Гремящий порог (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


ГРЕМЯЩИЙ ПОРОГ


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


— Подождите, — сказала Наташа, — не могу я… дальше идти… — Она опустилась на тропу, привалилась на бок, сминая высокие стебли иван-чая, и съежилась, подтянув колени к самому подбородку.

Аркадий испуганно смотрел на искаженное болью лицо Наташи.

— Понесем ее, — сказала Люба Броднева. — Чего уставился? Не может она идти.

Люба склонилась над подругой, бережно приподняла голову Наташи, заправила под косынку свисавшую на глаза прядку светлых волнистых волос.

— Я сама, — сказала Наташа и с усилием поднялась на колени.

— Не упрямься, — сказала Люба. — Поднимай ее! — прикрикнула она на Аркадия.

Они взяли Наташу на руки и понесли по тропе, полого вздымавшейся по распадку.

Идти с ношей в гору было трудно, особенно Любе: она была намного ниже Аркадия. Пока дошли до медпункта, несколько раз останавливались перевести дух. Домик, срубленный из свежераспиленного, не успевшего еще потемнеть бруса, приютился на крохотной полянке между высокими соснами, смыкавшими свои кроны над тесовой кровлей. Глядевшие в распадок окна были открыты настежь. В верхних створках окон плавилось горячее летнее солнце.

Наташу усадили на широкую ступеньку крыльца. Аркадий заглянул в раскрытое окно и крикнул:

— Принимайте больную!

Сестра вышла на крыльцо с книжкой в руках. Поглядела на сжавшуюся в комочек Наташу и сказала:

— Нет у меня места.

Потом положила раскрытую книгу корешком вверх на подоконник и спросила: — Что у нее?

— Она… оступилась, — растерянно сказал Аркадий.

Сестра подошла к Наташе, присела на корточки и привычными, заученными движениями ощупала колени и ступни ее ног.

— Не там смотришь! — не выдержала Люба. — Надорвалась она. Бревно несла.

Сестра поглядела снизу вверх в сузившиеся глаза Любы.

— Тогда надо ее в больницу.

— Не дойдет же она! Не видишь разве? — возмутилась Люба. — А ты чего пристыл? — прикрикнула она на Аркадия. — Беги за бригадиром!

Но Федор Васильевич уже торопливо поднимался по распадку, размашисто перешагивая через поваленные, отливающие медью стволы и ржавые от усохшей хвои кучки хвороста.

— Что же вы ее здесь посадили? — спросил он строго, кивнув в сторону Наташи.

— Говорит, некуда, — ответила Люба.

Не останавливаясь, Федор Васильевич прошел в медпункт. Сестра вошла за ним. Аркадий вытянул шею, прислушиваясь.

— На койке кто? — резко спросил Федор Васильевич.

— Из первой бригады, ногу порубил, — ответила сестра.

Федор Васильевич так же быстро спустился с крыльца, легко и вместе с тем осторожно поднял Наташу на руки и понес в медпункт. Наташа не успела или не смогла сказать ни слова и только посмотрела на него грустно и растерянно. Люба хотела крикнуть ей вслед что-то ободряющее, но, перехватив этот взгляд, промолчала.

— Федор Васильевич, да что же вы, право?.. — протяжно, плачущим голосом запротестовала сестра. — Нельзя же в перевязочную. Вдруг порубится кто или еще что случится…

— Уже случилось! — оборвал сестру Федор Васильевич. — Дай ей чего-нибудь. Видишь, ее всю стянуло от боли.

Люба вздрогнула и так сердито посмотрела на Аркадия, что тот сжался под ее взглядом.

Федор Васильевич остановился на крыльце, отер кепкой пот с лица и устало опустился на ступени. Сказал Любе с укором:

— Что же вы, девчата, самовольничаете? Сто раз говорил вам, не хватайтесь за бревна. Ваше дело — сучья убирать.

Люба потупилась.

— Чем вам это бревно помешало?

— …Это я… это я виноват, — решился, наконец, Аркадий. — Я хотел костер развести… на этом месте… чтобы ближе сучья подносить…

Федор Васильевич как будто только заметил его.

— Заботу проявил? — жестко переспросил он. — Толкнул донку под комель, а сам выпрягся!

— Я…  споткнулся.

— С этих пор начнешь, всю жизнь спотыкаться будешь.

Откровенное презрение бригадира словно подхлестнуло Аркадия.

— Вы больше моего виноваты! Это не женский труд!

— Верно говоришь, не женский. Только чей же, если такие лбы от работы прячутся?

— Вы мне нотации не читайте! Я…

— Мне с тобой и говорить тошно. Пусть тебе нотации читает Кузьма Сергеевич. Скажи ему, что я тебя из бригады выгнал.

Аркадий опешил. Он собирался козырнуть именем отца. Теперь сказать ему было нечего.

Но Федор Васильевич уже и не смотрел на него.

— Люба, беги на участок, — сказал он. — Забирай первую машину — и сюда. Я тут обожду. И скажи, чтобы позвонили в больницу.

Представитель главка в продолжение всего разговора расхаживал по кабинету из угла в угол. Это раздражало Набатова. Было в этой манере Круглова что-то начальственно-покровительственное, даже пренебрежительное. Во всяком случае, несовместимое с серьезным разговором, который они вели.

— Мне, дорогой Кузьма Сергеевич, понятны ваши патриотические, так сказать, чувства. Увлеченность своим делом всегда похвальна. И я могу вас понять.— Круглое остановился у открытого окна и картинным жестом простер руку.— Дикое величие природы! Потрясающая воображение мощь этой великолепной реки! Противоборство человека и стихии!.. Должен признаться, дорогой Кузьма Сергеевич, в душе я тоже романтик…

«Чиновник ты, а не романтик»,— подумал Набатов и, словно опасаясь, как бы не сказать лишнего, крепко сцепил зубы, так что крупные желваки обозначились на его широком скуластом лице.

— …Но, кроме романтики, существует экономика, с ее железными законами, и в наш сугубо практический век она и определяет направление технического прогресса.

Набатов откровенно поморщился, но Круглов не заметил этого; он снова зашагал по кабинету, неторопливо переставляя длинные ноги.

— Я могу вас понять,— повторил Круглов,— но вы видите только свою стройку и, поскольку ваш кругозор ограничен столь тесными рамками, вам, уважаемый Кузьма Сергеевич, трудно быть объективным. И вы упускаете из виду весьма существенные обстоятельства,— Круглов произносил слова отчетливо и размеренно и каждым шагом словно припечатывал каждое свое слово,— весьма существенные: время и деньги. Что время—те же деньги, давно известно, а наше время — вы понимаете, в каком смысле я это говорю,— дороже всяких денег…

— Павел Петрович,— не выдержал Набатов,—мы инженеры и аргументировать должны не общими рассуждениями, а цифрами и расчетами!

— Кузьма Сергеевич,— мягко возразил Круглое,— не забывайте, существуют общие принципы.

— Общий принцип один — благо народа. — Это уж слишком общий принцип,— улыбнулся

Круглов.— Но я согласен танцевать и от этой печки. Извольте! Строительство тепловых электростанций экономически выгоднее, чем строительство гидростанций. Это подтверждается и опытом и расчетами, как с точки зрения стоимости строительства, так и с точки зрения сроков строительства.

— Это прописные истины.

— А вы спорите! — Круглов остановился и, широко улыбаясь, развел руками.

— Буду спорить! — упрямо сказал Набатов.— И цифрами докажу!’ На нашей гидростанции,— он подчеркнул слово «нашей»,— установленный киловатт обойдется не дороже, чем на тепловой. А время… Пока вы составите проекты, утвердите их и развер—нете строительство тепловых станций, наши турбины уже будут крутиться! Мы два года работаем, а вы хотите зачеркнуть наш двухлетний труд!

— Почему я? — Круглов снова развел руками.

— Ваш главк!

— При чем тут главк? Надо же понимать… Это линия!

— Насчет линии и общих принципов мы уже договорились. Сейчас я говорю о деле.

— О деле? Извольте! — уже с явным неудовольствием, произнес Круглов, и наигранная благодушная улыбка на его бледном, с точеными строгими чертами лице сменилась откровенной усмешкой.— Вам, полагаю, известно: сроки строительства Красногорского рудного комбината сокращены. Почему — также, полагаю, известно. Стране нужен металл. Через два года Красногорск должен выдать руду металлургическим заводам. Красногорску нужна энергия. Вы дадите ее через два года?

Круглов остановился и испытующе посмотрел на Набатова.Тот угрюмо молчал.

- Выход один: строить крупную тепловую станцию.

— А кто вам построит Красногорскую тепловую за два года? — зло спросил Набатов.

— Видимо, вы.

— Я?!

— Я имею в виду коллектив строителей Устьинской гидростанции,— подчеркнуто официально произнес Круглов,— ну и, естественно, вас лично, как руководителя этого коллектива.

«Тебя бы заставить!» — хотелось крикнуть Набатову, но он сдержал себя. К чему спорить? Кому доказывать? Разве Круглов отстаивает свое мнение? Так решено в главке, в министерстве. А Круглов… он «организует выполнение», «проводит в жизнь». И ему глубоко безразлично, что «проводимое» им решение противоречит живой жизни. Прикрыть стройку, «законсервировать»…—и слово-то какое нелепое, будто речь о груде огурцов!.. А стройка уже сейчас, еще не набрав сил для полного размаха, уже вросла в жизнь своего края. Пока они с представителем главка ведут никчемный спор (ни один из них не убедит другого), в приемной дожидаются люди. И у каждого дело к нему, Набатову. Там не только работники стройки. С утра дожидается председатель колхоза из соседнего села Вороновки.’Ему Набатов обещал помочь тракторами и автомашинами. К часу дня приедет секретарь райкома. Задумано большое дело: сплошная электрификация района. Тоже надо помочь и советом и делом. Уже сейчас стройка нужна людям, нужна народу. Прикрыть стройку —все равно, что резать по живому…Круглов по-своему истолковал молчание Набатова.

— Не понимаю, чего вы страшитесь Красногорска? Может быть, вы думаете, что это будет совнар-хозовская стройка? Нет, Рожнову мы вас не отдадим.— Круглов не заметил усмешки Набатова.— Могу вас заверить, строительство Красногорской станции останется в ведении министерства. И скажу нам откровенно, Кузьма Сергеевич,— Круглов снова попытался взять доверительный тон,— непонятно мне, что вы так уцепились за эту стройку? Ведь это же сумасшедший риск! Проектировщики до сих пор спорят, как перекрывать эту бешеную реку. Тут в два счета голову сломить! И совсем другое дело — тепловая станция. Там вы строите на сухом берегу. Имеете под ногами твердую почву…

— А здесь? — перебил его Набатов.— Здесь все забросить, похерить двухлетний труд!.. Нас здесь двенадцать тысяч! — голос Набатова наливался глухой яростью.— Начинали с палатки, с землянки. На голое место пришли… А теперь все бросить!

— Кузьма Сергеевич, понимаю я вас,— теперь Круглов говорил осторожно, как говорят с тяжелобольным.— Но другого выхода нет. Не… разумно,— он хотел сказать «нелепо», но сдержался, остерегаясь раздражать Набатова,— неразумно строить одновременно и тепловую станцию, которая нужна нам сегодня, и гидростанцию, которая нужна будет только завтра.

— Она нам сегодня нужна! Круглов только пожал плечами.

— Вопрос о консервации вашей стройки, по сути дела, решен. Я оставлю вам проект постановления коллегии министерства. Хотелось бы, чтобы вы его завизировали.

«Вот почему ты вокруг меня юлишь!» — подумал Набатов.

Круглое, словно не замечая откровенно презрительного взгляда Набатова, спокойно достал из портфеля проект — несколько листов плотной хрустящей бумаги, соединенных проволочной скрепкой,— и положил на стол Набатову.

Когда Круглов ушел, Кузьма Сергеевич несколько раз перечитал проект и долго сидел один в тяжелом раздумье. Надрывно звонили телефоны — он не снимал трубки. Заглядывали в дверь и заходили какие-то люди — он отсылал их нетерпеливым движением руки.

На заглавном листе проекта, выше отпечатанного синими буквами названия министерства, ярким красным пятном выделялся государственный герб. Набатов, не отрываясь, смотрел на него, и он то сжимался в острую красную точку, то расширялся, окрашивая весь лист.

«Что ты можешь сделать?» —снова и снова спрашивал себя Набатов.

Стройка — его детище, главное дело его жизни — обречена на консервацию. И ему — ему самому! — предлагают подписью скрепить это решение…

Ну и что же?.. Подписать?.. Никогда! Он будет доказывать, отстаивать свою правоту. Да, строить тепловые станции, как правило, дешевле и быстрее. Но здесь, в Сибири, особые условия. Многие гидростанции Сибири, и прежде всего Устьинская — его детище,— исключение из этого общего правила. Он может доказать это. Ему не надо ворошить толстые тома проекта. Это его дело, его жизнь. И каждая страница, каждая цифра живут в его сознании. За ними массивные громады бетона и ажурные переплетения металлических конструкций, умный  труд людей и мощный гул турбин, извергающих потоки энергии…

Он может доказать! Но кому?.. И зачем?..

Он снова посмотрел на лежащий перед ним проект постановления коллегии министерства.

Разве человек, который, сидя за двухтумбовым столом в одном из многочисленных кабинетов главка, «готовил» эту бумагу, нависшую над стройкой как мрачная туча,— разве он, этот человек, не знает цифр проекта Устьинской ГЭС? Разве люди, которые за длинным столом в зале заседаний министерства превратят эту бумагу из проекта в постановление и тем самым зачеркнут труд и мечту его, Набатова, и двенадцати тысяч его товарищей по труду и мечте,— разве они, эти люди, не знают цифр проекта Устьинской ГЭС?.. Они их знают. Больше того — они знают, что цифры эти точны.

Но что им цифры, когда у них есть «линия»!

Федор Васильевич сам отвез Наташу в больницу. Вместе с Любой они под руки ввели ее в кабинет хирурга. Боль у Наташи не проходила, но она уже притерпелась, и, только всмотревшись в запавшие ее глаза, можно было понять, как трудно ей удерживаться от стонов.

— Кто дежурит в хирургической? — спросил Федор Васильевич в регистратуре.

— Зинаида Петровна,— ответили ему.

— Самый лучший наш врач,—сказал Федор Васильевич Наташе.

Дежурный хирург, пожилая уже женщина, выглядела очень суровой. Может быть, потому, что носила большие очки в темной роговой оправе.

— Попрошу вас выйти, — строго сказала она провожатым.

Федор Васильевич безропотно подчинился. Люба тоже двинулась к двери, но, перехватила тревожный, испуганный взгляд подруги.

— Можно мне остаться? — робко попросила она. — Да ей и не раздеться самой.

Уловила ли строгая Зинаида Петровна безмолвную просьбу больной или вспомнила, что дежурная сестра занята в палате и помочь ей не сможет, только Любе позволено было остаться.

— Наденьте халат!

Люба кинулась в угол, где на гвозде висел длинный белый халат, но, еще не дойдя, остановилась, рывком сдернула с плеч брезентовую спецовку и, не зная, куда ее деть, открыла дверь и швырнула куртку в коридор.

Зинаида Петровна молча наблюдала за ней, с трудом сдерживая улыбку.

Люба бережно усадила Наташу на стул, осторожно стянула с ее ног старенькие, порыжевшие сапожки, помогла снять куртку, шаровары и выцветшую от стирки кофточку.

Короткая сорочка, из которой Наташа уже выросла, туго обтягивала грудь и открывала выше колен красивые, сильные ноги.

— Помоги ей лечь.

Наташа опустилась на узкую кушетку и зябко поежилась: тонкая, отглаженная простыня показалась очень холодной.

— Больно? — участливо шепнула Люба.

— Нет, ничего… — так же тихо ответила Наташа.

Сейчас ей было не так больно, как страшно.Зинаида Петровна долго осматривала Наташу.Люба, не отрываясь, следила за движениями ее рук, неторопливо ощупывавших напряженно-неподвижное тело Наташи. Строго поблескивали стекла очков в массивной темной оправе, отчего сосредоточенное лицо женщины казалось еще более хмурым, и Люба кусала губы, чтобы не расплакаться.

Вошла сестра со свертком белья в руках. Равнодушно спросила Любу:

— Что с ней?

— Надорвалась она. Тяжелое несла.

— Не берегутся, а потом вот, пожалуйста… — сестра развернула сверток и стала переодевать Наташу в больничное.

Люба с надеждой и страхом смотрела на хмурое лицо врача.

— Бить вас некому! — сердито сказала Зинаида Петровна. — Такой великолепный организм! Такое прелестное тело! Калекой могла остаться, на корню засохнуть! Да и сейчас еще…

— Доктор, а что же с ней будет? — жалобно спросила Люба.

— А то, что ничего не будет. Здоровья не будет! Рожать не будет!

У Любы даже губы побледнели.

— Ой, доктор! — взмолилась она. — Как же теперь?..

— Не ойкай раньше времени! — цыкнула на нее Зинаида Петровна. — Мы-то зачем здесь?

Наташу на коляске повезли в палату. В коридоре дожидался Федор Васильевич. Пропустив коляску, он осторожно тронул сестру за руку.

— Что врач сказал?

— Полежит у нас в стационаре.

— Очень худо ей?

Сестра с раздражением отмахнулась. В палату Федора Васильевича не пустили. Он попрощался с Наташей в коридоре.

— Ты, главное, духом не падай, — сказал он ей и, не решаясь пожать, подержал в своей руке маленькую, покрытую ссадинами руку Наташи.

А она уже совсем обессилела от боли и только легонько пошевелила пальцами.

Коляску вкатили в палату. Федор Васильевич остановился в дверях, провожая взглядом Наташу. Только ее большие синие глаза жили на обесцвеченном болью лице.

Федор Васильевич помахал ей рукой. Наташа медленно сомкнула ресницы, и Федор Васильевич понял, что это она кивнула ему на прощание.

— Выздоравливай скорее! Мы навещать тебя будем, а сегодня…— но сестра закрыла дверь, и то, что еще сказал Федор Васильевич, Наташа уже не слышала.

В палате было всего три койки. На той, что у двери, сидела женщина и неторопливо расчесывала длинные, прохваченные сединой волосы.

— И молодых хворь не минует, — покачала головой женщина. — Ох, грехи наши! Ей беда, а я, дура старая, рада: хоть будет словом с кем перемолвиться.

— Вы, мамаша, ее теперь не беспокойте,— предупредила сестра..— Ей уснуть надо. Я ей сейчас укол сделаю.Наташа очень боялась уколов, но тут она даже не обратила внимания на слова сестры. Пусть делают что угодно. Только бы, хоть ненадолго, забыть об этой неотступной, словно прилипшей к ее телу боли…Молодая развесистая березка, словно жалея Наташу, протянула к самому окну свои тонкие, гибкие ветви. Из окна виден круто уходящий вниз склон, поросший’ высокими соснами. В просветах между толстыми стволами видно широкое плесо реки, перехваченное лохматой грядой порогов, а дальше — пока хватает глаз — россыпь зеленых островов, опоясанных голубыми лентами проток и рукавов реки.

Все это мельком увидела Наташа, когда ее укладывали на койку. Но постоять у окна, распахнутого в красоту, не было сил. Сейчас она желала одного: скорее бы заснуть…

Проснулась Наташа вечером. Боль стихла, но шевелиться было страшно, и она лежала неподвижно, вытянув руки вдоль усталого, будто чужого тела.

Отблеск заката широкой полосой окрасил потолок и стену над дверью. Соседка по палате спала, временами вздыхая во сне. И Наташе показалось, что она уже очень много времени в этой комнате с голыми стенами, а ее работа на лесоучастке и несчастье, столь, внезапно свалившееся на нее, отодвинулись куда-то так же далеко, как отъезд на стройку, как жизнь там, дома…

Воспоминание о доме вызвало тревожную мысль: как сообщить о случившемся матери?Наташа долго размышляла и решила: «Ничего не буду Писать. Напишу потом, когда выйду из больницы». А сама подумала: хорошо, если бы мать и сестренка пришли сейчас, посидели с ней… Нет, не хорошо. Снова горе для матери. А его и без того слишком, слишком много было… Нет, как только хоть чуточку легче станет, надо написать ей письмо — ласковое, веселое: пусть думает, что у дочки все хорошо…

Все хорошо… Нет, давно уже не все хорошо. И не в сегодняшней беде дело. Это пройдет, поболит и пройдет. Уже давно ей трудно и горько после памятного для нее разговора с Вадимом, когда разошлись их пути.

Может быть, она говорила с ним очень резко, очень обидно для него, но ведь она была права. Поступок его был постыдным, позорным. Сотни, тысячи парней и девчат мечтали об этой путевке, как о счастье, а он пришел в райком и с наигранной улыбочкой вернул путевку. Разве могла она говорить спокойно?

— Тебя захлестнула болотная романтика,— сказал он ей тогда, даже не выслушав до конца.

— Болотная? —с укором переспросила она.

— Ну, пусть таежная,— отмахнулся он, сдвинув брови.— Не в словах дело. А впрочем, где тайга, там и болото. Так даже в учебнике географии написано:

Он стоял перед ней, высокий, не по годам осанистый, и снисходительно усмехался.

— Вадик! Что ты говоришь?

— Я всегда говорю то, что думаю,—высокомерно ответил он.— Хотя бы это шло вразрез с мнением его величества коллектива. И надеюсь всегда быть искренним в своих словах и поступках. И даже не считаю это доблестью.

И тогда она сказ.ала ему:

— Вадим, мне жаль тебя!

Его большие серые глаза сузились и потемнели.

— Пожалей себя! — со злостью бросил он.— Послушная овечка в дисциплинированном стаде.

— А ты…—задыхаясь от волнения, выкрикнула она,— ты… благоразумный уж!

Он заставил себя улыбнуться.

— Пятерка по литературе оправдана. Впрочем, умолкаю. Ужи не жалят.

Он церемонно поклонился и ушел не оглядываясь.А она проплакала всю ночь.В оставшиеся до отъезда дни она не искала встречи с Вадимом. Наверно, и он не искал. Однажды они едва не встретились на улице. Но когда их разделяло всего несколько шагов, он резко свернул и скрылся за стеклянной дверью магазина. Проходя мимо, она взглянула на вывеску. Это был магазин фотографических товаров. Фотографией он не занимался. Это. она точно знала.

Она старалась не думать о нем. Старалась, но не могла. Много лет они были дружны. Между ними не было еще произнесено слов о любви, но они знали, что это впереди и что это будет. И вот все рухнуло. Он не поедет к ней. Она ему совсем не нужна…

Она корила себя за слепоту и беспечность, за то, что, гордясь им, привыкла смотреть на все его глазами и не заметила, не почувствовала, как он менялся день ото дня, как уверенность в своих силах перерастала у него в самомнение, а решительность и твердость — в деспотическое высокомерие.

Матери она ничего не сказала. Мать сама заметила и прямо спросила, едет ли Вадим.

— Нет,— ответила она.

После этого в доме больше о нем не вспоминали. Только, младшая сестренка Олечка как-то спросила:

— Почему Вадик к нам перестал ходить?

— Некогда ему по гостям расхаживать,— строго сказала мать.— Ему заниматься надо. К экзаменам готовится.

— Можно подумать, мама, что ты осуждаешь Наташу за то, что она едет,— вступилась Олечка за сестру.

— А-ты не думай,— просто сказала мать и улыбнулась.— Заступница!

…Нет, мать ее не осуждала. Наташа не услышала ни одного слова упрека. А разве ей было легко? Только теперь, очутившись в этой унылой палате, среди этих голых, печальных стен, Наташа впервые по-настоящему поняла, чего стоило матери ее безропотное согласие…

На другой день, уже под вечер, пришла Люба.

— Порядочки у вас тут! — сердито сказала она Наташе, насупив крутые бровки. От этого круглое ее лицо с коротким прямым носиком стало до невозможности строгим, так что Наташа не могла сдер жать улыбки.—Вчера не пустили. Спит. Сегодня — тоже спит. Сказала им: пока не увижу, не уйду. Чего смеешься, с ними только так и надо. Ну, а ты как? Болит?

— Меньше,— все еще улыбаясь, ответила Наташа.

— Девчонки тебя жалеют. Надька до утра проревела. Хотели бригадой к тебе идти — с работы не отпустили. Я одна с обеда отпросилась: В воскресенье все придем. На Аркашку злятся. А он тоже пришел к тебе.

— Кто он?

— Аркашка. Его не пустили. Вот, просил тебе передать.

Люба подала красную коробку. На коробке распластался в беге олень с длинными ветвистыми рогами.

Наташа нахмурилась, но взяла. Развернула вложенную в коробку записку.

— Чего пишет?

Наташа молча протянула ей бумажку.

— «Товарищу по несчастью»,— вслух прочитала Люба.— Скажите! Тоже товарищ! Хорош! Правда?

Наташа ничего не ответила. Ее отвлек шум в коридоре. Там спорили.

— Куда я тебя поведу? — сердито говорила дежурная сестра.— Фамилию не знаешь?

— Так, поди, не одни же Натальи у вас тут лежат. Вчера ее положили.

— Ну, иди, иди, старый! Раз вчера, значит в этой палате.

Вошел старичок, маленький и седенький. Глаза у него были голубые, веселые, совсем не стариковские. По глазам и лицо — темное, иссеченное морщинами— казалось моложе. В длинном, не по росту, халате он выглядел совсем крошечным и смахивал на елочного гнома.; не хватало только бороды.

— Вот она, стало быть, девица Наталья,— весело сказал старичок, подходя к койке.— Ну, здравствуй, будем знакомы! Демьянычем меня зовут, Василием Демьянычем.

Наташа смотрела на него, ничего не понимая.

— Вы и вчера, дедуся, приходили? — спросила Люба.

— Приходил, девонька, приходил,— подтвердил старичок.— Федя говорит; «Сходи проведай, своих у нее никого здесь нет. Снеси,— говорит,— чего-нибудь вкусненького…» А чего снесешь? В магазине, кроме консервы рыбной, чего купишь? Принес вот тебе свой лесной гостинчик, ягодку голубичку,— и поставил на тумбочку в головах Наташи банку с ис-синя-черными ягодами.

— Спасибо, дедушка,—поблагодарила Наташа.

— Кушай на здоровье, красавица. От лесной ягоды вреданет, одна польза.

— А вы, дедуся, откуда… узнали, что Наташа здесь лежит? — спросила, наконец, Люба.

— Говорю, Федя послал, бригадир ваш Федор Васильевич. Сын он мне приемный,— пояснил старичок.

— Видишь, Наташа, какой он, Федор Васильевич! — сказала Люба.

— Такой, такой,— подхватил старичок,— обходительный он и душевный. Всегда такой был, с изма-летства…— И засмеялся дробным, стариковским смешком.— Из-за этой его обходительности раз даже в беду попал.

— Как это в беду? — неосторожно полюбопытствовала Люба.

— А вот я вам сейчас расскажу,— охотно отозвался старичок.— Как эта, значит, доброта его мне другим боком обернулась. Было это еще в войну, в последний-год. К весне, в марте, надо быть, или в феврале. Пошел я под вечер в баню. Завернула мне старуха бельишко, дала трешницу, и подался я. Еду в 7грамвае и гляжу, стоит солдат, в шинели, с котомкой, ну как есть Федя. А от него уж почитай три года и писем не было. И где он, живой ли, нет ли,— ничего не известно. У вокзала стал солдат сходить. Я за ним.

«Федя!» — кричу.

Обрадовался он.

«Наконец,— говорит,— свиделись. Третий год вам безответные письма пишу. Пришел домой, а там и дома нашего нету».

«Нету,— говорю,— разбомбили. На другой улице живем. Пойдем,— говорю,— скорей. Старуха все глаза повыплакала».

«Невозможно,— говорит,— батя. Два часа всего у меня сроку было. Поезд отходит. Надо свой эшелон догонять. Пойдем, батя! Выпьем по маленькой для встречи».

Зашли на вокзал в буфет. Народу битком. Остановил Федя официантку, симпатичную такую, беленькую, вроде как вот Наташа, остановил и подмигнул ей,— а парень он всех мер, ну да что вам говорить, сами знаете,— значит, подмигнул он ей, нашла она нам столик. Достал Федя из котомки пол-литра, банку консервов мясных, хлеба. Беленькая официанточка нам стаканы спроворила и по тарелке капусты тушеной, добрая душа, принесла.

Выпили по стаканчику. Федя меня угощает, а сам ничего не ест, все рассказывает да расспрашивает. Я говорю:

«Сам кушай, сынок».

Смеется:

«Я сыт, батя, а вам надо подкрепиться».

А я сильно отощал тогда, совсем никудышный был. Официанточка нам еще каши принесла. Федя и спроси ее:

«Не просидим мы тут поезд?»

«Услышите,—говорит,— объявят по радио. Вам куда?»

«На Ленинград».

«Через двадцать минут»,— говорит.

Выпили еще по стаканчику.

Сидим разговариваем, а я все тревожусь: не опоздал бы Федя, дело военное, строгое. Как официанточка мимо идет, каждый раз спрашиваю:

«Как там на Ленинград, скоро?»

«Объявят,— говорит,— услышите».

А чего я услышу? Меня с хорошей еды да вина разморило. Сижу, глаза слипаются. Тут объявляют посадку.

Федя попрощался, налил мне еще.

«Кушайте, батя, а я пошел».

Хотел я за ним, да ноги нейдут. Посидел я, пригубил малость и уснул. Прямо за столом. А проснулся совсем необыкновенно… Слышу, тормошит меня кто-то. Очнулся и, что вы думаете, девоньки, лежу на верхней полке в вагоне. На улице светло—видать, день. А проводник трясет меня и говорит:

«Вставай, отец, приехали. Ленинград!»

«Скажи,— говорю,— бога ради, добрый человек, как я здесь очутился? И почему ты завез меня в такую даль?»

«Приволокли,— говорит,— тебя вчера вечером три официантки на вокзале, втолкнули в вагон и упросили: «Будь человеком, пожалей старика, в Ленинград ему надо!»

Тут я и понял, девоньки, что это та беленькая официанточка, добрая душа, меня выручила.

— Вот уж выручила! — засмеялась Люба.

— Так вот и произошло, девоньки. Пошел в баню в Москве, а оказался в Ленинграде. Хорошо еще, трешница была, телеграмму старухе отбил. Долго она меня потом пилила.

Демьяныч, может быть, рассказал бы еще какую-нибудь историю. Видать, такие терпеливые слушатели попадались ему не часто. Но вошла сестра и без особых церемоний выпроводила всех посетителей,

Кузьма Сергеевич Набатов был коренной сибиряк. Правда, родословную его можно было проследить не дальше четвертого колена, но зато достоверно было известно, что уже прадед проживал в Сибири и работал горновым на знаменитом в свое время Николаевском чугунолитейном и железоделательном заводе.

Во всяком случае, сибирский стаж династии Набатовых исчислялся доброю сотней лет, а это, особенно по нынешним временам, когда некоторые, прожив на сибирской земле без году неделю и не сдав еще брони на московскую квартиру, уже самоотверженно назы-

ваются сибиряками, безусловно, давало право на почетное звание коренного обитателя стороны сибирской.Как уже сказано, прадед Кузьмы Сергеевича — Прокофий Набатов —«делал железо» на Николаевском заводе, дед — Трифон Прокофьич, в натуре которого сильнее сказалась унаследованная от матери кровь таежных следопытов и звероловов,— бродяжил по тайге и «баловался золотишком», а отец, придя на завод десятилетним мальчонкой, после долгих лет соленой заводской науки достиг звания литейщика. За свою трудовую жизнь отлил он без счету котлов и сковород, колосников и кнехтов, станин и маховиков. Последней его отливкой была пушка, изготовленная для партизан прославленного Бурловского отряда. В этом отряде литейщик Сергей Набатов и сложил свою голову, обороняя от колчаковских банд родное Приангарье.Кузьма остался после отца по десятому году. Батрачил с матерью у деревенских богатеев. На всю жизнь запомнил Кузьма горький вкус круто замешанного на слезах сиротского хлеба. Доходил ему пятнадцатый год, когда, надломившись на непосильной работе, сошла в могилу мать.

Ничего доброго не сулила жизнь сироте. Но, видно, и сама судьба спохватилась, что очень уж щедро оделила парнишку невзгодами. Случай свел Кузьму с товарищем отца. Корней Рожнов был подручным у Сергея Набатова в литейной мастерской на Николаевском заводе. Потом вместе они партизанили; из одного котелка ели, одним зипуном накрывались. Корней приютил сироту. Названный отец был всего на десять лет старше приемного сына, и вскоре стали они друзьями-товарищами. Тем более что ростом и статью пошел Кузьма в могучую набатовскую породу и годам к семнадцати поравнялся с Корнеем, хотя и того бог ростом тоже не обидел.

Вместе бродили они по деревням и заимкам, ладили плуги и бороны у мужиков, чинили веялки и жатки у богатеев хозяев — работы мастеровым людям хватало. Далеко от родных мест не уходили. Все ждали, когда снова задымят трубы Николаевского железоделательного, потухшие в пору всеобщей разрухи. Но молодой и не окрепшей еще власти не под силу было возродить старый завод, расположенный к тому же в таежной глуши, вдали от железной дороги и жавшихся к ней городов и рабочих поселков.

Но и старый завод внес свою лепту в общее дело. Он отдал свои станки и машины. Вместе с рабочими, приехавшими с иркутских заводов, Корней и Кузьма снимали станки и грузили на пароход. На том же пароходе и уплыли вверх по Ангаре в большой город.

Дороги коммуниста Рожнова и комсомольца. Набатова и дальше пролегли рядом. Вместе работали на заводе, вместе поступили на рабфак, вместе уехали учиться в далекий Ленинград и в один день получили дипломы инженера-гидростроителя. Только тут Кузьма немного обошел названого отца: он получил диплом с отличием. Видно, сказалась разница в десять лет: молодой голове легче давалась наука.

С тех пор прошло больше двух десятилетий.Все эти годы Кузьма Сергеевич Набатов строил. Строил плотины и каналы, мосты и гидростанции. Строил, а сам тянулся душой к родным краям. Ленивыми и маломощными казались ему равнинные реки Центральной России. Не уходила из памяти стреми-тельная, могучая Ангара — сказочная река, текущая в крае сказочных богатств.

Одно время казалось, мечты его начинают сбываться. В начале тридцатых годов во весь голос заговорили о развитии производительных сил Сибирского края. Академик Александров возглавил учреждение с емким, обращенным в завтрашний день названием «Ангарстрой». Здесь десятки и сотни ученых и инженеров разрабатывали далеко нацеленные планы преобразования Сибири. Академик Александров выступал в Политехническом музее с лекциями о покорении Ангары. Об этом же говорили и спорили на рабочих собраниях и партийных конференциях в городах Прибайкалья. Иркутский поэт Анатолий Ольхон читал комсомольцам свои стихи о любимой реке:

…Я хочу, чтоб твой разбег Взнуздал упрямый человек, Чтоб над окраиной земли Сиянье радуги зажгли. Дорогу в будущность открой, Вставай скорей, Ангарострой!

Все эти планы и надежды смяла война. Кузьме Сергеевичу вместо гидростанций на Ангаре пришлось возводить береговые укрепления на северном побережье. И только после того, как страна отпраздновала День Победы, осуществилось давнее стремление Кузьмы Сергеевича: его послали на Иртыш, на строительство одной из первых гидростанций в Сибири. Впрочем, сам он считал, что находится только на подступах к осуществлению главной своей мечты — воздвигнуть гигантскую гидростанцию в родных местах, в низовьях Ангары. Пришло время, мечта Кузьмы Сергеевича осуществилась — началось строительство Устьинской ГЭС, сооружаемой на знаменитых Гремящих порогах.

— Мне просто неудобно, Павел Петрович, слушать вас,— сказала хозяйка в ответ на похвалы, расточаемые гостем.— И стол бедный, и все не то. Но, увы, здесь не Москва, и приходится с этим мириться.

— Поверьте, Елена Васильевна,— говорил Круглов, прижимая руку к сердцу,— вам нечего сокрушаться. Ужин отменный, а ваша квартира — это уголок Москвы. Можно только поражаться вашему искусству так устроиться в глуши. Это талант. Я всегда говорил, что Евгению Адамовичу повезло. Мне, вечному страннику, ибо такова участь диспетчера-куратора, но долгу службы зачастую лишенному домашнего уюта, вы можете поверить.

— Вы не странник, а льстец,— возразила довольная хозяйка.— Евгений, кофе я подам на веранду.

— Чудесно! — ответил Калиновский.— Прошу вас,— сказал он, пропуская гостя вперед.

— Я не вижу ваших замечательных книжных шкафов,— сказал Круглов, оглядывая комнату.— Библиотеку вы оставили в Москве?

— Книги портятся от частых перевозок.

— Да, конечно,— согласился гость.

— Присаживайтесь,— сказал Калиновский, указывая на плетеное кресло. Но Круглов прошел к открытому окну.

Елена Васильевна принесла кофейник, чашки, сахарницу, тарелочку с аккуратно нарезанным лимоном.

— Будь добр, Евгений, похозяйничай сам,— сказала она мужу,— и, когда зажжешь свет, не забудь закрыть окно, а то налетят всякие козявки.

Веранда застекленной стороной смотрелась в речную долину. Заросший вековыми соснами склон круто уходил вниз. По распадкам вползали на гору сумерки. В ущелье, пробитом рекой между сдавившими ее отвесными скалами, уже наступила ночь. Глухо и грозно гудела на порогах невидимая во тьме река. И где-то далеко-далеко, над черным зубчатым гребнем, просвечивала полоска угасающей зари.

— Любуетесь? — спросил Калиновский.

— Размышляю,— возразил Круглов.— И вы знаете, Евгений Адамович, мне даже жаль вашего патрона. Не глупый вроде человек, опытный инженер, а в принципиальных вопросах какое-то старомодное донкихотство… И непомерная самоуверенность. Проектировщики страшатся этой дикой реки. До сих пор никто не решился принять окончательный вариант перекрытия реки. Говорят: бумага все стерпит. А тут и бумага не терпит! А он…— Круглов с раздражением передернул плечами.

— Прошу,— сказал Евгений Адамович, подвигая гостю вровень с краями налитую чашку.

— Благодарю. А он уже называет сроки пуска станции. И верит в их реальность!

На лице Круглова отразилось искреннее возмущение.

— Фанатик,— сказал Евгений Адамович самым безразличным тоном. Ему уже наскучила пространная тирада Круглова.

«Вы бы перед Набатовым, уважаемый, так высказались, а мне вся эта патетика ни к чему. Я и без напоминаний знаю, что начальству возражать небезопасно»,— так именно хотелось сказать Евгению Адамовичу, но он только вздохнул и повторил:

— Фанатик. Мания Ангары.

— Другой на его месте обрадовался бы возможности унести ноги. А он даже слушать не хочет.

По лицу Евгения Адамовича пробежала усмешка.

— Не удалось убедить?

— Не знаю, кому это по силам. Я положил ему на стол проект постановления коллегии, завизированный начальником главка. Но для него нет авторитетов… Ведь должен же он понимать, что начальник главка не из пальца высосал идею консервации Устьинской ГЭС! Дана установка: переключить максимум капиталовложений с гидравлических станций на тепловые. Все согласны, один Набатов не согласен! Ну не все ли ему равно, что строить — гидравлическую или тепловую?.. Мы инженеры. Исполнители. Наше дело строить. Что строить, есть кому решать без нас!

— Пейте, остынет,— напомнил Евгений Адамович. Но Круглов никак не мог успокоиться.

— Тем более такая ситуация. Через два года Красногорск должен выдать руду. А энергию должны дать мы! Вы понимаете, что будет, если мы сорвем выполнение задания правительства?.. Только тепловую! Вашу станцию через два года пустить невозможно!

— А Набатов скажет: возможно?

— Если Набатову не дорога голова на плечах, то мы своими пока дорожим. Вы, вероятно, тоже?

— Безусловно,— подтвердил Евгений Адамович и, немного помолчав, спросил: — Когда ожидается постановление коллегии?

Круглов нахмурился.

— Нужна виза Набатова.

— А если он ее не даст? Я имею в виду: не даст той визы, что вы от него добиваетесь.

— Это может затянуть решение вопроса. Руководство министерства считается с Набатовым, тем более

что он сейчас в двух лицах: главный инженер и начальник стройки… И это скверно.

— Что он в двух лицах?

— Скверно, что затягивается решение вопроса. Правительство дало нам всего два года!

«Не о правительстве у вас сейчас забота, Павел Петрович, а о предстоящем объяснении с начальником главка. Там ждут визу»,— не без ехидства отметил про себя Калиновский.

Круглов заметил его усмешку.

— И вас, Евгений Адамович, это должно тревожить. И даже особенно.

— Почему особенно?

— Упорство Набатова может кончиться для него печально. И вести стройку придется вам.

— Я плохо переношу сибирский климат.

— Я вас понимаю, Евгений Адамович, и потому особенно рассчитываю на вашу помощь.

— Вы полагаете, мое мнение более авторитетно для Набатова?

— Набатов один не выступит против главка. Он попытается, так сказать, опереться на коллектив. Конечно, будет не одно заседание и обсуждение. И важно, крайне важно, прожектерским фантазиям Набатова противопоставить трезвое мнение достаточно авторитетного на стройке инженера.

— Набатову мое мнение известно. Не вижу причины скрывать его от других.

— Тем более, когда оно совпадает с директивными установками.

— Позвольте вам налить еще чашечку,— сказал Евгений Адамович тоном радушного хозяина.

— Входи, не бойся! — сказал Васька Ляпин и, толчком распахнув дверь, посторонился, пропуская вперед Аркадия.

Чтобы не выказать, как его смутила проницательность Ляпина, Аркадий вызывающе бросил:

— Тебя,что ли, бояться?

— Я человек смирный.— Ляпин хохотнул баском, положил тяжелую руку на плечо Аркадию и, легонько нажав, словно вдвинул гостя в комнату.— Папаша осерчать может. С кем сынок компанию водит!

Аркадий чувствовал, что у него горят уши. Но Ляпин, кажется, и не обращал на него внимания.Он не торопясь стаскивал забрызганные грязью сапоги и, похохатывая, продолжал:

— Меня чего бояться? Я человек смирный, мухи не обижу.

С сапогами в руках он пошел к двери. На пороге обернулся.

— Посиди малость. Я момент. Туалет наведу и по хозяйству распоряжусь.

Аркадию бросились в глаза массивные, широкие ступни ног с короткими, будто обрубленными, пальцами. Как у медведя. И вообще вся эта узкая, длинная комната с брусчатыми нештукатуренными голыми стенами, с окном, завешенным плотной зеленой занавеской, чем-то напоминала медвежью берлогу. Зачем он сюда зашел? Что общего у него с этим Васькой Ляпиным, который сейчас, фыркая и отплевываясь, умывался в коридоре? Нашел с кем делиться своими переживаниями!

Плеск и фырканье в коридоре стихли. Потом скрипнула дверь, и Аркадий услышал, как в соседней комнате Ляпин сказал:

— Неля, спроворь нам перекусить. И… вообще.

— Кто у тебя там? — спросила женщина. Голос ее, чистый и певучий, показался Аркадию очень знакомым.

— Дружок,— неопределенно ответил Ляпин. «Как все слышно!» — удивился Аркадий и теперь только заметил, что, кроме двери, в которую он вошел, была еще одна — в смежную комнату. Дверью этой, видимо, не пользовались: вплотную к ней стоял стул с наброшенным на спинку светлым пиджаком и большой ободранный чемодан.

— Давай, Неля,— сказал, Ляпин нетерпеливо.

— Иди, я сама накрою,— ответила женщина.

На пороге появился Ляпин, одетый уже по-домашнему— в синих спортивных шароварах и белой майке, плотно обтягивающей мускулистый торс. На ногах были войлочные туфли, и короткопалые ступни уже не раздражали Аркадия. Теперь в глаза бросались мощные бицепсы Ляпина, и Аркадий даже позавидовал тяжеловесной красоте его фигуры.

— Ты чего как в гостях? Раздевайся! — грубовато сказал Ляпин.

Аркадий встал, оглядываясь, куда бьг повесить свою куртку, и в это время, осторожно открыв дверь, вошла молодая светловолосая женщина с подносом в руках.

Чуть прищурив темные красивые глаза, она коротко, но пристально глянула на Аркадия, улыбнулась, показав ровные мелкие зубы, и певуче произнесла:

— Какой хорошенький у тебя дружок, Вася!

Аркадий, стыдясь и злясь сам на себя, почувствовал, что губы его против воли скривила смущенная улыбка, и до того растерялся, что даже не сумел посторониться. Ей пришлось обойти его.

— Угощайтесь! — приветливо сказала женщина, накрыв стол.

— Куда же ты? Садись с нами,— сказал Ляпин.

— И то, выпью-ка и я рюмочку.— Она быстро вышла из комнаты, тут же вернулась с длинной граненой рюмкой в руках и села напротив Аркадия.

Ляпин молча разлил водку.

— За одним столом сидим, из одной посудины вино пьем, пора бы и познакомиться.— Она снова улыбнулась и теперь уже игриво посмотрела на Аркадия.— Какой ты, право, Вася, недогадливый! Ну да мы сами… Неля! — И первая через стол протянула руку.

— Аркадий,— назвался он неестественно громко, встал и неуклюже поклонился.

Рука у нее была мягкая, теплая, и она не торопилась отнять ее.

— Дай бог, не последнюю,—сказал Ляпин и выплеснул в рот все, что было в стакане.

— Будем знакомы,— сказала Неля и медленно, чуть оттянув пухлые подкрашенные губы, выцедила рюмку.

Аркадий хотел последовать примеру Ляпина, но не осмелился. Он уже с достаточным, знанием дела разбирался в марках вин и коньяков, но пить водку стаканами ему еще не доводилось. Больше всего страшась показаться смешным, он решительно поднес стакан ко рту и, собрав все силы, не отрываясь, выпил его до дна.

— Дй да птенчик! — Неля захлопала в ладоши. Лицо Аркадия исказилось и посерело.

— А вы закусите, закусите! Сразу легче станет.— Неля подошла, положила руку на его плечо и, подцепив вилкой кружок колбасы, положила ему в рот, как ребенку. Нагибаясь, она грудью коснулась его плеча, и Аркадий вздрогнул от этого прикосновения.

— Порядок! — пробормотал он и плотнее привалился плечом к поддерживающей его женщине.

Неля усмехнулась и села на свое место. Ляпин, внимательно наблюдавший за ними, снова потянулся к бутылке.

— Первую не закусывают!

— Не наливай ему много, Вася,— попросила Неля.

— Да тут много и не наберешь.— Ляпин поднял бутылку, посмотрел на свет, удрученно крякнул и разлил по стаканам, что осталось.

— А мы переменимся.— Неля поставила свою рюмку перед Аркадием и взяла его стакан.— Хочу узнать ваши мысли.

Аркадий заулыбался, глупо, по-пьяному.

— Поехали! — сказал Ляпин, подавая пример. Неля, не спуская глаз с Аркадия, взяла стакан,коснулась его края губами, потом прикрыла глаза длинными, мохнатыми ресницами и выпила водку спокойно, как воду.

Аркадий встал и двинулся к ней, но Ляпин резко дернул его за руку.

— Сиди!

Все так же пьяно улыбаясь, Аркадий сел и лихо Опрокинул рюмку.

— Да вы покушайте, уважьте хозяйку! — уговаривала Неля.

Она раскраснелась от выпитого и, уже не сдерживая себя, хохотала, глядя на неловкие, пьяные движения Аркадия.

— Хватит тебе! — сердито сказал Ляпин.— Надо о деле поговорить. Что у тебя стряслось?

— А ничего, ерунда! — отмахнулся Аркадий.

— Чего же ты спекся давеча? Не тяни нищего за суму! Говори!

Аркадий потупился.

— Федор Васильевич из бригады… отчислил.

— Что за Федор Васильевич?

— Перетолчин. Бригадир.

— Ну и что?

— Отец узнает… Опять с работы сняли.

— А зачем тебе работа? Что, у отца денег мало? Аркадий хмуро усмехнулся.

— Разве в этом дело?

— Конечно! Политика! — скривился Ляпин. -Комсомолец?

— Нет,— сквозь зубы ответил Аркадий.

— Тоже не беда! За что выгнал?

— Ни за что… Я не виноват совсем. Поскользнулся… Я же не нарочно — а ее придавило.

— Кого ее?

— Наташу… девушку одну.

— Насмерть придавило?

— Нет, она даже сама до медпункта дошла.

— Чего же ты скис? Да хоть бы.насмерть! Что, девок, на стройке мало? Не тужи! — Он хлопнул Аркадия по плечу.— Такую отхватим, закачаешься!

— Не об этом я… Ну их всех…— угрюмо произнес Аркадий.

— По работе тоскуешь? Была бы шея, хомут найдется. Ходи веселей, держи хвост морковкой! В нашу бригаду возьмем. Пойдешь?

— Пойду… куда угодно… п-пойду…— Язык у Аркадия уже заплетался, голова клонилась на грудь, глаза слипались, как он их ни таращил.

— Эх, миляга! — прервал его бормотание Ляпин.— Дозрел! Ну, давай, пошли, пошли!

Он. встряхнул Аркадия, но тот гнулся и качался, словно у него размякли все кости.

— Оставь ты его,— вступилась Неля, до того молча слушавшая их разговор.— И зачем ты его привел? Вот уж, право, связался черт с младенцем!

— Младенец! — захохотал Ляпин.— Экая орясина! — Они стояли друг против друга. Ростом Аркадий почти не уступал Ляпину и в плечах уже начал раздаваться, и только мальчишеская тонкая шея выдавала его возраст.

— Куда он пойдет? — продолжала Неля.—Пусть проспится.

— Ну ты!..— Желваки заиграли на широком, скуластом лице Ляпииа, и он угрожающе подался к Неле.

— Не дури, Вася,— спокойно сказала женщина.-Укладывай его, да пойдем. Я тоже устала. Ляпин еще некоторое время смотрел на нее насу-пя-сь, потом рывком потянул к себе Аркадия и не очень бережно опустил на постель. ;

Аркадий не сопротивлялся. Едва голова его коснулась подушки, как он провалился куда-то в тесную и темную пустоту. И откуда-то издали донеслись до него сказанные с хохотком слова Ляпина: «Попал бычок на веревочку!»

Больше он ничего не слышал.Софья Викентьевна всегда безошибочно определяла, в каком настроении возвращается с работы муж.Захлопнул ли дверь или ровно прикрыл ее за собой; вытер ли, и достаточно ли тщательно, ноги о разостланный у двери мохнатый коврик; приласкал ли пса, с радостным лаем бросившегося навстречу хозяину, или резким окриком вернул его на место, и, самое главное: зашел ли в столовую, где Софья Викентьевна в ожидании его коротала время за книгой или рукоделием, или же сразу наверх в свой, кабинет, в свою «мансарду»,—все это имело значение.

Все это имело значение, все это надо было уметь понять.Понять для того, чтобы заслонить мужа от обременяющих жизнь будничных мелочей, сберечь ему время и силы для работы.

Чтобы добиться успеха, надо было выработать в себе способность точной оценки, и за двадцать три года семейной жизни Софья Викентьевна достигла этого.

Софья Викентьевна гордилась широкими плечами мужа, но понимала, какая ноша на этих плечах, и, сколько могла, старалась не взваливать на них дополнительного бремени домашних забот.

Но сегодня ей нужна была помощь и опора.Аркадий пришел домой пьяный, нагрубил и завалился спать. Сказал, чтобы утром его не будили, на работу он не пойдет, «отработался». Таким грубым и развязным она видела сына впервые.

Но это было не первое горе.Прошлой зимой неожиданно, не предупредив о своем приезде, Аркадий возвратился домой и хмуро сообщил, что его «отчислили» из института. Она была потрясена, рушились ее надежды. И в то же время жалела незадачливого сына. И страшилась гнева мужа.

Но, видимо, для Кузьмы Сергеевича возвращение сына не было неожиданностью.

— Выгнали? — спросил он.— Допрыгался по ресторанам? — И, не ожидая ответа сникшего под его взглядом сына, сказал с жесткой усмешкой: — Иди поработай! Авось трудовой хлеб Слаще покажется.

Через несколько дней Софья Викентьевна решилась на трудный разговор с мужем.

— Может быть, устроить Аркадию перевод в другое учебное заведение? Пусть не в институт, хотя бы в техникум?

— Пускай сначала дурь потом выйдет,— ответил Кузьма Сергеевич.

