого-то из нас. Мама говорила