Скрепя сердце Софья Викентьевна примирилась с решением мужа.Первую получку Аркадий всю отдал матери. От второй удержал добрую половину. А потом и совсем позабывал отдавать деньги.

Когда мать напомнила ему, спросил дерзко:

— Батиной зарплаты не хватает?

Несколько раз Софья Викентьевна порывалась поговорить с мужем. Но Кузьма Сергеевич приходил домой поздно, усталый, часто раздраженный. Работа захлестывала. Начальник строительства, с которым они вместе начинали Устьинскую ГЭС, получил почетное назначение — консультировать сооружение крупнейшего гидроузла в Китае. С назначением нового начальника стройки в министерстве по каким-то причинам не торопились, и Набатов оставался один в двух лицах: главного инженера и начальника строительства.

Софья Викентьевна щадила мужа, по сын не щадил ее.

Когда Софья Викентьевна увидела бессмысленно-пьяную улыбку Аркадия, услышала заплетающуюся речь, первой ее мыслью было спрятать его от глаз отца. С ужасом подумала она, что будет, если Кузьма Сергеевич увидит сына сейчас. Он вот-вот должен прийти. Ей уже слышались тяжелые шаги на тесовых ступенях. Хоть бы он его не увидел!.. Сегодня не увидит… а завтра?.. Ведь это может повториться и завтра?

И, еще не совсем отдавая себе отчета, какова ее доля вины в случившемся, Софья Викентьевна поняла одно: больше она скрывать ничего не будет.

Кузьма Сергеевич пришел домой поздно и сразу поднялся к себе в кабинет. Окно было открыто, и, напоминающий гул отдаленного поезда, ровный несмол-кающий рокот порога заполнял комнату.

Кузьма Сергеевич подошел к окну. Красная луна повисла над черным гребнем отвесной правобережной скалы. Долина реки от берега до берега залита зыбкой темнотой, укрывшей острова и пороги.

Так же вот, вровень с берегами, должно разлиться новое море. Море это, привольно раскинувшееся среди зеленых лесистых берегов, с бесчисленными, уходящими далеко в тайгу заливами, с крутыми очертаниями скалистых мысов; море., сверкающее бликами солнца в ясный день и взлохмаченное белыми гребнями волн в бурю; море, поднятое на стометровую высоту могучим бетонным плечом подпирающей его плотины,— это море, созданное людьми, видел Кузьма Сергеевич из своего окна.

Неужели ему не суждено увидеть моря?

Телефонный звонок оборвал его раздумье.

— Насилу разыскала, Кузьма Сергеевич! Диспетчер сказал, вы на правом берегу,— взволнованно доложила телефонистка с коммутатора.—Вас спрашивает Москва. Сейчас соединяю…

И тут же в трубке зарокотал басок Неходы:

— Худые дела, Кузьма Сергеевич! Режут нам фонды. Цемента половину дают, металла — того меньше. Хуже всего с оборудованием. Дают самосвалы да два башенных крана, бульдозеры, экскаваторы повычеркивали. И остальные фонды режут.

— Кто режет? - Главснаб.

— Почему?

— Говорят, свертывают нас. Я толкнулся…

— Слушайте меня! — резко оборвал Неходу Кузьма Сергеевич.— Прекратить все разговоры о свертывании! Немедленно получить и отгрузить полностью все выделенное, по фондам.

— Кузьма Сергеевич! Так я же…

— Вы начальник снабжения стройки! У вас в руках фонды, утвержденные министром. Приказываю реализовать их полностью!

Нехода продолжал взволнованно доказывать, но Кузьма Сергеевич не стал его слушать.

— У меня все,— жестко сказал он.— Других указаний не будет. Желаю успеха.— И положил трубку.

Несколько минут Кузьма Сергеевич взволнованно ходил из угла в угол, утирая платком влажный лоб, потом, как всегда, взял себя в руки.

И чего он накричал на Неходу? Разве тот виноват?.. Нет, правильно. Пусть не теряет времени на болтовню. И откуда эти дурацкие разговоры о свертывании?!. Откуда?.. Вот откуда…Кузьма Сергеевич вынул из портфеля увенчанный красным гербом проект министерского постановления и снова, в который уже раз, перечитал его…

И тем более надо действовать стремительно. Пока нет официального постановления правительства о консервации стройки, надо выколотить все фонды второго полугодия. И пока есть ресурсы, строить, строить, строить, черт побери! А там видно будет… А что будет видно?.. Забьем в землю, или, выражаясь языком финансистов, освоим, на два-три миллиона больше. Это не спасет положения. Если будет принято решение свернуть стройку, то делу конец… Если бы у него был в запасе целый строительный сезон!.. Если бы можно было продлить лето еще на три-четыре месяца, чтобы успеть отсыпать перемычки, осушить котлован— словом, закрепиться в русле реки!.. Тогда вопрос о консервации отпал бы сам собой. Но все это маниловские мечтания. На пороге осень, за ней зима… Проклятая зима, ка”к она не вовремя!

Тяжелое чувство бессильной ярости охватило Набатова.Он сидел, судорожно сжав кулаки, и невидящими глазами смотрел в темноту за окном…

И тут, в первый раз, закралось сомнение. А прав ли он в своем упорстве? Может быть, любовь к своему делу, к своей стройке превратилась в шоры, ограничивающие, сужающие его взгляд на мир, на общее большое дело?..

И снова взял в руки бумагу с красным гербом.Два года… Через два года Красногорску нужна электроэнергия. А Устьинская ГЭС даст ток через четыре года. Пусть не четыре. Пусть через три. Один год они сэкономят на новом методе укладки бетона. Предложения инженеров стройки приняты проектным институтом. План организации бетонных работ пересматривается. Но это все-таки три года, а не два. Где взять год?.. Где взять год?..

Очень просто, решили в главке. Строить тепловую станцию. Предположим, что ее построят в два года.Да ни черта не построят! Начинать надо с первого кола. А каждый строитель знает: перед тем как строить, надо подготовиться к строительству. И на эту подготовку уходит чертова гибель времени… Но допустим, построят в два года. Так ведь это только станцию для Красногорского рудника. А разве одному Красногорскому нужна энергия? А лесоперерабатывающие комбинаты? А комплекс заводов большой сибирской химии? А перевод на электротягу Транссибирской магистрали? Сколько надо построить тепловых станций, чтобы заменить Устьинскую ГЭС!.. .

И все они будут сжигать уголь, сибирский уголь, которому цены нет, который так нужен для металлургических заводов, для той же большой химии. А сказочная энергия Ангары, даровая энергия будет бесполезно уноситься в океан, как сто, тысячу, миллион лет назад!..

И это все потому, что он, инженер Набатов, не может найти решения, как сократить сроки строительства на один, всего на один год…Не хватает все тех же трех-четырех месяцев. Чтобы выиграть год, надо к будущей весне подготовить и осушить котлован для бетонных работ. Но это опять маниловщина. Три месяца, даже меньше— два с половиной — осталось до начала зимы. Не успеть… Нипочем не успеть. Нет даже утвержденного проекта. Да если бы и был… За такой короткий срок не отсыпать перемычки, тем-более не осушить котлован… А с ноября зима… Полгода вынужденного бездействия. Тут и прихлопнут стройку. Самое удобное время. Отодвинуть бы эту проклятую зиму, чтобы хоть к концу года зацепиться за дно реки. Не отодвинешь. С ноября — зима… Реку закует льдом… накрепко закует…

И ему представилась скованная льдом река. Вспомнилось, как подростком бегал он по льду, как помогал долбить проруби и перегораживать протоки заездками. В заездки набивались толстые, как бревна, позеленевшие от старости налимы, а случалось, и пудовые таймени. Городили заездки иногда осенью, но чаще зимой, со льда. Со льда…

Ну, конечно, со льда! А на фронте разве не приходилось ему наводить мосты через замерзшие реки и опускать со льда ряжи для мостовых опор?.. Ну, конечно, со. льда!.. Софья Викентьевна осторожно открыла дверь. — Кузьма, я жду тебя ужинать. -Иду, иду,— машинально ответил Кузьма Сергеевич, занятый своими мыслями.

— Кузьма,— несмело начала Софья Викентьевна,—мне надо с тобой, поговорить…

В голосе жены было нечто такое, что заставило Набатова оторваться от беспокоивших его мыслей. — Я хотела поговорить с тобой… Меня тревожит Аркадий, он…

— Знаю,— нахмурился Кузьма Сергеевич,— мне сообщили.

— Кузьма, прошу тебя,— взмолилась Софья Викентьевна,—не будь с ним чрезмерно строг! На него еще можно подействовать лаской…

— Ласкать его я не буду. И тебе не советую. Передай ему, чтобы завтра же определился на работу. Сам!

— Он пойдет на работу, Кузьма, он пойдет,— торопливо заговорила Софья Викентьевна, уже забыв о своем решении не. утаивать проступка Аркадия и думая только о том, как бы успокоить мужа,— он завтра же пойдет. Но помоги ему, Кузьма… еще раз. Скажи, чтобы его взяли обратно.

— Только сам! Может быть, это научит его дорожить хотя бы своим рабочим местом, если не научился дорожить рабочим званием.

— Успокойся, Кузьма, умоляю тебя, успокойся! Он сделает все, как ты говоришь. Он уже все понял, он так подавлен. Пожалуйста, не волнуйся… Я принесу тебе ужин сюда,:— сказала она, увидев, что Кузьма Сергеевич снова сел к столу.

— Да, да, я сейчас,— ответил он рассеянно, думая о своем.

Верный своему правилу отодвигать в сторону личные заботы, он пытался вернуться к тому главному, что тревожило и угнетало,— к судьбе стройки, его стройки…

Но то, о чем заговорила жена, тоже было главным. Ведь это его сын.

«Ему есть с кого брать пример. Мать и отец у него честные люди, труженики»,— так думал он и так говорил не раз.

Но, видимо, этого мало. И он — отец этого трудного сына—виноват, что ограничился столь малым.

Он уже совсем было решил переговорить сейчас с Аркадием и окликнул жену, чтобы узнать, дома ли сын, но, когда Софья Викентьевна поднялась наверх, спросил неожиданно:

— Троих сможешь накормить ужином, Соня?

И, еще не дождавшись ответа, подошел к телефону. Вызвав диспетчера, он поручил ему разыскать секретаря парткома Перевалова и начальника земельно-скальных работ Терентия Фомича Швидко и пригласить их к главному инженеру на дом.

Дни в больнице длинные-длинные. И каждый день похож на другой. Настолько похож, что начинает казаться, будто время совсем остановилось.

Только березка, протянувшая ветви к Наташино-му окну, говорит: нет, время не стоит. Дни бегут, и каждый новый день приветствует березку утренним сверкающим лучом и прощается с ней угасающим вечерним. И каждый луч дарит березке’по новому золотому листочку. И вот уже березка вся в золотом осеннем наряде…

Наташа часто стала видеть сны. Сегодня ей приснилось, как она ехала на стройку. В сон вместился весь длинный путь, вплоть до маленькой станции с вокзалом-времянкой, где Наташу с ее подругами встречал начальник отдела кадров строительства, и даже разговор в отделе кадров. Начальник снова посылал Наташу на Лесоучасток, а она не соглашалась, спорила и плакала.

— Вы не знаете, как это больно. Это очень больно,— говорила она со слезами, а Люба, вместо того чтобы поддержать подругу, смотрела на нее и смеялась.

— Никогда я не думала, что ты такая! — с сердцем сказала Наташа Любе и проснулась.

Проснулась и обрадовалась, что не надо идти на лесоучасток, снова грозивший ей бедой, и не надо сердиться на смешливую Любу.

Захотелось, как в детстве, после ласкового шлепка матери, подтянуть колени к подбородку, потом рывком распрямить ноги и соскочить с постели. Но тут же боль напомнила о себе.

Не шевелясь, Наташа обвела глазами палату. Анна Захаровна — ее соседка — не спала. Она лежала, уставившись в потолок, и ждала, когда проснется Наташа и можно будет поговорить с ней. Наташа любила слушать рассказы старухи, но сейчас ей не хотелось отрываться от своих размышлений и навеянных сном воспоминаний. Она снова закрыла глаза.

…Вот она стоит у окна вагона. Медленно уплывают длинный приземистый вокзал, отцветающие кусты сирени и между ними застывший в рывке гипсовый юноша с диском в откинутой назад руке. Мать в толпе провожающих утирает глаза и смотрит вслед поезду. Девчата с фабрики и с ними сестренка Олечка бегут по перрону, махая платочками.

Очень много провожающих. Но она в любой толпе отыскала бы Вадима. Отыскала бы…

В вагоне за ее спиной идет уже веселая возня. Занимают места, спорят, кому верхнюю полку, кому нижнюю. Ее окликают. Но она не отвечает и не оборачивается.

— Переживает,— тихо говорит подругам Люба. «Какие глупости! Ничего они не понимают. Ведь горько и обидно потому, что он струсил и не поехал. А не потому, что не пришел, проводить. Вовсе не потому».

Так она думает, а сама все. смотрит в окно. Скоро переезд. За пригорком Рабочая слободка. Там ее дом. То есть дом, в котором она жила. Кто знает, когда вернется она туда и вернется ли?..

Вот пригорок над переездом. Здесь часто стояли они с Вадимом по вечерам, отодвигая минуту расставания. Мимо проносились поезда. Красный, улетающий во тьму огодек звал за собой, и они в мыслях и надеждах уносились за ним в далекую, неизвестную большую жизнь…

Может быть, он стоит сейчас здесь?

Но вот промелькнула полосатая стрела шлагбаума, перекрыв убегающую вдаль темную ленту шоссе. Промелькнул пригорок с тремя знакомыми березами… Промелькнули и остались далеко-далеко позади…

«Ну и пусть,— говорит сама себе Наташа,— так даже лучше».

Девчата громко хохочут. Она вздрагивает, но оборачивается к ним с готовой улыбкой. А они разговаривают совсем о другом.

Сидящая с краю Люб;) Бродпева говорит Наташе:

— Если хочешь, укладывайся, я заняла тебе верхнюю полку.

Подостлав стеганку, Наташа ложится и думает о своем… Отчего же разошлись их пути-дороги с Вадимом?..

…Пути разошлись… но насколько она опередила его?..

С того вечера, как лежала она в раздумье на жесткой полке вагона, и до сегодняшнего утра прошло больше трех месяцев. Чего же она добилась? Продвинулась ли хоть на один шаг к намеченной цели?

Она приехала строить величайшую в мире Устьинскую ГЭС. Но ее не подпустили даже близко к самой стройке. Собирать в лесу сучья и палить их на кострах— все, что досталось на ее долю. И этого не сумела. Если говорить не о мечтах, а о действительности, то выходит, что оставила мать с малолетней сестренкой и помчалась за тридевять земель, с Кубани в Сибирь, чтобы лежать здесь пластом. Много пользы принесла стране и стройке! Много чести заработала комсомолу и себе…

И хотя пыталась робко возражать, напоминая, что костры палила не на лужайке за околицей, а на дне будущего моря, все равно не могла оправдать своей никчемности.

— Что ты, ягодка моя? — встревожилась старуха.— Уж пора бы повеселеть. Доктор сказал, скоро ходить будешь, дело ка поправку пошло. А ты опять моросная. Или болит шибко?

— Нет, бабуся,— успокаивала старуху Наташа, - я себя хорошо чувствую.

— Наскучило, стало быть,— заключила старуха,— и то, немного здесь веселья. А ты ляг половчей, на бочок, я тебе побывалыцинку расскажу.

Наташа ложилась на бочок, закрывала глаза (Захаровна на это не обижалась) и слушала неторопливые старухины повести. Знала их Захаровна много и рассказывать умела. Особенно интересно было слушать про давнюю старину, про то, как каторжные и ссыльные (Захаровна называла их «варнаки») строили в тайге государев Николаевский завод, а построив, ломали руду, жгли уголь, варили чугун, делали железо на том заводе.

К этим историям у Наташи был особый интерес. Мать ее была родом из Сибири, и, согласно семейному преданию, род их повелся от человека, попавшего и пол:, далекие края не по своей воле. Наташе даже вспомнилось, что слышала она от матери и о Николаевском заводе.

Наташа лежит, прикрыв глаза (русые густые реснички на побледневшем лице выглядят совсем темными), и слушает, только время от времени кинет взгляд на рассказчицу.

Захаровна рассказывает не торопясь, степенно, а сама дело делает. Проворно шевелятся сухонькие, узловатые в суставах пальцы, мелькают, поблескивают спицы, и клубок серой шерсти, как живой, то подпрыгивает на месте, то катается по иолу. Когда заберется он под стол или кровать, Захаровна поднимется, достанет озорника, обовьет его в несколько рядов размотавшейся ниткой и положит к ногам — и снова мелькают спицы, снова неторопливо течет тихая речь:

— А было это лет сто назад, может, меньше, может, и больше. Года не считаны, версты не мерены. Жила в заводской слободке девица, Настасьюшкой звали. Лишилась ода родителей рано, по седьмому году. Отца у нее водяным колесом убило, а мать с горя в омут бросилась. С дитем бросилась, с Настасьюшкой на руках. Сама утопла, а девочку вытащить успели.

Выросла Настасьюшка у чужих людей, всего повидала: ела не хлеб, а корочки, пила не молоко, а водичку, на соломке спала, дерюжкой укрывалась. Другая бы захирела да зачирвела, а Настасьюшка была доброй породы — сибирской и удалась высокая, статная да красивая. А сила да удаль такая была, что одна в тайгу на охоту ходила. Била белку да зайца, лису да соболя. Тем и кормилась. Парни, понятно, все только за ней и ходили. Потому как не было в слободе ни девки такой, ни молодицы, чтобы с ней могла поравняться. Невзлюбили ее девки слободские, не стали с собой на хороводы брать. А хороводы играли они за околицей на поляне. Красивое место! Поляна широкая, справа ельничек, слева березничек, впереди пруд заводской что твое озеро, а позади, за полянкой, гора, на ней бор сосновый…

— Бабуся,—перебила Наташа,— вы так рассказываете, точно были на этой полянке!

— Была, не раз была. Деревня-то наша от заводской слободы пошла. Приезжай ко мне в гости, сведу тебя на полянку, покажу, где в старину девушки хороводы играли… Так вот, играют они хороводы, а Настасьюшку не берут. Она в березничек захоро-нится и слезы льет. Только надолго ли солнышко за тучей укроешь? Там в березничке и увидел ее молодой инженер. Из самого Питера приехал на заводе ревизию наводить. Увидел молодой инженер Настасьюшку и удивился ее красе. С тех пор только у него на уме, как бы повстречать красавицу.

А Настасьюшка себя строго соблюдала, не в пример многим прочим девкам слободским. Сколько ни улещивал ее молодой инженер, какие посулы ни делал, какие подарки ни подносил, не склонялась Настасьюшка на его уговоры.

«Ты,— говорит, — барин, а я простого сословия. А кулик голубю не пара».

А инженер молодой спокою лишился и объявляет ей:

«Никого для меня теперь нет: ни отца, ни матери, только ты одна, и хочу, чтобы была ты мне женой, а я тебе — мужем».

Засмеялась Настасьюшка, а потом и задумалась. Подумала и говорит ему:

«Спасибо за слова добрые. Только тебе надо жену городскую, смирную, а я девка вольная, таежная. Мне в городе не житье, тебе в тайге несподручно. Разные у нас тропки и в одну дорожку не сойдутся».

А он совсем в отчаяние пришел и говорит:

«Куда твоя тропка, туда и моя». И упросил, чтобы взяла его Настя с собой в тайгу.

Взяли они ружья и пошли. И попалась им на грех медведица с выводком. Захотел он удаль свою показать и застрелил медвежонка малого. Кинулась на него медведица, и тут бы ему и конец, гак и сложил бы в тайге головушку, кабы не Настя. Она не первый раз с медведем встречалась, не сробела. Жив остался молодой инженер, только самую малую сделал ему медведь отметину. Зато страху натерпелся на три года вперед.

Пришли из тайги, поблагодарил инженер Настасьюшку за науку и в тот же день уехал к себе в Питер. И больше никогда его на заводе не видели.

— А Настасьюшка? — с обидой спросила Наташа.

— А Настасьюшке повстречался в тайге добрый молодец. Бежал он с каторжных рудников на родину, и переступила ему дорогу Настасьюшка. Да так переступила, что оставил он свою тропку и пошел по Настиной. Отгуляли они свадебку и зажили дружно да весело.

«Дружно да весело… Как хорошо!» — подумала Наташа.

А Захаровна продолжала:

— Только и их беда подстерегла. Стал заглядываться на Настасьюшку слободской урядник. В те.поры в слободе урядники стояли, за ссыльными да вообще за всеми мастеровыми, доглядывали. Вовсе не стало Настасьюшке проходу от того урядника. Пожаловалась она своему Ванюшке. А тот в троицын день ударил в набат, поднялись мастеровые, стали урядников ловить, вязать и в пруд кидать. Большое потом вышло нашей слободе разорение. Прискакали из городу казаки, три избы сожгли, мастеровых перепороли, которых в острог увели, которые в тайгу подались. И Ваня Настасьюшкин в тайгу ушел. Ушел и больше не ворочался. А только прозвище за ним так и осталось Ванька Набат. Сыновья его потом так и писаться стали — «Набатовы».

— У нас на стройке главный инженер Кузьма Сергеевич Набатов,— сказала Наташа,— может быть,, он из тех Набатовых?

— Кто ж его знает,— отвечала Захаровна,— поди, не только в нашей слободе Набатовы. фамилия самая крестьянская, мирская. Ты, поди, и не знаешь, что за набат? Это когда пожар или другая какая мирская беда, в колокол ударяют, чтобы народ всполошить… Был на заводе один литейщик Набатов, Семеном, кажись, звали. Убили его в гражданскую. С тех пор и перевелся у нас набатовский род. Только бугор, тот, где Настасьюшкина изба стояла, по сю пору Набатовским взлобком зовут…

Уже совсем вечером, позже обычного, пришла Люба.

— Заждалась? Зато не с пустыми руками,— она села на табуретку у изголовья кровати и показала Наташе письмо.

— Распечатай,— попросила Наташа.

Люба осторожно вскрыла конверт и подала Наташе несколько вырванных из ученической тетради листков, исписанных крупным угловатым почерком.

— Из дотму?

— От мамы,— совсем по-детски улыбаясь, ответила Наташа.

Улыбка так и не сходила с ее лица все время, пока она читала письмо. Люба сидела необычно тихонькая, сложа руки на коленях, и терпеливо ждала.

— Хорошее письмо?

— Хорошее.

— Вот, а пришлось без выкупа отдать. Ну, ты мне за это письмо еще спляшешь! Что пишут?

— Читай.

Люба взяла письмо и, сдвинув выгоревшие до-светла брови, отчего веселое круглое ее лицо сразу стало озабоченно-строгим, погрузилась в чтение.

— Смотри! — воскликнула она, прочитав приписку в конце письма, где мать писала, что заходил Вадим, спрашивал о Наташе и сказал, что скоро: тоже уедет на стройку.— Смотри-ка ты! Явление второе. Те же и Вадим Орликов. Волнующая встреча на диком бреге Ангары! Что скажешь? Рада?

— Очень рада,— серьезно ответила Наташа.— Рада за него.

— А за себя? — Люба посмотрела на подругу многозначительно.— Наташа, у тебя портится характер! Раньше ты не была такая скрытная и мрачная.

Наташа не смогла скрыть улыбки.

— Зато ты все такая же сорока. Почему я скрытная? Я же тебе говорю: рада.

— А ну тебя’! — рассердилась Люба.— С тобой — как с человеком, как с другом, а ты дипломатию разводишь!

— Нет, Любушка,— уже с грустью сказала Наташа,— никакой тут дипломатии нет. Я и сама не знаю, какой будет наша встреча.

Наташа никогда не видела своего отца. Так ей казалось, потому что память не сохранила его живого образа.Когда она, жмурясь от яркого солнца, испуганная сутолокой вокзала и многоголосым криком и стоном толпы, провожавшей очередной воинский эшелон, в страхе цеплялась за. шею матери, ей было всего два года.И как держал ее на руках высокий человек с добрым лицом и большими грустными глазами, и как плакала, припав к его плечу, мать, ничего этого Наташа не помнила. Об этом ей рассказали потом.

Наташа могла увидеть отца. Когда он, после госпиталя, вернулся домой на короткую побывку, ей шел уже пятый год. Но и тут не пришлось повидать. Мать отвезла ее из голодного города в станицу к родителям мужа. А больше отец домой не возвращался. Вскоре после того, как появилась на свет сестренка Олечка, получили страшную бумагу.

В бумаге было сказано, что старший сержант Максим Никифорювич Дубенко «пропал без вести».Думая об отце, видела его Наташа или совсем молодым, почти парнем, со смущенной улыбкой и неестественно широко открытыми глазами, или строгим солдатом с жестко сжатыми губами и резкими складками на похудевшем лице. На первой фотографии отец стоял во весь рост, рядом на стуле сидела красивая, тоже очень молодая женщина с ребенком на руках. На второй — были только мать и отец в гимнастерке с орденами и медалями. Других фотографий отца не осталось.

Так и жил, не старясь, отец в памяти. Натащи, а матери каждый прожитый год приносил новые морщины и добавлял седины в темные, когда-то густые и волнистые волосы.

От одного только горя оберегла ее судьба — от горя, причиняемого детьми. Дочери росли скромными, трудолюбивыми, как могли, берегли мать, помогали ей.

Большая доля домашних хлопот лежала на Ната-шиных плечах. Она старшая, да и времени у нее больше. Олечка ходила в музыкальную школу. У нее обнаружились замечательные способности к музыке, и в семье твердо решено было, что Олечка станет пианисткой.

После восьмого класеа.-Наташа порывалась пойти на производство. Мать сумела отговорить ее. Уступила Наташа с одним условием: каждое лето в каникулы она будет работать. И матери пришлось согласиться, хотя к радости ее и примешивалась горечь.

Мать привела Наташу в цех, где работала сама сначала за верстаком, а потом — уже второй десяток лет — сменным мастером. Только попросила начальника цеха, чтобы дочку определили -в другую смену: во всем, что касалось дел служебных, Екатерина Васильевна была щепетильна до крайности.

В цехе Наташа пришлась ко двору. Многие из работниц в девичьи годы дружили с ее матерью, к тому же понравилось, что вот школу кончает, а не погнушалась простым трудом.

После школы Наташа пришла в цех как в родной дом. Были с матерью споры об институте, но Наташа твердо, даже с некоторой резкостью, удивившей ‘мать, сказала: «Позднее. Когда Олечку на ноги поставим». И опять матери было и радостно и горько.

Со сложным и противоречивым чувством узнала мать о решении Наташи ехать в Сибирь на стройку. Тут была и гордость за дочь, с молодых лет привыкшую идти напрямую, не сбиваясь на окольные пути, и грусть предстоящей разлуки, и материнская тревога.

Но отговаривать дочь Екатерина Васильевна не стала. Сказала только:

— Трудно тебе будет!

— Мама! — попросила Наташа.— Не надо об этом. Не одна я. Все комсомольцы едут!

— Так уж и все,— улыбнулась мать.

— Ну… все настоящие комсомольцы.

Утро было свежее, с инеем. В прохладной прозрачности воздуха долина реки ясно просматривалась до самого горизонта. Голубизна воды, отражая поблекшее, не согретое осеннее небо, отливала сталью, а еще дальше, за дымящейся грядой порогов, река была совсем белесой, и казалось, что зеленые с желтыми пятнами березовых колков острова ви-сят в воздухе.

Набатов подошел к ожидавшей его коричневой «Победе».

Софья Викентьевна с крыльца окликнула мужа{

— Надень пальто, утро такое холодное!

— День будет теплый,— ответил Кузьма Сергеевич на ходу.

— Беда мне с вами,— пожаловалась Софья Викентьевна,— вот и Аркадий ушел в одной курточке.

Но Кузьма Сергеевич уже не слышал ее.

— Сегодня, Костя, по большому кругу,— сказал он шоферу.

Это значило объехать последовательно по известному обоим маршруту все основные объекты строительства. Обычно такие объезды Набатов совершал, возвратившись из командировки или отпуска. Почти в таком же положении он был и сейчас — последние дни он не показывался на стройке.

Поручив текущие дела своему заместителю, Набатов заперся в кабинете. И хотя только два-три человечна знали, какими расчетами занимается главный инженер в своем добровольном заточении, его не тревожили.

У Кузьмы Сергеевича Набатова была своя точка зрения на роль и место главного инженера. Он выражал ее в предельно резкой форме:

— Я не прораб, и на том или’ином объекте мне делать нечего. То, что происходит там сегодня, обеспечено подготовкой еще в прошлом году. А сегодня я должен думать, что мы будем делать через год и через два!

Сперва это кое-кому показалось чистоплюйством, и кто-то из местных остряков высказался в том смысле, что вполне уместно выдать главному инженеру в качестве спецодежды белые перчатки, но Набатова это не смутило. Он твердо стоял на своем.

Постепенно начальники участков, прорабы привыкли сами полностью отвечать за порученное им дело. Тем более что Набатов был требователен до педантичности и за огрехи и промахи взыскивал строго.

— Начнем с промбазы? —спросил Костя, когда «Победа» оставила позади последние коттеджи поселка.

— Как всегда.

До блеска накатанная дорога нырнула в распадок, заросший тонкостволыми елями, вынеслась на опушенный молодыми сосенками взлобок и круто свернула к просторной поляне-вырубке.

Отвоеванная у тайги, ощетинившаяся пнями площадь прорезывалась красными полосами дорог, проложенных бульдозерами в глинистом грунте. Там и тут высились железобетонные каркасы будущих строений. Яркими пятнами выделялись разорванные оконными проемами полосы кирпичной кладки.

Здесь сооружалась промбаза, то есть комплекс промышленных предприятий стройки: ремонтно-меха-нический завод, завод сборного железобетона, лесопильный и деревообделочный заводы.

«Победа» остановилась у небольшой, в два окна, дощатой засыпнушки. На светлой, собранной из свежего теса стене ржавым пятном выделялась обшитая кошмой дверь. Над дверью самодельная, па куске жести, вывеска: «6-й участок».

На гудок «Победы» из двери выглянула рыженькая девушка в пестрой косынке, и тут же навстречу главному инженеру вышел прораб участка, невысокий, плотный, в дождевике из плащ-палатки.

Набатов с неудовольствием покосился на неряшливо отвисшие пуговицы дождевика — верхняя обещала вот-вот отвалиться — и, может быть, поэтому не успел заметить, что на лице прораба сквозь маску почтительности проглянуло удивление.

— Как цех сборки? — спросил Набатов. Прораб неопределенно пожал плечами.

— Форсируем,

— Покажите.

Подъехать вплотную к строящемуся цеху помешала глубокая траншея. Через траншею была переброшена покрытая обмерзшей глиной плаха.

— Не оступитесь,— сказал прораб и протянул руку Кузьме Сергеевичу.

Но тот словно не заметил.

— Что ж о себе не позаботитесь? — строго сказал Набатов после того, как, медленно и твердо ступая, перебрался через траншею без посторонней помощи.— Вам, наверное, чаще моего приходится здесь бывать.

Долговязый парень в комбинезоне вмешался в разговор:

— Ошибаетесь, товарищ главный инженер, его мы тоже давненько не видели.

— Ну ты…— начал было прораб, но Кузьма Сергеевич, не останавливаясь, прошел дальше. Прораб поспешил за ним.

То, что Набатов увидел в цехе сборки, не могло его обрадовать. Работы шли вяло. Набатов сделал несколько резких замечаний. Прораб оправдывался, но как-то неохотно. Похоже было, что он не принимал близко к сердцу укоров главного инженера. «Я понимаю, что твое дело такое: указывать и взыскивать, только к чему все это?» — угадывалось за его оправдываниями.

— Вам было, приказано вывести цех сборки под крышу,— сказал Набатов, когда они вышли из цеха и остановились у груды битого кирпича.— Вы сорвали важнейшее задание! Придется вас наказывать!

И тогда прораб с неожиданной злостью сказал:

— Поторопитесь! А то не успеете! Набатов понял скрытый смысл этих слов.

— Вы это о чем? — медленно, сдерживая подступающую ярость, произнес он.

— Хватит, Кузьма Сергеевич, в кошки-мышки играть! Накрылась стройка. Чего же мы друг другу пыль в глаза пускать будем?

— Послушайте, вы! —сцепив зубы, выдавил Набатов и так ухватил прораба за дождевик, что обреченная пуговица отлетела далеко в сторону.—Забудьте то, что вы сказали… Идите, чтобы завтра же духу вашего на стройке не было! Завтра же…— но тут же опомнился и, опустив голову, отвернулся от прораба.

— Э-эх, Кузьма Сергеевич! — укоризненно протянул прораб,— Нашли на ком зло срывать.

— Извините меня,— глухо произнес Набатов и, не оглядываясь, пошел к машине.

На строительство большого бетонного завода Набатов ехал встревоженный.

Неужели и там то же? Конечно, все это идет от его заместителя. Евгений Адамович — человек дисциплинированный и к тому же предусмотрительный. Очень чутко реагирует на каждое изменение погоды в министерстве и даже обладает даром предсказывать погоду.

Занятый своими мыслями, Набатов не заметил, как машина миновала примыкающий к промбазе участок тайги, разграфленный далеко уходящими просеками на равные прямоугольники.

Эти просеки были улицами будущего города. Его здания в ближайшие годы поднимутся здесь, среди вековых сосен и лиственниц.

Набатов любил, когда выдавалась свободная минута, бродить по этим просекам. Дома, существовавшие пока лишь на огромных белых листах ватмана, оживали в воображении.

Когда дорога спустилась в лощину и пошла петлять вдоль ручья, рассекшего надвое скалистый откос левого берега, запахло смолистым дымком.

В лощине работали лесорубы, очищали дно будущего моря.

Словно скошенные могучим косцом, вершинами к реке лежали голые, очищенные от сучьев стволы: сосновые — отливающие медью, еловые — темно-коричневые с прозеленью, темно-серые—лиственничные. Два трактора-трелевщика, захлебываясь в натуге, подтаскивали связки хлыстов к штабелям, что громоздились в ряд возле дороги. А на очищенных от леса площадках в жарких кострах пылали сучья,

«На дне морском, горят костры»,—вспомнил

Кузьма Сергеевич начальную строку стихотворения, прочитанного накануне в строительной многотиражке.

Горят костры… на дне морском горят… Это хорошо. Есть дно, будет и море.

Дорога оборвалась у причала.

День, как и обещал с утра, удался на славу, ясный, безоблачный. Если бы не порывы северного ветерка, временами налетающего с низовьев, то даже и здесь, на берегу, было бы тепло.

— Хорошо угадали,— сказал Кос я, выглянув из кабины.

Переправа — катер с баржей — была уже на середине реки. Преодолевая быстрину, катер шел под острым углом к берегу, и казалось, что он не пересекает реку, а безуспешно силится подняться против течения. Нос каждой минутой и катер и баржа увеличивались, и уже хорошо были различимы фигуры людей, толпившихся на палубе.

Набатов смотрел на темно-зеленую воду, которая со звенящим плеском стремительно проносилась мимо ряжевой стенки причала, и мысли его снова возвращались к расчетам проекта, рождавшегося в эти последние дни с такими муками, сомнениями и тревогами.

Или грудь в крестах, или голова в кустах! И опять не то. Если бы только в одной его голове дело… Тут забота серьезнее. И действовать можно лишь наверняка.

Штурвальный узнал машину Набатова и не стал даже глушить мотор. «Победа» съехала на палубу, и переправа отчалила.

К Кузьме Сергеевичу, стоявшему у кормы, опершись на перила, подошел баржевой, крепкий, рослый старик с доброй бородой и, что особо бросалось в глаза, в старом, бог весть с каких времен сохранившемся, черном картузе с лаковым козырьком.

— На правый, стало быть, берег, Кузьма Сергеевич?

Набатов был уверен, что видит этого человека, по крайней мере здесь, на переправе, впервые.

— Виноват перед тобой, отец, не могу назвать по имени-отчеству.

— Вины тут нет, всех не упомнишь,— степенно, без тени насмешки и в то же время с большим достоинством ответил баржевой.—А насчет имени прихожусь вам тезкой. Только отчеством отменился: Кузьма Прокопьич. Воронов по фамилии. — Вот и вспомнил,— улыбнулся Набатов,—это вы тогда баржу с алебастром через порог припла-вили?

— Ну, какая там баржа… так, баржонка. Бывало, и не такие спускали… А вы зря этак вот, налегке. Разом прохватить может.

— Это только здесь. На берегу тепло,— возразил Набатов.

— Не скажите. Дело к холоду. Низовик подул. Вообще, примечаю, зима понче будет ранняя.

«Это хорошо, есть и у нас союзники»,— подумал Набатов, а вслух спросил:

— По каким приметам заключаете?

— Да ведь всего не обскажешь,— нахмурился старик. Его, видно, задело, что собеседник не пожелал принять его утверждения на веру и требует доказательств.— Разные приметы. И птица рано полетела, и кости определяют… И вообще, шестьдесят восьмую зиму встречать буду на споем веку. Пора приноровиться.

Таких лет Кузьма Сергеевич нипочем бы не дал Воронову. Выглядел он лет на десять, а то и на пятнадцать моложе. Набатов, как все сильные и здоровые люди, любил добрую породу в человеке и оттого почувствовал к старику еще большее уважение. — И все года здесь, на реке?

— Здесь и родился,. Слыхали, поди, деревню Вороновку. От нашего корня и деревня пошла. Наш род спокон веку лоцманской. Через пороги суда водили. И я этим, считай, всю жизнь занимался. А внук вот на стройку подался, экскаваторщиком работает.

Старик сказал это просто, без досады, и Кузьма Сергеевич решился спросить: — И как это вам, не обидно?

— Это насчет экскаваторщика-то?

— Не только. А вот что жизнь повернула на другое.

— Это, стало быть, о стройке спрашиваете… Какая тут может быть обида? Что народ всем миром делает — все правильно. А такую махину иначе, как всем миром, не подымешь. Стало быть, правильно.

Воронов сказал это очень убежденно и в то же время очень просто, как нечто само собой разумеющееся. Кузьма Сергеевич почувствовал,- что старик не только умом, но и сердцем принимает его, Набатова, дело, не удручаясь и не сетуя, что это набатов-ское дело рушит весь уклад его жизни.

Старый лоцман был единомышленником, и Набатову неожиданно для самого себя захотелось поделиться с ним своими замыслами и тревогами.

— Я ведь неспроста, Кузьма Прокопьевич, насчет зимы уточнял,— пояснил он Воронову и рассказал, как задумано зимнее наступление на реку.

Воронов слушал, сдвинув густые кустистые брови.

— Круто задумано. Во всяком, стало быть, деле смелость нужна.

— И расчет,— подчеркнул Набатов.— Ошибки река не простит. Сто раз отмерь и… чтобы наверняка.

Воронов не то усмехнулся, не то улыбнулся.

— Наверняка только обухом бьют, да и то промах живет.

— Неутешительно говоришь, Кузьма Прокопьевич. И тогда старый лоцман улыбнулся вполне откровенно.

— Это про одного говорено, а коли всем миром ударить, промаха не будет.

На строительстве большого бетонного завода дела шли хорошо. Здесь Набатову пришлось даже не наступать, а обороняться.

— Техснаб нас держит. Я писал вам докладную. И все по-прежнему. Металла недодают. А если дают, не того профиля. Мне стыдно показываться в бригадах,— напустился на Кузьму Сергеевича молодой инженер, недавно назначенный начальником участка.

При этом у него были такие сердитые глаза, что Набатов сразу решил: за этот участок можно быть спокойным.

Однако же опасные настроения чувствовались и здесь. Нажимали на то, чтобы быстрее завершить начатые уже объекты. Задела на будущие месяцы было мало.

— Почему не разрабатываете котлован под главный бункер? — спросил Набатов. Но не смог получить вразумительного ответа. И понял, что и здесь, даже у этого горячего и энергичного начальника участка, нет уверенности в завтрашнем дне.

Набатов снова помрачнел: «Этого я вам, Евгений Адамович, не прощу! При случае сочтемся».

И на других участках, где он побывал после большого бетонного, повторялось с теми или иными вариациями то же самое.

За грудки Набатов больше никого не брал, но всем посоветовал ликвидаторские настроения сдать в архив.

Последняя остановка «Большого круга» — новая улица в правобережном жилом поселке. Вереницей потянулись желтые брусчатые коробки двухэтажных домов. Некоторые уже застеклены. Кое-где в форточку выведено колено попыхивающей дымком железной трубы. Это просушивают штукатурку и ма-лярку. Остальные, таких больше, дома смотрят на белый свет темными глазницами пустых оконных проемов. Между домами и там, где будут дворы, заботливо оставлены вековые сосны. Глянешь со стороны — и сдается, что зашли они из тайги, плотно обложившей поселок с трех сторон, полюбопытствовать, что тут делают эти неугомонные, невесть откуда нагрянувшие люди.

А за новой улицей, в ряд с ней, забралась еще глубже в тайгу следующая, самая новейшая. Пока это еще только просека. Но уже режут плотный глиняный пласт ковши канавокопателей, и глубокие щели траншей обозначили контуры фундаментов будущих домов…

Набатов прошел из конца в конец обе улицы.

И хотя тут никто не усомнился в завтрашнем дне и никого не пришлось усовещивать и взбадривать, с лица его не сходило выражение угрюмой озабоченности.

Промазал, теперь догоняй вчерашний день! Надо было навалиться на жилье еще год, два года назад… Он и строил, его даже хвалили; и действительно, жилья до сих пор хватало. Но надо было строить больше. Надо-было предвидеть, какая лавина людей хлынет на стройку, когда начнется штурм реки. И вот он как витязь на распутье. Отодвинуть час штурма нельзя. Принимать людей на голое место и селить их в палатках и. землянках тоже нельзя. Не то время…

Задумавшись, Набатов пересек новую улицу и оказался во дворе уже отстроенного и обжитого квартала. Заметив свою ошибку, он хотел повернуть назад и остановился удивленный.

Посреди двора, в стороне от кладовых и прочих, хозяйственных построек, между двумя соснами стоял… теремок. В точности такой, как в запомнившейся с детских лет книжке «Русские сказки». Возле теремка хлопотал щупленький старичок в стеганом ватнике и облезлой заячьей шапке. Старичок стоял на толстом сосновом кряже, поставленном на попа, и старательно раскрашивал наличник верхнего окошка. На густо-зеленом фоне стены и в соседстве с красной крышей яркий, оранжевый колер наличника выглядел особо внушительно.. Временами художнику приходилось вставать на цыпочки, и это было, наверно, очень утомительно, так как на ногах у него были толсто подшитые валенки. Поэтому работа двигалась медленно.

Набатов терпеливо обождал, пока старичок управился с верхним наличником и спустился с пьедестала.

— Бог на помощь, дедушка!

Старичок вскинул голову и, прищуря не по-стариковски живые глаза, посмотрел на Кузьму Сергеевича долгим, пытливым взглядом, как бы оценивая, что за человек и как с ним держаться. Видимо, впечатление было благоприятное, ответил он ей улыбкой:

— Бог помог, коли сам не плох.

— Внучатам мастеришь?

— Внучатам,— весело подтвердил старичок.— Много их у меня.

— И от сыновей и от дочерей?

— Нет, мил человек,— неожиданно серьезно возразил старичок,— дочерей у меня нет, а сын всего один, да и тот в бобылях ходит. А внуков много. Вся околица.

— Это что же, детсад заказал или школа? — после короткого молчания спросил Набатов, чтобы перевести разговор на другое.

— А без заказа, выходит, нельзя? Старичок усмехнулся и снова пытливо взглянул на Кузьму Сергеевича.

— Заказ мне, мил человек, самое главное начальство выдало, только нарядом не оформило. А заказ вот какой: видишь, и повдоль и поперек дороги дома поставлены? В каждом доме восемь квартир, в каждой квартире две, а то и три семьи. Посчитай, сколько ребят. Придут из школы —куда деваться? Хорошо, мать дома или бабка какая ни на есть имеется. А как нет бабки да мать на работе? Вот я так понимаю, что начальству недосуг об этом подумать, оно, значит, мне и препоручило: старайся, Демьяныч. Вот и оправдываю.

— Понятно, дед, спасибо за науку,— поблагодарил Набатов.

— Не обессудьте,— сказал старичок и, сняв шаг. ку, вежливо поклонился.

Проходя двором, Набатов увидел подвешенную на цепях лодку и деревянную «Победу» на металлических колесиках Судя по яркой расцветке, это тоже были изделия Демьяныча.

«Мудрые старики мне сегодня попадаются,— подумал Кузьма Сергеевич, усаживаясь б машину,— или, может быть, молодежь измельчала?»

В конце дня Набатов позвонил секретарю парткома Перевалову.

— Есть разговор, Семен Александрович.

— Могу зайти.

— Лучше у тебя. Ты сейчас свободен?

— Жду.

В кабинете у Перевалова никого не было.

— Это что же: гора к Магомету или Магомет к горе? — улыбнулся Перевалов, когда Кузьма Сергеевич, по привычке пригибаясь, перешагнул порог кабинета.

— Ну мы, однако, почаще встречаемся, чем гора с Магометом,— возразил Набатов.

— А кто ж знает, как часто они встречались? Была у Семена Александровича Перевалова такая привычка: прикрыть шуткой нетерпеливое ожидание. Вместе с высокой, плечистой фигурой и острым взглядом светлых веселых глаз унаследовал он ее от отца, бывалого и опытного таежника. Перевалов понимал, что Набатов пришел продолжить разговор, начатый несколько дней назад. И, зная Набатова, был, уверен, что пришел тот не с пустыми руками.

— Время у нас есть? — спросил Набатов.

— Для хозяина-то? — снова отшутился Перевалов.

— Опасаюсь сорвать какое-нибудь заседание,— в тон ему отозвался Набатов.— У тебя ведь тоже свой график.

Перевалов только рукой махнул и сказал уже совсем серьезно:

— Слушаю, Кузьма Сергеевич.

— Посидели мы несколько дней с Терентием Фомичом. Надо теперь с народом обсудить.

— Сейчас?

— Сперва с тобой. Значит, есть время?

Перевалов молча кивнул.

Набатов снял трубку.

— Мне группу проектирования… Инженера Звягина… Николай Николаевич, прошу со всеми чертежами и расчетами… Нет, не ко мне, в партком,..

— Почему Звягин? — спросил Перевалов.

— Он нам помогал. Точнее сказать, мы вместе делали проект перекрытия.

— А Евгений Адамович?

— Нет. Об Евгении Адамовиче разговор впереди.

Николай Звягин вошел с охапкой чертежей и остановился у порога. Ему, рядовому и к тому же только начинающему свой трудовой путь инженеру, не часто, приходилось бывать в кабинетах начальства (секретарь парткома на стройке большое начальство, даже в том случае, если он прост в обращении и доступен). А Николай Звягин уважал Перевалова еще и потому, что знал его много лет. Вместе с отцом Звягина Перевалов строил Байкальскую ГЭС. Оба работали старшими машинистами на большом шагающем.

Николай остановился несколько смущенный откровенной улыбкой на лице Перевалова. Как это часто бывает с молодыми людьми, он больше всего боялся показаться смешным и оттого иногда выглядел застенчивым, хотя характера был далеко не робкого.

А Перевалов улыбался просто потому, что любил этого парня, которого знал еще долговязым и угловатым подростком в те годы, когда ему самому било примерно столько же лет, сколько теперь Николаю Звягину. И оттого, что у Николая было такое умное открытое (в народе говорят — пригожее) лицо, какие сразу располагают к себе с первого взгляда.

— Хорошо, что рослого помощника подобрал себе,— засмеялся Перевалов,— а то бы враз не донес.

— Все тут, Кузьма Сергеевич,— сказал Звягин, выложил на стол перед Набатовым всю охапку и отошел в сторону, не зная еще, будет ли позволено ему остаться здесь и присутствовать при этом, как он понимал, очень важном разговоре.

— Докладывай,— сказал Набатов,— а я буду оппонентом.

Об этом Николай Звягин не осмеливался и мечтать. На лице проступила краска радостного смущения.

«Расцвел как красна девица,— подумал Набатов.—Не парень— золото»,—а вслух сказал с напускной строгостью:

— Мы ждем, Николай Николаевич. Сначала Звягин волновался, и это проявлялось в том, что излагал он чересчур пространно, с излишне подробными пояснениями. Нужды в этом не было. Перевалов был старым гидростроителем.

Постепенно материал увлек Звягина, волнение его улеглось. И Набатов одобрительно кивал, слушая, как точно и сжато выражает он свою мысль.

— Отсыпав перемычки зимой, мы сможем сразу после вскрытия реки откачать котлован и приступить к сооружению плотины.

Звягин остановился и посмотрел на Кузьму Сергеевича, как бы спрашивая: все ли и правильно ли он сказал? Набатов утвердительно наклонил голову. И Звягин закончил словами:

— Таким образом мы выгадаем целый строительный сезон.

— Не только строительный сезон,— живо подхватил Перевалов.— Больше выгадаем. Год выгадаем, черт побери! Тот самый год, которого нам не хватает. И вот что здорово! Морозец сибирский к себе в союзники повернем. Перехитрим зиму!

— И не только зиму,— многозначительно подчеркнул Набатов.

Перевалов строго сдвинул крутые темные брови.

— А тут не к чему хитрить,— сказал он резко.— Соберем коммунистов, утвердим план штурма и в открытую, с развернутым знаменем…

Набатов остановил его:

— И коммунистов соберем и знамя развернем, все в свое время. А пока выдержим характер. Плетью обуха не перешибешь,

— Это кто же плеть и кто обух?

— Не горячись,— сказал Набатов.—Если министр запретит, ты первый обязан будешь взять меня за руку. На такое дело надо идти с горячим сердцем и холодной головой. О руках не говорю, руки у нас чистые. Тактика наша предельно ясна. Подготовить силы и с ходу форсировать реку. Захватить плацдарм. А когда будем в котловане, оттуда нас никто не вышибет. Отобьем любую атаку.— Он немного помолчал, как бы давая Перевалову возразить, и закончил:— Потому и разговариваем без Евгения Адамовича.

Николай Звягин слушал спор затаив дыхание. Только теперь полностью раскрылся ему смысл задуманного дела, и только теперь по-настоящему понял он, какое доверие оказал ему Набатов. Он чувствовал себя в неоплатном долгу и со всей щедростью молодой души готов был отдать все силы, чтобы помочь этому человеку в его борьбе и работе. И он: с тревогой смотрел на строгое лицо секретаря парткома.

— Так!—сказал, наконец, Перевалов.— Подпольный партком действует! Заговорщики!

Набатов словно не заметил горечи в ого голосе.

— Скажем по-другому,—заметил Набатов.— Инициатива снизу. Инициатива масс!

Но Перевалов не шагнул ему навстречу.

— Слушай, Семен Александрович,—сказал Набатов,— может быть, я действительно поспешил? Пришел к тебе, когда у меня,— он положил руку на кипу чертежей,—на вооружении одна бумага.

Перевалов дернулся, как будто его ударили.

— Другому бы я этих слов не простил. А если бы ты пришел ко мне не сейчас, а потом — со всем своим вооружением,— и тебе бы не простил! — И, как бы пересиливая самого себя, сказал: — Вижу, что ты прав. И потому мне больно. Понимаешь, больно! Но это все слова, а нам дело делать. На то поставлены.

— На тяжелую работу вам нельзя. Я вам приготовила справку.

Наташа с испугом посмотрела на белый листок в руках врача.

— А как же…— нерешительно выговорила она,— мне сказали: через месяц направят в бригаду бетонщиков.

— Теперь не направят!

У Наташи на глазах навернулись слезы. «Нервы,—подумалось врачу.— Беда с этими девчонками,. Зачем их только берут на стройку!»

— Если вам не предоставят легкой работы,— сказала она Наташе,— немедленно обратитесь в больницу. И как бы вы себя ни чувствовали, через месяц покажитесь мне. И не забывайте, вам надо очень беречься. Это просто чудо, что так все обошлось.

Вечером в женском общежитии № 11 было всеобщее ликование. В маленькую, узкую, как ученический пенал, комнату, где жили втроем, Наташа, Люба Броднева и Надя Курочкина, набилась вся бригада. И почти никто не пришел без гостинца. На столе грудами лежали конфеты-подушечки, розовые пряники и развесное печенье. Были и такие солидные приношения, как колбаса и сыр.

— Девчонки! — воскликнула Надя Курочкина, высокая и очень полная девушка, что еще более подчеркивалось плотно облегающим трикотажным платьем сиреневого цвета.— Девчонки! У нас прямо именинный стол! Факт! Давайте отпразднуем Наташино явление! Я сейчас…

Но тут в дверь просунулась вихрастая голова.

— Надя, выдь на минутку.

Надя всплеснула руками и выскочила за дверь.

Девчата сразу притихли и насторожились. Слышно стало, как в коридоре Надя торопливо оправдывалась:

— Ой, Сереженька, никак, никак не могу. Ну разве я знала, ну разве я знала… И билеты взял! Ой, как жалко! Нет, нет, никак не могу. Иди один…

— Надька-то молодец! — шепнула Люба Наташе, и обе понимающе переглянулись.

Надя быстро возвратилась и, чтобы не услышать любопытствующих вопросов или сочувственных замечаний, сразу вернулась к прерванному разго-. вору.

— Я сейчас в магазин сбегаю. Нина, пошли со мной. А ты, Ленка, беги в угловую комнату за гитарой. Выпьем красненького и потанцуем.

И закружилась с неожиданным при ее дородности проворством.

Девчата засмеялись:

— Тебе одной тут места не хватит.

— Дверь откроем, в коридоре плясать будем,— не сдавалась Надя,— песни петь станем. Ну, разворачивайтесь тут. Я побегла.

Девчата, смеясь и препираясь, принялись хлопотать у стола.

Наташа тоже улыбалась и даже смеялась вместе со всеми, но это было скорее отражением улыбок и смеха ее обрадованных и действительно веселых подруг.

— Наташка, не раскисай,— сказала ей Люба, улучив минуту, когда возле них никого не было,— и чего ты нос повесила? Подумаешь, месяц, велика беда. Не дадут легкой работы — и не надо. Месяц на мою зарплату проживем.

— А если не на месяц, а навсегда?

— Да ну тебя! — рассердилась Люба.— Была нужда тоску на себя нагонять! — И тут же спросила с опаской: — А вино-то можно тебе пить? Что врач сказал?

Наташа не могла не улыбнуться.

— Ничего не сказал.

— Значит, можно.

— За меня Надежда потрудится,— сказала Наташа.

На другой день Наташа с утра пошла в отдел кадров.

— На стройке легких работ нет,— строго сказала женщина в очках, сидевшая у стола под табличкой «Инспектор».— Не конфетная фабрика.

— Куда же мне теперь? — спросила Наташа.

— По закону вы имеете право на расторжение договора, с оплатой обратного проезда,— пояснила женщина в очках,

— Мне не расторжение, а работу надо. Работать приехала, не кататься.

— Как знаете, девушка. Другие бы радовались на вашем месте.

Глаза у Наташи потемнели.

— Чему радоваться! Что чуть на тот свет не угодила?

— Что к маменьке отправляем,— резко ответила женщина.— Вот чему.

— Мне нужно работу,— внятно, с расстановкой повторила Наташа.

Женщина пристально посмотрела на нее поверх очков.

— Ох, девушка, девушка,— она покачала головой,— тебе дело говорят, а ты на рожон лезешь. Давай справку. Зайди завтра, может, чего найдется.

Но и завтра ничего не нашлось.

— Походи сама по участкам. Найдешь подходящее место, дадим направление,— сказала женщина в очках и вернула Наташе справку.

Через три дня Наташа пришла в комитет комсомола.

— Садись,— сказал секретарь комитета,— я сейчас,— и снова уткнул веснушчатое лицо в разбросанные по всему столу бумаги и раскрытые книги.

Он готовился к докладу на слете молодежных бригад. Слет сегодня вечером, а доклад еще не готов.

Совсем некстати пришла эта девчонка. Он принял Наташу за школьницу. Но у Саши Долгушина, так звали секретаря комитета — незыблемое правило: пришел человек — узнай, что ему надо, не ссылайся на. занятость.

Саша Долгушин искал нужную до зарезу цитату. Он был близорук и читал, низко склонив голову. Длинные, пшеничного цвета волосы свешивались, закрывая лицо, и, когда он перелистывал страницы, казалось, что перелистывает их не пальцами, а длинным, тонким носом.

Наконец Саша Долгушин отыскал нужную цитату, выписал ее и вспомнил, что его ждут.

— Выкладывай, что у тебя.

Наташа стала рассказывать. _Но, видимо, рассказывала очень подробно: ей хотелось, чтобы секретарь комитета правильно ее понял. И он действительно понимающе кивал ей головой, но в то же время косил глазом в свои бумаги.

— Безобразие!—сказал он, когда Наташа закончила.— Ужас, сколько у нас еще бюрократизма! Они обязаны помочь тебе и отправить обратно за счет строительства. Я сейчас позвоню начальнику отдела кадров.

— Да вы же ничего не поняли! — возмутилась

Наташа.

Саша Долгушин смутился и виновато заморгал глазами.

— Я прошу, чтобы мне дали работу, а меня с этой справкой нигде не берут.— Наташа подала ему злополучную справку.— Я все участки обошла.

— Ясно,— сказал Саша Долгушин, прочитав справку.— Вот что. Тебя, наверное, завтраками уже. не раз кормили. Но сегодня и я ничего не смогу.— Он снова виновато улыбнулся.— Приходи завтра в это же время. Обещаю, ты получишь работу.

Наташа ушла не очень обнадеженная, Когда она снова пришла в комитет комсомола, Саша Долгушин встретил ее веселой улыбкой.

— Сознайся, что ты обо мне вчера подумала? Махровый бюрократ! Верно?

Наташа не нашлась, что ответить. Саша Долгушин, все еще улыбаясь, снял трубку.

— Автобазу… Коробейникова. Слушай, Володя. Посылаю к тебе Наташу Дубенко, как вчера договорились. Будет сделано?.. Ясно.

Он положил трубку и уже серьезно сказал повеселевшей Наташе:

— Пойдешь на автобазу. Спросишь Коробейникова. Он все сделает. Ясно?

Когда пароход, следуя своенравным поворотам фарватера, переваливает реку, лоцман держит курс по створам береговых вех. Если река широка и глазом не достанешь от берега до берега или посреди реки мель, которую надо обойти, то путь он держит по створам вех на оставшемся позади берегу.

Такие вехи, по которым можно верно идти дальше, есть и в жизни человека.Николаю Звягину было шестнадцать лет, когда он пошел на работу. Из уважения к отцу — знатному экскаваторщику — Колю Звягина взяли сразу в бригаду электросварщиков. Конечно, многое зависело и от него самого, но без терпеливой, заботливой помощи старших своих товарищей по работе не смог бы он так быстро освоить все тайны профессии.

Вскоре представился случай доказать, что не напрасно тратили на него время.На стройке приключилась серьезная авария. Лопнула магистральная труба водоотлива, проложенная под толстым слоем гравийной насыпи. Пришлось остановить насосы. Вода стала затапливать котлован, в котором уже укладывали бетон.

И тогда Коля Звягин вызвался спуститься в погребенную под землей трубу и заварить ее изнутри.Главный механик стройки после мучительного раздумья скрепя сердце дал согласие на рискованную операцию.

Работать в тесной, как гроб, трубе было неимоверно трудно. Он лежал на спине, закинув голову, ощущая лопатками влажный холод металла, сжав держатель электрода в вытянутой руке. Брызги искр сыпались на руки и шею.. От бугристого шва лучилось тепло, и лицо под щитком покрылось мелкими, зудящими каплями пота. Горький воздух першил в горле, рвал кашлем легкие. И очень уставала рука. Ноющая боль охватывала всю ее от кисти до плеча.

Потом он сам не мог понять, как он выдержал. Была минута, когда одеревенелое от вынужденной неподвижности тело свела судорога, пронзительная боль отняла последние крохи мужества.

И все-таки он выдержал.И тесная, душная труба, оделившая его болью и радостью, отчаянием и гордостью, стала для него вехой.

Теперь пришло время ставить новую веху.

— Тебе поручу трудный участок,— сказал ему Набатов, когда они вышли из парткома.

— Не понимаю, Кузьма Сергеевич,— чистосердечно признался Николай Звягин.

— Не прибедняйся! — строго сказал Набатов.— До морозов осталось четыре, от силы пять недель. Немного, но достаточно, чтобы составить план работ по зимнему перекрытию. И учти, выполнять свой план будешь сам. Будешь опускать ряжи. Так что одновременно с планом готовь кадры, подбирай людей. И пока без лишнего шума. Приказ об организации участка по перекрытию отдадим только перед самым штурмом.

«Кажется, я озадачил парня»,—подумал Набатов, когда Николай Звягин, почти рассеянно с ним попрощавшись, удалился со своими чертежами.

Кузьма Сергеевич очень неточно определил состояние молодого инженера.Николай Звягин был ошеломлен.Если бы это сказал не Набатов, было бы похоже на насмешку. Нет, Кузьма Сергеевич не смеялся. Он говорил серьезно. И все-таки сказанное им не укладывалось в голове. Ему, Николаю Звягину, доверяют руководить людьми, которые пойдут на первый штурм реки!.. И какой штурм! Это же прыжок в неизвестность. Ведь никто никогда нигде не пытался перекрыть реку зимой со льда!..

А может быть, потому и остановил на нем свой выбор Набатов, что у других такого опыта тоже не было? Они тоже не перекрывали рек зимой. И их опыт, наоборот, противоречил дерзкому замыслу главного инженера стройки. Им труднее поверить в оправданность риска.

И если Набатов поставил его на правый фланг, значит надо оправдать доверие. Конечно, он, Николай Звягин, не один поведет людей. Всегда на плече он будет чувствовать руку Кузьмы Сергеевича, которая удержит от ошибки.

Но надо, чтобы ошибки не было. Все силы положить, чтобы ошибки не было… У него так мало времени, всего четыре, от силы пять недель…

Труднее всего подобрать людей, особенно механизаторов. Николай Звягин понимал, что, несмотря на исключительную важность его участка, никто не позволит ему совершенно оголить другие. И он старательно рылся в учетных карточках отдела кадров, выискивая трактористов и шоферов, работающих не по специальности. Но этих сведений в карточках обычно не было. Тогда кто-то надоумил его зайти в военноучетный стол. Здесь список его пополнился несколькими бывшими танкистами.

Так появилась в записной книжке Звягина запись: «Перетолчин Федор Васильевич— водитель танка — бригадир лесорубов».

Особенно трудным был утренний рейс. В автобус ломились все, кто опоздал на служебные фургоны. Потом Наташа уже применилась и предусмотрительно вставала между сиденьями. А в первый день тугая масса человеческих тел отбросила ее к задней стенке автобуса,, и там она и простояла до самой конечной остановки, притиснутая в угол, а почти все пассажиры ехали без билетов.

— Ты что же, красавица, работала или каталась?— многозначительно спросила кассирша автобазы, когда Наташа сдавала первую свою сменную выручку.

Наташе хотелось швырнуть ей и деньги, и колесики билетов, и опостылевшую за день кожаную сумку, но она вспомнила свои многодневные мытарства в поисках «легкой» работы й скрепя сердце промолчала.

Волю слезам она дала дома, в постели, укрывшись с головой одеялом.

Девчонки все равно услышали.

— Концерт по заявке,— проворчала Надя.

— Спи! — прикрикнула на нее Люба, перебежала к постели Наташи, легла к ней под одеяло, погладила по вздрагивающему плечу.

— Не надо, Наташенька… обойдется… Наташа дышала глубоко и прерывисто.

— Не надо, миленькая, не надо!..— шептала ей Люба.

— Не могу я, Люба… стоишь целый день с протянутой рукой…

— Глупенькая…— И снова гладила, как ребенка, по голове, по плечам.

Утром Наташа проснулась раньше всех. Долго лежала с открытыми глазами, потом встала, вскипятила чайник, разбудила подруг.

— Вот и молодец! — похвалила Люба, увидя Наташу уже одетой.

Но та словно не слышала. Сидела, ссутулившись, молчаливая, безразличная ко всему.

— На работу пойдешь? — спросила Люба.

— Пойду,— равнодушно ответила Наташа. Люба, рискуя опоздать на свой фургон, проводила ее до ворот автобазы.

Автобус тронулся, и двое втиснулись уже на ходу. Один из них, рослый, с тяжелой квадратной челюстью, навалясь крутым плечом, раздвинул стоящих впереди.

— Он вошел легко, как горячий нож в масло,— сказал худощавый юноша, выделявшийся копной золотисто-рыжих волос, сидевшему рядом товарищу.

— Цитируешь Джека Лондона,—усмехнулся тот.

— Как всегда.

Прислушиваясь к их разговору, Наташа не заметила, что оказалась на пути энергично продвигавшегося вперед рослого пассажира.

— Спишь на ходу! — рявкнул он, ожег недобрым взглядом и грубо отодвинул ее в сторону.

Наташа вспыхнула. Но не успела ничего сказать. Кто-то сунул ей под нос мятую трешницу со словами: «Два до конца»,— и тут же совсем другим голосом произнес:

— Извините, Наташа.

Наташа, подняла глаза. Перед ней стоял Аркадий, заметно сконфуженный. Она медленно протянула ему билеты, но Аркадий больше ничего не сказал, взял билеты и поспешно, роняя сдачу, устремился в глубь автобуса.

«И ему за меня неловко»,— подумала Наташа и старалась больше не смотреть в сторону Аркадия.Днем пассажиров было меньше. Особенно на участке пути между поселком и площадкой промбазы. И Наташа часто оставалась наедине со своими мыслями.

Невеселые это были мысли.Никогда в жизни не было у нее такого удручающего ощущения собственной никчемности. Никчемность и одиночество. Никто ее не понимает, даже самый близкий друг Люба… Да что Люба?.. Не ответила уже на второе письмо из дома. Там тревожатся. А как отвечать? Обманывать стыдно. Написать правду— еще стыднее. Работаю кондуктором автобуса… Мать, конечно, сразу ответит. Чтобы подбодрить, напишет — всякий труд почетен. А сама подумает: «И зачем тебя, дочка, понесло в такую даль? Жила бы. дома, не добавляла матери седых волос…» Люба говорит: глупенькая… «Побыла бы на моем месте. Как вчера та щербатая, с которой в одном вагоне ехали, сказала: «К зиме готовишься. Потеплей местечко нашла». И все в автобусе засмеялись… Не станешь же каждому справку предъявлять…»

Раньше, когда Наташа сама ездила, как все, то есть пассажиром, ее всегда коробило, если напоминали об уплате за проезд. Ну право же, это оскорбительно. Не успеешь войти, а назойливая кондукторша уже кричит: «Билет возьмем, девушка!» Как будто ты только о том и думаешь, как бы обокрасть государство на какие-то копейки!

И теперь, став кондуктором, Наташа никак не могла заставить себя произносить эту требовательную фразу: «Берите билеты!»

Некоторым пассажирам такая скромность, вероятно, нравилась. И они, чтобы не остаться в долгу перед вежливым кондуктором, тоже не были навязчивыми и избегали обременять ее финансовыми операциями.

Вот и сейчас в автобус вошли четверо. Молодые ребята. Судя по спецовке, слесари или монтажники. Прошли мимо и сели. Наташа молча смотрела на них. Они так же молча, хотя и улыбаясь, смотрели на Наташу.

На третьей остановке парни пошли к выходу. Шедший последним оглянулся. Наташа все так же молча смотрела им вслед. Парень не выдержал, рассмеялся.

— Ну и характерец! — И подал Наташе пятерку.— Получите за четверых.

— За этот характер мы с тобой, как бог свят, схлопочем по выговору,— предупредил Наташу водитель автобуса.

— Должна же у людей совесть быть,—ответила Наташа.

Уже вечером, когда почти пустой автобус шел последним рейсом, возвращаясь в поселок, на остановке «Южная подстанция» сели два пассажира, которых Наташа сразу вспомнила. Эти двое утром упомянули Джека Лондона.

Тогда Наташа обратила внимание на золотоволосого, его приятеля она рассмотрела только теперь. На первый взгляд он проигрывал рядом с товарищем. Но его продолговатое, с твердыми и правильными чертами лицо привлекало умом и живостью, очень хороши были большие темно-серые глаза.

Она стала прислушиваться к их разговору.

— Пойми, Николай,— говорил золотоволосый, и в тоне его сквозило самодовольное сознание собственного превосходства,— для инженера твои взгляды и старомодны и вообще примитивны. Как можно в наше время, в век космических скоростей, в век атомной техники и кибернетики, противопоставлять такие несоизмеримые по своему значению для человечества категории, как наука и искусство?

— Нас учили в институте,— возразил Николай,— и наука и искусство — формы общественного сознания.

—Тебе не удастся утопить меня в глубинах фи-лософии,—парировал золотоволосый,— давай рассуждать практически. Что важнее, в чем больше пользы:, расщепить атом или написать еще одну, пусть самую гениальную, оперу, послать ракету в космос или выпустить в свет еще один, пусть сверхзамечательный, роман? Отвечай прямо!

Николай улыбнулся, и Наташа обрадовалась, что энергичная атака золотоволосого нисколько не смутила его.

— Не знаю, так ли много пользы в атомной бомбе,— сказал он.

— Ну, это, знаешь,—запротестовал Виктор,— это переворачивать вопрос с ног на голову.

— Почему же, атомная бомба,— вещь, вполне реальная. Но я хочу сказать не об этом. Ты спрашиваешь, что важнее? Ответь и ты мне., Что важнее: быть умным или быть честным?

— Зачем противопоставлять? Можно быть и умным и честным.

— Что и требовалось доказать.

— Это уж софистика.

— Где же тут софистика? — наконец возмутился и Николай.— Это ты занимаешься софистикой, когда припираешь меня ракетами и бомбами. И вообще все эти разговоры о никчемности искусства и о том, что польза важнее, чем красота,— все это старые штучки. Не огорчайся, друг мой Витя, ты не оригинален.

— Напротив, приятно узнать, что и прежде были умные люди.

— Вернее, скучные. А ты просто петушишься. Музыку слушаешь, в кино ходишь, Джека Лондона цитируешь.

— Для Джека Лондона я делаю снисхождение-.

Он жил до эпохи освоения космоса. Впрочем, могу сразить тебя наповал. Апеллируем к массам!

Они встали и прошли к выходу, продолжая разговаривать.

— Апеллируем к массам,— повторил Виктор.— Согласен на диспут в клубе или даже на танцплощадке. Уверен, тебя не поддержит никто.

— Неправда! — неожиданно для нее самой вырвалось у Наташи.—Я первая поддержу вашего товарища.

Виктор вскинул голову, тряхнув., своими великолепными кудрями, скользнул глазами по Наташе и учтиво поклонился Николаю.

— Поздравляю! Ты приобрел очень авторитетного и эрудированного сторонника.

— Вы на него не сердитесь,— сказал Николай и улыбнулся Наташе.— Он не такой плохой, каким кажется.— И лёгонько ткнул Виктора.— Шагай, циник!

Натащу не задела насмешка золотоволосого. Она считала его неправым в споре, и, следовательно, нечего было обращать внимание и на его выпад. Зато она, несколько досадовала на второго, на Николая.

Он-то был прав, безусловно прав. Почему же он не сказал самого главного?.. Но когда Наташа попыталась представить, как об этом самом главном сказала бы она, у нее тоже не нашлось нужных и точных слов. А сказать ей хотелось о том, что если отказаться от красоты, от искусства, то и сама жизнь потеряет смысл.

И еще не раз возвращалась она к этим мыслям.

Люба, по-своему истолковав ее задумчивость, снова пыталась ободрить подругу.

— Да я не о том вовсе,— успокоила ее Наташа и рассказала о споре двух приятелей, подслушанном в автобусе.

Люба не одобрила позицию золотоволосого. Надя возразила ей:

— А что? Правильно он говорит. Конечно, наука важнее. Во! —Она взмахнула цветастой косынкой.— Из древесных опилок. Пожалуйста! А гидростанцию без науки построишь?

— Нельзя же смотреть только с одной стороны!— пыталась переубедить ее Наташа.— А книги, кино, музыка? Наконец, танцы! — привела она самый сильный аргумент.

— Танцевать хорошо, когда сыт, а на ногах туфли модельные,— отрезала Надя и вышла из комнаты, чтобы за ней осталось последнее слово.

К станции Гремящий Порог поезд подошел рано утром.

Чемодан был уложен с вечера, утренние сборы были недолги, и как только вагон, лязгнув буферами, остановился, Вадим, не задерживаясь, спрыгнул на сибирскую землю. По опыту многодневного пути он знал, что на таких маленьких станциях поезд стоит считанные минуты. Оказалось, правда, что стоянка тридцать минут, но только этим и схож был Гремящий Порог с большой станцией.

Вместо вокзала — брусчатый барак с маленькими, подслеповатыми окнами, неприглядный и голый: ни кустика перед ним, ни палисадника. Словно стог сена при дороге, да и у того остожье есть. За вокзалом параллельно железнодорожному полотну — дорога, посредине укатанная, по обочинам взлохмаченная застывшими комьями грязи. За дорогой несколько беспорядочно разбросанных построек. Вот она, знаменитая на всю страну станция Гремящий Порог!

И если бы выглянувшее из-за горы прохладное осеннее солнце осветило только эту унылую станцию, Вадим, наверно, снова бы подумал, как не раз думал за время долгого пути,— надо ли было ему сюда ехать?

Но солнце осветило и подступившую к станции тайгу, обдав медью стволы, густую зелень верхушек сосен, и расцвеченный золотыми пятнами березовых перелесков спуск в речную долину, и чуть достигаемую глазом реку, прижавшуюся стрежнем к темному скалистому берегу, оставив в долине веселые петли рукавов и проток.

Осветило солнце и Вадима и его тщательно продуманное снаряжение: потертую, оставшуюся еще. от отца кожаную куртку, высокие, с подколенными ремешками сапоги и старую кавалерийскую фуражку с синим выгоревшим околышем, которая очень шла к его смуглому по-цыгански лицу.

Все-таки не совсем уж плохо встречала Вадима сибирская сторона.

Вместе с другими сошедшими с поезда людьми Вадим вышел на дорогу. У стоявшей рядом пожилой женщины спросил, как проехать на строительство гидростанции.

Женщина растерянно посмотрела на Вадима и покачала головой. Ответил за нее высокий старик:

— Переходи, парень, на ту сторону. Здесь на пристань посадка. А кому на строительство, с той стороны.

И тут только Вадим заметил, что на обочине, по другую сторону дороги, тоже толпятся люди.

В первый автобус сесть не удалось. Вадим, придерживаясь очереди, пытался пропустить стоявшую перед ним старушку в серой, крестом повязанной шали. Старушку оттеснили, а вместе с ней и Вадима.

— До чего же оголтелый народ пошел, прости господи! И в уме того нет, чтобы старуху уважить! — причитала женщина.— А ты чего не сел?

Вадим только руками развел.

— Из отпуска, что ль, едешь, сынок? — полюбопытствовала старуха.

— Нет, на работу. На строительство,— неохотно ответил Вадим.

— На работу,— нараспев повторила старушка и внимательно оглядела его маленькими, цепкими, глубоко запавшими глазами.— Что ж это никто не встречает? Вербованный али по путевке?

- Не вербованный и не по путевке,— резко ответил Вадим. Его раздражало это назойливое любопытство.

— Самотеком, значит,— вздохнула старушка..— Ну да, тогда понятно.

«Самотеком»… Это избитое слово больно задело Вадима. Настроение опять упало.

Так же и на стройке встретят. Еще спросят: «А где вы раньше были? Есть у нас из вашей области комсомольцы, те по путевкам приехали. А вы раздумывали?» Конечно, сразу поймут: приехал потому, что в институт не попал… И за каким чертом приехал именно сюда? Будто других строек нет… Наташа?.. Очень он ей нужен! Последний разговор был не из приятных. «Болотная романтика!», «Дисциплинированная овечка!» А теперь что же, идти и каяться?..

Наконец подошел автобус.

В автобусе ехала веселая, шумная компания. Прислушиваясь к разговору, Вадим понял: геологи. Вот кому можно позавидовать! Настоящая профессия. Есть где показать себя. Опасно, интересно, почетно!.. Но тут же он понял, что все эти размышления так, для отвода глаз. Никуда он не поедет, кроме как на строительство на Гремящих порогах. Он еще себя покажет. Придет время, посмотрим, кто уж, а кто сокол…

Разговор в отделе кадров был коротким.

— Специальность? — спросила пожилая женщина в очках, инспектор отдела кадров, просмотрев паспорт Вадима.

— Не имею,— твердо ответил Вадим.

— Тяжелой работы не испугаетесь?

— А у вас и легкая есть? — усмехнулся Вадим, но, увидев, что женщина нахмурилась, поспешно сказал: — Согласен на любую работу.

Женщина заполнила узенький бланк и подала Вадиму.

— Пойдете в поликлинику. На медосмотр. Получите справку, придете обратно сюда.

В поликлинике пришлось долго ждать очереди. И в отдел кадров Вадим попал только к вечеру.

На этот раз разговор был еще короче. Собственно, разговора и не было. Женщина-инспектор взяла справку, заполнила личную карточку Вадима Орли-кова и вернула ему паспорт с вложенным в него серым листком.

— На шестой участок. Вадим вышел в коридор и, волнуясь, раскрыл паспорт. В разделе «Особые отметки» стоял продолговатый фиолетовый, штамп: «Принят на Устьгэсстрой»,— и чернилами проставлена дата: «20 октября 195…. года».

Дверь открыта. Можно входить. Вадим торопился сделать первый шаг. Сегодня же определиться на работу. Вот только как же с чемоданом? Пока разыщешь общежитие, кончится рабочий день.

Возле входной двери за небольшим квадратным столом с телефоном на нем сидел старичок вахтер. Вадим попросил его присмотреть за чемоданом. Вахтер разрешил поставить чемодан под стол и объяснил Вадиму, что шестой участок на промбазе. Доехать можно автобусом. Остановка за углом, у продуктового магазина.

Вадиму повезло. Он не прождал на остановке.и пяти минут, как подошел автобус. Вадим проворно вскочил на подножку и тут отпрянул назад.

В проходе между сиденьями стояла Наташа. Она стояла вполоборота к нему, но он узнал ее. На голове у нее была так знакомая ему голубая в белый горошек косынка.

Автобус, дав гудок, тронулся. Вадим еще раз увидел девушку в голубой косынке и понял, что ошибся. Через плечо у девушки висела кожаная сумка и катушки билетов. Он принял за Наташу кондуктора автобуса.

А если даже это была и Наташа!.. Ну и что?.. Не хотелось встречаться?.. Но это еще не значит, что надо шарахаться при встрече и трусливо прятаться… Выше голову! Ты теперь сам строитель величайшей в мире… Документ в кармане…

Вадим сказал, что ему еще надо зайти за чемоданом, оставленным у вахтера

— А что у тебя в чемодане? — грубовато спросил Ляпин.

Это была первая фраза, которую он произнес с тех пор, как вышли из конторки участка.

Неожиданный вопрос Ляпина был не совсем понятен, и Вадим даже замялся с ответом.

— Белье… ну, еще книги.

— Книг-то и здесь полно,— сказал Ляпин с пренебрежением.— Хоть бы бутылку спирта догадался привезти из жилухи.

— Неужели здесь нет? — удивился Вадим.

— Сучок. «Московскую» по большим праздникам дают… И закуски нет у тебя?

Он спросил это так, что Вадим остро почувствовал свою вину перед новыми товарищами,

— Нет.

— Здесь и насчет закуски не разойдешься,— хмуро сказал Ляпин.

— Сгущаешь обстановку, Василий Петрович,— возразил Аркадий.— Проблема питания у нас решена.

— Как ты сказал: проблема? Чихать мне на твою проблему! Ты мне дай колбасы хорошей, балыка, икорки…— Ляпин сердито замолчал и вдруг оживился: — Вот я на Чукотке жил! Там закусь! Икру не на граммы, как здесь, развешивают. А лагунок на стол — и ложкой… Ты небось икру тоже ложкой жрешь? — обернулся он к Аркадию.— Твоему бате нет нужды в магазине отираться, с базы берет.

Аркадий вспыхнул.

— Никогда отец этим не занимался!

— Ну не отец, так мать.— Ляпин засмеялся.— Почем я знаю, кто у вас продснабом заведует? А вообще-то ваш брат начальники любят под прилавком шарить. Нелька у меня по торговой части, знает все эти штучки-дрючки,

Несколько минут шли молча. Потом Ляпин подождал, пока Аркадий поравняется с ним, и хлопнул. его по плечу.

— Чего губы надул? Самокритику не принимаешь. Ладно, перекусим это дело и запьем святой водичкой. Двигайте за чемоданом, загляните в магазин, а я пока дома похозяйничаю. Только поживее: одна нога здесь, другая — там.

Вадиму не очень хотелось идти к Ляпину. Но нельзя было обидеть бригадира. Тем более что Ляпин заботливо отнесся к нему, новичку, и сам предложил взять его в свою бригаду. И все-таки было в нем что-то настораживающее, даже отталкивающее.

— Он что, всегда такой? — спросил Вадим, когда Ляпин скрылся за углом дома.

— Мировой мужик! Человек что надо!—убежденно ответил Аркадий.—Ты не гляди, что он грубоват. Его жизнь не баловала. Прошел огонь, воду и медные трубы. Чукотка — это, брат, не сахар!

— Как он туда попал?

— Судьба играет человеком. Мало ли кто где был! Не в том дело: Чукотка или не Чукотка. Ты посмотри его на деле. Свою бригаду в обиду не дает. Тебе здорово повезло. Потом не раз спасибо скажешь.

Горячее заступничество Аркадия почему-то еще больше насторожило.

— Знаешь что,— сказал Вадим, когда они подошли к зданию управления,— я все-таки пойду свое общежитие разыскивать.

Аркадий испуганно замахал руками.

— И не думай! У нас в бригаде так не полагается. Бригадир сказал — порядок! А ты ломаешься. Так нельзя. Сам должен понимать.

Вадим понял одно: Аркадий будет очень обижен, если он разобьет компанию. Надо идти.

Зашли в магазин, и Вадим про себя согласился, что у Ляпина были основания для «самокритики». На полках безраздельно господствовала «Камбала г, томатном соусе», кое-где подцвеченная «Зеленым го-рошком». Аркадий прошел в кондитерский отдел.

— Полкило «Буревестника», девушка.—Заметив недоумение Вадима, пояснил:—Женщинам надо оказывать внимание.

— Он женат?

— Можно сказать, да. Точнее, хорошая знакомая.

Весьма стоящая женщина. Только из-за нее одной и то стоило бы пойти. А ты чего боишься? Не съест, не бойся.

— А чего мне бояться? Что я, баб не видал? — пренебрежительно бросил Вадим и пошел за Аркадием, хотя самого не оставляло ощущение, еще не совсем осознанное, но все усиливающееся, ненужности своего поступка. Непонятным было неожиданное внимание Ляпина. По первому впечатлению трудно было представить его в роли радушного хозяина…

«Да что, на самом деле, съедят меня там? — рассердился Вадим.— Валяться одному на койке в общежитии тоже мало радости».

Конфетам Неля обрадовалась. Сбегала к себе в комнату, принесла вазочку с длинной ножкой, высыпала в нее конфеты и поставила на стол, хотя там среди остальной снеди уже стояла такая же вазочка с конфетами.

И одарила Аркадия ласковой улыбкой. Но тут же забыла о нем и все внимание устремила на нового гостя.

Вадим, которого с непривычки первая же рюмка оглушила, встречая ее влажный взгляд, хмурился и отводил глаза в сторону. Но она словно не замечала этого, снова и снова обращалась к нему с вопросами, старательно подбавляла ему на тарелку закуски: то кусочек янтарно-желтого копченого омуля — отведайте нашей сибирской рыбки,— то колбасы — колбаска не очень, да уж чем богаты, тем и рады,— то порезанное мелкими ломтиками сало — закусывайте, закусывайте, наверно, с дороги и не кушали еще.

И когда тянулась через стол, прогибалась в поясе так, что розовая шерстяная с короткими рукавами кофточка туго обтягивала полные груди.

Ляпин невозмутимо наблюдал за ее стараниями, и только изредка по квадратному его лицу пробегала жесткая.усмешка. Он по обыкновению говорил мало, преимущественно прибаутками, отпуская их по ходу дела.

Наливая по второй, приговаривал: «Первую не закусывают», наливая по третьей: «Бог троицу любит», по четвертой: «На четырех углах дом стоит».

Аркадий, успевший уверить себя, что Неля к нему неравнодушна, был задет ее непостоянством и не мог решить, как же ему теперь держаться. Убить ли ее своим равнодушием или прямо дать ей понять всю недостойность ее поведения? И он то с безразличной усмешкой пытался заговаривать с Ляпиным, то бросал на сидевшую напротив Нелю негодующие взгляды.

Но она совершенно не обращала на него внимания, и в конце концов он возненавидел этого курчавого, как баран, Вадима, которого черти принесли неизвестно откуда и неизвестно зачем.

А Вадиму было плохо.. Комната со всем, что находилось в ней, уже покачивалась в его глазах с боку на бок. Он плохо слышал, что ему говорила склонившаяся над ним Неля, и костенеющим языком, невпопад отвечал на ее игривые шутки. То и дело подступало противное ощущение тошноты.

— В кулаке пять пальцев,— громогласно произнес Ляпин, снова наполняя рюмки.

Вадим с дрожью посмотрел на рюмку, налитую вровень с. краями. Отвращение пересилило боязнь показаться смешным.

— Нет, я не могу… не буду я больше…—с трудом выговорил Вадим,— мне надо в общежитие… там неудобно… могут заметить.

Ляпин захохотал:

— Стеснительный парень! Заметить могут! Ладно уж, не дадим в обиду, выручим!.. Ты, Аркашка, тоже дошел?

Аркадий презрительно хмыкнул.

— Ну, давай расхожую, на дорожку. И топай к маме. А этого дружка сердешного придется здесь уложить.

Аркадий выпил и с шумом отставил стул, встал.

— Куда вы так рано, Аркашенька?— совсем натурально огорчилась Неля.

— Надо мне в клуб. Ждут, там меня,— небрежно ответил Аркадий и, забыв попрощаться, пошел к двери, стараясь держаться прямо и ступать как можно тверже.

Наташа вошла с авоськой, туго набитой свертками, банками, коробками. Эту неделю она дежурная по комнате.

— Девчонки! — еще в дверях воскликнула она.— Я купила отличные консервы — фасоль с мясом!

— С мясом — это хорошо,— отозвалась Надя,— а фасоль — это не очень.

— Тебе она купила мясо с фасолью,— засмеялась Люба.

— И вот что, девочки,— продолжала Наташа, выкладывая на стол покупки,— раз уж мне дали выходной в воскресенье, мы все вместе пойдем погуляем. День чудесный, теплынь, солнце! А скоро зима, тогда и носу не высунешь.

— Толково! — поддержала Люба.

— Интерес гулять одним! — возразила Надя.

— Дома сидеть интереснее?

— Мне постираться надо,— решительно сказала Надя.

— Постираешь завтра,— попыталась уговорить ее Наташа.

— Завтра я досыта с бревнами накачаюсь. Это не билетики отрывать.

— Заплакала! — сердито сказала Люба и, как всегда, попыталась примирить разногласия:— Стирай, пока Наташа обед готовит. А после обеда пойдем гулять.

День действительно был изумительный. На небе ни облачка. Но солнце уже не летнее, жаркое, а осеннее, мягкое и застенчивое. Неподвижно застыли высокие сосны, не шелохнется ни одна ветка. Утренний иней растворился в прозрачном воздухе, пропитанном свежей, но нисколько не зябкой прохладой. И только ледок на застывших лужицах, хрустя под ногами, напоминал о близкой зиме.

— А у нас еще совсем тепло,— вздохнула Надя.

— Да, у нас тепло,— повторила Наташа и тоже вздохнула.

— Замерзли, бедные,— посочувствовала-Люба.— Так ли уж тепло, не знаю, а дождь наверняка моросит, и грязюка везде.

— Хватит агитировать! — оборвала ее Надя.— Ехала бы на Северный полюс. Там дождя не бывает. Круглый год сухо.

— Надо будет, и ты поедешь,— спокойно сказала Люба.

Теперь уже Наташа постаралась притушить спор.

— Куда пойдем, девочки?

— Куда глаза глядят,— буркнула Надя. Наташа словно не заметила ее реплики.

— Пойдемте на скалу. Мы давно там не были.

Из-за угла навстречу им вышли двое. Наташа сразу узнала их. Это они несколько дней назад вели спор в автобусе о том, что важнее — наука или искусство. Наташа часто мысленно возвращалась к их разговору и каждый раз находила новые и все более веские доказательства правоты Николая. (Она запомнила, как звали парня с проницательными серыми глазами, который вступился за нее и так сердечно ей улыбнулся.) И сейчас Наташа подумала, как было бы хорошо, если бы они были знакомы и можно было идти вместе с ними и продолжать тот интересный спор.

Они тоже, по-видимому, узнали Наташу. Товарищ Николая, шедший впереди, небрежно коснулся рукой козырька кепки, из-под которой выбивалась волнистая золотая прядь, и отрывисто бросил:

— Привет!

Николай пристально посмотрел на Наташу, но ничего не сказал и посторонился, уступая подругам дорогу.

Через несколько шагов Надя оглянулась и прыснула:

— Стоит! Загляделся!

Наташе очень хотелось оборвать ее, но она промолчала.На краю скалы росли две небольшие косматые сосенки. Наташа прислонилась к темному шершавому стволу. Внизу блестела вызолоченная солнцем река. Наташа знала, что у подножия скалы по узкой террасе проложена дорога. Но сверху дороги не было видно; казалось, отвесная скала уходит в воду, и это создавало ощущение неизмеримой глубины. Отсюда, с двухсотметровой высоты, не были различимы ни рябь волн, ни завихрения струй, поверхность реки блестела, как отполированный металл. Лавина воды, сжатая нависшими над ней скалами, ныряла в ущелье, будто зверь, в прыжке выгнувший спину. Издалека доносило гудящий рокот порога, но казалось, что это здесь глухо рычит река, озлобленно и неукротимо круша сдавившие ее каменные кручи.

Притихшая и потрясенная, стояла Наташа. За ее спиной переговаривались о чем-то Надя и Люба. Наташа не слышала их.Немыслимой и даже кощунственной представлялась дерзость людей, подступавших к реке… Но ведь это будет!.. Она знала, что будет. Она даже видела в фойе клуба картину.

На картине все выглядело удивительно просто. Серая плотина, похожая на ларь со скошенной передней стенкой, втиснулась между коричневыми скалами. За ней покоилось плоское синее море, отделенное голубой полосой от клубящихся белых облаков. По гребню плотины были расставлены с равными интервалами игрушечные красные автобусы. Они, наверно, двигались, но на картине этого не было заметно.

Наташа долго стояла перед картиной и слышала, как хвалили художника за то, что он совершенно правильно изобразил будущую гидростанцию. Наверно, это так и было. Но только на полотне все выглядело уж очень просто. А может быть, все уже сделанное, уже осуществленное всегда кажется простым? Может быть, когда станция будет построена, она, Наташа Дубенко, сама увидит, что художник был прав?.. Может быть… Но сейчас она с этим не согласна… Впрочем, это несущественно, согласна она или не согласна. Не она строит станцию. Она продает билеты в автобусе… Надя дернула ее за рукав.

— Ужинать тебе сюда принести или домой придешь?

Наташа посмотрела на нее отсутствующим взглядом, потом, очнувшись, улыбнулась и сказала:

— Пойдемте.

— Теперь куда, еще?

Наташа даже удивилась ненужности вопроса.

— Вниз, к реке.

Надя, кажется, собиралась поспорить, потом махнула рукой и пошла за подругами.Неподалеку от сосенок пролегала ложбина узенькой, плотно утоптанной тропки. Тропка круто обрывалась в расщелину, рассекшую скалу До самого низа. По-видимому, проложили тропку мальчишки-рыболовы. На выходе из ущелья хорошо бралась рыба, и не только хариусы или ельцы, а ленки и таймени. Попадались и осетры. Напрямую, через скалу, в поселок было ближе вдвое, а то и втрое.

Расщелина уходила вниз почти отвесно. Но даже и на этой круче на каждом едва заметном выступе росли деревья: осинки, березки, ели. Тонкие и узловатые на скудной, несытной почве, но росли. Тропка петляла от деревца к деревцу, местами терялась в кустах багульника, лепившихся между деревьями.

— Да вы ошалели! — воскликнула Надя.— Тут и костей не соберешь.

Одна Люба нисколько не оробела.

— Держись за землю, не упадешь,— сказала она и осторожно, лицом к откосу начала спускаться, придерживаясь за стволы деревьев и выступы скалы.

Наташа последовала за ней.

— Носит вас, окаянных! Тут и туфли все пообде-решь,— запричитала Надя, но тоже поползла вниз.

— Надька, хватайся с оглядкой!—крикнула ей Люба.— Тебя не каждая лесина выдержит.

На самом трудном участке спуска чья-то заботливая рука протянула от ствола к стволу толстый железный провод.

— Надька!—окликнула Люба далеко отставшую подругу.— И тут для тебя постарались. А ты все ноешь.

Так, подшучивая друг над другом, хотя временами у каждой сердце уходило в пятки, добрались до подножия скалы. Осталось только перебраться через ручеек, журчавший между обломками. Осилили и это препятствие. В общем спустились все благополучно. Только Наташа порвала чулок.

— Бог шельму метит,— сказала Надя.—Ты зачинщица.

— Это полбеды,— отшутилась Наташа.— Если бы ты чулок порвала, сжила бы со свету.— И пока Надя подыскивала подходящий ответ, перебежала дорогу и спустилась по каменной осыпи к самой воде.

— Вода-то, вода-то какая! Черная и прозрачная!

Здесь, внизу, река была еще шире и грознее. Темные, под цвет каменного дна волны кипели белыми гребнями. Просвет между теснившими реку скалами вверху как бы сужался, и берега казались уже не отвесными, а нависшими над водой. На противоположном правом берегу сооружали «бечевник» — дорогу вдоль подножия скалы,— и страшно было за людей, водивших крошечные самосвалы и бульдозеры.

— Теперь наверх полезем? — спросила Надя.

— Теперь к переправе. Сядем на автобус и вернемся в поселок с.другой стороны. Таким образом совершим кругосветное путешествие.

— Испортила тебя, Наташка, ответственная должность,— не утерпела и тут Надя.— Смотри, девка, ходить разучишься.

До переправы было рукой подать. Дошли быстро, надоело только увертываться от машин по узкой дороге.

На стройке шоферы тихо ездить не умеют. И к пешеходам особого почтения не проявляют. Завидев человека на дороге, шофер еще метров за сто дает отчаянный гудок, а дальше уже дело самого пешехода позаботиться о своей безопасности.

И тут самое уместное сойти на обочину. Так обычно все и делают. Так поступали бы и Наташа, и Люба, и Надя.Но у бечевника нет обочин.

С одной стороны скала, с другой — круто уходящий в воду откос каменной наброски.И три подружки, увидев самосвал, летящий навстречу, или услышав зычный гудок за спиной, резво перебегали на другую сторону дороги.

Машины шли часто, и потому путь девчат пролегал не по прямой, а зигзагом.Когда уже до переправы и спасительного распадка возле нее осталось совсем недалеко, незадачливых путешественниц атаковали сразу два самосвала: с фронта и с тыла.

Надя взвизгнула и первая метнулась к откосу. Люба и Наташа тоже не промедлили. Опомнились только у самой воды.Пропустив самосвалы, выбрались на дорогу и ударились бегом. Надя, обычно медлительная, далеко опередила всех.

Наташа и Люба догнали ее только у самого причала и повисли на ней, смеющиеся и запыхавшиеся. Занятые своей шумной возней, девушки не услышали шагов. И только когда сильные руки стиснули их в охапку, все трое разом вскрикнули, каждая на свой лад: Надя с испугом, Люба с сердцем, Наташа с удивлением.

— Испугались, хохотушки?

— Федор Васильевич! Какой вы, право…— жеманно протянула Надя.

А подруги ее смотрели на своего бригадира молча: Люба с улыбкой, но все еще сдвинув брови, а Наташа даже не пыталась скрывать, что обрадована неожиданной встречей.

— И беглянка наша тут. Давно не видались,—сказал Федор Васильевич, здороваясь за руку с Наташей.

По улыбке его и по тону Наташа поняла, что он рад ее встретить снова здоровой, оживленной, веселой.

В этом, конечно, не было ничего неожиданного, она всегда знала Федора Васильевича как человека душевного, и все-таки ее как-то по-особому тронуло его искреннее участие. Хотя она никому не призналась бы в этом, да и себе не смогла бы объяснить, почему так тронута его отзывчивостью.

— К нам, на правый берег, собрались?— спросил Федор Васильевич, обращаясь как бы ко всем, но глядя по-прежнему на одну Наташу.

— Просто погулять вышли,—ответила Наташа.

— Нормы сдаем по альпинизму,—вставила Надя.

— А я думал, к нам. У нас сегодня в клубе редкое собрание. Вечер поэзии. Встреча с поэтами. Стихи читать будут.

— Я знаю! — воскликнула Надя.— Помнишь, Люба, третьего дня к нам на участок чернявенький такой приходил?

— Это не поэт, это корреспондент,— возразила Люба.

— Жаль!—вздохнула Надя.— А с виду совсем настоящий поэт.

— Как это ты определила?

— Как? Сразу видно! Высокий, черный, кудрявый.

— Интерес к поэзии налицо,— улыбнулся Федор Васильевич.—Так как же, девушки? Поехали? Вон и катер за нами идет.

— Конечно, поехали! — воскликнула Надя.

Надя с Любой снова заспорили не то о поэзии, не то о поэтах. Федор Васильевич некоторое время с интересом прислушивался к их перепалке, потом обернулся к молча стоявшей Наташе:

— Новая работа по сердцу? Наташа покачала головой.

— Какая это работа, Федор Васильевич! Скорей бы к вам обратно.

— Если обратно, то не ко мне. Сам ухожу. Надя сразу подскочила к Федору Васильевичу. — Куда уходите?

— Переводят на другую работу,— уклончиво ответил Федор Васильевич.

— А нас оставляете?

— Могу и вас прихватить.

— Нет, мы серьезно.

— Если по-серьезному говорить, то, признаюсь,еще как следует не представляю, что за работа менн ждет. Знаю только, что снова на коня садиться.

— На коня?

— Да. На трактор или на бульдозер.

— Счастливые вы, мужчины,— сказала Наташа. Она не завидовала Федору Васильевичу. Конечно, нет. Это была не зависть.

Просто было огорчительно и обидно сознавать, что ее труд менее ценен и менее нужен. Она привыкла мерить достоинство человека мерой его труда.

Ей стало тоскливо и расхотелось идти на вечер.

— Не пойду я, девочки, в клуб. Куда я в таком виде? — показала ода на порванный чулок.

— Опять не слава богу,— взметнулась Надя.

— Надень мои,— предложила Люба.

Наташа отказалась. Подруги настаивали. Но в это время по дороге, ведущей из распадка, спустился автобус и, развернувшись, встал возле причала.

Здесь была конечная его остановка. Из автобуса выглянула пожилая женщина в теплом сером платке, с кожаной сумкой на шее и подозвала к себе Наташу.

Они о чем-то переговорили, и на причал Наташа вернулась уже с кондукторской сумкой через плечо.

— Зря и спорили,— сказала она подругам.— Пришлось подменить. Ей надо ребенка в больницу везти. До свидания, Федор Васильевич! — Она побежала к автобусу и уже на бегу крикнула:—Когда домой вас повезу, расскажете, какие были там поэты, кудрявые или лысые!

— Я тоже не поеду,- сказала Люба.

Но тут Надя подняла такой шум, что Любе пришлось согласиться на поездку.Автобус забрал пассажиров, доставленных катером, и, дав гудок, пополз в гору.

Наташа помахала подругам из окна.Люба стояла, насупившись, сердясь на себя, что поддалась уговорам и поступила вопреки своему желанию.

Надя откровенно кокетничала с Федором Васильевичем, неохотно отвечавшим на ее вопросы.«И. чего она к нему прилипла?» — сердито думала Люба.Но Надю меньше всего беспокоили укоризненные взгляды подруги. Спускаясь по крутому трапу, она споткнулась, и Федору Васильевичу пришлось поддержать ее.

При этом Надя так искренне ахнула и так мило покраснела, что Федору Васильевичу и в голову не пришло заподозрить ее в чем-либо, кроме опрометчивости. Сама Надя с удовольствием повторила бы свою невинную хитрость, но больше к тому не представлялось случая, и она пожалела, что Федора Васильевича не было с ними, когда они спускались по крутому склону распадка.

Причал правого берега был расположен значительно ниже, и скорость катера увеличивалась стремительным течением реки. Низовой ветерок, еле заметный на берегу, здесь, на воде, обжигал лицо и пронизывал насквозь. Укрыться можно было только за узенькой будкой штурвального. Девчата привалились спиной к будке, а Федор Васильевич заслонил их с наветренной стороны. Надя и тут ухитрилась встать как можно ближе к нему, это оправдывалось теснотой и непогодой.

Но все старания ее завязать оживленный разговор остались безуспешными.Федор Васильевич отвечал односложно, нехотя. Надя попыталась напомнить ему забавную историю про вынужденную поездку Демьяныча в Ленинград, о которой слышала от Любы и Наташи.

Но и этот маневр ей не удался. Федор Васильевич сказал только, что в войну и не такое случалось, и разговор снова оборвался. Надя исчерпала всю свою изобретательность, и остаток пути проехали молча.

Когда поднимались с палубы катера на причал, у Нади был отличный случай еще раз споткнуться, но она не решилась.И на этом берегу автобус дожидался катера. Это было очень кстати, потому что все трое изрядно продрогли.

Федор Васильевич взял три билета до клуба «Строитель», и Надя снова повеселела.Но когда вышли из автобуса, Федор Васильевич провел их до угла, показал, как пройти к клубу, и распрощался.

— Федор. Васильевич? Вы же в клуб собирались! — с огорчением воскликнула Надя.

— Там сегодня молодежный вечер, стариков не пускают,—отшутился Федор Васильевич.

— Нет, серьезно! — продолжала настаивать Надя. И тогда Федор Васильевич ответил серьезно:

— Не могу, девушки. Демьяныч у меня болен. Надо накормить, напоить его. Как-нибудь в другой раз. До свидания!

Надя проводила его взглядом и, когда он скрылся за углом, сказала с обидой:

— С Наташкой пошел бы…

Кузьме Сергеевичу Набатову сопутствовала репутация человека решительного, действующего твердо, без сомнений и оглядок. Известно было, правда, что он часто говаривал: «Семь раз отмерь, один раз отрежь». Но так как он продолжал пословицу словами: «…но отрежь начисто. А еще лучше—-отруби!» — то все работавшие под его началом полагали, что насчет семикратного отмеривания сказано лишь для красоты слога. И вряд ли кто’ предполагал, что свои решения вынашивал он в длительных, трудных размышлениях и раздумьях.

Во всяком случае, никто из собравшихся в парткоме на экстренное, никакими планами не предусмотренное заседание не мог и допустить мысли, что Кузьма Сергеевич Набатов, как всегда подтянутый и чисто выбритый, провел трудную, бессонную ночь.

Вчера вечером пришла телеграмма. Начальник главка требовал выслать проект организации работ по зимнему перекрытию.Телеграмма была предельно ясна в своей лаконичности и в то же время загадочна.По ее тексту нельзя было определить, как же относится руководство главка к самой идее Набатова. Но догадаться было нетрудно, достаточно было вспомнить недавний разговор с представителем главка Кругловым, и Набатов не тешил себя никакими иллюзиями. Только опираясь на единодушное мнение всего коллектива стройки, мог Набатов отстаивать свои позиции.

Но будет ли мнение единодушным?Именно эта тревожная мысль и заставила Кузьму Сергеевича провести ночь без сна.Конечно, не оппозиция Евгения Адамовича и двух-трех заведомо его единомышленников тревожила Набатова.Волновало, как отнесутся к их замыслу опытные инженеры и рабочие, ветераны гидростроительства люди, покорившие уже не одну реку. Признают ли они оправданным и обоснованным риск, наличие которого он и сам не станет отрицать? Или же их опыт подскажет более осторожное решение, не противоречащее традициям, проверенным практикой?

Перевалов, разговаривая с Набатовым, в то же время радушно здоровался с каждым входящим в кабинет и делал пометки в лежавшем перед ним списке. Собирались дружно, в просторной комнате становилось тесновато. Не хватало стульев, и пришедшие последними устраивались на подоконниках.

— Пришли все, кроме твоего заместителя,—сказал Перевалов Набатову.— Будем начинать.

Набатов исподлобья оглядел собравшихся.

— Решил отсидеться. Не выйдет! — сказал он вполголоса и снял трубку.

— Кабинет Калиновского… Евгений Адамович, мы вас ждем.

Евгений Адамович, видимо, стал отговариваться, потому что Набатов насупился и сказал строже:

— С делами шестого участка разберетесь позднее. Сейчас прошу прийти в партком. Вы должны присутствовать на обсуждении.

Инженеры понимающе переглянулись. Все хорошо знали, о чем пойдет речь.

Через несколько минут вошел Евгений Адамович. Он .снял пенсне и, протирая запотевшие стекла, окинул присутствующих близоруким, недоверчивым взглядом. На его узком бледном лице, которому коротко подстриженные черные усики придавали несколько фатоватый вид, застыло выр’ажение учтивой предупредительности.

Сесть было негде. Перевалов принес из приемной стул и усадил Калиновского возле стола, рядом с Набатовым.

— Мы собрались, чтобы посоветоваться,— начал свою речь Набатов.— Все мы гидростроители. Настоящие гидростроители. И противник у нас настоящий. Река крутая и строгая. И створ трудный: ни острова, ни удобного берега. Чтобы зацепиться за дно, надо начинать с перекрытия реки. Начинать с того, чем обычно заканчивается сооружение гидроузла. По проекту река перекрывается летом, но нам надо выгадать год. Выход один: начинать перекрытие зимой, со льда…

Набатов говорил неторопливо, давая каждому, время обдумать сказанное.

— Не мне вам объяснять, что дело это сложное, трудное… и рискованное. Чтобы подготовить котлован для первой, очереди бетонных работ, надо перекрыть две трети русла реки. Никто и никогда даже не пытался перекрывать такую могучую реку зимой со льда… Не было такого в практике мирового гидростроительства!.. Но у нас нет другого выхода. Либо мы перекроем реку зимой, выгадаем время -и дадим через два года перзый ток, либо… либо надо согласиться с мнением главка: нашу стройку поставить на прикол и форсированно строить тепловую станцию.

— Позвольте, Кузьма Сергеевич,— перебил Набатова Калиновский.— Это не просто мнение главка. Насколько мне известно, это постановление коллегии министерства.

— Вам плохо известно! — резко ответил Набатов.— Пока что только проект постановления. И последнее слово здесь наше. Сумеем доказать, что дадим ток через два года,— наша возьмет. Не сумеем — проект станет постановлением, а мы все — бывшими гидростроителями. Обстановка, полагаю, ясна?

Никто не возразил. Набатов продолжал:

— Теперь по существу. Схема организации работ такова. Начинаем с того, что сооружаем продольную ряжевую перемычку. Ряжи будем рубить на льду испускать в подготовленные майны. Расчеты показывают, что лед выдержит эту нагрузку.

Калиновский дернулся на стуле, как бы пытаясь вскочить и протестовать. Набатов строго посмотрел на него и продолжал после короткой паузы:

— Расчеты также показывают, что мы можем до вскрытия реки закончить сооружение продольной ряжевой перемычки…

— Которую снесет во время ледохода? — не выдержав, наконец, вставил Калиновский.

Набатов не удостоил его возражением.

— …на всю ее проектную длину. Самое трудное здесь — прорубить майны под ряжи. Надо найти способ быстро и надежно резать двухметровый лед. Это: нелегко. Но зато эти два метра ледяной толщи позволят нам работать спокойно, как на сухом берегу. Выведем на лед всю технику: самосвалы, бульдозеры, экскаваторы. Сибирская зима всегда была для нас, гидростроителей, суровым противником. На сей раз превратим ее в союзника, в надежного союзника.

Набатов остановился, предоставляя оппонентам время для возражений. Но все молчали. Молчал и Евгений Адамович Калиновский. Он еще не успел решить, какой тактики ему держаться: промолчать, сославшись на неподготовленность к обсуждению столь важного вопроса, или открыто и решительно выступить против проекта главнбго инженера? Набатов продолжал:

— Сооружение продольной перемычки — только половина дела. Затем со льда же отсыплем верховую перемычку котлована и перекроем большую часть русла реки. Это минимум того, что мы можем, что мы должны сделать. Хотя и этого достаточно, чтобы выиграть целый год. Но если мы сумеем по-настоящему организовать работу, у нас останется время для того… — Набатов снова на секунду остановился и, пристально оглядев собравшихся, устремил строгий взгляд в нервно поежившегося Евгения Адамовича,— у нас останется время для того, чтобы отсыпать низовую перемычку и начать откачку котлована. Если, конечно,— Тут он в первый раз позволил себе улыбнуться,—если, конечно, зима действительно захочет стать нашим верным союзником и будет достаточно суровой и продолжительной. Ну, мы знаем характер нашей сибирской зимы, есть все основания полагать, что так оно и будет.

Набатов грузно сел, привалившись к столу. Николай Звягин, не спускавший с него глаз, заметил, что рука Набатова, лежащая на столе, трясется в мелкой нервной дрожи. Молодой инженер всегда восхищался хладнокровием и самообладанием своего руководителя. Но сейчас Николай Звягин нисколько не осудил его. Набатов, которого он беспредельно уважал и которому старался подражать во всем, стал ему ближе и роднее.

Вопросов никто не задавал. Николая Звягина это удивило, даже обеспокоило. Равнодушие — что может быть страшнее? И он гючти испуганно оглядел собравшихся в этой комнате ветеранов, которые могли сказать решающее слово, принять проект Набатова и тем самым — так он понимал — спасти, сохранить стройку.

Но те, на кого он смотрел с таким волнением, вовсе не разделяли его тревоги. Они спокойно переговаривались между собой. Прямо перед Николаем Звягиным сидели двое старейших из инженерного корпуса стройки. Он прислушался к их разговору.

Начальник управления земельно-скальных работ Терентий Фомич Швидко, плотный, кряжистый, занимавший за столом места вдвое против остальных, наклонив крупную лысую голову, убеждал своего худощавого и седого соседа, начальника управления механизации Бирюкова:

— Напрасно сомневаешься, Павел Иванович. Не только пятитонки — «ярославцы» пройдут.

— Прочность ледяного .поля будет нарушена майнами,— возражал Бирюков, озабоченно нахмурив густые, еще темные брови, которые резко выделялись на костистом, обтянутом сухой, пожелтевшей кожей лице.

— На Иркутской ГЭС по льду провели шагающий экскаватор, Это тебе не автомашина!..

Николаю Звягину стало стыдно за свое опрометчивое суждение.

— Товарищи! — сказал Перевалов.— Перед тем как перейти к обсуждению технической стороны проекта, мне бы хотелось напомнить вам одно обстоятельство… Энергия нашей Устьинской ГЭС нужна не только для того, чтобы дать стране железную руду Красногорска. Вся Сибирь в лесах новостроек. Растут корпуса крупнейших в стране заводов алюминия и магния, воздвигаются гиганты черной металлургии и химии, переводится на электротягу Великая сибирская магистраль, закладываются новые угольные шахты и разрезы. Создается новая индустриальная база страны. Наша Устьинская ГЭС — ее могучее электрическое сердце. И не можем мы допустить, чтобы остановили нашу стройку.,.

— Семен Александрович,— с ласковой укоризной сказал старик Швидко,— надо ли нас уговаривать? Все мы душой приросли к этому делу. Давайте по существу.

— Начинайте, Терентий Фомич,— сказал Перевалов.

— Давайте по существу,— повторил Швидко.-— Нам известно, что не все согласны с проектом зимнего перекрытия. Полагаю, надо выслушать другую сторону. А потом будем решать.

— Резонно,— согласился Перевалов.— Кому слово? Теперь Евгению Адамовичу Калиновскому, даже если бы он и пожелал, отмолчаться было невозможно. Все, как по команде, повернулись к нему. Приходилось поднимать перчатку, брошенную старым Швидко.

Калиновский понимал, что положение его трудное. Конечно, большинство из присутствующих инженеров безоговорочно выскажутся за проект зимнего перекрытия.. В их глазах, особенно в глазах молодежи, авторитет Набатова как гидростроителя очень высок. К тому же за него Швидко. А за этим слава ветерана: строил Волховскую, первую гидростанцию в стране. Вряд ли кого удастся переубедить. И все-таки он, Калиновский, скажет свое слово. Во-первых,потому, что эффектная идея Набатова. сопряжена с большим риском. Конечно, может быть, и удастся ее осуществить, а может быть… И тогда вспомнят, придется вспомнить, что Калиновский, один только Калиновский, решительно возражал.

Во-вторых — и это главное,— Круглов, ясно сказал: вопрос о консервации стройки решен в министерстве. Следовательно, набатовская идея противоречит линии, определенной руководством. И следовательно, тем более категорично надо выступить против Набатова.

Но делать это надо спокойно и умно. С сугубо технических позиций.

Не все были знакомы с ораторскими приемами Евгения Адамовича, и первая его фраза многих насторожила и даже удивил.

— Я был не прав, говоря, что ряжевую перемычку снесет ледоходом,— сказал Калиновский и сделал многозначительную паузу.— Ее, конечно, не снесет. Но не снесет только потому, что к моменту ледохода никакой перемычки в русле реки еще не будет. Вернее, уже не будет. Я убежден, что в специфических условиях зимнего режима реки невозможно соорудить перемычку. Больше того, я утверждаю, что не удастся установить ни одного ряжа. Разрешите мне аргументировать свое утверждение цифрами.

Калиновский достал из портфеля пачку таблиц и разложил их на столе.

«Тоже подготовился,— подумал Перевалов.— Ну что же. Это и лучше. Потом никто не сможет упрекнуть нас в скоропалительном решении».

Он переглянулся с Набатовым. Тот успокоительно кивнул ему: видимо, подумал о том же.

— Мы располагаем подробными данными гидрологических исследований зимнего режима реки в створе перекрытия,— продолжал Калиновский.— У нас имеются цифры за несколько лет. Это позволяет нам уяснить основные закономерности гидрологии зимнего периода и предохраняет от случайных и незрелых умозаключений.

В течение нескольких минут Калиновский неторопливо, с обстоятельными пояснениями читал подготовленные им таблицы.

— Вывод ясен,— сказал он, закончив чтение таблиц,— переохлажденная во время прохождения через пороги вода образует значительное количество донного льда — шуги. Плотность потока возрастает, любое препятствие на его пути, в данном случае опущенный на дно ряж, будет сметено, Как карточный домик, порывом ветра. Это первое возражение.

— А всего сколько будет? — подчеркнуто грубо спросил Швидко.

— Вы сейчас услышите,— не принимая вызова, степенно ответил Калиновский.— Далее. Допустим, что удастся, по счастливой случайности, опустить ряж. Допустим, что даже удастся закрепить погруженный в майну ряж. Скопление льда перед препятствием вызовет подъем уровня воды. Создадутся дополнительные нагрузки на ледяное поле, уже ослабленное майнами, и оно не выдержит тяжести ряжей и динамических нагрузок от работающих механизмов. Это второе возражение.

— Об этом же я тебе говорил,— сказал Бирюков, пригибаясь к уху соседа.

Но Швидко, сердито мотнув лысой головой, оборвал его.

— И наконец, последнее возражение. Правда, уже чисто в теоретическом плане, ибо на практике дело до этого, конечно, не дойдет. Но поскольку Кузьма Сергеевич упомянул о возможности возведения верховой перемычки путем фронтального перекрытия реки со льда, я не имею морального права умолчать. Ибо эта идея представляется мне поистине зловещей по своим последствиям. Я говорю это с полным сознанием ответственности за свои слова. При отсыпке перемычки резко повысится уровень, и все ледовое поле в створе перекрытия будет разломано на куски. Погибнет не только вся техника, вывезенная на лед, но неизбежна и гибель людей. Рисковать жизнью людей никто не давал нам права.

Калиновский сел и с подчеркнуто скромным видом стал укладывать в портфель свои таблицы.Николай Звягин на протяжении всей речи Евгения Адамовича слушал его с досадой и временами еле сдерживался от резких реплик. Но последние слова Калиновского, особенно то, что произнес он их обычным своим бесстрастно-деловым тоном, повергли его в смятение.Николай вырос на берегу Ангары и хорошо знал,ее коварный норов. Как, бывало, волновалась мать, когда он уходил кататься на коньках!.. А в ту зиму, когда, переходя реку, провалился под лед и утонул их сосед дядя Прохор, мать отобрала и спрятала коньки. «И близко не подходи к этой окаянной реке!» —строго приказала она сыну. А однажды — это было, когда Николай уже работал на стройке электросварщиком,— под лед ушла легковая машина, и шофер и оба седока — одного из них, бригадира монтажников Алексея Горлова, Николай хорошо знал,— все погибли… Конечно, здесь, в низовьях реки, лед толще и таких происшествий до сих пор не-случалось. Но экскаватор или бульдозер — это не легковая машина. Не слишком ли круто замахнулся Кузьма Сергеевич?..

И Николай с тревогой посмотрел на Терентия Фомича Швидко, самого старого и самого опытного из сидевших здесь гидростроителей. Что он скажет? У него за спиной и Волхов, и Днепр, и Иртыш…

Швидко был спокоен. Словно не замечая оторопи, которая овладела многими, он невозмутимо смотрел на Калиновского, и, только когда тот говорил о возможности катастрофы и гибели людей, по лицу старика пробежала усмешка.

Перевалов тоже понял, что решающее, веское для всех слово может сказать именно этот старый и опытный человек. И, приглашая приступить к обсуждению, секретарь парткома обращался прежде всего к нему.

Швидко и сам понимал, что ждут его слова. К тому же, вызвав на большой разговор Калиновского, он не мог уклониться. Он вышел из-за стола, где ему, сдавленному с обеих сторон, было тесно, оперся толстыми, могучими руками на спинку стула и очень спокойно сказал:

— Тут нас Евгений Адамович попугать решил. Небогатое это дело. Пугают только маленьких и дурных. А что касается обсуждения, так, по существу, тут и обсуждать нечего. Две точки зрения. Изложены основательно, с подсчетами. И обсуждать,— он пожал широкими плечами,— право, нечего. Надо решать. Только любое решение наше будет приблизительное. И предварительное. Окончательный ответ может дать только сама река. Потому предлагаю установить первый ряж, и потом, когда посоветуемся с рекой, примем. окончательное решение. Я-то сам думаю, что река решит в нашу пользу.

После совещания, когда в кабинете, заставленном беспорядочно стоящими стульями, они остались вдвоем, Перевалов спросил Набатова:

— Как ответишь начальнику главка?

— Вышлю все расчеты и сообщу, что первый ряж опускаем двадцатого декабря.

Девчата вернулись из клуба поздно. Наташа уже была дома. Она разогрела ужин, накрыла на стол и, сидя на кровати, с удовольствием смотрела, как проворно управляются подруги с ее стряпней.

— Видишь, как вкусно, а ты отчитала меня утром,— сказала она Наде.

— После такой проминки лапоть съешь,— ответила Надя.

— Вечер интересный был? — полюбопытствовала Наташа.

Надя сразу помрачнела.

— Ничего особенного. Знала бы — и не пошла. Люба скорчила хитрую рожицу и подмигнула Наташе.

— Постигло разочарование. Он ушел!.. Не понимаешь? Ну, Федор Васильевич. Довел нас до клуба, а сам ушел.

Наташа удивилась:

— А я поняла, что он тоже собирается в клуб. Надя решила, что ее, разыгрывают. Она швырнула ложку и выскочила из-за стола. — Отлично небось поняла. То-то и пригорюнилась,

как самой не удалось поехать. Принцесса! Все на нее Заглядываются!— И, хлопнув дверью, выскочила в коридор, чтобы не слышать звонкого хохота Любы.

— Что с ней? — с удивлением спросила Наташа. Она не могла догадаться, в чем провинилась перед подругой.

Все еще смеясь, Люба пояснила:

— Она давно уже заглядывается на Федора Васильевича. Обрадовалась, что вместе на вечер. А он не пошел.

— Почему?

— Надо его спросить. Может быть, потому, что ты не пошла.

Наташа покраснела. Она вспомнила, как оживилось лицо Федора Васильевича, когда он увидел ее на переправе, и как она была рада его встретить.

— Всегда ты, Люба, что-нибудь выдумаешь.

— Разве не так? Тебе виднее. Я в чужую душу без спросу не полезу.

Наташа ничего не ответила, хотя Люба была ее лучшая подруга, и перед ней Наташа не таилась. Но ведь и сказать пока было нечего. Да, она обрадовалась… Но разве это должно было что-то значить?

Когда Надя вошла и молча, с обиженным видом снова подсела к столу, Наташа не решилась поднять на нее глаза. И уже не от озорства, а только чтобы не выдать Наташиного смущения, Люба сказала:

— Вот и ешь теперь холодное.

Надя в ответ энергично заработала ложкой.

Ночью Наташа долго не могла заснуть.

Многое вспомнилось ей… И как она в первый раз заметила смущение и робкую надежду в синих глазах Вадима. И как сама опустила глаза под его взглядом. И откровенную радость, ласковые, теплые вечера, скамейку на пригорке под тремя старыми тополями. Нет, до чего же смешная девчонка эта Люба! Вечно ей мерещится. Как это она еще Николая не припомнила! Но разве это чувство хоть чем-нибудь похоже на то?.. Но когда Наташа уже совсем доказала себе, что Люба ошиблась, ей стало грустно. А обращаясь снова мыслями к прошлой дружбе с Вадимом, она с удивлением почувствовала, что в ее воспоминаниях нет уже тоски. Так с ощущением легкости на душе она и заснула.

С этим же ощущением она пробудилась ото сна.

Внешне ничего не переменилось в ее жизни и в тех мелочах и подробностях, что ее окружали. Раскрыв глаза, так же тревожно потянулась к часикам; они, как всегда, лежали на тумбочке. Так же оказалось времени в обрез, чтобы одеться, умыться и наскоро позавтракать. Так же, толкаясь, бежали наперегонки к умывальнику. Так же ворчала Надя: она любила поспать и по утрам всегда была хмурой и недовольной.

Но все это обычное, каждодневное воспринималось по-иному. Даже ворчливость Нади не вызывала ни раздражения, ни усмешки. Разве виновата Надя, что к ней не пришло еще это ощущение легкости?..

Даже кондукторская сумка со звякающей в ней. мелочью не. казалась такой постылой. И, хотя, к тому не было убедительных поводов, думалось, что скоро удастся распрощаться с кожаной сумкой. Сказал ведь Федор Васильевич: «Могу и вас прихватить».

И, забывая, что сказано это было в шутку, Наташа уже видела себя рядом с Федором Васильевичем. Что ей придется делать, какова будет эта новая ее работа, она не могла представить. Да и не все ли равно? Только бы трудиться вместе со всеми, кто действительно строит, с теми, кто нужен для общего большого дела, чей труд в самом себе заключает награду для человека и смысл его жизни!

Смена Наташи заканчивалась. Ехали последним рейсом. В автобус толпой хлынули рабочие. Вскочившие первыми быстро проходили к задним сиденьям. Наташа едва успевала отрывать билеты. Кто-то подал ей пятирублевку: «За троих. До площади». Пока она отсчитывала сдачу, несколько человек прошли мимо нее. Оглянувшись им вслед, она увидала Вадима. Она узнала его по росту, по выглядывавшим из-под серой кепки темным вьющимся волосам, по осанке.

Первой ее мыслью было окликнуть его. Но она сдержалась. Если это был Вадим, он не мог не узнать ее. Но он молча прошел мимо. Не захотел узнать… Или, может быть, это не Вадим? Наташа приподнялась на цыпочках, постаралась через головы людей разглядеть парня в серой кепке. Высокий мужчина в рыжей мохнатой шапке заслонял его.

Ощущение беззаботной легкости исчезло без следа. Нахлынули противоречивые и тревожные мысли.

«Жить все-таки трудно. И трудно прежде всего потому, что сама не знаешь: чего же ты хочешь? К чему эта наивная, нет, не наивная, а жалкая попытка спрятаться от самой себя?.. Лишнее подтверждение, что встреча не сулит радости. Так же, наверное, думает и он. Потому и притворился, что не узнал… Если он прячется от меня, то я тоже не хочу встречи. Когда он пройдет мимо, я нарочно отвернусь… Прячутся и таятся только трусы. И только те, кто чувствует за собой вину. Да, но разве я не виновата? Вот именно сейчас я виновата перед ним. Ему нужна поддержка, товарищеская поддержка. А я обижаюсь и злюсь на него за то, что он сторонится меня. Я думаю только о себе. Так друзья не поступают».

Вадим продвигался к выходу, нахмурясь и сосредоточенно глядя прямо перед собой.

Наташа окликнула его негромко, но внятно:

— Вадим!

Он вздрогнул, сделал еще шаг и резко обернулся.

— Здравствуй, Вадим!

— Здравствуй…

В ее голосе было больше тепла.

— Ты не очень торопишься? — спросила Наташа.

— Не очень.

— Тогда проедем до гаража. Я сдам деньги, и ты меня проводишь.— Она еще позволила себе пошутить:— До гаража довезу без билета.

Вадим не отозвался на шутку. Он сидел теперь, привалившись к стенке автобуса, и, встречая ее взгляд, отводил глаза в сторону. Впрочем, Наташе некогда было разглядывать его. Она подсчитывала выручку, укладывала деньги в пачки, чтобы быстрее сдать кассиру.

Вадим не стал заходить в контору гаража. — Подожду здесь,—сказал он и присел на ступеньку крыльца.

Наташа пробыла в конторе всего несколько минут.

— Быстро я управилась, верно?

— В общем да,— небрежно бросил Вадим. Наташа остановилась возле него, но он не взял ее

под руку, как раньше. Она спросила прямо:

— Почему ты не пришел ко мне?

— Я… недавно приехал.

Он уклонился от прямого ответа. И она спросила уже с горечью и обидой:

— Почему ты не пришел ко мне сразу? Он усмехнулся.

— Ужи неторопливы.

Да, он не торопился делать первый шаг. Но и это она простила ему. Простила, но все же упрекнула:

— Это все, что ты можешь вспомнить?

— Я просто последователен. Именно на этом оборвался наш последний разговор.

— Вадим! Разве тебе нечего больше сказать мне? На какой-то миг ему стало мучительно стыдно

своей ненужной бравады, захотелось притянуть ее к себе, сказать прямо и честно: «Наташка! Я осел! Ты же видишь, какой я осел!..»

Но тут же он с каким-то злорадным ожесточением вспомнил, как она с горечью и гневом — нет, не с гневом, а презрительно — сказала тогда: «Вадим, мне жаль тебя!»

Сейчас в глазах у нее дрожали слезы, а тогда взгляд был осуждающий, чужой. И он ответил на тот взгляд:

— К сожалению, сказать мне больше нечего.

— Но ведь ты же приехал! — воскликнула она, пытаясь защитить его от самого себя.

— Знаешь что? — сказал он с откровенной злостью.— Мне надоели все эти романтические выкрутасы.

Обязательные громкие слова. Молодежь, твое место на стройке! Страна зовет!.. Парни едут, чтобы получить специальность и надежный кусок хлеба, девчонки — чтобы найти женихов и завести семью. А сколько громких слов! Вот и ты ждешь от меня признаний: что я понял, что я осознал… А я схватил по физике тройку и не попал в институт. Вот и все!

— Это же неправда! Ты клевещешь на себя. Ты гордишься, что приехал. Так же, как горжусь я.

— А ты-то чем гордишься? Билетики отрывать можно было и дома.

Она отшатнулась, словно ее ударили.

— Прощай, Вадим. Я правильно наказана за то, что окликнула тебя.

Он пошел было за ней.

— Куда же ты? Я провожу тебя до общежития.

— Спасибо, не трудись. Я не избалована провожатыми.

Не избалована! Ну, и отлично. В другой раз будет умнее. Не станет навязываться со своими назиданиями. Пусть ищет другого для душеспасительных разговоров. А он себе цену знает! Сама подошла, первая. И еще подойдет. Только не очень ему это нужно.

Но сколько Вадим ни хорохорился, на душе у. него было нехорошо.

Наташа не хотела его обидеть… Да и не обидела ничем. Она обрадовалась встрече. А он?.. Как он отнесся к ней?..

Но самого себя обмануть всего легче, и Вадим довольно быстро доказал себе, что отношение Наташи к нему было все-таки обидным. Если не сейчас, то раньше. И если он не пошел ей навстречу, когда она сделала; шаг к примирению, что ж тут такого? Сделала один шаг, сделает и другой. Мужчина должен быть мужчиной.

И все-таки, идти в общежитие, чтобы остаться там наедине со своими мыслями (оба его соседа по комнате работали эту неделю в ночную смену), Вадим не мог. Но! куда пойти? Кроме Ляпина, знакомых у него

на стройке еще не было. Вадим вспомнил, как приветливо поглядывала на него Неля, и решил навестить своего бригадира.

«Вид только для гостей неподходящий,— подумал Вадим, оглядывая грязную спецовку, но тут же убедил себя:

— Неважно, свои люди. Понятно, что зашел с работы. И причина есть: проведать бригадира. На работе его сегодня не было».

Дверь открыла Неля и сказала, что Ляпина нет дома. Гость растерялся и не знал, как быть. Неля рассмеялась (она любила смеяться: у нее были красивые зубки) и пригласила Вадима войти.

Гость переступил порог не то чтобы неохотно, но как-то нерешительно. Он никак не предполагал, что не застанет Ляпина дома.

Вадим шел к Ляпину только затем, чтобы увидеть Нелю, но, оказавшись с нею наедине, он почувствовал себя скованно.

— Вас с участка послали за Васей? — озабоченно спросила Неля.

— Нет, я просто узнать. На работе его не было. Я подумал, может быть, болен.

Неля успокоилась.

— Уехал он в Подорвиху. К брату моему. Послезавтра обещался обратно. Значит, вас не с участка послали? — переспросила она.— Я и то подумала, чего бы это… Вася сказал, дали ему отгульных три дня в счет заработанных.

— Нет, я просто так.

— Вот и хорошо, что не забываете.— Неля снова заулыбалась.— Пришли — гостем будете. Вино поставите— хозяином будете! — И засмеялась мелким, рассыпчатым смешком.

Вадим принял шутку за намек и потянулся к вешалке за кепкой.

Неля засмеялась еще веселее.

— Проходите, проходите! — Она раскрыла дверь в комнату Ляпина.— В своем доме я сама хозяйка.

Вадим остановился на пороге.

— Ой, простите,— спохватилась Неля.— Вам с работы помыться надо. Я сейчас.—Она проворно подлила воды в рукомойник, сходила в свою комнату и принесла чистое полотенце.

Дальнейший ход событий подтвердил, что Неля действительно хозяйка в своем доме, притом радушная и гостеприимная.

Пока Вадим умывался, Неля накрыла на стол. Вадим пытался отказаться, но от стоявшей на столе жаровни шел такой аппетитный запах, а хозяйка была так приветлива, что долго сопротивляться было невозможно. Вадим опасливо покосился на графинчик с водкой, но и тут ему пришлось уступить: Неля налила две стопки и пожелала с ним чокнуться.

Отставать было неудобно, да и водка сегодня не была такой горькой и противной. Вадим не заметил, как за первой рюмкой последовали вторая и третья.

Неля угощала его и приговаривала:

— Первая колом, вторая соколом, третья пташечкой,— и снова заливалась дробным своим смешком.

Вадим смеялся вместе с ней.

— А вы гордый, с большим мнением о себе,— говорила Неля, играя глазами.

Она сбросила серый полушалок и осталась в цветастом платье с короткими рукавами.

— Почему вы так думаете?

— Конечно, гордый. Сколько уж здесь живете, только раз зашли. Да и то не ко мне.

Вадим захмелел от сытной еды, вина, близкого соседства веселой женщины с таким зазывным, дразнящим взглядом. Он попытался пересесть поближе к ней, но она остановила его:

— Сидите как сидите. Мне удобнее смотреть на вас,— и при этом так улыбнулась, что Вадим подчинился безропотно.

Они еще сидели за столом, когда пришла подруга Нели.

Она только заглянула в комнату, Вадим успел лишь рассмотреть темные кудряшки под красной шапочкой, угнездившейся на самой макушке.

— Извините меня,— церемонно сказала Неля,— я На минуточку.

Она ушла в свою комнату и там долго о чем-то шепталась с подругой. Вадим встал из-за стола. На стене веером расположились фотографии. На одной — Неля нежилась на песчаном пляже, щуря глаза от яркого солнца.

Наверно, она решила, что гость рассматривает именно эту фотографию, потому что, войдя в комнату, игриво шлепнула его, по плечу:

— Ишь, загляделся!

Но Вадим уже перестал смущаться. Неля заметила и это.

Неля казалась чем-то озабоченной.

— Вы посидите, Вадик, поскучайте один, мне надо к подруге сбегать.

— Я пойду,— заторопился Вадим.

— Уж посидите, прошу вас! У меня и ключа нет. Наверно, Вася увез. Вы закройтесь на крючок, а потом меня пустите,— и вкрадчиво спросила:—Хорошо? А чтобы не скучно, я вам книжку интересную дам.

Она отодвинула стул, мешавший ей, и открыла дверь, которая соединяла обе комнаты. Вадиму бросилось в глаза ярко-зеленое с огромными красными цветами покрывало на широкой двуспальной кровати.

— Клава,— окликнула Неля подругу,— дай-ка мне книгу.—Потом плотно прикрыла дверь, поставила стул на место и протянула.книгу Вадиму.— Очень интересная. «Три мушкетера». Все такие красавчики. Не Скучайте, я скоро.

Когда Вадим закрывал за ними входную дверь, Неля уже из коридора сказала:

— Захотите отдохнуть, ложитесь на Васину постель. Только не усните. А то кто меня впустит?..

Вадим наудачу раскрыл книгу и по знакомой с детства дороге пошел за Д’Артаньяном и его храбрыми друзьями. Сперва он читал невнимательно, мысли его то и дело из семнадцатого века возвращались к событиям сегодняшнего дня и собственному, странному и даже двусмысленному положению.

Как понять поведение приветливой хозяйки? Он слышал разговоры о ее доступности. Аркадий не раз хвастался, что стоит ему только захотеть… Вадим не очень-то верил его хвастливым рассказам: послушать его, так все девчонки только о нем и мечтают…

Может быть, она вовсе не такая… Этот грубый Ля-пин, с челюстью гориллы, совсем ей не пара…

Вадима тянуло прилечь. Он очень устал. Стыдно отставать от товарищей — работа бригадная. А сноровка дается не сразу. Аркадий и тот на работе ухватистее его. Правда, Аркашка при случае не прочь отсидеться— «пофилонить», как говорят ребята.

Вадиму хотелось свалиться на постель, протянуть натруженные руки и йоги. Только не на постель Ля-пина. Вадима покоробило от одной мысли об этом.

И все-таки он лег. Книга выскользнула из рук, и он уснул. Уснул крепко, без сновидений, и ни похождения Д’Артаньяна, ни мысли о покинувшей его хозяйке дома уже не тревожили.

Вадим раскрыл глаза и тут-же зажмурился от яркого света. Почему лампочка вдруг повисла над его постелью? Потом он увидел неприбранный стол с почти опорожненным графинчиком посредине и вспомнил, где он. На полу, у кровати, валялась раскрытая книга. Вадим посмотрел на часы. Половина одиннадцатого. Основательно вздремнул! А как же? Она, наверно, приходила, не достучалась и ушла… Растяпа!.. Может быть, дверь не закрыта?.. Нет, дверь на крючке. Может быть, она и не приходила? Тогда совсем, непонятно.Она сказала: «Я скоро»… А вдруг…— и Вадим испуганно огляделся, словно ища выхода,— вдруг она придет вместе с Ляпиным!.. Недаром же она так загадочно улыбалась… Уйти, немедленно уйти!

Его куртка и кепка на вешалке в прихожей. Тут же висело зимнее пальто Ляпина, добротное, с каракулевым воротником. Дверь останется незапертой… И если что случится, его сочтут вором… А если и ничего не случится, то она сочтет его трусом…

Внезапная догадка ожгла его.

Как же он наивен и глуп! Она сама показала, что дверь в ее комнату не заперта… Аркадий был прав. Наверное, и ему известна тайна этой двери… Шлюха! Он представил, как она хохочет, рассказывая своей подружке о новом, очередном поклоннике, который смирнехонько сидит, дожидаясь ее возвращения, и в гневе сжал кулаки. На этот раз ошибется! Он дождется ее, откроет ей дверь и тут же уйдет. Уйдет, чтобы никогда больше не переступать этого порога.

Он был полон решимости разом оборвать все приключения этого нелепого вечера и, услышав стук в дверь, обрадовался. Подойдя к двери, он оглянулся на вешалку, чтобы сразу потом найти свою куртку. Он откинул крючок и широко распахнул дверь.

— Какой храбрый, даже не спросил, кого пускаете,— засмеялась Неля и подарила его таким взглядом, что все заготовленные слова застряли у него в горле.

Глядя мимо нее, он глухо сказал: — Я пойду.

— Вот еще! — возразила она, закрывая дверь на крючок.—На дворе полночь. Автобусы не ходят. А я не гоню.

Она порывисто подалась к нему. Обняла за шею, пригнула сильными руками его голову и крепко поцеловала прямо в губы. Потом ловко увернулась от его рук и кинулась к своей двери. Вадим рванулся за ней и только услышал, как резко щелкнул отпущенный замок.

— Неля, Неля! — задыхаясь, молил Вадим.

Она не отвечала. Тогда он бросился в комнату Ляпина, к второй двери и рывком открыл ее. Стул с грохотом отлетел в сторону.

— Не смей! — строго крикнула женщина и, увидев, что Вадим застыл на месте, усмехнулась: — Горячий какой! Женщин берут не нахрапом, а лаской. Ложись спи.— И захлопнула дверь.

Вадим отошел, как побитый. Машинально разделся, погасил свет и лег. Он слышал, как Неля ходила по комнате, выходила в коридор, снова вошла. Потом зашуршало сдергиваемое с постели покрывало и глухим гулом отозвались потревоженные матрасные пружины. Неля перевернулась с боку на бок, глубоко вздохнула, и, наконец, все стихло.

Вадим утратил ощущение времени. Пронизанный одним стремлением, он лежал, не шевелясь, на. жесткой койке Ляпина: Вдруг словно кто-то толкнул его. Он спустил ноги с постели и бесшумно, на цыпочках, пошел к запретной двери. Долго стоял, прислушиваясь к ровному, спокойному дыханию Нели, и осторожно открыл дверь.

Луна смотрела прямо в форточку, словно тоже просилась в комнату. В ее свете видна была на белой подушке кудрявая голова Нели и поверх одеяла красивая полная рука.

Вадим шагнул и больно ударился о край сундука, которого в темноте не заметил. Боль и испуг ожесточили Вадима, он подошел к кровати, лег рядом со спящей Нелей и жадно обнял ее.

Кажется, она скорее удивилась, чем испугалась.На следующий день он снова пришел к ней. Только перед этим забежал в общежитие умыться и переодеться.

Она насмешливо сощурила глаза, увидев его, но тут же лицо ее стало строгим, и она сказала озабоченно:

— Мне уходить надо.

— Я подожду.

— Я поздно вернусь. У меня вечером дежурство.

— Я подожду,— твердо повторил Вадим. Неля пожала плечами и подала ему ключ.

— Уйдешь, ключ оставь над дверью.

Она ушла. Время тянулось невыносимо медленно. Читать он не мог. Он погасил свет, лег ничком на постель Ляпина и смотрел в освещенное луной окно.

Он еще не решил, как быть с Ляпиным.

Неля вернулась только в первом часу. Он слышал, как она прошла к себе, как щелкнул замок, слышал, как она разделась и легла.

…Так же, как вчера, подошел он, волнуясь, к той же, но теперь уже незапретной двери. Дверь не открывалась… Он не сразу понял, потянул сильнее. Дверь была закрыта… Он прислушался и, казалось, уловил сдавленный смех. Он долго стоял у двери затаив дыхание, но больше ничего не услышал. Ни одного звука, как будто в комнате за дверью никого не было…

Он медленно вышел, запер входную дверь и положил ключ наверх, за обшивку косяка, как ему было сказано.За окном надрывалась пурга, и в белесой от пля-шущих хлопьев снега вечерней мгле качались темные вершины сосен. За лето рамы рассохлись, и в окна нещадно дуло. В комнате было холодно. Не помогала даже громоздкая самодельная электропечка. Евгений Адамович ходил из угла в угол и корил себя за непредусмотрительность. Он не собирался зимовать здесь (семья была уже в Москве) и не подготовил к зиме квартиру.

Всегда надо иметь в виду и худший вариант. От этого мудрого житейского правила Евгений Адамович никогда не отступал. А на сей раз положился на заверения Круглова, что вопрос о консервации стройки быстро решится и к осени инженер Калиновский будет отозван в главк.

Поверил Круглову и теперь вынужден ходить в осточертевшую столовую и мерзнуть в неуютной, опустевшей квартире. Евгений Адамович любил комфорт, и бытовые неурядицы его раздражали.

Положение глупое, хуже того, нелепое. Он, старый, опытный инженер, превратился в мальчишку на побегушках у ничтожного, беспринципного Круглова… А все началось с этой докладной. Может быть, не следовало ее писать… Нет, он был прав. Повернуть направление капиталовложений, обратить миллиарды, затрачиваемые на Устьинскую ГЭС, на строительство тепловых станций, выгодно для государства. И он был прав, предлагая Приостановить строительство Устьинской ГЭС. Тем более что за два года ее не построишь. Набатовская идея зимнего перекрытия — авантюра. Набатов ухватился за нее, как утопающий за соломинку. Надо решительно бороться против этой бредовой идеи. И он не побоялся выступить. С ним не согласились, но его выступление заставило многих призадуматься. Бирюков в глубине души согласен с ним. И не только Бирюков… Круглое придерживается как будто тех же взглядов. Впрочем, теперь ясно, что у Круглова своих взглядов не бывает, Круглов держит нос по ветру и вынюхивает, какое мнение сложится у начальства. Решат законсервировать стройку, он скажет: «Евгений Адамович, наша точка зрения восторжествовала». Решат продолжить строительство — скажет: «Вы допустили ошибку, Евгений Адамович.— И еще подчеркнет: — Принципиальную». Это у него любимое слово. Как все беспринципные люди, он охотно его произносит… А пока… пока пусть инженер Калиновский воюет с Набатовым…

Евгений Адамович вспомнил, что, торопясь укрыться от пурги, не вынул газеты из ящика. Он застегнул пальто, надел шапку и вышел. Вернувшись, долго отряхивался от налипшего снега и брезгливо морщился при этом. Пачку газет швырнул на стОл. Из пачки выпало письмо. От Круглова. Любопытно, что пишет этот дипломат?

Ничего определенного, хотя есть и обнадеживающие моменты. Руководство главка идею Набатова не одобряет. Проект зимнего перекрытия будет рассматриваться на техническом совете. Между строк можно было прочесть, что заключение техсовета предрешено. Круглов обещал также вызвать па техсовет не только Набатова, но и Калиновского, пока же рекомендовал Евгению Адамовичу внимательно изучить проект, проверить все расчеты и нащупать слабые места.

«…Когда же это вам удастся,— писал Круглов,— вышлите все ваши соображения в главк, чтобы мы могли надлежащим образом подготовиться к встрече Набатова…»

Евгений Адамович усмехнулся. Кажется, его считают наивным. Материалы и соображения он призе-зет с собой. А то могут и «позабыть» вызвать на техсовет. Ему надо во время решения вопроса о судьбе стройки быть в Москве. Иначе, чего доброго, оставят в этой дыре лордом — хранителем печати на период консервации, поскольку Набатова намечают послать на Красногорскую ГРЭС.Но это все мысли про себя, а Круглову он ответит, что все указания приняты к исполнению, что слабые места в проекте есть и будут’нащупаны.

Наташу никто не преследовал, за ней никто не шел, но она торопилась как можно скорее уйти подальше от этого места. Она смотрела прямо перед собой и ничего не видела, никого не замечала.

Возле кино ей встретился комсорг автобазы, юркий, подвижной, всегда веселый Сеня Зубков. Он об-радованно улыбнулся Наташе, но не успел ничего сказать. Глядя словно сквозь него, Наташа, не останавливаясь, молча прошла мимо. Сеня едва успел посторониться. Он был так удивлен, что не догадался даже окликнуть Наташу, и, только когда она свернула за угол, кинулся было за ней, но тут же остановился, махнул рукой и долго стоял неподвижно, озабоченно сдвинув пушистые светлые брови.

Наташа свернула в свой переулок совершенно машинально. Она вовсе не хотела, не могла заходить сейчас домой. Девчонки, конечно, стали бы спрашивать, что с ней. А что с ней, Наташа и сама не знала…

«Я не избалована провожатыми»,— сказала она Вадиму.

И это верно. Не избалована… Были бы провожатые. Тот же Сеня Зубков. Чуть не каждый вечер поджидает ее у конторы автобазы. Да и не один он пытается заговаривать. Приглашают в кино, на танцы. А она отказывается, сторонится ребят…

Надя не раз проезжалась на ее счет:

— Принцесса! Все ей нехороши!

И на самом деле, почему, она так?.. Ждала Вадима?.. Нет, она давно уже привыкла думать о нем просто как о товарище, как о друге школьных лет.

Почему же она сейчас в таком смятении? Только потому, что Вадим вел себя так цинично и грубо?..

Наташа давно уже миновала свое общежитие. Еще два дома — и конец переулка. Там переулок упирается в шоссейную дорогу, а за нею начинается тропка, круто падающая в заросший молодыми елями распадок.

Туда, в распадок, она и пойдет. Там сейчас никого не встретишь.Но по тропе из распадка поднимался кто-то высокий, в синей спецовке и надвинутой на глаза серой кепке. Перейдя дорогу, он остановился, поджидая Наташу.

И тогда она увидела, что это Николай Звягин.В любую дверь. Не надо, чтобы ее видели такой! Особенно Николай… Над крыльцом вывеска: «Женское общежитие № 20». Очень кстати!

Наташа быстро, шагая через ступеньку, поднялась на крыльцо. Войдя в прихожую, Наташа тщательно закрыла за собой обе застекленные двери. Она не сразу решилась посмотреть на улицу, хотя ей очень хотелось убедиться, узнал ли ее Николай. Потом сообразила, что через два стекла с улицы вряд ли что видно, и подошла ближе к двери.

Николай стоял на тротуаре против дома. Наташа не могла разглядеть выражения его лица. Протереть глазок на стекле она не посмела, тогда он заметил бы ее.

Постояв немного, Николай медленно пошел вверх по переулку.«Так же спряталась, как тогда Вадим от меня»,— подумала Наташа. Нет, это совсем другое. Вадим просто не хотел видеть ее. А она? Она тоже?.. Она только сейчас… в другое время она не стала бы прятаться…

И Наташе сделалось обидно до горечи, что нет у нее никого, с кем бы она могла побыть вместе, кому могла бы рассказать все, что у нее сейчас на душе.

И как-то сразу все стало безразличным, и было уже все равно, встретит ли и увидит ли кто ее, и, уже не думая, что, может быть, Николай стоит неподалеку и ждет ее, она вышла из общежития и повернула к распадку.Она долго шла по тропе. Шла быстро, как будто ей надо было успеть куда-то, почти не уклоняясь от пахучих ветвей, трогающих лицо щекотными иголочками, и остановилась, только придя на широкую поляну, показавшуюся ей странно знакомой.

Наташа оглядывалась и никакие могла понять: почему так знакомо ей это место? И только когда взгляд остановился на торчавшей посреди лесистого склона огромной голой глыбе серого камня, на верху которой росла сосенка с причудливо’ изогнутым стволом,— вспомнила. Здесь, на этом самом месте, случилась с ней беда. Здесь она оступилась и упала, когда они несли тяжелое бревно. Только тогда вся поляна была завалена бревнами и расцвечена кострами из сучьев и ветвей. Поэтому она и не узнала сразу этого места.

Наташа села на пень, срез которого успел уже потемнеть, и задумалась.И сразу вспомнилось, как Аркадий и Люба вели ее под руки, а потом несли до медпункта. И как она, сжавшись от боли, сидела на ступеньках крыльца и ей казалось, что эта пронзительная боль никогда не утихнет. И как подошел Федор Васильевич, взял ее на руки и внес в медпункт. «Дай ей чего-нибудь! Видишь, ее всю стянуло от боли»,— приказал он медсестре. Та дала чего-то выпить, и ей стало легче.

Вот кому — Федору Васильевичу она могла бы рассказать все, что у нее па душе… Даже сейчас… Только понял ли бы он ее? Он всегда разговаривает, как с ребенком…

Солнце, до того скрытое за деревьями, выглянуло в просвет между стволами. Косой вечерний лучик ударил в глаза Наташе и оборвал ее мысли.

Она встала и огляделась.Красное солнце медленно скрывалось за гребнем высокой скалы правого берега. И по мере того как оно опускалось, словно вдавливаясь в темную скалу, все жарче пламенела полоса заката, и на ее пылающем фоне все резче выделялись черные силуэты деревьев, зубчатой бахромой окаймивших гребень скалы.

Снизу от реки в распадок медленно вползали вечерние прохладные сумерки. Наташа вздрогнула, зябко поежилась и, словно нехотя, побрела по тропинке к дому.

Набатов нисколько не удивился, когда Евгений Адамович попросил у него разрешения детально ознакомиться с проектом зимнего перекрытия.

— Готовитесь к техсовету?

Калиновский постарался изобразить искреннее удивление:

— Не понимаю вас, Кузьма Сергеевич. Набатов протянул ему телеграмму. «Устье-Сибирское.

Устьгэсстрой. Набатову.

Ваш проект зимнего перекрытия реки будет рассмотрен техническим советом второй половине ноября тчк До решения техсовета подготовительных работ не начинайте».

Подписал телеграмму начальник главка.

— Это для меня новость, Кузьма Сергеевич. Тем более, как ваш заместитель, я должен быть в курсе дела.

— Вы правы,—сказал Набатов и тут же по телефону дал распоряжение Звягину представить заместителю главного инженера все материалы и расчеты.

В конце дня Набатов пригласил к себе Перевалова и начальника управления земельно-скальных работ Швидко.

— Колесо завертелось,— сказал Набатов и прочел им телеграмму главка.

— Так это же хорошо! — воскликнул Перевалов.— Наше дело верное. Преимущества нашего проекта ясны. Опровергнуть его никто не сможет.

Швидко неодобрительно покачал лысой головой? — Не туда смотришь, Семен Александрович. Ты. читай последнюю строку., В ней весь смак. Так я понимаю, Кузьма Сергеевич?

— Правильно понимаешь, Терентий Фомич,— подтвердил Набатов.— Не спорь, Семен Александрович, Ты сказал: это хорошо. Хорошего тут только то, что мы теперь знаем позицию главка и, как говорится,, игра пойдет в открытую.

— Позиция главка определится после техсовета,— возразил Перевалов.

— Нет,— резко сказал Набатов.— Это для… излишне доверчивых. Обрати внимание на сроки. Техсовет назначен на конец ноября. Где ноябрь, там и декабрь. Когда же мы готовиться к перекрытию будем, если выполним указание ждать до техсовета?

— Тогда мне непонятна политика главка.

— Все понятно. В главке ждут решения о консервации стройки, а мы врезаемся, со своим зимним перекрытием.

— Ну и запретили бы сразу!

— А если решения о консервации не будет? В главке люди умные… и любят всегда быть правыми.

— Вот такая, Семен Александрович, механика,— назидательно сказал Швидко.

Все трое помолчали. Перевалов еще раз перечитал телеграмму, подумал и спросил:

— Как будем решать, Кузьма Сергеевич?

— Решение одно,— ответил Набатов.— Отпразднуем Октябрьскую и… сразу же начнем рубить ряжи.

Перевалов и Швидко ушли.

Набатов сидел за столом усталый и мрачный. При людях он сдерживался. Тревоги и сомнения пусть останутся при нем, с товарищами он разделит только уверенность в успехе начатого дела. Но сам он, головой отвечающий за дело, может тревожиться и сомневаться, больше того — он не имеет права быть самоуверенно спокойным.

Принятое сегодня решение — прыжок в неизвестность.

Рабочий день давно закончился. Тихо в коридорах и кабинетах управления строительства. Наверное, во всем здании сейчас только он, Набатов, вахтер у дверей да телефонистка на коммутаторе.

Пора домой. Думать можно и дома…

Кто-то тихо постучал в дверь. Или это просто послышалось? Стук повторился, такой же неуверенный и робкий.

— Войдите.

На пороге остановился высокий ссутулившийся человек. Шапку он держал в руках.

Набатов потянулся к выключателю. От ударившего в глаза света человек зажмурился.

Пока он стоял молча, Набатов разглядел посетителя и понял, что счастье давно отвернулось от него. Не только рваный ватник, стоптанные опорки на ногах и заношенная, облезлая шапка говорили об этом — стоптанным и заношенным было лицо человека, отекшее, землистого цвета, с глубокими рубцами морщин. Свалявшиеся серые волосы свисали на лоб, увеличенный глубокими залысинами. Широко расставленные светлые глаза опухли и слезились.

— У вас ко мне дело? — спросил Набатов.

— Я вас давно жду,— тихо и как будто с упреком сказал человек.

— Что же вы не вошли раньше?

— Не решился беспокоить. Могли рассердиться, и тогда…

— Что тогда? — уже с трудом удерживая раздражение, переспросил Набатов.

— …не захотели бы помочь. Пришел просить у вас помощи. Только вы можете помочь мне.

Он произнес это вежливо, но без всякого подобострастия. Голос у него был мягкий, чуть глуховатый. И голос, и тон речи, и манера не вязались с его обликом.

Набатов, еще не зная, чего попросит этот странный человек, все же проникся к нему сочувствием.

— Чем я могу вам помочь?

— Места в жизни прошу. Прикажите принять на работу.

Набатов а удивила не первая, а вторая фраза. Рабочих не хватало. В работе никому не отказывали.

— Сегодня уже поздно. Приходите утром в отдел кадров.

— Был,—сказал человек и опустил голову.— Начальник кадров у вас правильный человек,— в голосе просителя не было и намека на иронию.— Облечен доверием и помнит о бдительности. Отказал. Не нашел возможным.

— Говорите яснее.

Проситель улыбнулся виновато. Лицо его сморщилось. Он расстегнул ватник, из кармана выцветшей гимнастерки достал завернутые .в бумагу документы. Отыскал среди них нужную справку и подал Набатову.

«Черемных Иван Васильевич, 1910 года рождения, осужденный… по статье 58-й… освобожден по.отбытии срока заключения».

Пятьдесят восьмая статья… Набатов нахмурился.

— Измена Родине?

— Измены не было,— сказал Черемных тихо, но твердо.

Набатов молча смотрел на него.

— …в плен попал после тяжелого ранения…Потом история обычная. Фашистский концлагерь. Работали там на патронном заводе… чернорабочими… Больше-то тоже не доверяли. Здесь приговорили к десяти годам. Наказание отбыл. А жить все равно надо, даже при наличии моей справки…

— Жить надо…— повторил Набатов.— Скажите мне, Черемных, почему именно сюда приехали? Случайно или причина есть?

Черемных ответил сразу, без замешательства:

— Есть причина, гражданин начальник. Три причины. Первая причина — в таком состоянии в родных местах появляться неохота. Вторая— пустая причина: дальше ехать ие на что. Третья —самая существенная: в большой толпе не слишком будешь заметен… Конечно, начальнику кадров так не скажешь. А вы как с человеком разговариваете.

Набатов подумал, что так ответить мог только или прожженный хитрец, или тот, кто полностью распахнул свою душу.

— Ну что ж… Причины веские,— сказал Набатов.— Работу получите. Желаю вам найти свое место.

Вадим ушел от Нели оглушенный и растерянный. Идти в общежитие он не мог. Ему казалось: взглянув на него, каждый поймет, что с ним произошло. И он долго метался по улицам поселка.

Но что же случилось? Что произошло за немногие часы с утра, когда он ушел от нее, провожаемый ее сонным, усталым и радостным взглядом, унося в себе тепло ее ласк, и до вечера, когда он ткнулся в запертую дверь?.. Почему она так переменилась к нему?.. И все же он сам виноват в том, что все кончилось так постыдно. Она сразу встретила его неприветливо. Надо, было иметь хоть каплю самолюбия, повернуться и уйти. Лучше уйти самому, чем дожидаться, пока тебя прогонят. Да, его прогнали. И еще посмеялись вслед…

Ее приглушенный смех, который он услышал, скорее угадал, стоя перед запертой дверью, теперь звучал в его ушах громким, беззастенчивым хохотом…

Если бы она осмеяла его вчера, когда он самонадеянно, незваным гостем заявился к ней, не так было бы обидно.. Но теперь, после всего, что между ними произошло… Глупец, жалкий и смешной! Метнулся, как мотылек на. огонь свечи, опалил крылья и теперь корчится… Никогда он больше не подойдет к этой… даже не взглянет на нее… Теперь он больше ни к кому не подойдет… Не сможет подойти… не посмеет…

Весь день на работе Вадим был мрачен и задумчив.

— Что с тобой? — спрашивали ребята.

— Ничего,— односложно отвечал Вадим, делая вид, что занят работой и ему не до разговоров.

Вечером ребята утащили его в клуб. Он пошел неохотно, уступив их настояниям. И лучше б ему было не ходить,

В клубном буфете он увидел ее.

Неля приветливо улыбнулась ему, и он снова не устоял. Улучив минуту, когда возле стойки никого не было, он подошел к ней.

Она смотрела на него такими же ясными, веселыми глазами, как в тот первый вечер, когда он пришел к Ляпину вместе с Аркадием и когда между ними ничего еще не было. Как бы не замечая его подавленного состояния, она задавала ему какие-то шутливые вопросы.

— Я приду к тебе сегодня,— сказал он, стыдясь самого себя.

Глаза ее испуганно округлились.

— Что ты! — выдохнула она каким-то шипящим шепотом.— И не думай! Забудь, забудь, как ничего и не. было!

Она была непритворно встревожена. Вадим покраснел и молча отошел. Но спустя несколько минут, проходя мимо буфета, он увидел за стойкой Нелю и девушку с темными кудряшками, ту, что заходила к ней в тот вечер. Неля что-то шепнула подружке на ухо. Подружка, прищурив глаза, посмотрела на Вадима, и обе бессовестно рассмеялись.

Но самое трудное было впереди.

Через два дня на работу вышел Ляпин, Бригада работала на прокладке теплотрассы к заводу сборного железобетона и сейчас готовила законченную уже «нитку» паропровода к контрольным испытаниям. Бригадир шел по дну траншеи, останавливаясь возле работающих.

Когда Вадим заметил приближающегося Ляпина, у него словно что-то оборвалось внутри. Он почувствовал, что не может взглянуть Ляпину в глаза. Но здесь, в узкой траншее, нельзя было ни отойти, ни даже посторониться.

Это не было трусостью. Когда Вадим, торжествующий, обрадованный, что прикоснулся к тому, что. ему казалось счастьем, шел к Неле на второе свидание, он даже сочувствовал Ляпину и жалел его, хотя и считал его недостойным любви такой замечательной, женщины, и, может быть, именно поэтому и жалел, и был готов к прямому и честному объяснению. А теперь?.. Что он теперь может сказать ему? Ляпин подошел и спросил, как всегда:

— Как дела, студент?

— Нормально,— ответил Вадим, не поднимая головы.

— Чего съежился? Держи голову выше, а хвост морковкой. А то девки любить не станут.

Вадим исподлобья глянул на Ляпина. На лице бригадира была обычная грубоватая ухмылка.

— Давай, давай вкалывай!—сказал Ляпин и пошел дальше.

Усмешка Ляпина показалась Вадиму многозначительной: «Знает. Конечно, знает. Уж лучше бы обругал или просто прошел, как мимо пустого места!»

Вадим старался не попадаться на глаза Ляпину. Думал, как бы перевестись в другую бригаду. Хотел пойти к прорабу, но не решился. Не мог придумать причину, на которую можно бы сослаться.

Ляпина рабочие ценили за то, что он горой стоял за бригаду и не боялся поспорить с мастером или нормировщиком, а если нужно, то и дойти до прораба или начальника участка. В бригаде почти, не случалось простоев и выработка была выше, чем у других.

В столовую ходили всей бригадой, на перекур тоже собирались вокруг наскоро разведенного костерика. Чтобы реже встречаться с Ляпиным, Вадим держался особняком.

В это время в бригаде появился новый рабочий: высокий, сутулый старик в облезлой заячьей шапке.

Ляпин не хотел его брать: «На черта мне эти мощи!» — но прораб сказал, что так приказано самим Набатовым.

Ляпин буркнул, что вряд ли Набатов приказал именно в его бригаду, но из-за пустяков портить отношения с прорабом не стал.

Вадим пришел в инструменталку сменить затупившуюся кирку и краем уха уловил разговор бригадира с новым рабочим.

— Какая у тебя специальность? — спросил Ляпин.

— Солдат, сапер,—ответил-старик.

— Ты мне биографию не рассказывай,— рассердился Ляпин,— говори, что делать умеешь.

— Солдат, да еще сапер все должен уметь. Могу плотничать, могу землю копать.

— Много ты накопаешь,—проворчал Ляпин,— больше за собой натрусишь.— Тут он заметил Вадима и подозвал его:—Студент, возьми себе подручного.— И уже вслед им хохотнул: — Хороша парочка — баран да ярочка.

Когда спустились в траншею, Черемных сказал Вадиму:

— Не думай, парень, что я тебе на шею сяду. Работать пока еще могу.

Вадим чувствовал себя неловко оттого,- что этот старый человек у него в подручных, и поспешил его успокоить:

— Я и не думаю так. Вы на своем веку поработали.

Черемных неожиданно усмехнулся.

— Не так уж велик век. Тоже меня в деды зачислил. А мне всего сорок восьмой.

Вадим не мог скрыть удивления.

— Жизнь, она бороздки прокладывает… А горе одного только рака красит.

Черемных сказал это просто, без рисовки, тем более без стремления разжалобить и вызвать сочувствие, по нельзя было не понять, что за его словами много тяжелого, может быть, даже трагического. И то, что держался он мужественно и с достоинством, какое трудно было предположить в нем, если судить по жалкому его виду, вызвало у Вадима симпатию и уважение.

У этого человека было за плечами настоящее горе. Вадим подумал, как вынес бы он такое горе, и невольно устыдился своих малодушных переживаний.

Работа была трудная. Они расширяли и углубляли траншею. Мерзлая глина была тверда как камень. Вадим видел, что Черемных старается не отставать от него и работает из последних сил. Он взмахивал киркой так же энергично и ударял, казалось, с такою же силой, как Вадим, но все чаще и чаще кирка, вместо того чтобы врезаться в грунт, отскакивала от скованной морозом породы.

Вадиму очень не хотелось обижать Ивана Васильевича, но все же пришлось сказать:

— Если будете так надрываться, дело у нас не пойдет. Я вас очень прошу, не надо! Отдохните. Не последний день работаем.

Черемных ничего не ответил, но послушался. Прикрыл рукавицами кучку мерзлых глиняных комьев и просидел минут пять, привалясь плечом к стенке траншеи. Поднялся с усилием и работал медленнее, уже не гонясь за Вадимом, но и не останавливаясь больше до самого обеда.

В траншею заглянул Аркадий, окликнул Вадима:

— Пошли в столовую!

— Догоню,— сказал Вадим.— Пойдемте, Иван Васильевич.

— Устал я, посижу,— ответил Черемных.

— Столовая недалеко. Совсем рядом. — Не хочется. Посижу я,

— Вот что, Иван Васильевич,—сказал Вадим, насупясь и как бы выговаривая ему,— в столовую вы пойдете. Деньги у меня есть, до получки хватит. И вообще нечего об этом разговаривать.

— Значит, по всем статьям берешь меня на иждивение,— хмуро усмехнулся Черемных и закончил фразу непонятно для Вадима: — Одна головня и в печи гаснет, две и в поле курятся…

Перед концом смены подошел Ляпин. Чувствовалось—намеревался пошуметь. Но не было повода: дневное задание выполнено.

Сказал с досадой:

— Жив еще, старый хрен, не рассыпался?

Вадим посмотрел, на. него с укором, а сам Черемных, не поднимая головы, продолжал размеренно и неторопливо кайлить мерзлую глину.

— Работничек! — процедил Ляпин, сплюнул и ушел.

— Слабый человек,— сказал Черемных.

— Слабый? — удивился Вадим. И Черемных пояснил:

— Сильный лежачего не ударит.

Вадим взял документы Черемных и пошел к коменданту договариваться. В комнате, где жил Вадим, освободилось одно место. Сосед, демобилизованный моряк-дальневосточник, женился и переехал жить на правый берег в общежитие молодоженов.

Комендант Нина Андреевна, молодая миловидная женщина, куда-то торопливо собиралась. Когда Вадим вошел, она, пригнувшись к настольному зеркалу, укладывала на голове толстую пшеничного цвета косу.

Вадим выложил документы Черемных на стол рядом с зеркалом.

— Ну что ты, Орликов! — недовольно сказала Нина Андреевна, и шпилька, которую она держала в зубах, упала на пол.— Только заключенных нам и не хватало!

Вадим подал ей шпильку и сказал:

— Теперь он не заключенный.

— Десять лет зазря не дадут.

— Я за него ручаюсь!— воскликнул Вадим с такой горячностью, что Нина Андреевна не могла не улыбнуться.

— Этого мало.

Вадим продолжал настаивать, и Нина Андреевна взмолилась:

— Честное слово, в кино опаздываю. Можно же решить это завтра?

— Нина Андреевна! Он старик. Больной старик. Если бы вы только взглянули на него…

— Где этот, больной старик?

— В нашей комнате.

Нина Андреевна в сердцах махнула рукой и сказала, накидывая пальто:

— Ну, смотри, Орликов. Подведешь меня… Теперь вечерами Вадим сидел дома. Аркадий звал в клуб или кино. Но там можно было встретиться с Нелей или, хуже того, с Нелей и Ляпиным, и Вадим отказывался, придумывая каждый раз новую причину.

Как-то Аркадий забежал в общежитие, приглашая пойти к бригадиру «обмыть получку». Вадима передернуло при одной мысли, что он снова очутится в той комнате, под насмешливыми взглядами Ляпина и Нели.

— Паинькой стал,— презрительно усмехнулся Аркадий.— Непонятно, перед кем выслуживаешься.

Вадим много читал, а то и просто лежал на койке, стоял у окна или ходил по комнате, погруженный в свои думы.

Порывался пойти к Наташе и удерживал себя. Говорить с нею теперь было бы еще труднее.

От Черемных не укрылось, что у Вадима камень на душе. С расспросами он не лез, хотя побеседовать время было — они часто коротали вечера вдвоем.

Черемных рассказывал о войне. На фронте он был с первых ее дней.

Вадим слушал его неторопливую, почти бесстрастную речь и думал о жестокой несообразности судьбы.

Человек прошел всю войну. Воевал три года — тысячу дней и ночей! Пролил кровь. Смотрел смерти в глаза. Верил и победу и ждал ее… Плен и немецкий концлагерь лишили его права быть победителем, хотя право это было много раз оплачено кровью… Можно ли отнять это право?.. И не только отнять, но и наказывать еще. Наказывать после полных горечи, бессильной ненависти и отчаяния, пропавших для жизни дней плена, после ужасов и позора концлагеря…

— За что же вас так жестоко наказали? Вы же не виноваты!

— Где беда, там и вина. Мертвому можно уйти из строя. Живому нельзя… А что наказали… Я сам себя наказал не в пример горше…


ЧАСТЬ ВТОРАЯ


Третий день с низовьев реки дул ветер.

Набрав силу в снежных пустынях севера, он рвался на юг, к центру материка. Путь ветру преграждали горы. Ветер ударялся о скалистую грудь горы и низвергался в речную долину.

В каменной горловине ущелья ветер бушевал с неистовой силой. Вспарываясь об острые клыки торосов, он срезал верхушки заструг и сугробов, дробил их в колючую снежную пыль и гнал ее передсобою, свистя, завывая и захлебываясь в натуге…

Казалось, ничто не в силах противостоять жестокой силе ветра. Но, приглядевшись, можно было различить в клубах снежной пыли узкие треноги буровых станков, вереницей выстроившихся посередине ущелья. На льду работали люди — буровики и гидрологи.

Возле одной из треног, спиной к ветру, стояли рядом двое в длинных полушубках с поднятыми воротниками. Один пытался закурить, но спичка, едва вспыхнув, тут же гасла. В раздражении он смял и отшвырнул папиросу, которую тут же унес порыв ветра.

— Погодушка! — сочувственно сказал его товарищ.

— Как в Сибири!..— отозвался первый.— Послушай, Николай,— сказал он, возвращаясь к прерванному разговору,— какого дьявола ты торчишь тут на морозе? Мне не доверяешь?

— Не болтай глупостей, Виктор,— возразил Николай Звягин.—Я говорил тебе, что должен приехать Кузьма Сергеевич.

— Ты уже битых два часа ждешь.

— Он сказал, что приедет в середине дня. .— Чего же ты прискакал так рано?

— Лучше, если я подожду его, а не он будет ждать меня.

Они перебрасывались фразами, не глядя друг на друга, укрывая лицо от режущего ледяного ветра.

И хотя обстановка вовсе не располагала к разговору, Виктор, не умевший подолгу молчать, снова спросил:

— Ну и как? Свидание состоялось?

— Какое свидание?

— Преклоняюсь перед вашей поистине рыцарской скромностью. Но нельзя же скрывать от друга.

— Да что я скрываю?

— Николай Звягин! — произнес Виктор прокурорским тоном.— Вы не посмеете отрицать, что остались вчера в автобусе, пропустив свою остановку, с заранее обдуманным намерением! Вы не решитесь отрицать, что пренебрегли обществом друга ради белокурой кондукторши. Вы вернулись домой без четверти двенадцать!..

Особенно яростный порыв ветра хлестнул в лицо колючей снежной пылью. Виктор на секунду замолчал, но тут же прокашлялся и бодро закончил:

— Суду все ясно. Вы были с ней!

— Я был в кино.

— Тем более. В кино и с ней.

— Я был в кино один.

— Невероятно!

Николай не обманывал товарища.

Он действительно остался с намерением заговорить с Наташей (он узнал, как ее зовут) и пригласить ее в кино (билеты были куплены накануне). Но когда автобус подъехал к конечной остановке — гаражу, она так быстро выпрыгнула, что он не успел ее даже окликнуть. Он долго ждал у гаража, потом узнал, что там идет комсомольское собрание. Пришлось в кино идти одному.Николай хотел чистосердечно рассказать все Виктору, но в это время сквозь посвист пурги донеслось гудение автомобильного мотора. Серый «газик»-вездеход остановился на дороге.

—Вот и Кузьма Сергеевич,—сказал Николай Звягин и, прикрывая лицо огромной рукавицей, побежал к машине.

Вместе с Набатовым приехали Швидко, начальник управления механизации Бирюков и бульдозерист Перетолчин.

Набатов первым вышел из машины. За ним Швидко и Федор Васильевич.

Бирюков выглянул и сказал:

— Может быть, доедем до места?

— Вылезай, Павел Иванович,— усмехнулся Швидко,— ездить будем потом, когда твои ребята дорогу сделают.

Бирюков что-то буркнул в ответ, нехотя вылез из машины, подошел к Набатову и, рывком подняв воротник, повернулся спиной к ветру.

Набатов, словно не замечая его недовольства, спросил спокойно, деловым тоном:

— Бульдозеристы знают задачу?

— Знают,—ответил Бирюков.

— Добровольцы есть?

— Все.

— Отлично!

«И чего он форсит,— уже со злостью подумал Бирюков,—обо всем можно было переговорить в управлении, наконец, едучи сюда, в машине. Всю дорогу молчал, теперь открыл производственное совещание на свежем воздухе».

— Предупредили людей, чтобы не забывали об опасности? — продолжал Набатов.

— Предупредил,— ответил Бирюков и не сдержался: — Кузьма Сергеевич, мы же могли об этом поговорить у вас в кабинете.

Набатов снова не заметил его раздражения и ответил подчеркнуто добродушно:

— Работать-то придется не в кабинете.

Подошел запыхавшийся Николай Звягин и доложил результаты первых промеров. Доложил наизусть и очень подробно. Назвал цифры по каждой скважине: толщину льда, глубину, скорость течения, насыщенность шугой.

Набатов улыбнулся.

— На память. Записывать холодно?

Николай Звягин обиделся, достал из кармана записную книжку и показал страницы, исписанные крупными корявыми цифрами.

— А все-таки холодно,— сказал Набатов, любуясь молодым инженером.

— Холодно,— признался Николай Звягин.

— Так вот, друзья,— сказал Набатов.— Цифры утешительные. Особенно по шуге. Река явно подводит Евгения Адамовича. Все его расчеты на шуге построены.

— На шуге не удержишься. Снесет,—сказал Швидко, по-стариковски хитро подмигивая.

— Правильно! — с удовольствием подтвердил Набатов.— На шуге не удержишься. Поплывут его доводы. Кстати, в этом все мы были уверены. Меня тревожило другое. Толщина льда. Тут я серьезно опасался. Морозы выручили. Думаю, можно выпускать бульдозеры на лед. Как считаете?

— Можно,— решительно сказал Швидко. Бирюков промолчал.

— Сомневаетесь? — спросил Набатов.

— Не то что сомневаюсь, Кузьма Сергеевич, но И уверенности твердой нет. Новое дело, необычное. Если по расчетам судить, толщина льда достаточная…

— Так в чем же дело? — нетерпеливо прервал Швидко.

— А в том, что при стремительном течении неизбежны водовороты. Следовательно, могут быть промоины во льду.

— Люди твои не боятся. Все добровольно вызвались.

— Рисковать своей жизнью легче, чем рисковать чужой. Это ты не хуже меня понимаешь, Терентий Фомич.

— Я и сам сомневаюсь,— признался Набатов.— Давайте попробуем так. Пустим на лед бульдозер без водителя. Трос прикрепим метров на полтораста. Зачалим за мертвяк на берегу. И пусть помолотит часок-другой, поскребет лед. Выдержит —тогда выведем машины на лед без опаски.

— Разрешите мне сказать, Кузьма Сергеевич,— обратился к Набатову Федор Васильевич, до того молча слушавший разговор инженеров.

— Пожалуйста.

— Сама машина нам ничего не скажет. В одном месте проверили, а рядом может быть полынья. Надо проехать вдоль и поперек, чтобы уж потом работать надежно. Разрешите мне. Для страховки кабину снимем. В случае беды выскочить можно.

— Смотря куда выскочить,— не удержался Бирюков.

— На лед, конечно. Мы же договорились с вами, Павел Иванович, что мне пробу снимать.

«Кругом хитрецы,—подумал Набатов.— Возражает, а сам подготовился. И человека подобрал… Сказано мудро: идея, овладевшая массами, становится материальной силой. Идея зимнего перекрытия овладела коллективом строителей. Овладела потому, что рождена самой жизнью. Тем и примечательно паше время, что стремление вперед стало общим стремлением, стремлением всего народа. И любые попытки приглушить поток творческой инициативы народа обречены на провал».

Размышляя так, Набатов в то же время присматривался к бульдозеристу, спокойная уверенность которого пришлась ему по душе. Набатов не любил в равной степени и нерешительных и суматошных людей.

Бульдозерист держался скромно, без рисовки. Чувствовалось, что он осознает всю опасность предстоящей работы и в то же время понимает, что выполнить ее совершенно .необходимо; а раз необходимо, то к чему все лишние разговоры?

— Машину свою знаете? — спросил Набатов.

— Как положено.

— Давно работаете бульдозеристом?

— Полтора месяца.

Набатов, недоумевая, покосился на Бирюкова.

— До этого четыре года на танке. Всю войну «тридцатьчетверку» водил,— пояснил Федор Васильевич.

— Ваше мнение? — спросил Набатов Бирюкова.

— Если начинать, то ему,— ответил Бирюков.

— Конечно, ему! — воскликнул Николай Звягин и тут же осекся: спрашивали-то не его.

— Выходит, мнение единодушное,— заключил Набатов.— Отлично, быть по сему!

Огромный бульдозер стоял на дороге у подножия скалы. Без кабины он казался приземистым и еще более грузным. Устало опущенный массивный нож уперся в мерзлую землю. Солнце плавилось в блестящем вогнутом отвале ножа и разбрызгивало колючие лучи-зайчики.

— Разрешите приступить?.— по-военному четко обратился Федор Васильевич к Бирюкову.

И тот, проникаясь торжественностью момента, ответил так же четко:

— Приступайте!

Тяжелая машина затряслась, отзываясь дрожью на глухую ярость мотора. Нож угрожающе поднялся, и бульдозер двинулся вперед, как могучий, грудастый зубр, ринувшийся на смертельного врага.

Николай Звягин вскочил на сиденье. Федор Васильевич остановил машину.

— Слезайте, Николай Николаич,— строго „сказал он Звягину.— Рисковать без нужды вовсе ни к чему.

Николай Звягин попытался его уговорить.

— Не поведу машину,— пригрозил Федор Васильевич и, видя, как залилось краской лицо Звягина, сказал уже мягче: — Сойдите, Николай Николаич.

И прошу вас, не ходите за мной на лед. У меня же на затылке глаз нету.

Федору Васильевичу не хотелось огорчать Звягина (он сразу понял, что своим отказом не обижает, а именно огорчает Николая), но поступить иначе он не мог. Дело, за которое он взялся, которое ему до-верили, было не просто опасным —оно было чрезвы-чайно важным.

Вчера Набатов сказал ему:

— Смотри, Перетолчин, в оба. Утопишь бульдозер— полбеды. Сам уйдешь под лед — похоронишь не только себя, все наше дело.

— Не тревожьтесь, Кузьма Сергеевич,— сказал он тогда главному инженеру,— я вас не подведу.

— Подводить меня тебе нет расчета,—хмуро усмехнулся Набатов.

Федор Васильевич проводил взглядом Николая Звягина, махнул ему рукой и осторожно повел бульдозер вниз по каменной осыпи, припорошенной снегом.

Гусеницы бульдозера коснулись льда и, медленно набегая на него, стянули машину с прибрежных камней.Федор Васильевич рывком послал машину вперед, так же резко дал задний ход, круто развернулся в одну сторону, в другую (с берега казалось, что грузная машина исполняет фигуры какого-то странного танца). Лед выдержал испытание, и Федор Васильевич повел машину на середину реки, к треножникам буровых станков.

Продвигаться приходилось медленно. Ровным лед был только в узкой прибрежной полосе. Чем дальше от берега, тем кучнее громоздились угловатые глыбы льда, и, преодолевая их, бульдозер то вставал на дыбы, то нырял в расщелину между торосами.

Теперь Николай Звягин был уже твердо уверен, что все опасности позади — лед выдержал испытание. Тревога прошла, и Николай уже несколько иронически вспоминал о своем волнении и досадовал, что безропотно подчинился Федору Васильевичу. Он даже решил было спуститься на лед и пойти за бульдозером, но удержал себя. Теперь это выглядело бы совсем смешно.Бульдозер, с глухим урчанием переваливаясь через торосы, приближался к буровым станкам. И Николай снова встревожился. Там лед ослаблен цепочкой скважины. Надо было предупредить Федора Васильевича, чтобы держался подальше от них.

И только он успел подумать об этой новой опасности, как бульдозер, поднявшийся на ледяную глыбу, перевалился через нее и скрылся из глаз.

Николай рванулся с места и уже на бегу услышал испуганный женский крик. Оглянулся, за ним бежала девушка. Непонятно, откуда она появилась, до этого Николай не замечал ее.

Николай схватил ее за руку.

— Туда нельзя!

— Пустите! — вскрикнула девушка, вырываясь, и тут он увидел, что это Наташа.

Они рядом пробежали несколько шагов. Из-за края ледяной глыбы показался нож бульдозера, выползающего из расщелины.

— Туда нельзя! — крикнул Николай, останавливаясь.— Вернитесь!

Наташа тоже остановилась и оглянулась на него с сердитым недоумением.

— Вернитесь! — повторил Николай и пошел обратно. Тут же остановился, подождал, пока Наташа поравняется с ним, и помог ей подняться по каменной осыпи.

Они стояли рядом, не спуская глаз с темневшего на середине реки бульдозера.

Когда машина остановилась возле буровых станков и все, кто работал на льду, обступили ее, Наташа сказала с укором:

— Там вон сколько людей, а мне не разрешили пойти!

— Это ваш брат? — спросил Николай.

— Нет.

Ему показалось, что вопрос ей неприятен. Неужели это жена Федора Васильевича? Такая молоденькая, совсем девчонка.,. И Федор Васильевич говорил ему, что живет вдвоем с отцом…

Очень хотелось прямо спросить ее. И было стыдно за свое откровенное любопытство.

Бульдозер сделал несколько широких заездов вокруг буровых станков и возвращался обратно. И Николай, наконец, решился:

— Вы очень волновались?

Она посмотрела на Николая каким-то особенным,лучистым взглядом.

— Конечно! Вы не знаете, какой он! — Знаю,— сказал Николай невесело.

В эту минуту достоинства Федора Васильевича его нисколько не радовали.

Проскрежетав по каменистой осыпи гусеницами, бульдозер поднялся на дорогу.

Федор Васильевич спрыгнул с сиденья, на ходу весело улыбнулся Николаю и, подойдя к Бирюкову, отрапортовал:

— Лед надежный. Можно выводить машины.

Начальник управления механизации выслушал сообщение с самым невозмутимым видом (Николай готов был растерзать его в эту минуту) и сказал самым будничным тоном:

— Отведите машину в гараж, пусть механик тщательно осмотрит ее. Завтра приступаем к работе. Вы едете, Звягин?

Николай отказался, сказав, что ему надо еще сходить к буровикам. Он не мог уйти, не узнав, почему Наташа так тревожилась за Федора Васильевича. Что их связывает?..

Но когда он обернулся, то увидел одного Перетолчина. Наташи нигде не было.

Федор Васильевич тщательно осмотрел гусеницы, запустил мотор, прослушал его и на малых и на полных оборотах, сказал:

— В порядке. Работает как часы. Мировая машина.

И предложил Николаю:

— Подвезти на горку?

На этот раз Николай не стал отказываться. Хорошо, что Федор Васильевич не слышал, как он собирался к буровикам.

— Обиделись, наверно, на меня? — спросил Федор Васильевич, пригибаясь к самому уху Николая.

Поднимались в гору, и мотор работал на пределе.

— Я? — удивился Николай.

— Что не взял вас с собой. Никак нельзя было. Николай отмахнулся.

— Да что вы? Неужели я не понимаю? Я ведь хотел с вами, чтобы помочь, если понадобится. А чем бы я мог помочь? — Он помолчал и добавил: — Зато и поволновался я за вас!

— Вот это зря,—улыбнулся Федор Васильевич.— На поверку все тревоги обернулись напраслиной. Зимушка сибирская вперед нас позаботилась.

Николай не сразу решился заговорить о том, что его так заинтересовало.

— А знаете, Федор Васильевич, я ведь не один за вас волновался.

— Неужто Бирюков? — усомнился Федор Васильевич.

— Как Бирюков, не знаю, а вот девушка одна очень волновалась. Даже на лед порывалась за вами бежать.

— Девушка? — Федор Васильевич пристально посмотрел на Николая: не разыгрывает ли?

— Девушка. И очень славная девушка.

— Не знаю,— покачал головой Федор Васильевич.— Давно я отстал от славных девушек.

На развилке дорог Николай слез. Бульдозер, отшвыривая гусеницами слежавшийся снег, медленно скатывался в лощину. Николай долго смотрел ему вслед.

Перетолчин не стал бы его обманывать… Если бы тот строгий молодой человек (Николай Звягин показался Наташе очень строгим, даже сердитым) не спросил ее о Федоре Васильевиче, Наташа, конечно бы, не ушла. Она очень тревожилась за бывшего своего бригадира и очень обрадовалась, что все кончилось благополучно, и нисколько не постыдилась бы высказать ему свою тревогу и свою радость.

В этом не было ничего удивительного. Просто иначе и быть не могло. Когда с нею стряслась беда, Федор Васильевич не только сочувствовал, но и заботился о ней. Он был добрый, хороший, душевный человек. Она и относилась к нему как к доброму, хорошему, душевному человеку.

Так думала Наташа, и думала вполне искренне.Но когда Николай спросил ее: «Это ваш брат?»— она смутилась. И ее как будто бы прямой ответ, по сути дела, был уклончивым.

Спрашивали: кто она ему? Ответить ей было нечего. Она даже самой себе не могла бы ответить на этот вопрос.И допустить, чтобы кто-то посторонний, наблюдая их встречу, по их лицам, по тону их разговора определял то, что для нее самой еще было незнаемым, она не могла.

Чтобы ее не нагнали по дороге, Наташа пошла в поселок распадком. Узенькая, промятая в снегу тропка вилась по ложу застывшего ручья, огибая загромоздившие русло обломки скалы. От крутого склона горы на тропку падала густая тень. Ни один звук не залетал в лощину. Только чуть слышно поскрипывал под ногами сухой снег, нанесенный вчерашней метелью. Казалось, далеко-далеко, на сотни километров вокруг, нет никого и только она, Наташа, одна со своими думами.

Почему она сбежала? Разве было что плохое, стыдное в ее чувствах? Испугалась того, что о ней подумают… А если бы то, что могли о ней подумать, было правдой? Тогда бы не испугалась, не стала прятаться от людей… А может быть, это правда? Кто скажет «да» или «нет», если сама не можешь разобраться?.. Как все это странно! У других проще. Надя заглядывается на Федора Васильевича и не скрывает этого ни от себя, ни от других. И даже сердится.

Глупая, как будто в этом кто может помешать или помочь… Люба сказала: «Без спросу в чужую душу не стану заглядывать». Правильно, незачем, она настоящая подруга… А вот Николай стал допытываться: «Это ваш брат? Вы очень волновались за него?..» И когда она сказала, какой Федор Васильевич замечательный человек, нет, она не сказала, но он понял, это его огорчило… Почему?.. Какое ему дело до нее и до ее отношений к другому человеку? Как не стыдно ему?.. Плохо о других думают только те, кто сам плох. Значит, она плохая, раз плохо подумала.

Он вовсе и не злой. Он встревожился за Федора Васильевича, потревожился и за нее, когда она как сумасшедшая кинулась на лед. Ну, конечно, не за нее именно, Наташу Дубенко. Другая бы, кинулась, он бы тоже остановил, раз нельзя. Это все так, а почему же допытывался?

И тут Наташа заметила, что мысли ее незаметно для нее самой перекинулись от Федора Васильевича к Николаю, и очень рассердилась на себя.

Сама она плохая. Ни капельки собственного достоинства. Только ищет, к кому бы прилепиться. Рада каждому ласковому взгляду. А о том, кто действительно был ее другом, позабыла!

Ведь приехал он. К ней приехал… Схватил тройку по физике и приехал. Так он сказал ей… Но разве одно строительство в Сибири?.. Приехал-то сюда…

И Наташа снова, в который уже раз, подумала: может быть, она больше Вадима виновата, что оборвалась их дружба?..Она заставила себя думать о Вадиме, но мысли наперекор ей возвращались то к Николаю, то к Федору Васильевичу, и это еще больше рассердило Наташу.

Только у других под ногами путается. Надька любит его и не прячется ни от кого. Надька в тысячу раз лучше и честнее ее.Наташа стала убеждать себя, как хорошо было бы, если бы Федор Васильевич заметил чувства Нади и ответил ей. Но когда представила себе их вместе, ей стало грустно.Тропка, наискосок взбираясь по склону, вывела Наташу к поселковому парку. Собственно, это был не парк, а обширный кусок тайги, сбереженный строителями и вписанный в поселок. Парком он стал на-зываться с тех пор, как посреди него расчистили полянку и сколотили помост для танцевальной площадки.

Могучие, вековые сосны, сомкнув ветви, словно застыв в хороводе, окружали полянку. Меж них выглядывали хрупкие, стройные березки; они тянулись в высоту, чтобы ухватить от солнца свою долю тепла и света, но так и не могли поравняться с медноствб-лыми хозяйками тайги. И подшерстком промеж стволами деревьев разрослись кусты ольхи, жимолости и багульника.

С первого весеннего тепла, когда невзрачные жилистые кустики багульника одевались пеленой нежно-розовых цветов, и до осенних заморозков, когда тайгу расцвечивало золото засыпающих берез, полянка в парке была любимым прибежищем молодежи.

По вечерам здесь играл оркестр. Здесь знакомились и встречались. Здесь расцветали надежды и разбивались сердца. Тут же обычно они и врачевались.

И еще долго после того, как смолкал оркестр и гасли огни на танцевальной площадке, по лесу бродили пары. И притихшую темноту волновали шорох шагов по усыпавшей землю засохшей хвое, шепот, приглушенный, а иногда и звонкий смех и нескромные звуки поцелуев…

…Сейчас под сводами сосен было тихо, пустынно и торжественно, как в опустевшем храме. И только ровные следы лыж и пробирающиеся между стволами тропки напоминали, что и теперь сюда заходят люди.

Наташа пересекла парк и вышла на центральную улицу поселка. Она очень любила эту улицу. Такой улицы, наверно, не было ни в каком другом городе.

Правда, улица не могла похвалиться архитектурой зданий: дома были деревянные, из свежего, не успевшего еще потемнеть бруса, всего в два этажа и очень похожие друг на друга, отличались они только числом и расположением балкончиков. Зато сама улица просторная, как поле, и посреди вместо бульвара широкая полоса почти нетронутой тайги. Тротуары тоже были просторные, но их редко расчищали, и вдоль домов тянулась отделенная от проезжей части высоким валом снега неширокая, плотно утоптанная тропка.

Мимо проехал фургон с рабочими. Наташе послышалось, что ее окликнули по имени.. Она обернулась и проводила машину взглядом, раздумывая, кто бы это мог быть.

— Посторонитесь, гражданочка,— сказали ей с язвительной вежливостью.

Наташа оглянулась и увидела Вадима. Он шел с каким-то стариком, бережно поддерживая его под руку.

Какое-то мгновение на губах Вадима задержалась ироническая усмешка, но тут же лицо построжело, и взгляд стал подчеркнуто чужим и холодным.

Наташа вспыхнула от обиды и хотела пройти мимо, но заставила себя поздороваться и даже улыбнуться.

Вадим на улыбку не ответил, произнес сухо:

— Привет, Наталья Максимовна!

Старик, до того с терпеливо-безразличным видом смотревший куда-то через голову Наташи (он был высокий, выше Вадима, только очень сутулый), услышав имя, пристально и как-то обеспокоенно глянул на нее и замигал опухшими, слезящимися на ветру глазами.

— Извини, мне некогда.— Вадим небрежно кивнул Наташе и повернулся к своему спутнику.— Идем,. Иван Васильевич.

Пройдя несколько шагов, Наташа оглянулась. И напрасно. Оба, и Вадим и его спутник, смотрели ей вслед.

Первым спустился на лед бульдозер Федора Васильевича Перетрлчина. За ним пять остальных. Машины растянулись по льду в кильватерную колонну, прокладывая дорогу к середине реки.

Острые грани тяжелых ножей врезались в торосы, высекая из стылых, ледяных глыб звон и скрежет. Брызги льда разлетались в стороны, как осколки шрапнели. В воздухе носилась тончайшая ледяная пыль. Пронизанная солнцем, она расцвечивалась радужными полукружьями.

Николай Звягин метался между машинами, умоляя бульдозеристов соблюдать дистанцию. Занятые своим делом, они не очень-то обращали на него внимание.

Один из них, тот, кто вел машину следом за головной, остановил пробегавшего мимо Звягина и, перегибаясь к нему с сиденья-, сказал:

— Не волнуйся, мастер. На тот свет никто не торопится. Дистанцию сами сообразим. А ты сообрази, чтобы в перекур было где обогреться и чего перекусить без отрыва от производства.— Он весело подмигнул, от этого лицо его, заросшее до самых глаз густой черной щетиной, утратило свою суровость и сразу стало мальчишески задиристым.— Не в поселок же гонять. Работа срочная.

Николай побежал на бечевник. Там стоял видавший виды «газик» с фанерным коробчатым кузовом. Это была «персональная» машина Николая Звягина, выделенная ему по распоряжению Набатова. Николай было отказался, но Набатов сказал строго: «Не прибедняйся!» Хорошо еще, что шофер попался совсем молоденький, и Николай сразу стал с ним на равную, товарищескую ногу.

— Поезжай к Бирюкову,— сказал Звягин шоферу.— Пусть даст команду начальнику орса накормить бульдозеристов. Чтобы сюда приехал с буфетом.

— Порядок!—поддержал шофер.—Выдвинуть буфет на передовую. Это я мигом!

Он лихо включил мотор. Из-под машины выбросилось облако сизого вонючего дыма, и коробка «газика» затряслась, дребезжа врезанными в дверцы стеклами.

— Погоди,— остановил Николай шофера.— Еще не все. Привези дров.

— Дров? — опешил шофер и выглянул из кабины, чтобы удостовериться, не шутит ли новый начальник.— Сколько ж я привезу дров! — На его глазастом и курносом лице проступило явное недовольство.

— Сколько влезет в твой лимузин. Шофер захлопнул дверцу кабины и уехал. Бульдозеры, как огромные жуки, расползлись по ледяному полю. Две машины остались расчищать и расширять дорогу, остальные четыре крушили торосы на середине реки.

Николаю показалось, что они сгрудились очень кучно и к тому же подобрались слишком близко к буровым станкам.

Вечная история! Как дорвались до настоящей работы, никто не хочет соблюдать самых элементарных правил техники безопасности. И Николай побежал к бульдозерам.

Резкий гудок заставил его оглянуться. На дороге стояла синяя «Победа» Набатова. Гудок повторился. Очевидно, вызывали его. Пришлось повернуть обратно.

Набатов приехал вместе с Терентием Фомичом.

Николай коротко доложил. Набатов выслушал его не очень внимательно и ничего не сказал. Заметно было, что он чем-то озабочен, даже расстроен.

— Берут за горло! — сказал он Терентию Фомичу.

Старик пожал плечами с таким видом, что можно было понять: иного он и не ожидал.

— Сигнализировали,— сказал он с пренебрежительным равнодушием.

— Решаем так! — резко сказал Набатов.— Все графики сжать. Работы вести круглосуточно. Через неделю первый ряж должен быть опущен.

— Вас будет замещать Калиновский? — спросил Терентий Фомич.

— Первый ряж опущу сам.

— Понятно,— сказал Терентий Фомич, даже и не скрывая, как он доволен.

Николаю не все было ясно в их разговоре, но главное он понял: первый ряж надо опустить не на двадцатый день, как предусматривалось графиками, которые составили они с Терентием Фомичом и Бирюковым, а через неделю. Как это можно сделать, он не понимал, но раз Кузьма Сергеевич сказал, значит можно.

Вернулся «газик». Шофер поманил Николая Звягина в сторону:

— Все в порядке, Бирюкову сказал. Куда дрова?

— Разжигай костер,— распорядился Николай,— бульдозеристы придут греться.

Шоферу разжечь костер недолго: бензин под руками.

— Это что за цыганский табор? — спросил Набатов. Выслушал объяснения Звягина и сказал Терентию Фомичу: — Сегодня за ночь поставить обогревалку, оборудовать столовую с буфетом, подвести телефон.

— Я располагал сразу вынести на лсд псе хозяйство,— возразил Терентий Фомич.

— Потом перенесете. Важно, чтобы с первого дня все поняли, что работа начата всерьез. Позаботься, Терентий Фомич, чтобы к утру все было сделано.

— Будет сделано, Кузьма Сергеевич.

Бульдозеристы собрались к огоньку покурить. Николай сообщил, что скоро подвезут буфет. Решили подождать у огонька, чтобы второй раз не отрываться от работы.

Сухие поленья горели ярким, почти бездымным пламенем. Каждый норовил устроиться поближе у костра: кто опустился на колени, кто присел на корточки, а чернобородый парень, который попросил Николая позаботиться об огоньке, лег прямо на снег. Он был одет в добрую овчинную шубу, замасленную до блеска, и не боялся простуды, полагаясь не столько на свою шубу, сколько на таежное здоровье.

— Великая сила — огонь,— задумчиво произнес бульдозерист, сидевший на полешке возле Николая. Он был самый пожилой из всей бригады и, наверно, поэтому оделся потеплее. На нем была огромная мохнатая шапка с опущенными ушами, шея укутана толстым шерстяным шарфом. Лица почти не было видно, только большой костистый нос выглядывал, словно птенец из гнезда.— Великая сила — огонь,— повторил он, протягивая к костру темные от масла и металла руки.

— Энергия! — авторитетно сказал шофер «персональной» машины.

— При чем тут энергия? Что это тебе, электростанция?— оборвал шофера чернобородый парень и повернулся к огню другим боком.

— Володя правильно говорит,— поддержал своего шофера Николай Звягин.— Тепло от костра, электрический ток от турбины, механическая сила — это все различные виды энергии. Они могут превращаться одна в другую. Их можно, пересчитать, сопоставить.

— Какой же это костер надо запалить, чтобы такую энергию добыть, как от нашей гидростанции? — спросил чернобородый.

— Можно и это подсчитать,— ответил Николай Звягин.

— Это длинная бухгалтерия.

— Не такая уж длинная,— усмехнулся Николай.— Можно прикинуть не сходя с места.

— А ну, давай,— заинтересовался пожилой бульдозерист в мохнатой шапке.

Николай подумал, что вряд ли это всем покажется интересным, но обрывать разговор, который сам начал, было неудобно.

— Гидростанция, которую мы строим, будет вырабатывать в год столько же энергии, сколько полу чится, если сжечь сорок миллионов тонн угля…

— Подходяще! — вставил кто-то.

— …а если взять не уголь, а дрова, то придется сжечь больше ста миллионов кубометров.

— Это сколько же лесу порубить надо? — воскликнул пожилой бульдозерист и повернулся лицом к Николаю Звягину.

— Попробуем подсчитать хотя бы на сутки или еще лучше — на один час. На год — сто миллионов, на сутки — триста тысяч, на один час — больше десяти тысяч кубометров. Округлим для ровного счета. Возьмем десять тысяч. Кто может подсказать, сколько кубометров древесины берут с гектара?

— Федор знает, он лесоруб,— сказал чернобородый.

— Больше ста кубов не возьмешь,— ответил Федор Васильевич.

— Вот мы и подсчитали…

— Без всякой бухгалтерии,— вставил шофер Володя. Он был так доволен, как если бы это не Николай Звягин, которого он возит, а сам он был такой знающий и так умел рассказывать.

— …Да, без всякой бухгалтерии… сто кубов с гектара. Значит, чтобы получить столько энергии, сколько даст наша станция, надо каждый час сжигать сто гектаров леса.

— Смотри ты, куда вывернуло! — воскликнул пожилой бульдозерист.— Эдак всю землю оголить можно! — Помолчал и добавил убежденно: — Великое, ребята, для народа дело — наша станция!

— Вот видишь, дядя Миша,— тут же прицепился чернобородый,— а ты кряхтел утром: «Холодно , на реке, хиус тянет».— Последние слова он произнес жалобно и, наверно, похоже, потому что все бульдозеристы — и дядя Миша тоже — расхохотались.

За разговорами не заметили, как подъехала бортовая машина с поклажей в кузове.

— Где же народ? — спросила буфетчица, с трудом выбираясь из кабины грузовика. Обязательный белый халат у нее был надет поверх меховой жакетки, и она сейчас удивительно напоминала только что скатанную ребятишками снежную бабу.

— Или мы не люди? — отозвался кто-то.

— Кого кормить-то? — сердито бросила буфетчица.

— Или мы не заслужили?

— Да ну вас с шуточками! Из-за трех человек такую канитель развели. Носят вас черти по льду, и мне из-за вас коченеть на морозе.

— Гладкая, не замерзнешь,— сказал чернобородый и по-свойски хлопнул ее по плечу.— Ты, девка, не сердись! Один механизатор за сотню работает. Считай, кормишь триста человек.

Неля оглянулась и расцвела в улыбке.

— Не балуйте, Костя,— протянула жеманно,— так и быть, накормлю и напою. Помогите только разгрузиться и палатку поставить.

— Вот это деловой разговор. Вставай, братва! Уважим хозяйку!

Неля заняла место за прилавком, сооруженным из двух больших ящиков, и привычно защебетала:

— Есть пирожки, котлеты, колбаса, винегрет. Да поаккуратнее вы, не все сразу. Палатку свернете!

— Ребята,— сказал пожилой бульдозерист,— у кого при себе деньги есть?

— Есть,— с готовностью откликнулся Николай Звягин и осекся.— Товарищ буфетчица, у некоторых денег нет. Запишите на меня, завтра рассчитаюсь.

— Тоже мне банкир нашелся! — отмахнулась Неля.— Разве такие орлы обманут? Давай уходи, начальник, не. мешай людям закусить.

Чем он помешал, Николай понял,.услышав следующий диалог:

— …и стаканчик чайку,— сказал Федор Васильевич.— Есть чай?

— Есть,— неохотно ответила Неля,— целый бидон.— И уже совсем укоризненно добавила:—Такой мужчина — и чаю просит. Измельчал народ.

Набатов помнил каждое слово телеграммы, которая сейчас валялась скомканною на его столе. Он взял ее, расправил, машинально еще раз пробежал глазами и положил в ящик стола.

«Устье-Сибирское. Устьгэсстрой. Набатову. Немедленно вылетайте Москву. Ваш доклад слушается техсовете четвертого.

Зубрицкий»

Телеграмма пришла на следующий день после того, как первый бульдозер вышел на лед. Конечно, это не случайное совпадение. «Сигнализировали»,— сказал Швидко. Он прав. Служба наблюдения, оповещения и связи оказалась на высоте.

Редкостная оперативность, с какою руководство главка реагировало на первые же практические шаги Набатова, убедительно свидетельствовала о том, что в техсовете вопрос предрешен.

Набатова огорчила и раздосадовала не столько сама телеграмма, сколько подпись. Телеграмму подписал новый заместитель начальника главка Зубрицкий. Набатову приходилось встречаться с ним. Притом в обстоятельствах исключительных, когда истинная сущность человека раскрывается до конца.

Встречались они во время войны, на Северном фронте. Оба были в одинаковом звании инженер-подполковника, но по должности Набатов был непосредственным начальником Зубрицкого. В трудную минуту Зубрицкий проявил трусость, но сумел довольно ловко замаскировать истинную причину своего поведения. Формально обвинить его можно было лишь в излишне педантичной дисциплинированности. Набатов в глаза назвал его трусом, передал его дело на офицерский суд чести и перестал замечать Зубрицкого. До суда дело не дошло. Зубрицкий получил назначение на другой участок фронта.

С тех пор Набатов не слышал о нем и вычеркнул его из своей памяти. Но Зубрицкий, надо полагать, был памятливее. И, вспоминая теперь его характер, Набатов не сомневался, что Зубрицкий не упустит случая взять реванш.

То, что один из руководителей главка настроен по отношению к нему по меньшей мере недружелюбно, само по себе мало тревожило Набатова. Но он не мог не понимать, что это обстоятельство существенно осложняет положение.

Утром, прочитав телеграмму, он сгоряча решил идти напролом. И дал распоряжение форсировать работы на льду. Теперь, поостыв, спокойно и трезво осмысливая свое решение, он снова пришел к выводу, что старая истина «Прямым путем — ближе к цели» в конечном счете всегда оказывается самой правильной.

В главке решительно отвергают его идею зимнего перекрытия. Значит, надо вооружиться вескими доводами. Самый веский довод—ряж, загруженный камнем и намертво посаженный на дно реки.

Правда, заручаясь этим доводом, он нарушает прямой приказ главка. Ему запрещено приступать к работам по зимнему перекрытию. То, что он делает, назовут нарушением государственной дисциплины. Хорошего такая формулировка ничего не сулит… И все-таки, когда он опустит ряж и зацепится за дно, никакие формулировки не будут страшны. Дело скажет само за себя.

И тут ему пришла в голову мысль, заставившая его улыбнуться. Больше всего он думает о том, что надо установить ряж, и совсем не думает о том, как его установить.

— Бумажные души!—выругался он, имея в виду свое главковское начальство.— В этой перепалке забудешь, что ты инженер. А ведь это главное, черт побери! Ин-же-нер! А не дипломат, не чиновник, не администратор. На эту неделю он отключится от всех прочих больших и малых дел — будет только инженером.

Он позвонил в приемную и распорядился пригласить Калиновского.

Евгений Адамович вошел обычной своей бесшумной походкой. Выражение его лица было, как всегда, вежливое и в то же время независимое.

— Передаю вам на неделю всю полноту власти,— сказал Набатов.— Прошу особое внимание уделить строительству большого бетонного завода и, конечно, строительству жилья.

Евгений Адамович внимательно слушал Набатова, ничем не выказывая, что в эту минуту ему совсем не до большого бетонного.

«Подлец Круглов,— думал Евгений Адамович.— Обещал вызвать на техсовет и не сдержал слова. Похоже, что могут оставить в дураках». И озабоченно спросил:

— Вы когда едете?

Набатов откровенно усмехнулся.

— Почему вы решили, что я еду?

— Я полагал…

— Вы имели в виду вызов главка? — Евгений Адамович уклонился от ответа.— Я не могу выехать. Я болен. Потому и прошу вас заняться текущими делами стройки.

Евгений Адамович подумал, что в данной ситуации всякая оттяжка ему на руку: можно снестись с Кругловым и настоять, чтобы он выполнил свое обещание; но, не желая выдавать своих мыслей, спросил совсем о другом:

— Я, конечно, не стану злоупотреблять, но заранее прошу разрешения потревожить вас, если возникнут особо сложные вопросы.

— Разумеется,— сказал Набатов.— Я болен, но не умер.

Они еще поговорили некоторое время о текущих делах стройки (не касаясь работ по подготовке зимнего перекрытия), и Евгений Адамович, выразив надежду, что здоровье Набатова в скором времени улучшится, удалился.

Набатов не совсем понял, почему его внезапная болезнь устраивает Калиновского (что это именно так, он сразу определил по нарочитой сдержанности своего заместителя). Очевидно, Евгений Адамович твердо надеется, что установить ряж не удастся. Пусть надеется.

Набатов вызвал свою секретаршу и продиктовал ей ответ главку.

Когда она ушла, позвонил в партком Перевалову, прочитал ему телеграмму Зубрицкого и сказал:

— Так вот, докладываю: я болен!.. Как будет с начатыми работами? Как решено. Делу моя болезнь не помеха.

— Дельно,— одобрил Перевалов.— Тогда я завтра еду в Черемшанск. Будем ковать железо, пока горячо.

— Ни пуха ни пера!—пожелал Набатов и даже поморщился, так громко рявкнуло в трубке:

— К черту!

В просторной кабине грузовика было тепло, и не верилось, что стоит распахнуть дверцу, и окунешься в лютую стужу.

Впрочем, эта зима перевернула все понятия. Стужа стала не лютой, а желанной. Никогда еще Перевалов так не радовался морозам.

И сегодня утром, выйдя на гудок машины, Перевалов прежде всего — это уже вошло в привычку — осветил фонариком укрепленный возле двери термометр. Коротенький синий столбик обрывался, не дотянувшись до цифры «40».

— Как дела, комсорг? Хороша погодка? — спросил Перевалов у Сени Зубкова, который, путаясь в полах не по росту длинного тулупа, ходил вокруг кабины, протирая заиндевевшие стекла.

Но Сеня явно не разделял его восхищения.

— Морозяка! Чтоб его!..

— Как раз, что надо. По нашему заказу.

— Случись что в тайге, будет тогда по заказу.

— На кого не надеешься? На себя или на машину? . — Дорога не близкая,— возразил Сеня.— Пока до Московского тракта доберемся, две сотни километров по тайге. Не шутка!

— Тебя тайгой не запугаешь. В твоем зипуне прозимовать можно,—засмеялся Перевалов, хотя и сам был одет основательно. На нем был добротный полушубок с высоким воротом, полосатые унты из оленьего меха и мохнатая шапка-ушанка.

И вот теперь, сидя в теплой кабине (Сеня, как выехал из гаража, сразу включил печку), Перевалов подумал, что зря он так снарядился, словно на «полярную зимовку».

Около часа ехали берегом реки. Потом шоссе вползло в гору и врезалось в тайгу. Прямоствольные мачтовые сосны тесно обступили дорогу. Могучие их кроны смыкались в вышине, и машина мчалась, словно по бесконечному тоннелю. Изредка встречались крохотные полянки с кучками изукрашенных куржаком берез. Когда по ним хлестал желтый сноп света, они вспыхивали миллиардами алмазных огоньков.

Перевалов вырос в тайге, знал ее и любил. Как бы хорошо остановить сейчас машину, выйти из кабины и с ружьем за плечами… Ружья-то и нет с собой. Да не все ли равно? Если бы и было, никуда не пойдешь. Главного нет — времени. А пройтись так, мысленно, можно и с ружьем. Пересечь полянку. Вон между теми двумя березками, что, сомкнувшись опушенными инеем ветвями, стоят как две подружки в белых пуховых платках, словно бы тропка. Там, надо быть, распадок. Туда и спуститься. Проходя между березками, пригнуться пониже и ружье взять в руки, а то зацепишь стволами за ветки, и всего осыплет густой снежной порошей… А в распадке на снежной целине узоры, петли следов. Мелкие — заячьи: прибегают сюда длинноухие глодать кору с молодых осинок; возле них хитрый лисий след — рыжая кумушка распутывала тут замысловатые заячьи петли… А то и глубокий размашистый след хозяина тайги — лося…

Да, славно бы побродить с ружьишком… Но все это только себя дразнить. Зверю и большому и малому нечего бояться. Пусть еще год-другой скачут, рыщут, жируют по таежному приволью. А там придется уходить на новые места. А здесь, даже здесь, на горе, будет ходить крутая волна нового, человеком созданного моря…

Вот, чтобы это море скорее заплескало, и едет сегодня Перевалов, поднявшись до свету, по глухой, еще не проснувшейся тайге.

Вроде бы не за свое дело взялся. Можно было отправить в Черемшанск за врубовой машиной снабженца или. механика. Но Перевалов сам вызвался. В Черемшанске первым секретарем горкома Зимарев Алексей Прокопьевич — вместе учились в партийной школе. Он поможет. В этом все дело. Сейчас не то что день — час дорог.

Применить для резки льда врубовую машину предложил начальник механизации Бирюков. Терентий Фомич сердито замотал лысой головой и сказал, что ничего не выйдет. Бирюков тут же набросал на листе бумаги схему, как переоборудовать врубовку. Врубовка уголь режет. А лед все-таки податливее угля. Набатов, по-видимому, не очень поверил в идею Бирюкова, но сказал, что надо испытать: все равно лучшего решения пока не нашли. Только времени уйдет много. Надо обращаться в совнархоз. Совнархоз даст команду Черемшанскому тресту. Трест будет решать, на какой шахте взять машину. На шахте станут упираться: отдать машину — сорвать план. И так далее…

Тогда Перевалов и сказал:

— Беру это дело на себя. Поклонюсь Алексею Прокопьичу. Поможет по старой дружбе.

В пути сделали только одну остановку, возле чайной в большом районном селе Танхой. У Перевалова и здесь были однокашники, которые, конечно, приняли бы его с распростертыми объятиями, но опять-таки гостевать не было времени.

Уже начало смеркаться, когда на горизонте вырос темный курящийся дымком конус террикона. Пока поравнялись с отвалом, сумерки загустели, и стали хорошо видны огоньки, как будто перебегающие по его склонам.

Проехали еще немного, и к обочинам шоссе начали лепиться низенькие, подслеповатые домики городского предместья.

— Теперь куда? — спросил Сеня.

— Пока прямо, потом покажу сворот. В горком заедем. Узнаем у дежурного, где живет секретарь.

Улица взбежала на гору и уперлась в двухэтажное, почти кубическое здание с четырьмя непомерно толстыми колоннами по фасаду.

«Это уж не украшательство, а устрашательство»,— подумал Перевалов. Засмеялся и хлопнул Сеню по плечу.

— Слезай. Приехали.

Разыскивать квартиру не пришлось. Первый секретарь Алексей Прокопьевич Зимарев еще не уходил из горкома.

— Покорителю рек! — закричал он, увидев в дверях Перевалова.— Каким тебя ветром занесло? — И,, не дожидаясь, пока гость подойдет в столу, поспешил ему навстречу..

«Все такой же шустрый, не огрузнел»,— подумал Перевалов, с удовольствием разглядывая коренастую, молодцевато подтянутую фигуру Зимарева.

Они не виделись больше двух лет, но Алексей Прокопьевич нисколько не изменился. Так же по-юношески подвижен, так же задорно торчат коротко подстриженные светлые волосы. И взгляд такой же молодой и веселый.

— Вот молодец, что не проехал мимо! — продолжал Алексей Прокопьевич.— В столицу или из столицы?

— Не туда и не оттуда,— тоже улыбаясь, ответил Перевалов.— Прямо к тебе.

— Из Устья?

— Сегодня утром выехал.

— Сегодня утром!—изумился Алексей Прокопьевич.— Шестьсот километров за день отмахал. Видать шофер у тебя на уровне.

— Шофер не плохой. Мы за рулем напеременку.

— Ну да, ведь ты танкист.

— Механизатор,— скромно поправил Перевалов.

— Понятно. Ну, раздевайся, садись. Гостем будешь. Сейчас я домой позвоню…

— Обожди,— попытался остановить его Перевалов,— Я не гость, а проситель…

— Еще лучше,— не дослушав его, возразил Алексей Прокопьевич, а сам уже кричал в трубку: — Квартиру Зимарева, пожалуйста… Настя?.. Гость у нас… Самый большой человек на Ангаре, Семен Александрович Перевалов… Все такой же красивый… Нет, нет, долго не задержимся… Конечно, конечно, и минеральной и натуральной… Через полчаса нагрянем.

— Материальную базу подвели,— сказал Алексей Прокопьевич, положив трубку.—Так, говоришь, проситель? Чего же просить будешь? Угля?Ни к чему тебе вроде.

— Сами уголь добывать будем. Приехал к тебе просить врубовую машину.

Алексей. Прокопьевич вежливо улыбнулся.Но Перевалов продолжал уже серьезно:

— Сейчас от этой врубовки, а по совести сказать— от тебя очень многое зависит. Если хочешь знать, перспектива всей области.

И Перевалов подробно рассказал Зимареву, какое положение создалось на стройке и для чего понадобилась врубовая машина.

— Понятно! — сказал Алексей Прокопьевич, выслушав обстоятельный рассказ Перевалова.— Начальство действует по инструкции: Был и у меня такой случай. Потом расскажу. А Набатов твой — правильный мужик. Настоящий большевик. И врубовая машина у вас будет. Сейчас, не отходя, и займемся этим делом.

Поздно вечером после отменного ужина, когда Се-ня Зубков уже сладко посапывал в теплой постели, а хлебосольная хозяйка, простясь с гостем, ушла к себе, Перевалов напомнил Алексею Прокопьевичу:

— И у тебя, говоришь, случай был?

— Это, брат, такой случай,— оживился Алексей Прокопьевич,— что не враз поверишь. Тоже инструкция! Это, брат, страшная штука, если инструкцией вооружить дурака или, того хуже, равнодушного человека.— Алексей Прокопьевич вынул из кармана пачку «Беломора», протянул гостю. Тот покачал головой. Алексей Прокопьевич закурил, затянулся раз-другой и начал рассказывать: — Дело было так. Работал я тогда в Шилкинском районе. Тоже первым. Район, ты знаешь, таежный. Основная промышленность — лесозаготовки. Пять леспромхозов. У каждого план. По заготовке древесины и по вывозке. Ну, понятно, в плане все согласовано: сколько заготовить, столько и вывезти. Все вроде правильно. Но только на бумаге, а на деле получается чехарда. План по заготовке выполняем. Лес валим, разделываем, штабелюем. А вывозить

не успеваем. Особенно был такой леспромхоз Верхне-Кудинский. Глушь. Места гористые. Дороги плохие. Заготовили сорок тысяч кубов. Вывезли тридцать, а то и двадцать пять,, На следующий сезон такая же история. А план, заметь, каждый год спускают: сколько заготовить, столько и вывезти… Пишу в Москву, в главк, тогда еще совнархоза не было. Прошу: учтите остатки заготовленного леса. И давайте план соответственно: заготовить — меньше, вывезти — больше. Отвечают: нельзя. Как нам планируют, так и мы вам. А у нас скопилось в тайге, на дальних участках, штабелеванного лесу больше пятидесяти тысяч кубов. Лежит год, лежит два. Лесники крик подняли. Развелся в штабелях короед. Точит бревна и здоровый лес на корню заражает. Приехала из главка комиссия. Судили, рядили и решили: лес этот списать по акту, чтобы не заражал местность, сжечь. Пятьдесят тысяч кубов строевого леса сжечь! Приходит ко мне начальник леспромхоза, показывает акт, а у самого руки трясутся и челюсть ходуном ходит.

— Что решил? — спрашиваю.

— Приказано сжечь. В недельный срок.

— Ну,—говорю,— где неделя, там и две. Завтра соберу председателей колхозов. Строевой лес всем нужен. Они тебе заплатят деньги и недели в две вывезут твой лес.

— Не могу,— говорит.— Продать строевой лес без наряда — тюрьма.

— А жечь можно?

— При наличии акта по инструкции положено сжигать.

— А продать по инструкции нельзя?

— Без наряда нельзя.

Написали мы с ним письмо в главк. Получили ответ: безнарядный отпуск леса запрещается категорически. А время идет. Начальник леспромхоза снова приходит ко мне.

— Как хотите, Алексей Прокопьич, я человек маленький, нет у меня такой власти — приказы главка отменять. Велел завтра жечь.

Тут я пошумел немного. И кулаком постучал.

— Если у тебя власти мало, у меня хватит. Как только первый, штабель запалишь — на бюро! Из партии исключим и с прокурором, познакомим. Потом пиши письма родителям… и своему главку. Вот так вот!…

— И чем же это все закончилось? — спросил Перевалов, когда Алексей. Прокопьевич оборвал свой рассказ.

Зимарев пожал плечами.

— Продали лес колхозам.. Потом вызывали, нас на бюро обкома. Сказали: «Правильно!» — И, немного помолчав, добавил:—Так же и вам потом скажут. Так что не отступайте от своего. Не сдавайте позиции.

На другой день, с утра,, Алексей Прокопьевич предложил Перевалову проехать в угольный разрез, полюбоваться на новую технику.

— Экскаваторы почище, чем у вас на стройке!

Но Перевалов отказался: «Время, время!» И как только Сеня позвонил, что врубовка погружена, тут же стал собираться.

— Хоть к ночи, но добраться домой.

— Хоть пообедал бы!

— Это ты мне по долгу хозяина говоришь,— засмеялся Перевалов,— а сам думаешь: и чего он здесь отирается, время проводит! Ждут ведь его!

Алексей Прокопьевич; тоже рассмеялся и махнул рукой:

— Езжай!

Перевалов смотрел сквозь припорошенное инеем стекло на бегущую навстречу дорогу и думал:

«Теперь Набатову можно выздоравливать и ехать в Москву.

В Москву… Съездить бы сейчас и мне… Вот бы Маша обрадовалась нежданной встрече! Да, как ни верти, а трудная жизнь. И не холост и не женат… И все-таки решили они правильно. Маша не только жена,, но и друг. А что трудно… Такие ли трудности бывают?»

Терентий Фомич не совсем точно выполнил распоряжение Набатова. На берегу, у подножия скалы, он приказал установить только походную столовую. А обогревалку и конторку велел сразу выносить на лед. С вечера под скалой разожгли огромные костры. Одна за другой подходили машины. На освещенной кострами площадке разгружали заиндевевший брус, стылые, звенящие при ударе о землю плахи, кирпич, стеновые щиты, косяки, застекленные рамы и другие детали сборного щитового дома,.

Ребята из бригады Ляпина выравнивали площадку под фундамент. Черемных, взяв в подручные Вадима, вязал из бруса опорные венцы. Ляпин наседал ;на Николая Звягина, требуя указать место, где класть печку. Николай Звягин не знал, что ему сказать, и пошел за советом к Терентию Фомичу.

Старик стоял возле сгруженного с машины большого брезентового тюка и ругал толстого, низенького человека, одетого в пеструю меховую куртку,— снабженца управления. Он привез не ту палатку. Ехать снова в оклад и рыться в нем ночью толстяк не хотел и пытался уговорить начальника.

Терентий Фомич подозвал двух рабочих, приказал забросить тюк обратно в кузов и сказал снабженцу:

— Чтоб через двадцать минут палатка была здесь,а то…

Толстяк махнул в сердцах рукой и полез в кабину грузовика.

Николаю тож досталось.

— Какая еще печка?— рассердился Терентий Фомич.— Що ты мне голову морочишь? Що там, в бригаде, все дурни, не знают, куда печку приткнуть! — и побежал указать место разгрузки самосвалу, подъехавшему с полным кузовом гравия.

Выручил Черемных. Подозвал печника, который мирно покуривал у костра, посоветовался с ним и сказал:

— Сейчас постелю тебе опору, и начинай, клади.

Ляпин буркнул что-то насчет непрошеных советчиков, но тут заметил возвратившегося с палаткой снабженца и навалился на него:.

— Где гвозди? Где скобы?

Всю ночь в ущелье под скалой горели костры, стучали топоры, гудели и грохотали машины. Уже под утро, когда прилепившийся к подножию скалы щитовой домик укрылся крышей, Николай Звягин подошел к Швидко.

— Поехали бы отдохнуть, Терентий Фомич. Теперь управимся.

— Вот и хорошо, что управимся,— ответил Швидко.— Сходи-ка на лед, посмотри, как там натянули палатку. На пол я велел плахи постелить. Увидишь Виктора, пошли ко мне.

По широкой насыпи рыхлого, ещё не прикатанного гравия Николай Звягин сбежал на лед. Старался идти по дороге, проложенной бульдозерами, но в темноте сбивался в сторону и спотыкался о ледяные обломки. Обругал себя с досадой: забыл взять карманный фонарик. Пошел осторожнее, на свет фар стоящей на льду машины.

Поравнявшись с машиной, удивился, зачем здесь на льду водовозка, и тут увидел Виктора. Виктор стоял на коленях перед выдолбленной во льду лункой и вышвыривал из ямы ледяное крошево. Возле стоя ла высокая девушка с длинным шестом в руках. И еще две девушки, одна с киркой, другая с лопатой.

— Ставьте! — распорядился Виктор, и девушка опустила комель шеста в лунку.

— Держите ровнее! — Виктор взял лопату, забросал лунку мелким льдом и притоптал поплотнее. Девчата принесли по ведру воды и залили ледяной холмик.

— Отлично! — сказал Виктор и, заметив Звягина, спросил: — Меня инспектировать пришел?

— Терентий Фомич просил тебя прийти.

— Сейчас.— Виктор подозвал одну из девушек: —-Люба, ставьте следующую опору. Глубина —две лопаты. И смотрите, чтобы прямо, без перекоса.

— Понятно,— ответила Люба.

— Идем..

— Мне ещё надо взглянуть, как установили обогревалку.

— Только что был там. Все в порядке.

— Пол Настлали?

— Уже и печку поставили.

— Терентий Фомич велел натопить к утру.

— Надя! — окликнул Виктор высокую девушку.— Если я задержусь, через полчаса сходите в палатку, погрейтесь.

Обратно идти было легче, глаза свыклись с темнотой, а костры на берегу светили, как маяки.

— Тебе не кажется несколько показной вся эта чрезвычайная оперативность? — спросил Виктор.

— Почему показной? — возразил Николай Звягин.

— Спешка, ночной аврал. Как будто нельзя было это сделать завтра днем!

— Видимо, у Набатова есть причина торопиться.

— Видимо, у Набатова! — уже с раздражением повторил Виктор.— Я же не Набатова, а тебя спрашиваю. Или: как можно сметь свое суждение иметь?

— Ты чего задираешься? — И Николай шутливо ткнул приятеля под бок.

— Нет, я серьезно. Меня всегда бесит это преклонение перед авторитетами. Кто-то за меня все решил, а мне думать не обязательно. По-моему, это показатель духовной лености и говорит прежде всего о глубоко безразличном отношении к делу.

— А по-моему, это у тебя опять мозги набекрень.

— Конечно, брань — самый веский аргумент!

— И не так еще обругаю. По-твоему выходит: кто без лишних разговоров выполняет свою долю работы, тот глубоко безразличен к делу и духовно ленив, а кто вместо дела занимается пустыми рассуждениями, тот духрвно активен и заинтересован в деле.

— Пожалуйста, не передергивай. Это ты выдумал противопоставление: или делать, или рассуждать. А я хочу и делать и иметь право размышлять о том, что я делаю.

Николай Звягин остановился. Они уже дошли до насыпи, а ему не хотелось, чтобы последнее слово осталось за Виктором.

— Послушай, Виктор! Одно из твоих любимых выражений: истина конкретна. Так вот, давай по существу: кто, по-твоему, прав — Набатов или Калиновский? Кого ты поддерживаешь?

— Опять — Набатов или Калиновский! Я понимаю, ты предоставляешь мне выбор между двумя авторитетами. Но на мою долю опять остается только смотреть в рот или одному, или другому авторитету.

— У тебя есть третья возможность: стать самому авторитетом.

— Увы! Мне некогда. Меня ждет Терентий Фомич.

Набатов приехал рано утром.

— Прошу проверить, как выполнен ваш приказ,— сказал Швидко.

Зашли в столовую, где уже хлопотала востроглазая светловолосая буфетчица, расставляя в застекленной витрине тарелки с закусками.

— Есть чем кормить людей? — спросил Набатов.

— Присаживайтесь, пожалуйста! — засуетилась буфетчица.— Закусите, обогрейтесь! — и выразительно улыбнулась.

Терентий Фомич погрозил ей пальцем.

— Ты на обогрев не нажимай. Здесь люди на работе.

— Я говорю, чайку горяченького. Свежий, только заваренный.

— Знаю я твой чаек,— сказал Терентий Фомич и уже в дверях еще раз погрозил ей.

В длинной двускатной брезентовой палатке весело гудела железная печка. В палатке было тепло, даже жарко. Вдоль стен стояли лавки, наскоро сколоченные из толстых плах. В углу бачок для воды с алюминиевой кружкой на цепочке.

— Объект сдан в эксплуатацию,— сказал Терентий Фомич и повел Набатова в диспетчерскую.

Диспетчерская была оборудована тут же, неподалеку, в небольшой бревенчатой избушке, поставленной на полозья из толстых бревен, окованных железными пластинами. Терентий Фомич настоял, чтобы зайти в диспетчерскую. Ему хотелось щегольнуть уже подключенным телефоном.

Набатов остался доволен.

— Если и дальше пойдет в таком темпе, придется срочно выздоравливать,— сказал он.

— Как за дно зацепимся., Кузьма Сергеевич, ветер подует с другой стороны,— ответил Терентий Фомич.— Можно будет и выздороветь. А пока болейте на здоровье недельку-другую.

— Только недельку, Терентий Фомич,— предупредил Набатов.— Через неделю первый ряж должен стоять на дне.

Терентий Фомич поскреб лысую голову.

— Может, и раньше управимся, Кузьма Сергеевич, да, знаете, как-то способнее, когда запасец есть,— и по-стариковски хитро подмигнул Набатову.

Набатов не отозвался на его шутку.

— Никаких запасов у нас с тобой нет, старина. Неделя. Одна неделя.— И, помолчав, добавил: — Хорошо, если неделю дадут.

К утру ветер переменился и лениво потянул с юга. И хотя солнце светило по-зимнему, без ласки, в воздухе потеплело. Дышалось легче и мягче.

У полого спускавшейся на дед широкой насыпи из крупного серовато-бурого гравия выстроилась вереница лесовозов, груженных янтарно-желтым брусом свежего распила. Терпкий, приятный запах смолы мешался с перегаром солярки.

Шофер головной машины прошелся по насыпи, озабоченно потопал подшитым валенком по шуршащему гравию и, насупясь, отчего его скуластое, с глубоко запавшими медвежьими глазами лицо сразу сделалось сердитым, строго сказал Николаю Звягину:

— Прикатать надо было!

— Давай, Петруха, не задерживай!

— Прокладывай трассу!—закричали с задних машин.

— Горячие больно!—проворчал шофер и не спеша забрался в кабину.

Медленно, словно ощупью, головной лесовоз осторожно спустился по насыпи, продавив в ней глубокую колею. Сразу же двинулся с места второй, но Николай Звягин остановил его.

— Разгружаться будете по одному! — крикнул он выглянувшему из кабины шоферу, побежал на лед за медленно ползущим лесовозом, догнал и вскочил на подножку.

Тяжело груженная машина, покачиваясь на выбоинах и бугорках неровной дороги, с натугой продвигалась вперед. Скрипели распираемые громоздкой кладью стояки прицепа, хрустели, а иногда и потрескивали попавшие под колесо обломки разрушенных бульдозерами торосов. Николай Звягин настороженно прислушивался, чутко ловил каждый звук, и каждый треск, даже хруст, тревожно отдавался в сердце.

Выдержит ли лед тяжесть груженого прицепа? Только бы выдержал!.. Только бы выдержал!.. Сейчас решается успех всего дела. Все дальнейшее проще, как говорят, дело техники. Срубить ряж, столкнуть его в майну, загрузить камнем… Тоже, конечно, не просто. Не просто уже потому, что все это делается впервые. Никто никогда не пытался зимой перекрывать такую реку… И все-таки проще!.. Решать будут люди, их умение, упорство, мужество. Только бы выдержал лед!..

Николай Звягин вспомнил зловещие предостережения Калиновского: толщина льда неодинакова, в местах водоворотов образуются промоины… Неужели Калиновский окажется прав?..

Встревоженное воображение нарисовало картину: лед разламывается с гулким треском, машина проваливается, и только несколько брусьев плавают на дымящейся воде, обозначая место катастрофы…

Николай пристыдил себя за мнительность и, чтобы разом покончить с малодушными мыслями, сел в кабину и плотно захлопнул дверцу.

Шофер глянул, прищурясь с лукавинкой:

— Страшновато?

— Беспокоюсь,— признался Николай Звягин.

— У нас тоже в гараже разговор был промеж себя,— сказал шофер.— Многие сомневались. Только к этому основания нет. Зима в этом году как по заказу. Пороги и те льдом заковало. А здесь, в русле, толщина. Не то что машину — экскаватор поднимет! К весне, когда лед солнцем разогреет, тогда, конечно, труднее будет.

— Неужели до весны с ряжами не управимся? — возразил Николай.

— С ряжами управимся — перемычка подоспеет.

— Но ведь о перемычке еще не говорилось ничего определенного.

— А чего ж тут говорить! — усмехнулся шофер.— Раз такое дело завертелось, жми до конца. Набатов — он не из той породы, чтобы посередь дороги останавливаться.

Лесовозы один за другим подходили к месту разгрузки. Николай Звягин осип, накричавшись на шоферов, которые никак не желали соблюдать установленную им дистанцию.

— Неужели вы не понимаете, что подвергаете опасности и себя и других? — возмущался Николай. — А ты оглянись,— сказал ему высокий рябоватый шофер и указал на медленно ползущий по льду экскаватор.—Экую махину на лед выпустили, а ты на нас шумишь!

Николай побежал навстречу экскаватору. Виктор совсем ошалел! Разве не видит, что на льду колонна груженых лесовозов? А вообще-то молодец! Когда он успел так быстро переоборудовать экскаватор? Довел все-таки дело до конца! Отстоял свою идею! Молодец!

Сперва предполагалось прорезать майны во льду врубовой машиной. Перевалов раздобыл врубовку. Но врубовая машина, на которую начальник механизации возлагал столь большие надежды, не оправдала их. Она резала лед, но очень медленно.

— А я что говорил?.- сказал Швидко.

— Так ведь режет,— возразил Бирюков.

— Зимы не хватит, если будем этой чирикалкой резать,— рассердился Терентий Фомич.

Кдлиновский, тоже приехавший взглянуть, как он выразился, на «любопытный эксперимент», покосился на сумрачно молчавшего Набатова и усмехнулся, как бы говоря: «Я же предупреждал, что все это авантюра!»

И тогда Виктор предложил: переоборудовать многоковшовый экскаватор-канавокопатель и приспособить его для резки льда.

Бирюков отмахнулся от предложения. Набатов выслушал Виктора: тот предлагал вместо ковшей укрепить на ленте транспортера острые, режущие зубья. Кажется, Кузьма Сергеевич не очень поверил в идею Виктора, но испробовать разрешил и приказал выделить в его распоряжение бригаду слесарей.

С тех пор Виктор половину рабочего дня да и все свое свободное время проводил в экскаваторном парке, трудясь вместе со слесарями. Даже ночевать не всегда домой приходил.

Вчера утром Николай спросил:

— Как идут дела?

Виктор ответил довольно хмуро:

— Бьемся с ножами. Никак не найдем меру закалки. Недокалишь — быстро тупятся, перекалишь — ломаются.

И сегодня ночью ничего не сказал ему. Но раз вывел экскаватор на лед, значит машина готова. Молодец Виктор!

Экскаватор приближался,. глухо урча мотором и позвякивая гусеницами. Длинный, приземистый, с вытянутой вперед мордой — транспортером, усаженным коническими зубьями,— экскаватор походил на гигантского хищного ящера, медленно подкрадывающегося к своей жертве.

Виктор шел сбоку. Его обычно такие веселые глаза подпухли и покраснели.4 Николай подумал про себя, что, наверно, и он выглядит не лучше. — Как зубья? — спросил Николай. — Как у крокодила.

— Я серьезно.

— Смелая новаторская мысль в сочетании с богатым производственным опытом решила успех порученного дела!

Николай Звягин только рукой махнул. Сердиться на Виктора он не умел.

— Пробовали?

— Конечно, и неоднократно.

— Ну и как?

— Я сказал: как у крокодила. Сейчас сам увидишь.

— Чудесно! Только придержи немного своего крокодила, пока разгрузятся лесовозы.

— Не понимаю.

— Чтобы не создавать лишних нагрузок. Лесовозы стоят на борту будущей майны.

Виктор велел машинисту остановить экскаватор и, ухватив Николая за пуговицу, сказал соболезнующе:

— Это вы дали маху, сударь! Придется вам ретироваться.

— Почему?

— Майна и ее окрестности — это моя территория. Она нужна мне для механизмов. Кроме этого крокодила, который будет разгрызать лед, на борту майны встанет экскаватор-драглайн. Он тоже в пути и скоро сюда прибудет.

— Зачем тебе еще драглайн понадобился? — удивился Николай Звягин.

Недоумение Николая привело Виктора в восторг.

— С глубоким удовлетворением констатирую факт, что память ваша не отягощена грузом школьной премудрости. Но не отчаивайтесь! Вы имеете надежную теоретическую базу в лице вашего друга и сотрапезника.

— Витя, брось трепаться! — взмолился Николай.

— Только в интересах повышения вашего идейно-технического уровня. Несколько общедоступных истин. Первая: лед легче воды. Вторая, следующая из первой: лед не тонет в воде. Дальнейшее ясно. Драглайн будет выгружать лед из майны, а бульдозеры — транспортировать его в сторону. Для этого мне нужен оперативный простор. А тебе с твоим плотничьим воинством придется потесниться. Виктор покосился на приятеля: не обиделся ли? Пожалуй, это бестактно — подчеркивать, что Николаю досталась самая прозаическая часть работы: рубить и спускать ряжи,— тогда как ему, Виктору, поручено наиболее интересное и рискованное дело: вскрывать ледяное поле. Но Николай и не обратил внимания на зубоскальство приятеля. Его беспокоило другое.

— Это очень осложнит дело,— сказал он.— Подтаскивать такую махину!

— Пустяки! — возразил Виктор.— Трудно сдвинуть с места. А подтаскивать, не все ли равно: на метр, на десять или на сто метров.

Лесовозы опасливо объехали экскаватор стороной, переваливаясь через торосы. Виктор махнул рукой машинисту, и механический ящер пополз дальше.

— Следующие машины разгружайте здесь,— сказал Николай Звягин Ляпину.— И здесь же будем рубить ряж.

Ляпина подмывало попрекнуть Звягина, что тот допустил ошибку при разгрузке первых лесовозов, но он поостерегся. В плотницком деле он был не силен. Звягин и так все чаще обращался непосредственно к Черемных, и Ляпин побаивался, как бы не пришлось распроститься с должностью бригадира. В таком положении задираться было опасно, и Ляпин, приказав рабочим перенести брус, сам подал пример и пошел в первой паре.

Весь брус перенесли и сложили длинным невысоким штабелем. Николай подозвал Ляпина и Черемных, развернул чертеж ряжа и коротко пояснил:

— Размеры указаны. Длина — девятнадцать метров, ширина — девять с половиной.

— Понятно,—сказал Черемных,— три бруса в длину, полтора в ширину. Работа нехитрая — обыкновенный сруб. Только размером посолиднее.

— Требуется; особая прочность,—предупредил Николай.— Каждый стык придется крепить скобами, а венец к венцу прихватывать болтами.

— Опасаетесь, развалится?—ухмыльнулся Ляпин,

— Сам по себе, конечно,не развалится. Ряж Доверху загрузится камнем. А это не одна сотня тонн. — Тут высота ряжа не указана,— заметил Черемных, рассмотрев чертеж.

— Высота разная, в зависимости от глубины реки. У этого первого ряжа высота — восемь метров.

— Тю-у!—присвистнул Ляпин.— Леса придется ставить.

Николай успокоил его: — Сегодня не понадобятся, а завтра пришлю кран.

— Порядок! — сказал Ляпин и обернулся к стоявшим кучкой плотникам.— Кончай курить! Время не ждет!

Когда застучали топоры и первый венец распластался на льду четким прямоугольником, Николай Звягин измерил рулеткой его длину и ширину и пошел к экскаватору.

Острые ножи-зубья рвали лед со скрипом и скрежетом. Ледяные опилки густой белой струей вырывались из расщелины пропила. Машинист в мохнатой заячьей шапке выглядывал из окна кабины, прикрываясь рукавицей от бьющей в лицо ледяной пыли. Длинная хищная морда ящера все глубже вгрызалась в ледяной покров реки.

— Как горячий нож в масло! — крикнул Виктор, пригибаясь к уху Николая.

Николай улыбнулся: цитата из Джека Лондона подтверждала, что дела идут успешно и настроение у Виктора отличное.

Диковинная машина, которая посреди плоского ледяного поля казалась особенно громоздкой, давно уже привлекала общее внимание. Когда же мотор натужно загудел на полных оборотах, заскрежетала зубчатая цепь и фонтаном взметнулись ледяные брызги, вокруг экскаватора собрались все работавшие на льду.

Надя Курочкина сердито оттолкнула удерживавшую ее Любу и подошла к самому пропилу. Виктор строго прикрикнул на нее. Надя, жмурясь от летевшей в лицо снежной пы.ли, начала препираться. Но тут раздался резкий хрует, и обломок лопнувшего ножа со свистом пронесся над ее головой. Надя взвизгнула и присела. Все расхохотались, а пожилой усатый плотник сказал:

— Напросилась на гостинец! Носит вас, непутевых! Машину остановили. Нашли повреждение. Заменили так некстати лопнувший зуб.

— Опять осечка,— сказал машинисту несколько обескураженный Виктор. Взглянул на часы и добавил: — Если через каждые пять минут менять по зубу, нашего запаса хватит ненадолго.

— Ты перегрузил машину,— сказал Николай.

— И я про то же,—заметил машинист.—Круто взяли. Надо поаккуратнее.

— Не в том дело,— не соглашался Виктор.— Опять перекалили зубья. Машина должна работать в полную силу. Я поручился Кузьме Сергеевичу, что майна будет готова раньше, чем ты срубишь ряж.

— Зря поручился. Ряж срубить проще.

— Сам признаешь, что проще,— подхватил Виктор.— Отлично. Это по-джентльменски. Так вот, дружище, вызываю на состязание. Кто быстрей. Включай машину!

Через несколько минут льдину пропилили на всю толщину. Теперь с ножей вместе с ледяным крошевом срывались струи воды. Брызгами обдавало машиниста.

— Придется тебе, Володя, зонтик выдать,— сказал Виктор.

— Уж лучше водолазный костюм,— проворчал машинист и убавил обороты.

Швидко, Бирюков и Калининский приехали, когда ледорезы закапчивали первый, пробным пропил. Учитывая толщину льда, Виктор решил распиливать ледяное поле на квадраты размером полтора на полтора метра. При этом вес ледяного кубика получался около трех тонн, что соответствовало подъемной силе экскаватора-драглайна, который уже стоял наготове неподалеку от майны.

Начальники осмотрели аккуратно опиленный квадрат. Терентий Фомич даже встал на льдину и потоптался — льдина не шелохнулась.

— Хороша конфетка! —сказал Терентий Фомич, и, кроме Калиновского, все рассмеялись.

Евгений Адамович не хотел даже показываться на льду, предпочитая держаться в стороне. Но Швидко официально доложил ему, как исполняющему обязанности главного инженера строительства, что работы по вскрытию майны начаты, и уклониться было нельзя. Главный инженер, даже если он и временно исполняющий обязанности, отвечает за все происходящее на стройке и особенно за состояние техники безопасности. А затея могла привести к самым нежелательным происшествиям.

У Евгения Адамовича даже возникла мысль: запретить работы на льду до «выздоровления» Набатова. Но он понимал, что этот на первый взгляд заманчивый ход ничего ему не даст. Набатов прикажет работы продолжать, а отвечать все равно придется исполняющему обязанности.

— Кузьме Сергеевичу сообщил? — спросил Швидко у Николая Звягина.

— Я думал, вы…

— Экий ты, право, недогадливый!—с досадой сказал Терентии Фомич.—Беги позвони!

— Стоит ли беспокоить больного? — сказал Калиновский с вежливой улыбочкой.

— Пусть и болящий порадуется,— невозмутимо ответил Терентий Фомич.

— Подводи экскаватор!— приказал Виктор машинисту драглайна.

— Сначала отведите эту машину,— распорядился Калиновский, указывая на ледорез.

— Я поставлю ее на другой конец майны,— возразил Виктор,—пусть работает.

— Вы получили инструкцию? Выполняйте!—строго сказал Калиновский, и Виктору пришлось подчиниться.

Пока подогнали экскаватор и застропили льдину, подъехал Набатов.Евгений Адамович пожурил его за пренебрежение к своему здоровью, но Набатов, как бы не заметив его иронии, ответил подчеркнуто простодушно, что чувствует себя значительно лучше, и не смог удержаться, чтобы не порадоваться вместе со всеми успешному началу работ.

— Поднимайте,— сказал Набатов Виктору, который смотрел на него, ожидая команды.

Виктор махнул экскаваторщику. Загромыхала лё-бедка, и ледяная глыба медленно поползла вверх, словно выталкиваемая снизу давлением воды.

И все-таки первый блин вышел комом. Ледяной куб повис в воздухе, машинист послал стрелу на разворот, но тут соскользнула петля троса, и льдина с грохотом обрушилась в прорубь. Всех, и даже Калиновского, стоявшего дальше других от майны, обдало крупными брызгами.

— Начинается!—желчно сказал Калиновский. — На ошибках учился,—спокойно ответил Терентий Фомич и приказал застропить льдину накрест двумя петлями.

На второй раз подъем удался без происшествий. Отливающий синевой куб, словно постамент памятника, высился на льду. Надя Курочкина подбежала к нему, прислонилась. Куб был чуточку выше ее.

— Вот это льдинка! Забраться бы! Подсади, Люба!

— Хватит тебе резвиться,— ворчливо сказала Люба.— С утра прыгаешь, как коза. Виктор Александрович заметит, прогонит таких работников.

— Виктор Александрович не такой сухарь, как ты, всегда войдет в положение,— сказала Надя и многозначительно подмигнула подружке.— Да и не мы одни. Видишь, все собрались у проруби.

Набатов подозвал Виктора и крепко пожал ему руку.

— С первой удачей! Кстати, время засек?

— Начали в девять тринадцать, закончили в десять пятьдесят пять,— доложил Виктор.

— Почти полтора часа. Давайте прикинем,— сказал Набатов.— Майна у нас десять на двадцать, двести квадратных метров. Раскрыли примерно два с половиной метра, или одну восьмидесятую часть.Такими темпами мы будем вскрывать майну ровно неделю.Не годится… Надо изменить организацию работы. Ставлю задачу: найти способ дробления льда.

— Рвать надо,— сказал кто-то за его спиной. Набатов резко обернулся.

— Самое верное дело-—рвать,—повторил Черемных и подошел ближе к Набатову.

— А, Иван Васильевич,— вспомнил Набатов.—Так почему думаешь, что самое верное дело?

— Приходилось, Кузьма Сергеевич,—ответил Черемных.

— Это где же?

— В армии. На фронте.

— Сапер?— спросил Набатов и улыбнулся, как улыбаются, встретив товарища по оружию.

— Так точно, сапер.

— В каких чинах ходил, сапер? — весело спросил Набатов.

— Старший сержант. Вы-то, поди, генерал? Набатов, все еще улыбаясь, покачал головой.

— Полковник. До генерала, слава богу, не пришлось дослужиться..

— Почему вас это радует? — вклинился в разговор Калиновский.

— Почему? — переспросил Набатов.— Так еще года бы два воевать надо. А войны и без того хватило всем досыта.— И снова вернулся к прерванному разговору.— Так, говоришь, Иван Васильевич, рвать надо? А не разворотит нам всю майну?

— Ни одной кромочки не зацепит,— с уверенностью ответил Черемных.— Если с умом рвать. Мелкими зарядами и заделывать поглубже, чтобы отдача на воду.

— Как думаешь, Терентий Фомич? — спросил Набатов, заранее зная, что тот ответит.

И действительно, Швидко сказал:

— Испытать надо. Продолжай, Виктор, опиливай майну по контуру. А завтра мы с сапером займемся этим делом.

— Быть по сему,— сказал Набатов.— А тебе, Иван Васильевич, от лица службы спасибо! — И уже тише добавил понятное только им двоим: — Видишь, Иван Васильевич, и нашел ты свое место.

Наташа задержалась на работе: ее попросили нарисовать заголовок для стенгазеты ко Дню Конституции.

В красном уголке автобазы было холодно. Окоченевшие пальцы плохо повиновались, и Наташа долго билась над заголовком газеты. Наконец рисунок был закончен. Большое солнце в венчике лучей-спиц вставало над плотиной гидростанции. Оставалось написать по верхнему обрезу листа лозунг.

Наташа дописывала последние буквы, когда в красный уголок забежал комсорг автобазы Сеня Зубков.

— Ну, как дела? — закричал он еще с порога и, швырнув на стол шапку-ушанку, расчесал пятерней спутанные русые волосы.

Наташа сказала, что сейчас закончит. Зубков обошел стол и заглянул через плечо Наташи.

— Порядок! — Но тут же сокрушенно крякнул: — Эх, голова садовая! Что ты написала?

— Да здравствует Сталинская Конституция! — прочитала Наташа.

— Ну! — укоризненно протянул Сеня, и на его круглом, всегда веселом лице проступило выражение озабоченности и досады.— Советская у нас Конституция!

Долго ломали голову, как быть? Пришлось подогнуть лист и обрезать верхнюю кромку. При этом пострадало солнце, лишившись части своих лучей. Сеня был очень огорчен этим, но второго листа бумаги не нашлось, да и время уже позднее.

Наташа переписала лозунг, и Сеня проводил ее до поселка. Наташа была очень рада попутчику, потому что побаивалась идти одна темным распадком.

Сеня, кажется, был не прочь продлить прогулку и даже спросил, видела ли она картину «Свет и тень», но Наташа отклонила приглашение, сказав, что у нее сильно разболелась голова. На самом деле она проголодалась и думала о том, что приготовила на ужин Надя, которая эту неделю дежурила по комнате.

Все окна общежития бросали широкие полосы света на синий ночной снег. Только окно Наташиной комнаты было темным.

«Наверно, девчонки уже поужинали и побежали на танцы или в кино»,— подумала Наташа. Но девчата были дома. Они спали. Аккуратная Люба спала под одеялом, платье висело на спинке стула у изголовья. Надя лежала на постели в шароварах, охватив подушку голыми полными руками. Старенькое пальтишко, которым она укрылась, сползло на сторону, открыв ноги в пестрых шерстяных носках с продранными Пятками.

Наташа потихоньку разделась, заглянула в угол, в завешенный простынкой шкафчик, где у них хранились посуда и продукты, и поняла, что ужин никто не готовил. Девчата пришли усталые и сразу свалились. Наташа посмотрела на часы: четверть десятого, магазин еще не закрыт. Придется отдежурить не в очередь.

Из магазина Наташа вернулась с банкой говяжьей тушенки, булкой и двумя полными карманами луку. Лук был особенно ценным приобретением — в продаже он бывал ле часто,— и Наташа всю дорогу радовалась, предвкушая, с каким аппетитом набросятся девчата на вкусный ужин. Теперь дело за картошкой. К счастью, в углу шкафчика нашелся десяток картофелин.

Наташа спустилась на кухню, проворно начистила их в сковородку и поставила на плитку. Потом заправила картошку тушенкой и отдельно обжаренным луком. По коридору пошел вкусный запах, и все проходящие мимо обязательно заглядывали на кухню.

Наташа водрузила сковороду на стол, и разбудила подруг.

У Наташи самой текли слюнки, но она даже забыла, что голодна, когда увидела, как разгорелись глаза у девчат, особенно у Нади, при виде аппетитно парившей поджаристой картошки.

Надя прямо с кровати кинулась на Наташу, чмокнула в обе щеки и закружила, подпрыгивая и приплясывая. Люба в это время нарезала хлеб и достала посуду.

— Запрыгала,— прикрикнула Люба,— а ложки немытые!

Надя схватила ложки и умчалась, как была в носках, на кухню.

Наташина стряпня всем понравилась. Даже скупая на похвалу Люба сказала: «Молодец, Наташка!» — а Надя выскребла сковороду досуха и вздохнула: «Неплохо бы повторить!»

— Лопнешь,— сказала Люба и отправила Надю мыть, посуду.

— Выспались, поели, опять ложись,— вздохнула Люба,— а мне уж и спать неохота. Хоть снова в ночь работать. А ты что так задержалась?

Наташа рассказала, как ей пришлось переписывать лозунг в заголовке; стенгазеты. Надя остановилась посреди комнаты с ложками,в руках..С ложек на пол капала вода.

— Вытереть не догадалась,— сказала Люба,. Надя швырнула ложки в шкафчик.

— И чего вы не спите? Я думала, вы уже улеглись.

Она быстро разделась и юркнула в постель.

— Смерть люблю поспать! — Но тут же приподнят лась на локте, выставив: из-под одеяла полное круглое плечо.—Наташка, ты приходи к нам завтра! Лед рвать будут. Ух, как интересно! Сегодня все начальники приезжали. Тут не то что в лесу, каждый день людей видишь. И чего ты прилипла к своему автобусу? Работала бы сейчас с нами вместе!

Наташа ничего не ответила.

Прилипла к своему автобусу… Смешная эта Надя! Как будто не знает, почему прилипла.

Наташа долго не могла заснуть, лежала с открытыми глазами. За окном посвистывал ветер. Луч света от уличного фонаря метался по потолку. Ровно, чуть слышно дышала Люба. Надя спала неспокойно, ворочалась, что-то шептала во сне: «Виктор Александрович… Виктор…» Наташа улыбнулась: раньше во сне Надя вспоминала имя Федора Васильевича…

…И все-таки Надя права. Можно было работать с ними вместе. Федор Васильевич мог бы и ее устроить в бригаду буровиков. Всю неделю автобус ходит первым рейсом, и она каждый день утром встречает Перетолчина. Но почему-то ей неловко заговорить с ним, хотя он всегда так приветливо здоровается с ней. Надька, та прямо бухнула: «Возьмите нас с собой!» А она, Наташа, так не умеет… не может… И как Федор Васильевич будет хлопотать за нее?.. Николай обязательно спросит: «Это ваша сестра?..» Да и бесполезно. Кто ее возьмет с такой справкой?.. Она-то чувствует себя теперь совсем здоровой. Такой же здоровой и сильной, как прежде. А в справке написано: «Использовать на легкой работе…»

На следующий день Наташа отпросилась с работы пораньше и пошла в поликлинику. В регистратуре спросила, когда принимает Зинаида Петровна. Оказалось, что сегодня принимает другой врач. Это очень огорчило Наташу. С Зинаидой Петровной ей легче было объясняться. Но не хотелось откладывать начатое дело, и Наташа записалась на очередь/

Маленькая сердитая женщина с колючими глазами и острым, как птичий клюв, носом заглянула в справку и, не выслушав Наташу до конца, желчно сказала:

— Все за справками ходите! Какую же вам еще справку? О полной инвалидности? Не рановато ли?

Наташа, проглотив обиду, объяснила, какая ей нужна справка. И опять сердитая женщина осталась недовольна.

— И что за привычка бегать от одного врача к другому! Надо было идти к врачу, у которого лечились.

Осматривала она Наташу долго и придирчиво. Но справку все же выдала. «…Можно использовать на физической работе»,—прочитала Наташа, горячо поблагодарила и помчалась в отдел кадров.

Там радость ее снова сникла. Инспектор отдела кадров сказал, что действительно нужны были рабочие для обслуживания буровых станков, но уже сняли одну бригаду с лесоочистки. Надо сходить узнать, может быть, найдется еще место, тогда можно дать направление.

У Наташи мелькнула мысль пойти в комитет комсомола к вихрастому Саше Долгушину, но подумала, что он скорее всего рассердится: давно ли устраивал ее на автобазу! И решила, что, кроме Федора Васильевича, никто ей не поможет. Надо идти и отыскать его.

Невероятно, как все изменилось за каких-либо три дня.

У подножия скалы вырос щитовой домик с вывеской «Столовая». Наташу особенно поразило, что у домика был вполне обжитой вид. К одной стене прислонилась поленница мелко колотых дров, с другой стороны выстроились кадки и бочата разных размеров и валялись опорожненные тарные ящики.

А в русле реки, на льду, развернулся целый строительный участок. Там, где недавно сиротливо торчали несколько едва заметных с берега треножников, теперь стояли два экскаватора. Один—высоко взметнув длинную журавлиную шею, другой — с устало опущенным хоботом. Рядом с приземистой серой палаткой сочными желтыми пятнами выделялись высокие штабеля бруса и длинный сруб какого-то странного здания — без окон и дверей. К серой палатке и стоящему поодаль бревенчатому домику убегали с берега вереницы столбов с мохнатыми от осевшего на них инея проводами. По темным полоскам дорог, изрезавших заснеженное ледяное поле, двигались автомашины, сновали темные фигурки людей. Надо было разыскать Любу и Надю, работавших на бурении скважины, и у них узнать, где найти Федора Васильевича, Наташа спустилась на лед и пошла по широкой, уже ровно укатанной дороге, усыпанной вмерзшими в лед комьями гравия. Резкий гудок заставил шарахнуться в сторону. Из кабины лесовоза выглянул как всегда улыбающийся Сеня Зубков.

— Садись, подвезу!

Среди разгружавших лесовоз плотников Наташа узнала Аркадия и Вадима. Вадим сухо кивнул ей, Аркадий подошел и с веселой улыбочкой поздоровался за руку. Наташа спросила, где их бывший бригадир.

Аркадий, иронически прищурясь, внимательно оглядел ее.

— Любопытство не порок, но… Поэтому не вторгаюсь, хотя вынужден огорчить: бульдозеристы сегодня, не работают. А может быть, я смогу чем…

Но тут Ляпин грубо прикрикнул на него, и Аркадию пришлось поспешно прервать беседу.

— Спроси в диспетчерской, возможно, там знают…

Наташа не поняла, о какой диспетчерской он говорит, и стояла, оглядываясь, не зная, что делать дальше. Где может находиться сейчас Федор Васильевич? Пойти разыскивать диспетчерскую или отложить разговор до завтра? Поговорить сейчас с глазу на глаз было бы легче, чем на людях в переполненном автобусе… Надо поискать…

Но не так-то просто здесь найти нужного человека. На льду работало множество людей. Бригада плотников мастерила из толстых пахнущих смолой брусьев какое-то странное сооружение. Наташа догадалась, что это тот самый ряж, про который ей рассказывали Люба и Надя. Он действительно был похож на дом, да и по размерам был не меньше двухэтажного общежития, в котором они жили. Только у этого дома не было ни.окон, ни дверей, ни крыши. Одни стены, глухие, сплошные стены, и от этого он казался каким-то неуклюжим и особенно громоздким.

«Как же будут передвигать такую махину?» — задумалась Наташа. Но долго стоять здесь нельзя было:: она мешала плотникам, которые подносили брус.

Наташа обогнула ряж, за ним высился экскаватор с необыкновенной длинной стрелой, а сразу за экскаватором ледяное поле пересекала узкая, прямая, как по линейке прочерченная, трещина шириною в ладонь или чуть побольше. За трещиной на льду работали люди. Приглядевшись и вспомнив, что ей вчера рассказывали девчата, Наташа поняла, что это взрывники начиняют шурфы, то есть закладывают заряды, чтобы подорвать лед. Интересно взглянуть, как это делается!.И Наташа подошла поближе. Она не успела еще переступить пропиленную во льду щель, как ее окликнули:

— Девушка! Вам что здесь надо?

Наташа оглянулась. Ну, так и есть! Опять Николай. Как нарочно, она попадается именно ему на глаза. Звягин тоже узнал ее и сказал уже значительно мягче:

— Здесь нельзя ходить посторонним. Здесь идут взрывные работы.

Наташа промолчала, хотя ее покоробило слово «посторонним».

— Вы кого ищете?

— Мне нужно увидеть Перетолчина Федора Васильевича,— ответила Наташа и решила, что если он опять спросит, кем она приходится Федору Васильевичу, то без всякого стеснения даст ему понять, что это не его дело.

Прочел ли он в ее взгляде, что всякое любопытство будет ей неприятно, или просто был достаточно скромен, только вопроса, которого она опасалась, он не задал.

— Сегодня его здесь не будет. Не могу ли я вам чем помочь?

Он спросил так просто, так по-товарищески, что Наташа сразу почувствовала: никакой он не сердитый, ему можно все сказать.

— Федор Васильевич меня знает. Я работала в его бригаде. Я хотела попросить, чтобы он мне помог… И, Наташа рассказала историю своих злоключений, показала обе врачебные справки.

— Не знаю, захочет ли мне помочь Федор Васильевич. Но больше мне некого попросить.

— Едва ли он сможет вам помочь;—сказал Николай и задумался, по-мальчишески насупившись, так что брови у него сбежались к переносью.

Наташа уже хотела извиниться, что оторвала его от дела, и уйти, но он как-то раздумчиво посмотрел на нее и. вдруг неожиданно улыбнулся.

— Знаете, я, кажется, нашел, то, что надо. Мне нужен человек в диспетчерскую, нашу ледовую диспетчерскую. Ледовый диспетчер,

— Я же не сумею быть диспетчером,- сказала Наташа с огорчением.

Но Николай даже слушать не хотел.

— Пустяки, сумеете! Отлично сумеете! Работа совсем нехитрая. Сидеть у телефона, поддерживать связь, как у нас говорят, с Сухой землей. Поступит распоряжение — передать его.

— Понимаю,—сказала Наташа,—секретарь-рассыльная.

— Не совсем так. Учитывать выработку, составлять сводки, передавать их в главную диспетчерскую. Не беспокойтесь, дела хватит. Но вы вполне справитесь. Соглашайтесь… Наташа. Можно вас так называть? Меня зовут Николаем.

Наташа улыбнулась.

— Мне этого мало. Не могу же я своего начальника называть так!

— Как начальника можете называть Николай Николаевич. А сейчас я напишу записку в отдел кадров, чтобы вам дали направление.

— Спасибо,— сказала Наташа, принимая записку,— но у меня будет к вам еще одна просьба.

Николай выразил полную готовность не только выслушать, но и удовлетворить любую просьбу, лишь бы это было в его силах.

— Потом,—сказала Наташа,— а то я боюсь, вы на меня рассердитесь, а мне,— она и сама не замечала, что в голосе у нее появились лукавые нотки,— а мне совсем этого не хочется.

Николай Звягин старательно и подробно объяснил Наташе ее обязанности ледового диспетчера. Для начала ей пришлось выслушать небольшую лекцию о зимнем перекрытии реки, о преимуществах этого новаторского метода, об организации работы на участке. Но это вовсе не было скучно. Николай Николаевич рассказывал живо и увлеченно, и, главное, Наташа чувствовала, что рассказывал он не для того, чтобы покрасоваться перед ней, а искренне желая помочь ей освоиться с новой работой. И когда пришел бригадир плотников и увел Николая Николаевича, Наташа огорчилась. Но через несколько минут он вернулся и довел лекцию до конца. Он сам начертил форму ежедневной сводки, объяснил, по каким показателям учитывать работу бригад буровиков, плотников, ледорезов.

— После работы вместе заполним сводку,—сказал он Наташе,—а завтра в сводке прибавятся еще две графы: выработка бульдозеристов и взрывников.—И тут же настрого запретил Наташе выходить из диспетчерской после сигнала, предупреждающего о взрыве.

Вечером вместе заполнили сводку, и Наташа передала ее по телефону в главную диспетчерскую.

— Вот и вся премудрость,— подбодрил ее Николай.

Теперь надо было сказать Наташе, что она свободна и может идти домой, но Николаю —хотя он не признался бы в этом даже самому себе — не хотелось, чтобы она уходила. Напрашиваться в провожатые было неудобно, да ему еще и надо было заглянуть на участок. И он вспомнил:

— У вас была ко мне просьба?

Ему очень хотелось, чтобы она попросила его помощи в каком-нибудь трудно исполнимом деле. Не то чтобы он рассчитывал на признательность и благодарность: ему хотелось, чтобы она знала, что он с радостью готов помочь ей.

— Сейчас мне просить вас не о чем,— сказала Наташа,—я хотела предупредить вас… хотя лучше, если я скажу об этом сейчас, а то потом вы можете неправильно понять меня… Я хотела просить вас, когда начнутся работы здесь…—она замялась, подыскивая точное выражение,—ну, словом, в будущем котловане вы переведите меня на настоящую работу… чтобы я сама работала.— Она помолчала и сказала тихо, с виноватым видом: — Ехала станцию строить… и вот все только как-то около настоящего дела…

Николай был разочарован. Он ждал чего-то другого, более значительного.

— Кем бы вы хотели работать?

— Я не знаю. Если бы можно было бетонщицей или электросварщицей…

— Конечно, все это очень трудные работы, требующие физической силы и выносливости. На такое дело женщин ставят неохотно,— назидательно начал было Николай.

— Вот так всегда и получается,— грустно сказала Наташа,— в газетах пишут, в речах говорят одно, а на поверку совсем другое…

Николай устыдился своего менторского тона.

— Я не хотел огорчить вас, Наташа. Вы меня неправильно поняли. Вы будете работать в котловане. Я вам обещаю…

Это было похоже на утешение. Может быть, он опасался, что она заплачет? Надо поблагодарить его за заботу и покончить этот никчемный разговор.

Но она не успела ничего сказать. В диспетчерскую вошел высокий сутулый человек в заношенном ватнике и попросил Николая Звягина пройти с ним осмотреть шурфы.

Наташа узнала его. Он шел тогда с Вадимом. Они еще почему-то долго смотрели ей вслед. Сейчас он не обратил на нее внимания. Но когда повернулся, чтобы уходить, заметил ее настороженный взгляд. Лицо его исказила болезненная гримаса, и бесчисленные морщины стали еще глубже и резче. Он тут же отвел взгляд и быстро вышел.

— Подождите меня, я сейчас вернусь,— сказал Николай.

Наташа машинально кивнула ему, па нее все еще смотрели слезящиеся, полные тоски глаза.

Странно, очень странно!.. Ясно, что тут ошибка… Старик принимает ее за кого-то другого. Но ведь он же, наверное, узнавал у Вадима?.. Странно!..

Не будь Наташа так удручена собственными мыслями, непонятное волнение этого незнакомого человека заставило бы ее не только задуматься, но и встревожиться. Но сейчас она была слишком переполнена своими заботами и переживаниями: так неудачно складывалась у нее жизнь… Никто не хочет понять, что она приехала сюда не потому, что у нее не было куска хлеба или крова над головой. Никто не хочет понять, что она ищет не заработка, а работы, такой работы, которая дала бы ей право считать себя не свидетелем, а действительным участником большого общего дела, такой работы, которой можно было бы гордиться… Вот и Николай Николаевич как будто отнесся к ней сочувственно, но и он понял так, что ей надо устроиться (какое отвратительное слово!),и… помог ей в этом… Другие будут копать землю, рвать скалу, укладывать бетон, будут своими руками строить станцию, а она… она будет составлять сводки и звонить по телефону… Не лучше ли было отрывать билетики в автобусе?..

Хотелось уйти и побыть одной, совсем одной, даже чтобы и девчонки не видели… Но она обещала подождать Николая Николаевича. Надо подождать. Она на работе, и он ее начальник.

Звягин вбежал в диспетчерскую запыхавшись, нисколько не похожий на начальника.

— Я боялся, что вы не дождетесь меня,— ответил он на ее удивленный взгляд.— А вы знаете, Наташа, нашел вам настоящую работу! Через месяц можно приступать. Нет, не к работе, к обучению. Но это все равно, потому что всякая работа начинается с обучения. Вы, Наташа, займете самое высокое положение в котловане. Я вовсе не шучу. Что может быть выше кабины портального крана!

Наташа смотрела на него, ничего не понимая.

— Через месяц открываются курсы крановщиков: Вы поступите на эти крусы и к лету, как раз к тому времени, когда в котловане понадобятся краны, получите диплом машиниста. Я думаю, это не хуже электросварщика? А вы как думаете, Наташа?

Наташа опустила голову.

— Что с вами, Наташа?

— Простите меня, Николай Николаевич,— все еще потупившись, сказала Наташа, потом решительно посмотрела ему .в глаза.— Мне показалось, что вы обо мне плохо подумали, и я огорчилась.

Уже по дороге Наташа спросила:

— Вы точно знаете: начало занятий через месяц? — Совершенно точно. Я буду преподавать на этих курсах. Так что берегитесь!

Но Наташа даже не отозвалась на шутку. Он был ей не ровня, чтобы запросто с ним пересмеиваться.

Нет худа без добра. И вынужденная «болезнь» высвободила время, которого Набатову всегда так не хватало. Используя нечаянно выдавшийся досуг, Кузьма Сергеевич с педантичной тщательностью проверил все расчеты по зимнему перекрытию и особенно по завершающему этапу — отсыпке верховой перемычки. Оказалось, что в первоначальных расчетах преуменьшили скорость течения в самый критический момент. Выяснилось, что для перекрытия правого рукава реки понадобится отсыпать по крайней мере вдвое больше камня, нежели было определено первоначально.

Это не на шутку встревожило Набатова.Перекрытие — всегда единоборство между рекой, и пытающимися ее покорить людьми. Единоборство жестокое и напряженное, не знающее перемирий и передышек.

Начав перекрытие, нельзя ослаблять темпов отсыпки, наоборот, надо их непрерывно наращивать, потому что с каждой минутой живое сечение реки сужается и потому скорость потока также с каждой минутой возрастает и все большая часть сбрасываемого в реку камня уносится стремительным течением. И надо не только успевать за нарастающей яростью реки, но и опережать ее. Иначе река сметет со своего пути все преграды и выйдет из схватки победительницей.

Набатов пригласил к себе Терентия Фомича. Просидели целый вечер, размышляя и споря, стараясь в днепровском и донском, волжском и камском опытах найти ответ на вопрос, поставленный Ангарой.

Было ясно, что необходимо повысить интенсивность отсыпки, а она и так была принята в расчетах предельно высокой. Выход был один: применить тяжелые самосвалы вместо пятитонных, выпустить на лёд семитонные и десятитонные машины. А это, в свою очередь, вызывало опасение, выдержит ли лед. Надо было учитывать и такое немаловажное обстоятельство: фронтальное перекрытие будет проходить в начале весны, когда солнце начнет разъедать лед и прочность ледового покрова резко снизится.Решили лед одеть деревом. Настлать на льду деревянные мостовые. Деревянный настил увеличит прочность ледяного покрова и защитит его от солнечных лучей.

Уходя, Терентий Фомич сказал Набатову, что от него, больного, проку не в пример больше, чем от здорового, и посоветовал не торопиться с выздоровлением.

— Типун тебе на язык, Терентий Фомич! — пожелал Набатов.

Вообще оказалось, что если сидеть дома, то двадцати четырех часов на одни сутки вполне достаточно. За несколько дней добровольного заточения Кузьма Сергеевич ответил на скопившиеся письма друзей и знакомых, просмотрел журналы, газеты прочитывал от первой до последней строчки.

И, что дороже всего, оставалось время подумать, поразмыслить. И не только о зимнем перекрытии и других делах стройки (хотя и дома больше всего думалось об этом). Теперь он каждый день видел сына. За обедом семья собиралась вместе, и Софья Викентьевна не могла нарадоваться. Кузьма Сергеевич расспрашивал Аркадия, как идут работы на льду. Когда отец заговорил об этом в первый раз, Аркадию пришлось краснеть. Он не сумел толком рассказать даже, как подвигается рубка ряжа и когда он будет готов. Отец, сидя дома, знал больше его. На следующий день Аркадий подготовился к вопросам отца и смог рассказать не только о своей бригаде, но и о работе всего участка.

Кузьма Сергеевич, конечно, понимал, что сын заинтересовался делами участка не по доброй воле, а по необходимости, но все же похвалил его и сказал: — Будешь хорошо работать, скажу, чтобы зачислили на курсы механизаторов.

Софья Викентьевна, видя, что он доволен сыном, решилась заговорить о давно наболевшем: в институт пора бы Аркаше.

Но Кузьма Сергеевич сразу помрачнел.

— Рано!

А вечером, когда все уже улеглись, сидел один и думал: немалая доля и его вины в том, что сыну приходится горбом зарабатывать место в жизни.

Вспомнился разговор с Переваловым.

Тот ему прямо сказал однажды:

— Ты, Кузьма Сергеевич, перед сыном виноват, а я—перед тобой, что до: сих пор по-партийному не спросил с тебя. А придется спросить. Сын за отца не отвечает, а отцу за сына положено.

— Думаешь, я этого не понимаю,— сказал он тогда Перевалову.— Это, брат, заноза, такая глубокая заноза в самое сердце…

— Заноза — не то слово,— возразил Перевалов,— Занозу выдернул и выбросил. А здесь другое требуется.

Не первый раз возвращался Кузьма Сергеевич мыслями к этому разговору. Другое требуется… Конечно, другое. А что другое?.. Чтобы лечить, надо знать причину болезни. А где эта причина, в чем?.. Появилась с легкой руки-бойких фельетонистов даже теория своего рода: в обеспеченной, не знающей лишений семье дети балованные, беспутные, порченые… Словом, плесень… Но ведь это чушь! Дикая чушь! У Терентия Фомича не дети — золото. А тоже не в нужде выросли…

Тяжелое раздумье Набатова оборвал резкий звонок телефона. Звонил Калиновский. Просил разрешения зайти.

— Может быть, отложим до утра? — сказал Набатов.

— Хотел бы ознакомить вас с телеграммой главка,— почтительно и вместе с тем настойчиво ответил Евгений Адамович.

— Жду вас.

Было совершенно понятно, что это за телеграмма. Даже несколько странно, что она так задержалась. Принимая ее из рук Калиновского, Набатов, не читая, знал содержание. Интересна только, в какой форме оно изложено. Форма была самая категоричная:

«Впредь до рассмотрения проекта техсоветом немедленно прекратите работы зимнему перекрытию».

Адресована была телеграмма исполняющему обязанности начальника строительства Калиновскому.

— Меня поставили этой телеграммой в совершенно нелепое положение!— Евгений Адамович силился казаться возмущенным.— Им же прекрасно известно, что вы находитесь на стройке. Какая была необходимость адресовать телеграмму мне?

— Им прекрасно, так сказать, официально извест-, но, что я болен,— возразил Набатов,— а вы исполняете мои обязанности.

— Да, но что я должен делать теперь? — воскликнул Калиновский.

Набатова начало раздражать его показное волнение, и он ответил сухо:

— В телеграмме точно сказано, что вы должны делать.

Но Евгений Адамович как бы не заметил сухости в тоне Набатова.

— Кузьма Сергеевич, я хочу знать: как бы вы поступили на моем месте?

— А вот это уже праздный вопрос,— усмехнулся Набатов.— Я не собираюсь быть на вашем месте и постараюсь, чтобы вы не оказались на моем. Поэтому поступайте так, как считаете правильным, находясь на своем месте.

— Если я вас правильно понимаю,— сказал-Калиновский подчеркнуто официальным тоном,— я должен отдать приказ о прекращении работ.

Набатов с трудом сдержался, чтобы не расхохотаться.

— А вы говорили: не знаете, что делать!

— Теперь знаю. Прошу извинить за беспокойство.

Закрыв за Калиновский дверь, Набатов тут же позвонил Перевалову, попросил зайти.

— Что случилось? — еще в дверях спросил Перевалов.— Я только что был на льду. Там все в порядке.

— По-латыни это называется «идефикс», а по-русски —«что у кого болит»,— засмеялся Набатов.

Пока Перевалов раздевался и обметал снег с валенок, он рассказал ему о телеграмме главка.

— Где эта телеграмма? — спросил Перевалов, когда Кузьма Сергеевич провел его к себе наверх и усадил к столу в старое глубокое кресло.

— Унес исполняющий. Но я помню ее слово в слово.

— Так… Наконец-то прижали нас.

— Это мы их прижали. Дальше выжидать и отмалчиваться нельзя.

— Калиновский, конечно, выполнит распоряжение? — сказал Перевалов после короткого молчания.

— Придется выздоравливать.

— И?..

— И отменять его приказ.

— Кузьма Сергеевич,— сказал Перевалов,— не возражаю против такого решения… и не настаиваю на нем. Нет, ты не смотри на меня так. Меня вовсе не тянет в кусты. Я хочу, чтобы мы с тобой еще раз разобрались в этом деле. Время у нас есть. До утра еще далеко… Я согласен вместе с тобой пойти на любой риск и разделить ответственность. Только надо, чтобы мы были уверены в своей правоте.

— А ты, Семен Александрович, еще не уверен?

— А ты, Кузьма Сергеевич, не горячись. Ты отвечай спокойно, не мне отвечай, а самому себе: уверен ты, что поступаешь правильно?

Набатов прошелся из угла в угол комнаты, потом подвинул кресло и сел напротив Перевалова.

— Хорошо, поговорим спокойно. Расскажу я тебе одну давнюю историю. Происходила она тоже в здешних местах, но к гидротехнике, а стало быть, и к зимнему перекрытию, о котором мы не умеем спокойно разговаривать, прямого касания не имеет. Слыхал я эту историю от известного тебе Корнея Гавриловича Рожнова.

Было это осенью девятнадцатого года. Здесь, в приангарской тайге, воевал с колчаковцами партизанский отряд Бурлова. Рожнов был бойцом в бурловском отряде. Часть отряда послали с Ангары на Лену на выручку отряда Слюсарева. Известно было, что положение у Слюсарева отчаянное, и медлить было нельзя. Ночью подошли к деревне. По слухам, в деревне засели колчаковцы. Обойти деревню нельзя: с одной стороны река, с другой — горы. Рожнова и еще двух партизан послали в разведку. У околицы наткнулись на часовых. Часовые их обстреляли. И получилось так, что Рожнов отбился от товарищей. Те решили, что он убит, вернулись в отряд и доложили командиру, что были в деревне, что там крупный отряд, одолеть который партизанам будет не по силам. Рожнов тем временем действительно пробрался в деревню и все разузнал. Белогвардейцев там была сравнительно небольшая группа. Возвращается Рожнов в отряд и первых встречает тех двоих, что ходили с ним в разведку. Объяснились. Те ему говорят: «Прикуси язык! А то скажем, что ты провокатор. Двоим веры больше будет. А в первом же бою спроворишь пулю в затылок». Рожнов для виду согласился с ними, а командиру доложил все как есть.

— Как же решил командир?

— Приказал всех троих обезоружить и связать. И сказал, что дело покажет, чья правда. Одним словом, правильно решил. Но это уже другой разговор.

— Да, это уже другой разговор,— согласился Перевалов.— А первый ты считаешь законченным?

— Считаю законченным!—жестко сказал Набатов.— Считаю своим гражданским и партийным долгом не кривить душой. А коли уверен в своей правоте, отстаивать ее. И не только словами, но и делом.

— Ты опять горячишься,— сказал Перевалов.— И, между прочим, зря. Я с тобой согласен. Давай лучше посоветуемся, что будем делать.

— Я сказал, завтра кончаю болеть.

— Ясно. А я завтра вылечу в обком.

— Рано.

— Самое время.Чего еще ждать?

— Рано. Вылетишь послезавтра и доложишь в обкоме, что первый ряж опущен. Тогда легче будет разговаривать.

Эту ночь Наташа спала тревожно. Несвязные и беспокойные сны наплывали один на другой. Она разговаривала то с Вадимом, то с Федором Васильевичем, то со Звягиным. В конце концов она перенеслась в кабину портального крана, удивительно похожую на кабину автобуса. Огромная стрела крана послушно повиновалась Наташе. Чуть пошевелив рукой, она посылала стрелу вправо, влево, вверх, вниз. Наташа чувствовала, что все где-то далеко внизу любуются, как ловко и умело управляется она с огромной машиной, и сознание того, что она действительно умелая и ловкая, доставляло ей какую-то особенную, светлую радость. Длинная решетчатая стрела плавно и легко носилась в воздухе, и вот уже и кабина вместе с Наташей плыла и вправо, и влево, и, наконец, птицей взмыла вверх, и… Наташа проснулась.

Обидно было расставаться с ощущением радости, но огорчаться не было времени. Надо было спешить на работу. Лучше прийти раньше, чем опоздать в первый же день. Что подумает о ней Николай Николаевич? И Наташа вышла из дому, не дожидаясь, пока соберутся Люба и Надя. Еще не рассветало, и только по быстрой походке спешивших на работу людей можно было определить, что уже утро. Чтобы сократить путь, Наташа пошла не по дороге, а через парк к распадку, хотя этого “темного распадка она всегда боялась. Поэтому шла она очень быстро, временами бежала и, только поравнявшись со столовой на берегу, остановилась отдышаться. Теперь страхи остались позади. На лед уходила вереница огоньков, и далеко впереди светилось оконце диспетчерской.

Наташа пришла за полчаса до начала смены. Но Николай уже был в диспетчерской. Он сидел за столом и что-то писал. Увидев Наташу, он просиял, как будто приход ее был для него неожиданной радостью, и пропустил ее к столу.

— Я пойду к взрывникам,— сказал Николай,— а вы в восемь часов позвоните на склад и поторопите со взрывчаткой.

Он ушел, а Наташа стала дожидаться восьми часов, чтобы приступить к выполнению первого служебного задания.

Но выполнить задание ей так и не пришлось.Еще не было восьми, как раздался резкий телефонный звонок. Наташа сняла трубку и услышала низкий окающий голос:

— Ледовая?.. Говорит дежурный диспетчер. Передаю распоряжение начальника строительства. Запишите: «Начальнику участка Звягину. Немедленно прекратить все работы на участке». Подписал Калиновский… Кто принял? Дубенко?.. Передайте, Дубенко, срочно распоряжение Звягину, чтобы позвонил и подтвердил исполнение. ,

Надо было найти Николая Николаевича. Диспетчер сказал: «Срочно»… Но Наташа словно оцепенела. «Прекратить р.аботы» — это не укладывалось в сознании. Сколь ни’ мало смыслила она в гидротехнике, но даже и того, что она уловила, прислушиваясь к разговорам и спорам едущих в автобусе рабочих и инженеров, было достаточно, чтобы догадаться о важности начатых на льду работ. Она не могла не заметить, что все окружающие ее люди считали зимнее перекрытие реки самым главным в жизни стройки. И хотя в переданном из главной диспетчерской распоряжении ничего не упоминалось о курсах крановщиков, ей казалось само собой разумеющимся, что и курсов, конечно, никаких не будет и что вообще все полетело кувырком, неизвестно куда…

Николай Николаевич, склонившись над скважиной, измерял шестиком глубину шурфа. Рядом с ним стоял все тот же старик. Но теперь он не обратил внимания на Наташу, может быть, не разглядел ее в предрассветных сумерках.

Наташа тронула Николая Николаевича за плечо и молча подала ему листок бумаги. Звягин снял рукавицу с правой руки и поднес листок к самым глазам, но не смог прочитать.

— Что тут?

Наташа повторила, как затверженный урок:

— Начальнику участка Звягину. Немедленно прекратить все работы на участке. Подписал Калиновский.

Николай скомкал листок и глянул на Наташу с такой злобой, как будто она была повинна во всем.

— Откуда это?

— Передали по телефону из главной диспетчерской. Велели вам срочно подтвердить исполнение.

— Подождут! — все с той же злостью сказал Николай, резко повернулся и быстро пошел к диспетчерской будке.

Наташа не обиделась на его грубый окрик. Обидно было бы, если бы он принял приказ прекратить работы как должное. И хотя Наташа не понимала, что он может сделать, если есть приказание начальника стройки, у нее шевельнулась надежда, что все обойдется. Она кинулась за ним вдогонку.

Наперерез им мчалась легковая машина. Перебегая дорогу, Николай попал в сноп света от фар, и длинная его тень метнулась по синему снегу.

Резкий гудок заставил Николая остановиться.

— Ты чего убегаешь от начальства? — спросил Набатов, выходя из машины.

— Торопился вам позвонить, Кузьма Сергеевич.

— Приказ получил?

— Получил.

— Устно или письменно?

— Устно.— Николай забыл про скомканный листок, который держал в руке.— Позвонили из главной диспетчерской.

— Тогда устно и отменим,— сказал Набатов.— Продолжайте работу. Сегодня мы должны опустить первый ряж.

— Взрывчатка уложена,— доложил Черемных Николаю Звягину.— Разрешите приступать?

В глухом голосе старика появилось что-то от былой солдатской лихости и четкости, и даже нескладная его фигура в куцей, заношенной стеганке казалась менее сутулой.

Николай посмотрел на стоящего рядом Набатова. Тот улыбнулся и сказал вполголоса:

— К тебе обращаются. Ты здесь командир.

— Приступайте! — сказал Николай.

— Есть приступать! — все с той же солдатской четкостью повторил Черемных и уже обычным своим тоном добавил: — Всех попрошу отойти.

Николай хотел запротестовать, но Набатов положил ему руку на плечо.

— Теперь дело ихнее. Не надо им мешать. Черемных подал знак, и взрывники, размахивая красными флажками, стали оттеснять столпившихся возле опиленной льдины людей.

— Ты чего тут мельтешишь, девка? — прикрикнул один из взрывников на Наташу, когда она попыталась проскользнуть поближе к льдине.— Как рванет, останется от тебя одно трясение воздуха!

Наташе очень хотелось рассмотреть все получше (она и понятия не имела, как производятся взрывы), но Николай, который шел следом за размашисто шагавшим Набатовым, оглянулся и заметил ее. И чтобы не получать замечания, она бегом догнала его.

Набатов и Николай Звягин зашли в диспетчерскую. Наташа минутку подумала и осталась на крылечке. Солнце еще не взошло, но уже было совсем светло. Можно было разглядеть, как по белому полю льдины неторопливо передвигались две темные человеческие фигурки. Они нагибались, даже опускались на колени, потом поднимались и через два-три шага снова нагибались. Казалось, они потеряли какую-то не очень заметную, но очень нужную вещь и теперь старательно отыскивали ее. Наконец один из них скрылся за штабелем бруса, и тут же раздался зловещий, прерывистый рев сирены.

Наташа вздрогнула. Этот отвратительный, воющий звук, казалось, был забыт навсегда, а тут сразу вспомнились и испуганное лицо матери, и завешенное синим одеялом окно, и карточка на стене над комодом, где молодой и красивый отец стоял рядом с молодой и красивой матерью…

Дверь за спиной Наташи открылась. Николай схватил ее за руку и втащил в диспетчерскую.

— Извините, пожалуйста!—сказала Наташа.

Набатов стоял у окна, почти совсем загородив его своей крупной фигурой. Он обернулся и посмотрел на Наташу. Лицо у него было серьезное, но широко расставленные темные глаза смеялись. Потом он подвинулся и кивнул _Наташе, приглашая ее к окну. Николай тоже подошел и встал позади нее.

Над темным лесистым гребнем горы заиграла заря. Стылое голубовато-стальное небо окрасилось в теплые Оранжевые и розовые тона. Висевшее над горой продолговатое серое облачко вспыхнуло позолотой, и в тесной, угрюмой долине реки стало просторнее и светлее. Заснеженное ледяное поле словно раздалось в ширину и длину; маленькая черная фигурка человека посреди него казалась беззащитной в своем одиночестве. Наконец льдина опустела. Снова раздался заливчатый вой сирены, потом наступила томительная, щемящая тишина…

Над льдиной, по которой только что ходил маленький человек, возникло пухлое, белое, рвущееся ввысь облако; тут же гулко рванул взрыв, и пулеметной дробью застучали осколки льда о металлический корпус экскаватора.

Облако еще не успело осесть, а Николай и за ним Наташа уже бежали к месту взрыва. Туда же устремились люди, укрывавшиеся за штабелями бруса и за высоким срубом ряжа.

Посреди ледяного поля образовалась огромная четырехугольная, геометрически правильной формы полынья. Она была почти вровень с бортами заполнена крупными и мелкими льдинами, плавающими в мокром, кашеобразном ледяном крошеве. Только вдоль верхней кромки полыньи тянулась полоса темной, дымящейся на морозе воды.

Солнце выглянуло из-за гребня горы, метнуло лучи в долину реки, и парящее ледяное крошево в полынье подернулось розовой дымкой.

Взрывник, веселый курносый парень, который давеча прикрикнул на. Наташу, поглядел, зажмурясь, на солнце и сказал: — Вот ахнули — и солнышко разбудили.

Черемных ходил вокруг полыньи, внимательно осматривая кромки.

Перевалов, который укрывался вместе с плотниками за корпусом ряжа, подошел к Набатову.

— Первый залп прогремел.. Наступление начинается!

— Пошумели, погрохотали,— ответил Набатов с усмешкой.— Теперь надо поработать.

Черемных доложил, что взрыв прошел удачно, никаких трещин на ледяном поле нет.

— Подводите экскаватор,— распорядился Набатов.

Николай побежал к экскаватору. Подошел запыхавшийся Терентий Фомич. За многие годы совместной работы Набатов впервые видел старика таким возбужденным.

— Что с тобой, Терентий Фомич? — спросил Набатов.

— Не Терентий Фомич, а старый дурень! — с сердцем ответил Швидко.— Надо мне было грызться с этим исполняющим. Пока метал перед ним бисер, тут без меня мое дело делают.

— Только начали, Терентий Фомич,— возразил Набатов.— Дело еще все впереди. Принимай команду и жми на всю железку. Видишь, Перевалову не терпится доложить в обкоме, что первый ряж стоит на дне.

— А Кузьме Сергеевичу,— подхватил Перевалов,— не терпится доложить об этом же в министерстве, на заседании техсовета.

— С удовольствием доложу,— сказал Набатов.

— Не трясите шкуру. Еще не убили медведя,— уже добродушно проворчал Терентий Фомич.

— Надеемся на охотника,— весело сказал Перевалов.

Серая громада экскаватора медленно поползла к полынье. Николай шел рядом с правой гусеницей и напряженно вслушивался, не прервется ли шлепанье ее звеньев о лед предательским треском. Тревоги его оказались напрасными. Экскаватор остановился в нескольких метрах от кромки льда, так что конец стрелы с повисшим на ней грейферным ковшом пришелся как раз над серединой майны.

Николай махнул машинисту.

— Начинай!

Резко загудела лебедка экскаватора. Массивный ковш раскрылся — створки его распахнулись, словно большая черная птица расправила крылья,—и ринулся вниз, как беркут, падающий с высоты на замеченную зорким глазом добычу. Взметнулись брызги льда и воды. Ковш провалился в ледяную кашу и вынырнул, уже стиснувши железные створки-челюсти, отягощенные грузом. Стрела развернулась. Ковш пронесся над майной, раскрылся и сбросил на лед свою дымящуюся ношу…

Черный ковш раз за разом падал сверху, как бы обрываясь с конца стрелы, и расклевывал рыхлую, бугристую поверхность полыньи. На сброшенную экскаватором груду мокрого дымящегося льда набросились два бульдозера и погнали ее в сторону от майны.

Наташе показалось, что одним бульдозером управляет Перетолчин. Наконец-то она его встретила! Она оглянулась, не смотрит ли на нее Николай Николаевич. Почему-то ей не хотелось, чтобы он увидел ее рядом с Федором Васильевичем.

Николай стоял неподалеку, но ему было не до Наташи. Он, размахивая руками, доказывал что-то высокому плотному старику с вислыми казацкими усами. Оба спорящих обращались к Набатову, который, по-видимому, пытался их примирить. Наташа, обежала экскаватор и увидела, что Перетолчина ни на одном из работающих бульдозеров нет. Огорченная, она повернулась и пошла обратно и тут лицом к лицу столкнулась с бывшим своим бригадиром.

— Федор Васильевич! Я вас так искала, так искала! — воскликнула Наташа.

— Вот и нашла.— Перетолчин улыбнулся.— Меня найти не хитро. Все время здесь, на льду.

— Вчера вас не было.

— Вчера не было. Это точно. Так какое же у тебя ко мне дело, Наташа?

И тут только Наташа спохватилась, что дело, по которому она разыскивала Федора Васильевича, уже решилось, и если она обрадовалась, увидев его, то вовсе не потому, что рассчитывала на какую-то помощь. Но как сказать об этом? Надька — та бы не оробела. Наташа представила, как бы Надька, тряхнув русой челкой, выпалила: «А без дела к вам и подойти нельзя?» — и подумала: «А что, если и мне так?..»

Но сказала, конечно, совсем другое:

— Мне очень нужна была ваша помощь… Сказав это, Наташа подумала вдруг, что, наверное, лучше было обратиться за помощью все-таки к Федору Васильевичу и совсем не надо было рассказывать о своих злоключениях Николаю Николаевичу. Федор Васильевич, конечно, помог бы ей, как помог он Любе и Наде. А курсы?.. И курсы бы от нее не ушли. Не только через диспетчерскую дорога на курсы.

Федор Васильевич, не перебивая и не торопя ее вопросами, участливо смотрел на нее.

— …я хотела вас просить, чтобы помогли мне поступить на работу… сюда.

Взгляд Перетолчина стал озабоченным.

— А не рано, Наташа?

«Ему просто не хочется, чтобы я была возле него. Наверно, его уже спрашивали обо мне и ему это неприятно»,— подумала Наташа.

А когда сообразила, что спрашивать мог только Николай, то ей стало совсем не по себе и от радостного оживления не осталось и следа.

Перетолчин заметил, как упало настроение Наташи.

— А голову вешать совсем ни к чему,— сказал он.— Настоящая работа вся впереди. А это еще только первая разведка. Или очень уж опостылело на своем автобусе?

Наташа кивнула машинально.

— Так и быть,— нахмурясь, словно досадуя на свою уступчивость, сказал Федор Васильевич.— Пойдем к начальнику участка, потолкуем. Он парень отзывчивый… Только имей в виду, прямо скажу ему, чтобы к тяжелой работе и близко не подпускал.

Он опасался, что Наташа снова обидится. Но она просияла и, схватив его за руку, принялась горячо благодарить:

— Спасибо, Федор Васильевич, спасибо! Я знала, что вы не откажетесь мне помочь. Только вы меня не дослушали. Вас вчера не было, и я сама поговорила с Николаем Николаевичем. И он меня принял на работу,— тут Наташа улыбнулась лукаво.— Только не на такую, какую мне хотелось, а на такую, как бы вы посоветовали. В диспетчерскую посадили к телефону.

— Здорово я обмишулился! —засмеялся Федор Васильевич.— Разговариваю с начальством и без всякого почтения!

— Вы сразу и смеяться!

— Какой тут может быть смех! Диспетчер на стройке — первое начальство. Теперь буду за километр шапку ломать и звать только Натальей Максимовной.,

— Федор Васильевич, ну что вы, право,— уже совсем жалобно взмолилась Наташа.

— По заслуге и почет. Ну ладно, Наташа. Не сердись на шутку. Рад за тебя. Осваивай новую специальность, а Звягину я скажу, чтобы первое время не очень взыскивал с тебя.

— Федор Васильевич,— попросила Наташа,—пожалуйста, ничего не говорите ему.

Вычерпывание льда из майны затянулось на весь день. Черный ковш без устали клевал и клевал ледяную кашу, но темную, дымящуюся полынью, остававшуюся после каждого клевка, тут же затягивало, и казалось, что льда в майне не убывает. Иногда ковш падал на крупную глыбу, не вмещавшуюся в его разверстый зев, и тогда челюсти-створки, сжимаясь, скрежетали впустую по ее скользким граням.

— Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь,— говорил озабоченно Терентий Фомич, обращаясь сразу и к Набатову и к Перевалову.— На какой чепухе застопорило! Придется завтра с утра опускать ряж. Ночью таким делом заниматься несподручно.

— Сама себя раба бьет, что нечисто жнет,— сказал Набатов.

Терентий Фомич насторожился:

— В свой адрес не принимаю.

— Придется принять,— все так же полушутя-полусерьезно возразил Набатов.— Недавно я сам слышал, как один начальник отмахнулся от предложения заменить грейферный ковш..

Терентий Фомич окончательно рассердился.

— Любимчиками обзаводитесь, Кузьма Сергеевич! Нам, старикам, видно, на покой пора.

— Какой уж тут покой, когда ряж не опущен! — Набатов вздохнул и уже совершенно серьезно сказал:—Ряж опускать будем сегодня, а не завтра. Ночь длинная, к утру должны успеть. Чтобы ты, старина, не посчитал это за. каприз, поясню: и у меня и у секретаря в кармане билеты на самолет. На завтрашний день. Он летит в обком, я — в министерство. Посуди сам: можем ли мы вылетать, не увидев своими глазами, как первый ряж посадили на дно?.. А на Звягина ты зря рассерчал, он добрый тебе помощник.

— Учи, учи, сам-то я уж из ума выжил! — по инерции проворчал Терентий Фомич.

Все — и вес ряжа, и величина трения, и тяговая сила бульдозеров, умноженная сложными полиспастами,— все было точно учтено и не раз проверено самыми тщательными расчетами, и все-таки до последней секунды Николай Звягин не мог представить, как это огромное сооружение сдвинется с места и поползет по льду. Ряж был нисколько не меньше двухэтажного дома, в котором жил Николай. К тому же стены ряжа были без оконных и дверных проемов, внутренняя его пустота не угадывалась, и он представлялся сплошным и соответственно неимоверно громоздким и тяжелым.

Пока опоясывали ряж тросами и припрягали бульдозеры, солнце круто свалилось к закату. И когда Николай, проверив еще раз все крепления толстых стальных тросов, дал команду начинать, покрытая снегом вершина коснулась солнечного диска и высекла из него два снопа огненно-красных лучей.

— Опять нам солнышко команду подает,— сказал веселый подрывник.

Бульдозеры враз взвыли в тяжкой натуге, тросы натянулись, как струны, ряж хрустнул всеми своими стыками и связями, со скрипом стронулся с места и медленно, очень медленно двинулся к майне.

Николай стоял побледневший от радостного волнения и еще не мог поверить, что вот так Просто, по одному его слову и взмаху руки, вся эта громоздкая махина пришла в движение. Он не видел Набатова, что стоял неподалеку вместе с Переваловым и Терентием Фомичом, не замечал Наташу, с радостным изумлением смотревшую на него, не слышал веселых восклицаний и выкриков столпившихся возле майны людей.

Все эти положенные в основу расчетов коэффициенты трения и скольжения, моменты инерции, выглядевшие на страницах технических справочников такими холодными, мертвыми формулами, сейчас ожили и доказали не только свою извечную абсолютную правильность, но и (самое главное!) умение его, Николая Звягина, владеть формулами.

И хотя тут не было ничего непредвиденного, чувствовать и осознавать это было радостно. Ряж придвинулся вплотную к кромке майны.И снова тревога охватила Николая. Сейчас ряж накренится и вдруг… не выдержит, отколется кромка ледяного поля и останется под днищем ряжа. Сажать ряж на дно, не удалив льдину, нельзя. А как ее удалить?.. Как трудно, как тревожно выполнять любое дело, тем более такое сложное, в первый раз!.. Да что же он остановился, словно прикипел к льдине!

Ряж накренился и, как судно со стапелей, сполз в майну. Из узкой щели между стенкой ряжа и краем майны хлынула волна и покатилась, растекаясь по льду. Николай побежал, разбрызгивая воду, к ряжу.

И не один он. Темные фигуры людей облепили янтарно-желтый ряж со всех сторон. Каждому хотелось коснуться его своей рукой. Ведь это был первый ряж! Начало, которого так долго и так нетерпеливо ждали.

— Посторонись, трос выдергивать будут! — крикнул Ляпин.

Обступившие ряж люди нехотя отошли на несколько шагов. Снова заурчали бульдозеры, концы тросов со свистом скользнули под лед, и освобожденный от последних пут ряж чуть заметно закачался в майне, как огромный поплавок.

— Теперь дело за малым,— сказал Терентий Фомич и приказал начать загрузку ряжа камнем.

В работе, которая началась, не было уже ничего необычного: подъезжали один за другим самосвалы и сбрасывали на лед груды камня, зубастый ковш экскаватора врезался в груду, наполнившись до краев, поднимался вверх, описывал в воздухе дугу и, повиснув над ряжем, опрокидывался, с грохотом ссыпая камень в его ненасытное чрево. И все же никто не уходил. На каждой из четырех стенок ряжа красной краской нанесены были деления и цифры. И все следили по ним, как, медленно оседая, ряж все глубже и глубже уходил в воду.

— Идите отдыхайте,— сказал Терентий Фомич Набатову.— Дело сделано. Как сядет на дно, позвоню.

— Пять суток отдыхал в принудительном порядке,—отшутился. Набатов.— Разрешите поприсутствовать. Может, ты поспишь, Семен Александрович? Твой самолет рано вылетает. Старик прав, дело сделано.

Перевалов решительно замотал головой.

— Своими глазами!

— Тоже резон! — согласился Набатов.—Тогда вот что, друзья. Пройдем в диспетчерскую. Надо обмозговать, как вы тут без меня хозяевать будете. Исполняющим оставлю Терентия Фомича. И тебя попрошу: долго в обкоме не засиживайся. Ему одному трудно будет. Доложи и постарайся завтра же обратно.

— Вообще-то я не очень рвусь к власти,— сказал Терентий Фомич,— но на сей раз отказываться, не стану. По крайней мере под руку никто тявкать не будет. Николай Николаевич,— окликнул он Звягина,— понаблюдай тут, а мы пойдем погреться!

Наташа давно уже собрала сведения по бригадам, заполнила графы ежедневного рапорта и передала по телефону сводку в главную диспетчерскую. Можно было идти домой. Почти все рабочие уже ушли. Работали только шоферы, подвозившие камень, да экскаваторщик, загружавший ряж. И еще ниже по течению, метрах в полутораста, светились в темноте два огонька: продолжали работу буровые станки. Но уходить не хотелось. Наташа весь день пыталась улучить минутку, чтобы расспросить поподробнее о том, что делалось сегодня, и о том, что будут делать завтра и в следующие дни. Но Николай Николаевич весь день был занят да и находился возле начальства. Теперь все начальники ушли, он не так занят, и можно к нему подойти.

Николай Звягин был не то чтобы обижен, а несколько разочарован тем, что его не позвали в диспетчерскую. Конечно, Терентий Фомич расскажет ему обо всем, что там решат. Но ведь куда интереснее не только узнать готовое решение, но и наблюдать и осмысливать, как это решение рождается. Николай еще со школьных лет запомнил пушкинское: «Следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная» — и считал, что если слово «великого» заменить более скромным словом — «умного», то и тогда сказанное будет справедливым.

Наташа тихонько подошла и стояла молча, не решаясь прервать его раздумья. Николай заметил ее.

— Вы чего тут мерзнете, Наташа? — сказал он с притворной строгостью.— Я думал, вы давно уже дома,

— Я тепло одета,— сказала Наташа.— Как же уйти? Работа еще не закончена.

— Этой работы до утра хватит,— сказал Николай.— Право, идите-ка домой.

— Вы меня так гоните, как будто я вам мешаю.

— Что вы, что вы, Наташа! — спохватился Николай.— Совсем напротив. Я очень рад, что… Нет, вы вовсе мне не мешаете. Просто я понимаю, что вы устали…

— Николай Николаевич,— перебила его Наташа,— вы сейчас не очень заняты?

Николай улыбнулся.

—Совсем не занят. Стою и смотрю, как этот ряж погружается на дно. Но он отлично делает это независимо от моего наблюдения. И я ничем ни помочь ему, ни помешать не моту.

— И вы не рассердитесь, что я вам помешала?

— Я еще не знаю, на что сердиться.

— На то, что я такая бестолковая. Смотрю и ничего не понимаю. Я не из пустого любопытства, Николай Николаевич. Ну хочется же знать, как все это будет делаться…— И, словно оправдываясь, добавила:— Да это и нужно знать, раз работаешь здесь.

Зимнее перекрытие реки все эти последние месяцы было для Николая Звягина главным содержанием и смыслом его жизни. С мыслями о нем он вставал утром и вечером ложился. Даже сны ему снились на гидротехнические темы. И конечно, он обрадовался возможности поделиться своими мыслями. И тем более, что этим слушателем была Наташа.

Она слушала его, не перебивая, стараясь как можно лучше запомнить и понять все, хотя Звягин, сам того не замечая, увлекся и увел ее в такие дебри гидротехнической премудрости, разобраться в которых ей было явно не по силам. Но она хорошо если и не поняла, то почувствовала всю смелость замысла. Николай Николаевич был одним из тех, кто придумал и осуществлял это? замысел. (В ее глазах дистанция между Николаем Звягиным и главным начальником и руководителем всего дела Набатовым была значительно короче действительной, подобно тому, как человеку, не искушенному в астрономии, величина Луны представляется почти равной величине Солнца.) И с каждой минутой она чувствовала к нему все большее уважение. Это даже как-то отодвигало его от нее; она словно стала ниже ростом, и ей уже приходилось смотреть на него снизу вверх. И конечно, она не Догадывалась, что он, с таким увлечением рассказывая ей о самом дорогом и заветном, старался стать ей понятнее и ближе.

Наташа зябко поежилась, и Николай оборвал свою речь на полуслове.

— Я совсем заморозил вас…

— Ничего,— храбро ответила Наташа, но Николай заметил, что губы уже едва повинуются ей.

Надо бы хорошенько встряхнуть и покружить ее, но экскаваторщику в кабине с высоты все видно. Да если бы экскаваторщика и не было, Николай не решился бы.

Николай беспомощно огляделся. Где же укрыть ее от мороза? В диспетчерскую идти неудобно. Вот разве в кабинке его «газика».

— Бежим!— сказал Николай и протянул Наташе руку.

Держась за руки, они добежали до «газика». Шофер Звягина, Володя, выглянул из стоявшей неподалеку набатовской «Победы».

— Едем, Николай Николаевич? Николай махнул рукой.

— Сиди! Мы погреться!

В кабине «газика» было тепло. Видно, Володя недавно прогревал мотор. Наблюдать за загрузкой ряжа вполне можно было и отсюда, и Николай упрекнул себя, что не догадался об этом раньше.

Николай открыл дверцу и усадил Наташу на переднее сиденье. Сам сел рядом, на место шофера. Подумал: надо еще прогреть мотор. Снял рукавицы, нащупал ключ: на месте. Проверил скорость и включил стартер. Мотор заработал, мелкой дрожью затрясся корпус машины.

— Мы как будто едем,— тихо сказала Наташа,— а ряж как будто уплывает от нас…

— Отвезти вас домой, Наташа? — предложил Николай.

— Нет… так ехать лучше.

Экскаватор, разворачиваясь, скользнул лучом прожектора по ветровому стеклу. Выхваченное на миг из темноты лицо Наташи казалось бледным, строгим и необыкновенно красивым.

Николай каждый раз, как луч приближался к кабине, поворачивал голову и смотрел на прозрачную прядь волос, выбившуюся из-под шапки-ушанки, на тонкий прямой нос, на строго сжатые пухлые губы. И ему казалось, что только теперь он в первый раз по-настоящему рассмотрел ее.

— О чем вы думаете, Наташа?

Она ответила не сразу. Может быть, она не расслышала его слов за рокотом мотора. Он хотел повторить свой вопрос, но она повернула к нему лицо.

— О жизни… Вам смешно, правда?.. Это так торжественно звучит. Я думала вот о чем. Каждый человек к чему-то стремится… Вот я стремилась на стройку, потом стремилась получить настоящую работу, и мне казалось, что если это сбудется, то мне больше нечего и желать. И когда вы сказали, что скоро я начну учиться на курсах и потом буду работать в котловане машинистом портального, я, так обрадовалась, что и передать вам не могу… А вот сейчас я представила себе, что все это у меня уже есть. Вот придут И скажут: садись на этот экскаватор и работай. И я сяду за рычаги и буду работать. И значит, все уже сбылось, и мне уже больше ничего не надо… Так ведь должна я чувствовать? А на самом деле не так. Мне этого мало! Я еще чего-то хочу… А чего, сама не знаю…

Николай не успел собраться с мыслями, чтобы ответить ей. В полосу света перед ряжем вышли две девушки. Обе в ватных фуфайках и брюках, заправленных в большие серые валенки. Обе очень похожие друг на друга, и различить их можно было только по тому, что одна на полголовы выше другой.

— Это мои подруги,— сказала Наташа.— Меня ищут.—Она открыла дверку и крикнула: —Я здесь, девчата!

Девушки подошли к машине.

— Ты что, здесь заночуешь? — спросила высокая.

А та, что пониже, сказала:

— Пошли, Наташка. Тебя ждем.

Николай снова хотел предложить отвезти их всех, но Наташа сказала:

— Идите, мне еще надо сводку подать.

Луч прожектора опять хлестнул по кабине и осветил лица Наташи и Николая.

— Понятно,—сказала высокая девушка и дернула за рукав подругу.— Пошли, Люба.

Николай чувствовал, что Наташе хочется продолжить начатый разговор, но им опять помешали. Двойным коротким гудком экскаваторщик вызывал к себе начальника участка.

— Посидите, я сейчас,—сказал Николай.

— Нет, я с вами. Я уже согрелась.

И они, опять взявшись за руки, побежали к экскаватору.

Машинист выглянул из кабины и доложил Звягину, что ряж больше не грузнет. Николай подошел к ряжу. Надо льдом осталось всего пять венцов.

— Все правильно,—сказал Николай экскаваторщику.— Ряж сел на дно. Дай еще пару гудков.

Но Набатов, Швидко и Перевалов уже спешили к ряжу. Николай побежал им навстречу.

— Все, Кузьма Сергеевич, посадили на дно! — Отлично! — сказал Набатов.

— Эх, Николай Николаевич!—-сказал Терентий Фомич.— Инженер ты отменный, а вот строевой подготовки, видать, не нюхал. В таком случае положено начальству рапортовать по всей форме. Упустил такой случай!

— Полно, старик, задираться,— сказал Набатов.—Иди к ряжу. Он тебе по всей форме отрапортует.

— Пять венцов вкруговую,—сказал Терентий Фомич, оглядев ряж со всех сторон.— Аккуратно сел.

Высокий, плечистый человек в мохнатой шапке подошел к Набатову.

— С первой удачей, Кузьма Сергеевич!

— Кузьма Прокопьич! Тезка! — обрадовался Набатов, узнав старого лоцмана.— Спасибо, отец, на добром слове! Какими судьбами?

— Сына проведать пришел,—пояснил Воронов. Набатов вспомнил их разговор на переправе и улыбнулся.

— Наверняка, Кузьма Прокопьич. Как обухом бьют.

— Ну, матушка Ангара! — Воронов сиял шапку и истово поклонился.— Просим прощения. Теперь тебя засупонили.

Набатов решил лететь в Москву на ТУ. С осени этого года открылась скоростная линия, обслуживаемая реактивными ТУ-104. Даже потратив несколько часов на пересадку, можно было добраться в Москву быстрее. Окольная дорога оказывалась короче.

Но не так важны были в конце концов несколько выгаданных часов — интересно было познакомиться с последним достижением нашей авиационной техники.

Софья Викентьевна отговаривала. В ее понимании опасность полета увеличивалась соответственно его быстроте.

Кузьма Сергеевич пытался ее переубедить простым арифметическим подсчетом: при полете на обычном самолете находишься в воздухе восемнадцать часов, при полете на ТУ-104 — всего шесть; таким образом, опасность, если она и есть, сокращается ровно в три раза.

Софья Викентьевна возражала, ссылаясь на мудрое правило предков:

— Тише едешь — дальше будешь.

— Тогда, мать, надо ехать на кобыле, а того лучше — пешком.

Софья Викентьевна ответила, что, конечно, это было бы самое надежное. Зато Аркадий был безоговорочно на стороне отца, и Кузьма Сергеевич с удовлетворением отметил, что большинством голосов принимается решение в пользу новейшей техники.

В аэропорту Кузьма Сергеевич пробыл недолго. Едва он вошел в переполненный людьми вестибюль вокзала, как строгий женский голос объявил по радио: «Пассажир Набатов, прибывший из Устья, подойдите к кассе номер один для оформления билета». Кузьма Сергеевич похвалил себя за предусмотрительность: он накануне позвонил в приемную облисполкома и попросил забронировать место в ТУ-104,— и подошел к окошечку кассы.

Путешествие получалось не просто быстрым, а прямо-таки стремительным. Немного огорчило, что не удастся пообедать: Кузьма Сергеевич любил перед полетом закусить поплотнее. «Пообедаю в Омске, ждать всего три часа»,—утешил он себя.

Через несколько минут пригласили на посадку. Стройная девушка в темно-синем, опушенном мехом жакетике, с красной повязкой на рукаве пропускала пассажиров по одному на перрон. Она проворно отбирала посадочные талоны и успевала еще сверяться со списком и делать там пометки. Кузьма Сергеевич обратил внимание на ее сосредоточенное, очень миловидное лицо: «Специально, что ли, таких хорошеньких подбирают?»

Набатов впервые видел ТУ-104. Самолет был очень велик и все же не казался громоздким. Изящный, стремительный даже в своей неподвижности, стоял он с откинутыми назад крыльями, готовый в любой  момент ринуться вперед. Это было реальное воплощение самого понятия быстроты. Каждая деталь его облика — и синяя полоса вдоль стройного фюзеляжа и даже резкий излом скощенных назад, словно сдутых ветром, красных букв монограммы «ТУ» — подчеркивала эту главную его сущность. «Вот так красиво и нам надо строить», — подумал Набатов.

— Места указаны в билетах,— напомнила дежурная,, пропуская пассажиров на посадку по широкой двухмаршевой лестнице.

В самолете, возле овальной входной двери, стояла стюардесса. Она проверила билет Набатова и сказала:

— Проходите в салон. Набатов прошел между рядами кресел через весь самолет и очутился в салоне. Круглые иллюминаторы-окна. Четыре двухместных диванчика, между ними столики. Совсем не похоже, что находишься в самолете, скорее — в каюте парохода.

Высокий моложавый летчик в синем форменном кителе с летной эмблемой и двумя орденами на груди прошел мимо Набатова в командную рубку. «Такому молодцу и водить такие корабли»,— подумал Набатов. Стюардесса оделила всех леденцовыми конфетками и попросила во время взлета оставаться на своих местах.

Самолет тронулся с места мягко и бесшумно. В круглом окне медленно поплыло назад длинное здание аэровокзала. Заметив недоумение Набатова, сидевший напротив пожилой толстяк с бритой головой сказал:

— Буксируют на взлетную полосу.

И вот взвыли моторы. Но тормоза удерживали воздушный корабль, и все его огромное тело, словно в нетерпении, затрепетало лихорадочной дрожью. И стала почти физически ощутимой титаническая мощь моторов.

Рев моторов на мгновение стих и тут же возобновился с еще большей силой. Самолет резко взял..с места, так что Кузьма Сергеевич и сосед его — худощавый пожилой человек с густой шапкой седых волос и седыми, коротко подстриженными усами — откинулись назад, на мягкую спинку дивана, а бритый толстяк мотнул головой, как будто хотел боднуть Набатова. Самолет рвался вперед, с каждым мгновением набирая все большую скорость. Ускорение угадывалось по силе, с какой тело вдавливалось в подушки дивана. Потом ощущение стремительного движения исчезло, и гул моторов стал мягче, певуче.

Набатов выглянул в окно. Земля уходила назад и вниз. Видны были самолеты, в несколько рядов окружившие летное поле. С каждой секундой они уменьшались в размерах.

— Даже не заметил, как оторвались от земли,— сказал Набатов.

— Чистая работа! — подтвердил толстяк и самодовольно улыбнулся, как будто удачный взлет был в немалой степени и его заслугой.

Самолет, разворачиваясь, круто лег на правое крыло, Прямо под окном очутилась плотина ГЭС и по одну сторону ее — обширная белая поляна застывшего водохранилища, по другую — извилистая голубая лента никогда не замерзающей Ангары.

- Иркутское море,— сказал седой сосед Набатова.— Байкал пришел к городу.

— Мало радости от этого Байкала,— неожиданно сердито сказал бритый толстяк.

— Это почему же? — спросил седой.

— Потому. Охотиться запретили, рыбу ловить запретили. Ходи вокруг да поглядывай. Видит око, да зуб неймет.

— Но ведь это же разумная и совершенно необходимая мера,— сказал седой.— Надо сперва населить водохранилище, создать оптимальные условия для размножения дичи и рыбы, а потом уже эксплуатировать эти природные богатства.

— Да мне не эксплуатировать!—отмахнулся толстяк.— Мне в выходной день посидеть с удочкой или побродить с ружьишком.

— Вот именно посидеть и побродить! — подхватил, уже начиная раздражаться, седой.— А сколько вас, таких любителей посидеть и побродить? Сотни, тысячи! И получается так, что на бедную природу жмут и сверху и снизу.

— Это как же понимать: и сверху и снизу? — насторожился толстяк.

— Как понимать? Охотно вам поясню. Снизу — это, так сказать, стихийно, в порядке самодеятельности. Один с ружьишком выйдет на охоту, когда птица гнездится, а то и просто палкой выводок подлетков переколотит; другой нерестовую речку сетью перегородит и не даст рыбе икру выметать; третий дерево срубит там, где ему заблагорассудится. Каждый понемногу, как говорят, «по силе возможности», а все вместе огромный ущерб наносят живой природе. А сверху —это пострашнее. Это когда наш брат — разные высокоученые мужи — навалится со своими скороспелыми проектами. Тут уж того и гляди под корень всю природу изведут.

Набатов, занятый своими мыслями, сначала не обращал внимания на разговаривавших соседей, но теперь начал прислушиваться.

— Простите, что вторгаюсь в ваш разговор,— извинился он.— Хотел бы спросить: о каких проектах речь ведете? Впрочем, следует представиться для ясности: Набатов, инженер-гидротехник.

—Очень приятно,— сухо ответил седой.— Доктор биологических наук Клещов.

Набатов почтительно поклонился. О профессоре Клещове он слышал много лестного и даже читал обстоятельную его статью о биологическом освоении создаваемых на Ангаре морей-водохранилищ.

— А у меня чин пожиже,—добродушно сказал толстяк.— Просто хозяйственник. Заместитель директора по адмхозчасти проектного института. И фамилия, соответственно, третья по счету — Сидоров.

— Почему третья? — улыбнулся Набатов. Толстяк тоже улыбнулся и пожал плечами.

— Так уж принято: Иванов, Петров, Сидоров. Никто же не скажет: Сидоров, Петров, Иванов. Так и выходит; третья по счету.

— Вы полюбопытствовали, о каких проектах речь? — обратился Клещов к Набатову.— Возможно, и вы причастны к одному из них. Если нет, заранее прошу прощения.

— Неясно, что вы имеете в виду.

— Как же так! — возмутился Клещов.—Гидротехнику— и неясно. Неужели вам не приходилось слышать о проекте взрыва в истоке Ангары?

— Как же не приходилось! — воскликнул Сидоров, словно не заметив, что вопрос обращен не к нему.—Это собираются Шаманский камень подрывать.

— Если бы только Шаманский камень,—желчно заметил Клещов.

— Не скажите, товарищ доктор биологических наук,— убежденно возразил Сидоров.— Очень опасное дело!

— Я слышал об этом проекте,— сказал Набатов.— Но, как говорится, краем уха. Я ведь работаю не в Иркутске…

— Вот видите, товарищ доктор,— перебил его Сидоров,— не только в Иркутске известно.

— …Правда, то, что мне передавали, больше смахивает на прожект, нежели на технически обоснованный проект. Но судить не берусь. Не знаком как следует.

Говоря так, Набатов преуменьшил свою осведомленность. Но ему хотелось услышать доводы биолога.

— Вы отлично сказали. Это действительно прожект. И, разрешите, я вам изложу его суть,— торопливо, словно опасаясь, что его прервут, заговорил Клещов. Заметно было, что эта тема его волнует и что его очень обрадовала скептическая оценка, высказанная Набатовым.— Суть этого, с позволения сказать, проекта в следующем. В истоке Ангары предполагается заложить ни много ни мало тридцать тысяч тонн взрывчатки…

— Тридцать тысяч тонн! — воскликнул Сидоров и широко раскрыл свои добродушные, немного сонные глаза.

— Тридцать тысяч тонн,— повторил Клещов,— и единовременно взорвать этот… фугас. В результате взрыва должна образоваться расщелина глубиной в двадцать пять метров. Так что тут, уважаемый,— биолог сердито посмотрел на притихшего Сидорова,— не только Шаманскому камню не поздоровится.

— Прошу прощения,— взмолился Сидоров,— для чего же все это безобразие затевается?

Клещов посмотрел на него, потом перевел взгляд на Набатова, как бы выбирая, с кем вести разговор, и, видимо, решил, что вопрос Сидорова заслуживает ответа.

— В Байкал впадают триста тридцать шесть рек, речек и ручьев,— начал он строгим, лекторским тоном.— Вытекает из Байкала, как известно, одна Ангара. Сколько воды принесут в Байкал эти триста тридцать шесть рек, столько и унесет ее Ангара. Так продолжалось в течение многих сотен тысяч лет, поскольку Байкальская впадина в современных ее очертаниях сформировалась в конце третичного периода, то есть около миллиона лет назад. Но вот некоторые коллеги нашего уважаемого собеседника,— Клещов кивнул в сторону Набатова,— нашли, что этой воды, то есть естественного стока Байкала, им недостаточно. И они решили… исправить ошибку природы. Сделать взрыв, проломить берег Байкала и осушить его.

— Как осушить? — с недоумением, почти с ужасом воскликнул Сидоров.

— Не насухо, конечно,— усмехнулся Клещов,— это, к счастью, не в человеческих силах. Дно Байкальской впадины ниже уровня океана на тысячу триста метров. Но все-таки изрядно осушить. Одним из вариантов проекта предусматривается слить из Байкала полтораста кубических километров воды и понизить уровень озера на семь-восемь метров. Это значит, что в некоторых местах берега отступят от теперешнего своего положения на километр и больше в глубь озера. Так что, как видите, я не зря употребил термин «осушить».

— И зачем им столько воды? — сокрушенно произнес Сидоров.

— На это, видимо, точнее сможет ответить наш уважаемый собеседник,— сказал Клещов, снова обращаясь к Набатову.— Кстати, очень бы любопытно услышать ваше мнение.

— Насколько мне известно,— сказал Набатов,— авторы проекта стремятся решить две проблемы. Первая — частная — быстрее заполнить водохранилище строящейся Устьинской ГЭС, и вторая — главная — за счет увеличения стока увеличить выработку всех гидростанций будущего Ангаро-Енисейского каскада. Что-то, помнится, по их подсчетам, получается грандиозная цифра. Эти сто пятьдесят кубических километров дополнительно сброшенной байкальской воды дадут свыше тридцати миллиардов киловатт-часов дополнительно выработанной электроэнергии. Это примерно четыре года работы Куйбышевской ГЭС.

Слова Набатова произвели большое впечатление на Сидорова. На лице его отразилось смятение. Вид-но было, что его ошеломила грандиозная цифра, названная Набатовым.

Клещов слушал Набатова со сдержанным спокойствием. И только пристальный взгляд выдавал его настороженное ожидание. Чувствовалось, что он пытается определить, кто же перед ним: союзник или противник?

— Вы упомянули о плюсах проекта. Что вы можете сказать о его минусах? — спросил он Набатова.

— Ничего не могу,— чистосердечно признался Набатов.— Я уже говорил, что знаком с проектом только понаслышке.

— Тогда уточним плюсы,— сказал Клещов.— Насколько мне пвестно, после первоначального понижения уровня Байкала затем впоследствии предполагается его восстановить. Так сказать, возвратить ему воду, взятую взаймы.

— Я слышал и об этом,— подтвердил Набатов и и едва сдержал улыбку, увидя, как облегченно вздохнул Сидоров.— Вернуть Байкалу воду собираются через восемнадцать лет.

— Вот видите,—сказал Сидоров биологу,— вернут воду.

Но тот не обратил внимания на его реплику и продолжал допрашивать Набатова:

— Поясните мне тогда: в чем смысл этого грандиозного переливания? И не напоминает ли сне переливание из пустого в порожнее?

— В чем смысл? Очевидно, как и во всяком займе. Занять у Байкала энергию, которая нужна сегодня, с тем чтобы рассчитаться потом, когда станем богаче. Кстати сказать, заем на кабальных условиях. Дело в том, что сброшенная вода пройдет через турбины двух, максимум трех станций, а через восемнадцать лет станций будет больше, наверное, будет построен весь большой каскад, и тогда каждый кубометр воды обойдется дороже. И, заняв у Байкала тридцать миллиардов киловатт-часов, отдавать придется шестьдесят, а может быть, и все девяносто.

— На таком займе прогореть можно,— вставил Сидоров.

Но Клещов вовсе не был расположен переводить разговор на шутливый лад.

— Может быть,— допытывался он,— без этого нельзя пустить в срок Устьинскую ГЭС?

— Вот тут я могу сказать вполне определенно,— ответил Набатов.— Для пуска Устьинской ГЭС весь этот трам-тарарам совершенно не нужен.

— Премного вам благодарен. Итак,— подытожил Клещов,— с плюсами проекта мы разобрались. П-по-звольте теперь изложить вам м-минусы.

Теперь, когда разговор вступил в решающую фазу, стало очевидно, что спокойствие Клещова было напускным. От волнения он даже чуть заикался.

— На-ачнем с-с того, что снижение уровня озера резко изменит условия жизнедеятельности животного и растительного мира, нанесет всей флоре и фауне Байкала непоправимый ущерб. П-подчеркиваю: непоправимый! Байкал —это уникальное, неповторимое явление природы. Толщу его вод населяют полторы тысячи видов животных и растений. Три четверти из них эндемичны, то есть встречаются только в Байкале… Впрочем, все это вас, может быть, мало волнует. Н-но рыбку-то вы кушаете. Б-безусловно! А вот товарищ Сидоров даже ловить рыбку любит. Т-так вот. Рыбке придется туго. При падении уровня обнажится литораль — прибрежная полоса, где кормится и нагуливается рыба. Устья рек и ручьев зависнут в воздухе и превратятся в водопады, рыба не сможет подняться к своим нерестилищам. И через несколько лет от знаменитого байкальского омуля останется одно воспоминание. Эт-то не болезненная фантазия выжившего из ума старика, а реальная опасность. Так называемые деловые люди — работники совнархоза — подсчитали, что ущерб, наносимый только рыбной промышленности, выразится в сумме, превышающей два с половиной миллиарда рублей. Это я специально для в-вас,— он ткнул пальцем в Набатова,— привел цифру, чтобы вы не щеголяли своими миллиардами киловатт-часов. А товарищ заместитель директора мне и без миллиардов поверит: он рыбку любит.

Сидоров сперва насупился, потом решил, что уместнее будет улыбнуться.

— Н-но дело не только в рыбке. Б-болыние б-бе-ды грозят Круглобайкальской железной дороге. Изменение уровня повлечет за собой интенсивный процесс переформирования прибрежных отмелей и размыв всей береговой полосы. Это уж не по моей части, но я могу сослаться на наших видных геологов. Они утверждают, что железную дорогу придется п-пе-реносить на склоны хребта Хамар-Дабан. А это снова миллиарды. Ну как, уважаемый гидротехник: вы все еще будете защищать честь мундира?

Набатов не успел ответить. Подошла стюардесса и предупредила, что сейчас подаст обед.

Обед всем понравился. Особенно Сидорову.

— Вот до чего дошла техника! — сказал он с удовлетворением.— Летишь с солнышком наперегонки и одновременно пользуешься всеми земными благами. А летит-то как! Не шелохнет!

Он вынул из портсигара папиросу и поставил ее торцом на столик. Папироса застыла, как приклеенная.

Набатов намеревался после обеда заняться своими делами. Надо было разобраться в пачке заявок, которую вручил ему перед отъездом начальник снабжения, и определить, что действительно отстаивать до конца в споре с работниками главснаба, а по каким позициям можно и уступить. Но он не успел еще вынуть из портфеля свою папку, как Клещов снова подступил к нему.

— Вы так и не высказали своего мнения? Набатов ответил, что не видит никакой необходимости калечить Байкал.

Но Клещов этим не удовлетворился.

— Я умышленно начал с посягательств на Байкал со стороны гидротехников. Хотел проверить вашу способность к объективному мышлению.

На правах старшего по возрасту он позволил себе быть бесцеремонно откровенным.

— И мне хотелось бы продолжить разговор о Байкале,— добавил Клещов.

«Посмотрю заявки вечером в гостинице»,— решил Набатов и, закрыв портфель, отложил его в сторону. В настойчивости биолога чувствовалась увлеченность своим делом. А это Набатов считал главной добродетелью человека.

И он приготовился слушать. Обстановка располагала к беседе. Самолет летел так ровно, что утратилось ощущение полета. И даже размеренный гул моторов казался долетающим откуда-то издалека. За соседним столиком играли в шахматы. Сидоров попытался вздремнуть, но не мог достаточно удобно устроиться на коротеньком диванчике и сидел, привалясь к спинке, поглядывая время от времени на неподвижно застывшую папиросу.

— Байкалу угрожают не только гидротехники,— продолжал Клещов.— Разрабатывается проект строительства весьма крупного промышленного комбината на его берегах…

— Точно,— оживился Сидоров,—огромный комбинат будет. Наш институт проектирует.

— Ах, вот как! — с несвойственной ему злой улыбкой воскликнул Клещов.— Какое примечательное совпадение! Значит, именно вас я имел в виду, когда говорил о тех, кто жмет на Байкал и снизу и сверху!

Сидоров выпрямился и с высокомерным недоумением оглядел Клещова.

— Попросил бы поосторожнее,— внушительно произнес он.— Проектирование ведется на глубоко научной основе. Наш проект член-корреспондент Академии наук Пшеницын консультирует.

- Не знаю такого,— сухо сказал Клещов.

— Так и он вас, наверно, не знает,— грубо ответил Сидоров и даже засопел от негодования.

— Этот комбинат,— продолжал Клещов, уже не обращая на Сидорова никакого внимания и говоря только для Набатова,— будет каждые сутки сбрасывать в Байкал четверть миллиона кубометров сточных вод. В дополнение к тремстам тридцати шести рекам в Байкал польется еще одна. Но если те поддерживали жизнь Байкала, то эта —триста тридцать седьмая отравленная река — принесет с собой смерть всему живому. Я знакомился с проектом. Сами его авторы признают, что в месте сброса вод образуется мертвая зона в несколько квадратных километров. Мертвая зона! Как вам нравится само выражение! «Но это же пустяки! — убеждали они меня.— Площадь Байкала тридцать с лишним тысяч километров. Стоит ли поднимать шум из-за такой мелочи, как наша миниатюрная мертвая зона?» На первый взгляд убедительное возражение, не правда ли? Но, во-первых,— Клещов снова разгорячился и, доказывая Набатову, мысленно вел спор со своими оппонентами из проектного института,— во-первых, так, как полагают авторы проекта, будет лишь в том случае, если (он подчеркнул это слово) запроектированный метод очистки оправдает себя в заводском масштабе, если очистные сооружения будут работать бесперебойно, если будет установлен непрерывный и жесткий контроль за концентрацией стоков, если комбинат будет работать ритмично, без срывов и последующей перегрузки. И так далее… Не слишком ли много этих «если»? Ведь достаточно одному из них не осуществиться, и мертвая зона в озере выйдет далеко за границы, отведенные ей авторами проекта. А во-вторых, не забывайте и факторы, не подвластные человеку: течения и ветры. Отравленную воду разнесет далеко вокруг, и наше славное море может стать мертвым морем. А леса! Сколько лесов вырубят по склонам Байкала, чтобы насытить чрево этого комбината! Ни один человек, имеющий живую душу, не может равнодушно смотреть, как деловито и хладнокровно собираются губить великолепнейшее создание природы! Потом, конечно, спохватимся. Но будет поздно… А пока успокаиваем себя гнусным, циничным доводом — на наш век хватит.

Клещов горько усмехнулся и замолчал. Казалось, у него не было ни сил, ни желания продолжать.

— Много на себя берете,— сказал Сидоров, глядя на биолога с опасливой настороженностью.— Другие все, выходит, дураки?

— Вы можете спросить меня,—сказал Клещов Набатову,— к чему я вам все это рассказываю? Не только, чтобы излить душу. Общественность нашего города встревожена. Мы решили обратиться с письмом в центральную печать. Письмо я везу с собой. Хочу просить вашей подписи.

— Пустая затея! —оборвал его Сидоров.—Какие могут быть письма, если точно известно, что в вышестоящих инстанциях к проекту относятся положительно!

«Жив Молчалин»,— подумал Набатов и сказал Клещову:

— Покажите мне ваше письмо.

Он взял письмо и, перечитывая текст, сам думал о том, что, конечно, он подпишет. Подписывать документ, отвергающий технический проект, о котором он знал только понаслышке, было не по-инженерному, и, если бы ему сказали, что кто-то поступил так, он осудил бы подписавшего за опрометчивость и скоро-, палительность, недостойную серьезного человека, тем более инженера. Инженер должен руководствоваться не эмоциями, а строгими техническими расчетами. Так он всегда говорил другим и сам всегда следовал этому правилу. Но в данном случае доверить решение вопроса только арифметике нельзя. Это он понимал. К тому же, опытный инженер, он отлично знал, что вряд ли даже арифметической непогрешимостью могут прикрыться авторы проекта эффектного взрыва. Он бы очень хотел обстоятельно разобраться и поспорить с ними как инженер. Но этой возможности у него не было. А высказать свое отношение к их проекту он считал делом гражданской совести.

Перечитывая подписи, он увидел фамилию Рожнова.

— И Корней Гаврилович подписал!

— Подписал,— подтвердил Клещов с явным удовольствием.— Письмо подписали не только биологи и литераторы, но и видные гидротехники, в их числе и бывший начальник строительства Байкальской ГЭС Корней Гаврилович Рожнов.

«Этот зря не подпишет,— подумал Набатов.— Очень хорошо. Значит, я принял правильное решение».

Набатов подписал письмо и вернул Клещову. Тот взглянул на подпись и резко вскинул глаза:

— Вы строите Устьинскую? Набатов улыбнулся.

— Может быть, поверите на слово?

— Проклятая рассеянность! — воскликнул Клещов.— Все припоминал: где же я слышал эту фамилию? Ну, знаете, дорогой мой, ваша подпись одна стоит десяти. Ведь это же вашей стройкой козыряют авторы проекта.— И, очень довольный, аккуратно уложил письмо в большой двухстворчатый портфель.

Самолет пошел на снижение. Папироса упала и покатилась по столику. Сидоров встрепенулся и прихлопнул ее рукой.

Москва встретила неприветливо. Моросил мелкий дождь, и Набатов сразу подумал, что в здешнем несерьезном климате зимнее перекрытие должно казаться делом совершенно нереальным.

Что ж! Будем доказывать. И докажем. Доводы убедительные. Сейчас там уже рубят второй ряж, а первый ряж, тот, что уже зацепился за дно, зафиксирован беспристрастным фотоглазом. Снимки в портфеле. Когда понадобится, он положит их на стол.

В просторном вестибюле вокзала Набатов попрощался со своими спутниками. Клещова встречала молодая супружеская чета.. Оба — и он и она — чем-то похожи были на старого, седого биолога, и Набатов так и не успел понять, кто же встречал старика: дочь и зять или сын и невестка. Клещов пригласил ехать в город вместе, но Набатову не хотелось мешать семейной встрече, и он сказал, что. ему еще надо задержаться в аэропорту.

Сидорову не нужно было в город: он летел в Ленинград. Прощаясь с Набатовым, он не утерпел и сказал:

— Зря вы подписали письмо. Ученые, они, знае-

те…— и он неопределенно пошевелил толстыми пальцами,—они народ горячий, увлекающийся. А мы о вами работяги, хозяйственники. Нам эта роскошь ни к чему. В вашем министерстве этот проект весьма одобряют…

Набатов не был расположен тратить время на бесцельные разговоры и сказал только,.. что: истина рождается в споре.

— Не наше это дело — истины рожать,— хмуро возразил Сидоров.

Заведующий сектором главснаба, ведавший фондами Устьинской ГЭС, возражал Набатову почтительно, но твердо:

— Заявки принять не могу. Все вопросы снабжения вашей стройки рассматривает лично начальник главснаба.

— Начальник будет решать,— сказал Набатов,— а решение ему надо подготовить. Все наши заявки подкреплены расчетами.— И положил на стол объемистую папку.

Но заведующий сектором решительно отодвинул папку.

— Не могу. Я же вам сказал. Только сам начальник главснаба.

Набатов понимал, что собеседник его иначе поступить не может. Ему дано указание. Он маленький винтик в этом громоздком и всемогущем механизме. И все-таки сопротивление, встреченное на первом же шагу, вызвало раздражение.

Приемная начальника главснаба была двумя этажами выше. Набатов единым духом преодолел четыре лестничных марша. Когда он, запыхавшись, с побагровевшим лицом, стремительно вошел в приемную, у него был такой внушительный вид, что секретарь немедленно пропустил его в кабинет.

«Пусть только этот попробует крутить»,— подумал Набатов, решительно подступая к утонувшему в глубоком кресле начальнику главснаба.

Но тот и не думал «крутить». Он поднялся навстречу Набатову, радушно поздоровался и… извинился: вызван в Госплан на заседание и, к сожалению, не имеет ни минуты для разговора.

— Там насчет опозданий ни-ни! На четыре часа вызывают.

— Уже четверть пятого,— сказал Набатов.

— Вот я и говорю: опаздываю,— спохватился начальник главснаба и торопливо протянул руку Набатову.— Прошу завтра, во второй половине дня.

Набатов отлично его понял. Начальник главснаба выжидал. Выжидал, как решится вопрос с Устьинской ГЭС и как решится вопрос с самим Набатовым. Ясность должно было внести заседание техсовета, и, пока оно не пройдет, никто разговаривать с Набатовым по делам Устьинской стройки не станет. «Как по потам разыгрывают»,— подумал Набатов и с трудом удержался, чтобы не грохнуть в сердцах кулаком по столу. Но… чем бы это помогло?.. И он так стиснул длинную холеную руку начальника главснаба, что тот испуганно посмотрел на него.

Набатов вышел в коридор и остановился у окна. Окно выходило в узкий, глубокий, как колодец, двор. Сотни, окон смотрели пустыми глазницами в темную глубину двора. Мокрые хлопья снега падали па стекло и сбегали вниз кривыми струйками. Набатов вспомнил сверкающие на солнце снега приангарских распадков и вздохнул. Конечно, в такую слякотную ростепель кто может всерьез поверить в зимнее перекрытие?..

Вообще-то нечего здесь слоняться. Самое разумное— идти в гостиницу и отдохнуть. Завтра горячий день. Надо собраться с силами.

Набатов направился к выходу, но, сделав несколько шагов, остановился. Нет, он пройдет к начальнику главка и поговорит с ним. Это поможет подготовиться к завтрашнему крутому разговору.

Набатов попытался с ходу прорваться в кабинет. Но секретарь — строгая пожилая женщина—решительно остановила его.

— Доложите Евстигнееву. У меня срочное дело,— сказал Набатов.

— Евстигнеев в Ленинграде. Его замещает товарищ Зубрицкий.

— Доложите Зубрицкому, — резко, почти грубо сказал Набатов, а сам подумал, что к Зубрицкому идти совсем незачем. Но секретарша уже скрылась за дверью кабинета.

—Товарищ Зубрицкий просит вас обождать.

Больше всего на свете не любил Набатов ожидать,— он называл это «просиживать» в приемных. Тем более досадно было сидеть в приемной Зубрицкого, разговор с которым — Набатов отлично это понимал — будет пустой тратой времени.

Но до того, как тратить время в кабинете Зубрицкого, пришлось немало потратить его в приемной.

Набатов сел возле самой двери в кабинет, как бы преграждая путь, но это не помогло. Сотрудники главка стремительно проносились через приемную и скрывались за дверью кабинета, решительно закрывая ее за собой. Набатов, конечно, мог бы войти вместе с любым из них, но ему нужен был разговор с глазу на глаз, и он ждал, заставив себя быть терпеливым.

Некоторое время он ожидал в одиночестве. Затем в приемную вошли двое. Ростом, телосложением и чертами лица они отличались друг от друга. Но одинаковое, деловито важное, в меру озабоченное выражение лиц, свойственное старожилам министерства, делало их в глазах Набатова очень похожими.

Они уселись на диван, неподалеку от Набатова. Занятый своими мыслями, он не прислушивался к их разговору, пока не упомянули его фамилию.

— На месте Набатова,— говорил высокий с усиками,— я бы, во всяком случае, поостерегся подписывать такое письмо.

— Не он один,— флегматично сказал лысоватый,— Рожнов тоже подписал.

— Рожнов теперь сам себе хозяин, руководитель совнархоза,— возразил высокий с усиками,—и может позволить себе роскошь иметь свое мнение. А Набатов— работник нашего министерства.

Что ответил лысоватый, Набатов не расслышал. Высокий с усиками засмеялся.

— Вообще глупее этого он не мог ничего придумать. И без того он на ножах с руководством главка: ты же знаешь эту историю с зимним перекрытием? Завтра на техсовете будет битва русских с кабардинцами. И в такой обстановке лезть на рожон просто глупо. Главное, какое ему дело до этого Байкала? Тоже мне маркиз Поза!

Он хотел еще что-то добавить, но секретарша, прикрыв за собой дверь кабинета, сказала ему:

— Очень хорошо, что вы тут, Иван Иванович. Приказано вас срочно разыскать.

Высокий с усиками снисходительно усмехнулся.

— Вы же знаете, Дора Петровна, я всегда там, где я могу быть нужен. Идем,— сказал он своему собеседнику,— сейчас будет веселенький; разговор об этом письме байкальских правдоискателей.

«Жаль, нет здесь Сидорова,— подумал Набатов, вспомнив своего спутника по самолету.— То-то бы порадовался своей проницательности! Как в воду глядел!»

Минутная стрелка на больших стенных часах преодолела еще половину окружности и приблизилась к цифре «V». Терпение Набатова истощилось. Он поднялся с места и решительно двинулся к запретной двери, не обращая внимания на предостерегающие жесты секретаря.

Но ему не удалось еще раз. проявить недисциплинированность.

Дверь стремительно раскрылась, Зубрицкий вышел в приемную, небрежно пожал руку Набатову и сказал секретарю:

— Вызван к министру. Принимать сегодня больше не буду.

Набатов загородил ему дорогу.

— Мне надо поговорить с вами,— сказал он вежливо, но твердо.

— Меня ждет министр.

— Мне надо поговорить с вами.

По бледному лицу Зубрицкого скользнула сухая усмешка. Но взгляд тёмных, слегка навыкате глаз остался по-прежнему недоверчивым и холодным.

— Не могу распоряжаться временем министра.

— Я вас обожду,— упрямо сказал Набатов. Зубрицкий уже на ходу пожал плечами, потом резко обернулся и, указывая рукой на дверь своего кабинета, отрывисто бросил:

— Прошу!

В углу кабинета, у большого стола, стояли два глубоких кресла. Зубрицкий указал Набатову на одно из них. Сам сел напротив.

— Я вас слушаю.

— Вы были ярым противником нашего проекта…

— И остаюсь.

— Вы неправильно информированы. Работы идут успешно. По нашим расчетам…

— Позвольте,— прервал Зубрйцкий,—очевидно, все это вы доложите завтра на техсовете..

— Вам,—подчеркнул Набатову—следует знать до техеовета…

— Все, что вы собираетесь сказать, мне известно. В вашей позиции нет ничего нового.

— У меня факты новые! Первый ряж опущен на дно!

— Тем хуже для вас.

— Скорее для вас!

— К сожалению, я лишен возможности продолжать этот интересный разговор,— сказал Зубрицкий, вставая.— Меня ждут.

Заседание технического совета было назначено на двенадцать, и Набатов решил с утра в министерство не ходить. Он уже убедился, что ни в главснабе, ни в других отделах никто не станет с ним разговаривать, пока техсовет не вынесет решения, быть или не быть стройке.

Он еще раз просмотрел свой доклад, выписал на отдельном листке самые важные цифры, чтобы не чувствовать себя привязанным к тексту, продумал ответы на наиболее вероятные и ядовитые вопросы Оппонентов.

Нет, он идет на техсовет не с пустыми, руками. И он будет не защищаться, а. нападать!

Несколько раз он смотрел на часы и даже подносил руку с часами к уху. Нет, часы не стояли. Маятник ритмично, с легким, едва слышным, звоном отбивал удары, и секундная стрелка, как и положено ей, резво кружила по циферблату. Но время — минуты и часы — продвигалось вперед почему-то нестерпимо медленно…

В половине двенадцатого Набатов вышел из гостиницы. Полчаса за глаза, чтобы добраться до министерства. Но у троллейбусной остановки встретил однополчанина. Не виделись много лет. Едва успели переброситься несколькими фразами: «Из каких краев?», «Как здоровье?», «Надолго ли в Москву?» Когда Набатов подходил к министерству, кремлевские куранты отбивали полдень.

В зал заседаний Набатов вошел запыхавшийся, досадуя на себя. Опаздывать сегодня — мальчишество!

Просторный зал был пуст. Вдоль длинного стола ходила тоненькая девушка с замысловатой прической и раскладывала белые листы бумаги, броско выделяющиеся на темно-зеленом сукне.

Она посмотрела на остановившегося в дверях Набатова и сказала:

— Заседание отложено до часу дня. По-моему, я сообщила всем отделам.

— Почему? — машинально спросил Набатов.

— По распоряжению Майорова. Кажется, не прибыл еще кто-то со стройки.

«Странно,— подумал Набатов.— Кто должен прибыть со стройки? Наверно, она чего-то путает». Заседание началось точно в час.

Председательствующий, заместитель министра Майоров, предоставил слово Набатову.

Зубрицкий, сидевший возле Майорова, сказал ему что-то вполголоса.

— Вы просили отложить на час,— возразил Майоров и кивнул Набатозу: — Начинайте!

Набатов начал с того, что поставленная правительством задача сократить, сроки строительства на два года вынудила искать новые технические решения.

— И мы их нашли! — сказал он и остановился, как бы ожидая возражений.

Но никто не возразил ему. И смотрели все почему-то не на докладчика, а куда-то за его спину.

Набатов оглянулся и увидел Калиновского, бесшумными шажками подходившего к столу.

«Вот кого поджидали со стройки. Все резервы подтянули. Понятно!»

— Мы нашли новые технические решения,— повторил Набатов.— Но когда начали проводить их в жизнь, столкнулись с непонятным для нас противодействием руководителей главка. К слову сказать, вопрос, который мы сегодня рассматриваем, следовало бы решать на месте, на стройке. Но если гора не идет к Магомету…

— Ближе к делу,— бросил реплику Зубрицкий.

— И я про то же,— невозмутимо ответил Набатов.— Суть дела в том, что, перекрыв половину русла реки зимой, мы начнем укладку бетона на год раньше, то есть сократим сроки строительства на целый год. Разрешите ознакомить вас с нашими расчетами…

Слушали Набатова внимательно, но как-то уж очень безразлично. Это беспокоило. За подчеркнутым равнодушием членов техсовета таилось уже сложившееся мнение. И само заседание становилось лишь необходимой, так сказать, конституционной формальностью.

Особенно внимательно Набатов, наблюдал за Майоровым. Тот был в министерстве человек новый.

Набатову раньше с ним встречаться не приходилось, но было известно, что до министерства Майоров работал в Средней Азии начальником крупной стройки. И, как от производственника, Набатов ждал от него поддержки.

Но Майоров, хотя и слушал с явным интересом, ничем своего отношения к обсуждаемому вопросу не проявил. Только когда Набатов, изложив все технические обоснования своего проекта зимнего перекрытия реки, сказал, что коллектив устьинских гидростроителей берет обязательство сократить срок сооружения станции и решительно возражает против вынашиваемых в главке планов консервации стройки, Майоров прервал его:

— Обсуждение проекта постановления коллегии министерства не входит в задачу сегодняшнего заседания. Мы рассматриваем-ваш проект зимнего перекрытия реки. И только. Прошу вас держаться в рамках обсуждаемого вопроса.

— Я кончил,— сказал Набатов.

Майоров предоставил слово инженеру Круглову. И Набатову показалось, что к,доводам Круглова заместитель министра прислушивался особенно внимательно.

Сам Набатов во время речи Круглова не столько следил за ходом мысли своего оппонента, сколько за тем, как воспринимается речь присутствующими на заседании. Для него самого в доводах Круглова не было ничего нового. Круглов, по сути дела, повторял то, что было в свое время высказано Калиповским на заседании парткома.

Неравномерная толщина ледяного покрова… Насыщенность водного потока шугой… Недопустимые динамические нагрузки на ледяное поле и так далее и тому подобное…

После того как Набатов ответил на вопросы членов технического совета, наступило короткое молчание. Никто не хотел высказывать свое мнение первым. Это ободрило Набатова. Значит, не очень-то твердо чувствуют себя его-противники (он уже Подготовил себя к тому, что все члены техсовета против него). И в то же время их безразличие было обидным.

Майоров вторично пригласил приступить к обсуждению.

— На заседании присутствует заместитель главного инженера стройки,— сказал Зубрицкий, указывая на Калиновского,— считаю целесообразным выслушать его мнение.

«Любопытно, что этот помощничек скажет? — подумал Набатов.—А впрочем, ни черта нового он не скажет!»

Калиновский достал из портфеля несколько папок и не спеша, аккуратно разложил на столе перед собой.

— Мое мнение,— начал он подчеркнуто бесстрастным тоном,— решительно расходится с мнением товарища Набатова. Я с самого начала категорически возражал. Товарищ Набатов как решающий аргумент в свою пользу привел факт успешной установки первого ряжа. Но именно этот факт опровергает всю концепцию товарища Набатова. В этой папке подробным хронометраж всех работ. На сборку и установку первого ряжа ушло девять дней и восемнадцать часов. Почти десять дней. Даже если предположить, что за счет предельно четкой организации труда удастся сократить расход времени на двадцать процентов, и взять в расчет не десять, а восемь дней, все равно до начала весны все ряжи не могут быть установлены. А следует еще учесть предстоящие морозы. У меня имеются многолетние данные метеослужбы. В районе стройки в зимний период не менее двадцати пяти дней с температурами ниже сорока градусов. Это так называемые актированные дни, когда действующим законодательством о труде запрещаются наружные работы. Если и пренебречь законодательством, то все равно резко снизится производительность труда. К тому же и механизмы не могут работать при столь низкой температуре. Таким образом, утверждение товарища Набатова, что в течение зимы будет сооружена продольная ряжевая-перемычка, не выдерживает сколь-нибудь серьезной критики.

— Товарищ Набатов собирается до весны еще и верховую перемычку отсыпать,— заметил Зубрицкий.

— Не знаю, решится ли товарищ Набатов выйти на лед, когда будет производиться эта операция,— зло усмехнулся Калиновский.— Я бы не. советовал ему этого делать. Тем более — выпускать на вешний лед десятки груженых самосвалов. Это авантюра, чреватая катастрофическими последствиями. Я уверен, что никто не позволит Набатову рисковать жизнью десятков людей.

— Вы можете опровергнуть доводы вашего заместителя? — спросил Зубрицкий.

Набатов с трудом удержался, чтобы не грохнуть кулаком по столу.

— Это не доводы, а декламация. Могу его успокоить. На лед я его с собой не возьму. Обойдемся…

Майоров укоризненно покачал, головой. Но теперь Набатову было все равно. Он уже не ждал, от этого заседания ничего доброго. Ясно как божий день: здесь поддержки он не получит..

— Прошу высказаться членов технического совета,— предложил Майоров.

Один из членов техсовета как-то нехотя приподнялся и со скучающим видом сказал, что он вообще не видит необходимости открывать дискуссию,, поскольку в техническом проекте строительства Устьинской ГЭС разработан, способ перекрытия. реки и нет никакой надобности пересматривать проект, над созданием которого трудились не один год крупнейшие специалисты-гидротехники.

— Повторяю: не вижу никакой необходимости открывать дискуссию,— закончил он.

— Дискуссию уже открыл товарищ Набатов, приступив к зимнему перекрытию реки,— заметил Майоров.

— Тем хуже для товарища Набатова,— возразил член техсовета.

— Мнение руководства главка?— обратился. Майоров к Зубрицкому,

— Готов изложить. Я согласен с Петром Игнатьевичем,—Зубрицкий кивнул в сторону только что выступавшего члена техсовета,— согласен, что нет никакой надобности открывать дискуссию. Мне думается, этот вопрос в компетенции не технического совета, а руководства министерства, поскольку главное, на мой взгляд, не в технической стороне вопроса. Я считаю главным в данном вопросе вопиющее нарушение государственной дисциплины, допущенное исполняющим обязанности начальника строительства товарищем Набатовым.— Тон Зубрицкого становился суше и жестче с каждой фразой.— Он получил указание не приступать к перекрытию реки до рассмотрения вопроса на техническом совете и нарушил это указание. Больше того: я приказал прекратить начатые работы — он не подчинился.

Зубрицкий посмотрел на Набатова с нескрываемым торжеством. «Уж теперь-то не выкрутишься!» — прочитал Набатов в этом откровенно враждебном взгляде.

И от мысли о том, что есть люди, для которых важнее всего не дело, а личный престиж, личная амбиция, личные пристрастия или антипатии, Набатову стало противно. И он тоже откровенно выразил это брезгливой усмешкой.

Усмешка Набатова словно хлестнула Зубрицкого.

— Должен обратить ваше внимание, Андрей Семенович, что товарищ Набатов ведет себя нелояльно, я бы сказал, вызывающе, не только по отношению к руководству главка. Он не считается и с руководством министерства. В конце концов вся эта авантюра с зимним перекрытием задумана с прямой целью опровергнуть, проект постановления коллегии министерства, хотя проект этот зиждется на принципиальной основе первоочередного строительства тепловых электростанций. И это не единичный случай, когда товарищ Набатов противопоставляет свое мнение мнению руководства. У товарища Набатова по любому вопросу свое мнение. Вчера мне доложили, что он подписал письмо, опорочивающее проект регулирования уровня Байкала. И вообще я должен отметить излишнюю склонность товарища Набатова к скоропалительным решениям и опрометчивым поступкам. Мне с этим приходилось сталкиваться и раньше…

Зубрицкий недвусмысленно намекал Набатову на памятный им обоим эпизод фронтового прошлого. В другое время Набатов возмутился бы. Но сейчас было не до этого. Услышав о Байкальском проекте, Майоров помрачнел и посмотрел в сторону Набатова явно неодобрительно. Набатов снова вспомнил Сидорова и с трудом удержал усмешку, вызванную мыслью, что уместнее было бы подписать криминальное письмо после заседания технического совета.

— …Что же касается технической стороны так называемого проекта зимнего перекрытия,— продолжал Зубрицкий,— товарищ Круглое уже достаточно убедительно опроверг его. Я лишь хотел бы повторить, что проект авантюристичен по своему существу и чреват опасностью катастрофы с неизбежными человеческими жертвами. Кстати,— он пристально глянул на Набатова,— одна жертва уже есть.

— Откуда вы взяли? — с возмущением крикнул Набатов.

Майоров поднял руку.

— Успокойтесь, товарищ Набатов. Сегодня утром сообщили о печальном случае на стройке. К счастью, без смертельного исхода.

Набатов ушел с техсовета в самом подавленном настроении. Технический совет отклонил его проект зимнего перекрытия и предложил немедленно прекратить начатые работы.

Правда, Майоров сказал, что сам просмотрит все расчеты по проекту до того, как представить на утверждение министру решение технического совета. Но это нисколько не обнадежило Набатова. Он теперь не верил и Майорову.

А тут еще этот несчастный случай на стройке. Что еще там произошло?..

Наташа узнала о несчастном случае почти одновременно с Набатовым, хотя и находилась на пять тысяч километров ближе к месту происшествия.

Незадолго до обеденного перерыва она пошла по бригадам записать выработку (главная диспетчерская тщательно следила за выполнением часового графика, и Наташа должна была в двенадцать часов докладывать, что сделано за первую половину смены). И хотя во все то, что делалось на участке, непосредственно личного ее труда вложено не было, у Наташи уже выработалось то чувство общности с коллективом, которое заставляет радоваться и гордиться, когда работе сопутствует успех, и огорчаться и стыдиться, когда дела идут плохо.

Сегодня можно было радоваться и гордиться. Ледорезы уже начали разрабатывать третью майну; приземистая ледорезная машина, утопив во льду свой ощетинившийся ножами хобот, медленно пятилась, оставляя в воздухе шлейф белой ледяной пыли. На опиленной льдине второй майны колдовали взрывники, укладывая в узкие шурфы цилиндрические патроны со взрывчаткой. Второй ряж вырос уже в два человеческих роста, и янтарно-желтые, пахнущие смолой брусья один за другим взлетали наверх, подтягиваемые длиннострелыми подъемными кранами.

Аркадий стоял на борту ряжа, красуясь своей лихостью.

— Куда спешите, прелестная незнакомка? — окликнул он Натащу и, сдернув с головы шапку, изогнулся в картинном поклоне.

— Надень шапку, простудишься,— сказала Наташа.

— Не проходите мимо, зайдите в гости.

— Иду в гости к бульдозеристам,— ответила Наташа, не останавливаясь.

— Понятно! — ухмыльнулся Аркадий.— Механизаторам предпочтение.

Колонна бульдозеров крушила ледяные глыбы, прокладывая широкую просеку среди вздыбленных торосов. Рев моторов, лязг гусениц, скрежет врезающихся в льдины ножей сливались в общий беспокойный прерывистый гул. Бульдозеры то медленно ползли вперед, толкая сверкающие на солнце груды льда и снега, то буксовали на месте, то отступали назад, разворачивались, с другой стороны налегали на неподатливый торос и, наконец, обрушив его, снова ползли вперед.

Наташа отыскала среди, них бульдозер с цифрой «6», выведенной белой краской на стенке кабины, и подбежала к нему.

Вместо Федора Васильевича из кабины выглянул незнакомый Наташе человек. Широкое его, лицо, густо заросло черной, давно не бритой бородой и, может быть, поэтому показалось Наташе мрачным и угрюмым.

— Но это же машина Федора Васильевича?-растерянно произнесла Наташа.

— Ошиблась, девушка. Машина казенная.!

— Но… Фёдор Васильевич вчера работал на этой машине?..

— Это точно.

— Мне его нужно. Где он?

Бульдозерист выключил мотор и объяснил, Наташе, что Федор Васильевич «попал в аварию». Утром, когда было еще темно, груженый лесовоз, разворачиваясь, сбил его с ног. Нет, жив… и кости цельг. Хотя ударило основательно. Вроде как бы контузило.

— Где же он?

— Увезли в больницу. А сейчас…

Наташа не дослушала и побежала обратно. Как это вышло, что она ничего не знала?.. Когда с ней самой случилось несчастье, он первый позаботился о ней. И всегда он был так добр и внимателен… А она… Что он о ней подумает? Какая нелепость! Вместе работать и ничего не знать… Утром она задержалась в главной диспетчерской с этими проклятыми бланками… Но почему Николай Николаевич ничего не сказал?.. Как это нехорошо с его стороны…

Николай Звягин сидел в диспетчерской у телефона. Наташа едва дождалась, когда он закончит разговор.

— Николай Николаевич, разрешите мне уйти с работы.

Наташа старалась говорить спокойно, но Николай понял: она встревожена.

— Что случилось, Наташа? Наташа не выдержала:

— Вы меня спрашиваете, что случилось? С Федором Васильевичем несчастье… А вы даже не сказали мне.

У нее дрожали губы. Николай никогда не видел ее такой.

— Потом я вам все объясню, Наташа… А сейчас можете идти.

Она была уже в дверях, когда Николай спохватился:

— Подождите! Сейчас придет «газик».

— Спасибо. Не надо,— не оборачиваясь, ответила Наташа.

В окно он увидел, как она выбежала на дорогу наперерез идущему порожняком лесовозу и отчаянно замахала руками. Лесовоз круто затормозил, и Наташа вскочила в кабину.

«Что же это такое?» Он вспомнил, как она была взволнована, когда Федор Васильевич в первый раз вывел на лед свой бульдозер.

«Неужели он ей так дорог? А он, наверно, и не знает об этом…» Так же, как она не знает, что дорога ему, Николаю… И теперь уже никогда не узнает… А что он не сказал ей о несчастном случае с Федором Васильевичем, получилось нехорошо. Хотел как лучше. Сказать после того, как узнает в больнице о его состоянии. Не успел позвонить в больницу. Не успел, потому что этот педант Калиновский заставил немедленно оформлять акт о несчастном случае. Видно, этот акт очень был ему нужен. Но как бы ни злорадствовал Калиновский, виноват-то во всем он, начальник участка Николай Звягин. Дал распоряжение электрикам и успокоился. А от распоряжения светлее не стало… «Смотри в оба», —сказал Кузьма Сергеевич. И вот не успел он уехать, сразу ЧП. Стыдно будет ему в глаза смотреть, когда вернется… Больше надо о деле думать, Николай Звягин!

В окно были видны кусочек стылого зимнего неба и одетая снегом вершина растущей во дворе сосны. Рядом с ней росла другая сосна; чтобы увидеть ее, надо было откинуть голову на край подушки. Но каждое, даже самое незначительное движение отдавалось в голове ноющей болью. И Федор Васильевич лежал неподвижно и смотрел, как осторожно покачивала сосна своей нарядной вершиной.

— Может, чайку бы попил? — осторожно приоткрыв дверь из кухни, спросил Демьяныч.

— Спасибо, батя, не хочется.

— Попил бы да съел кусок,— продолжал старик.— Я утром колбасы купил, хорошая колбаса, копченая. Или, может, сходить в столовую принести горяченького?

«Не надо»,— хотел отказаться Федор Васильевич, но, подумав, что старик за хлопотами и сам не ел с утра, сказал:

— Сходи, батя.

— А чего тебе принести, Федя?

— На твой вкус, батя.

Демьяныч прикрыл дверь и загремел посудой на кухне.

— Дверь не запираю: вдруг зайдет кто? — сказал он, уходя.

Если лежать не шевелясь, боль почти не чувствуется. Только ритмично, словно отсчитывая время, отдается в висках каждый удар пульса.

Сколько придется так пролежать? Врач, закончив перевязку, сказал: «Старый солдат должен знать: такая рана или убивает сразу, или заживает в неделю». Но и неделю валяться сейчас ни к чему. Такой глупый случай! И как он зазевался?.. Все это тот старик — бригадир взрывников… Видал же его и до этого. И ничего не бросилось в глаза. А сегодня подал он пакет со взрывчаткой своему подручному и сказал: «Держи, браток». И голос знакомый и слова. И долговязая тощая фигура показалась знакомой, виденной не один раз. Но где? Когда?.. И как всегда бывает в такой момент, стало казаться, что очень важно, совершенно необходимо вспомнить, где и когда слышал он это глуховатое «Держи, браток», где и когда видел этого человека. И, наверно бы, он вспомнил… Но тут над ухом рявкнул гудок лесовоза, резкий толчок в плечо, сбивший с ног, и при падении, удар головой о гусеницу экскаватора… Очнулся в. больнице. Хотели там и оставить. Спасибо врач, тоже бывший фронтовик, уважил солдатскую просьбу: разрешил отвезти домой. Сказал только: «Солдату ворон, считать не положено». Правильно сказал… Но где же все-таки довелось встречаться с этимдолговязым стариком?,.

И опять, как тогда, утром, на льду, стало казаться, что вот еще одно, последнее усилие памяти, и…

Но напрягаться было нельзя. Гулко здстучалоч в висках, и снова подползла скучная тупая боль. Федор Васильевич старался заставить себя думать о другом: как там работают без него его бульдозеристы, успеют ли, пока он лежит тут, опустить второй ряж,— но высокая сутулая фигура старика все время назойливо маячила перед ним.

В наружную дверь тихонько постучали.

— Войдите,— сказал Федор Васильевич, но, наверно, сказал очень тихо, и его не услышали.

Стук повторился. Потом скрипнула входная дверь. Кто-то вошел и остановился у порога.

— Проходите в комнату,— сказал Федор Васильевич.

На миг Наташа задержалась у открытой двери, и Федор Васильевич успел только увидеть ее большие, испуганные, раскрытые глаза. Потом она кинулась к нему.

— Наташа, что ты! — растерянно произнес Федор Васильевич.

А она уже склонилась над ним и совсем по-детски спросила:

— Вам очень больно?

— Да нет, что ты, Наташа, нисколько!

— Я так испугалась!

Перетолчин через силу улыбнулся.

— Не стоило пугаться, Наташа. В общем-то пустяки.

— Федор Васильевич, я ведь только сейчас узнала.

— Да нечего и узнавать было, Наташа. Велика важность — стукнуло маленько. Такое ли случается!

Ее забота и тревога тронули его. Славная девчушка! Что же особого для нее сделал? Но хорошая душа все доброе, помнит.

И ему захотелось подняться, если не встать, то хотя бы сесть, чтобы она увидела: он здоров — и перестала волноваться. Но едва он пошевелился, как резкая боль заставила сжать зубы. Хорошо, что Наташа этого не заметила.

— Я плохо сделала, что пришла? — робко спросила Наташа.— Потревожила вас?

Федор Васильевич коснулся ее руки.

— Очень хорошо. Спасибо, Наташа.

Его сдержанная, чуть приметная ласка обрадовала Наташу. Федор Васильевич заметил это и упрекнул себя.

Вернулся из столовой Демьяныч и долго кряхтел и кашлял с мороза.

— Сейчас накормлю тебя,— сказал он, заглядывая в комнату.— Э, да у нас гостья!

Наташа поздоровалась, с трудом скрывая свое смущение.

— Сейчас накормлю, Федя,— повторил старик.

— Позвольте мне, Василий Демьяныч! — Наташа вскочила и выбежала на кухню.

Старик посмотрел ей вслед, потом перевел взгляд на сына. Тот чуть приметно покачал головой.

— Тут котлеты и рыба, — сказала Наташа. — Вы что будете, Федор Васильевич?

— Не хлопочи, Наташа, — сказал Федор Васильевич. — Мне только стакан молока. Есть у нас молоко, батя?

— Есть, есть, сейчас достану,— засуетился старик. Наташа принесла стакан молока. Поддерживая подушку, помогла Федору Васильевичу приподняться и напоила его. Прядка ее светлых мягких волос коснулась его щеки. Рука сама потянулась к светлой девичьей головке. Но он тут же поборол свою слабость: «Не смей! Руби дерево по себе».

Наташа бережно поправила подушку и сказала:

— Вечером я опять приду. Накормлю вас ужином.

— Не надо, Наташа.— Он заставил себя усмехнуться.—За мной есть кому ухаживать.— И подчеркнуто небрежно сказал старику: — Батя, сходи позвони Нине Андреевне, чтобы пришла.

И, как ни жаль было ему Наташу, поглядел на нее с веселой улыбкой.

— А потом… завтра… можно мне зайти к вам?

— Конечно, можно,— все с той же жестокой веселостью ответил Федор Васильевич.— Нина Андреевна у меня не ревнивая.

У Наташи хватило сил улыбнуться. Демьяныч пригласил ее отобедать с ним, но Наташа заторопилась: ее отпустили с работы очень ненадолго.

Набатов провел неспокойную ночь.Лег он поздно, потратив несколько часов на безуспешные попытки дозвониться до стройки. Иркутск отвечал, что где-то в районе Устья повреждена линия. И все это —и несчастный случай на стройке (он злился на себя, что не успел расспросить о нем Майорова) и повреждение на линии — вызвало какое-то неясное, необъяснимое и оттого особенно раздражающее ощущение тревоги.

«Нервы, блажь!» — рассердился Набатов, но смутная и неприятная, как тошнота, тревога не проходила, и все казалось: вот-вот зазвонит телефон, и еще какая-нибудь неприятность свалится ему на голову.

В номере гостиницы было жарко и душно. Набатов отворил дверь на балкон. Порыв холодного, мозглого ветра распахнул незастегнутую пижаму, швырнул в грудь и лицо брызги дождя и мокрого снега.

Набатов простоял несколько минут, наблюдая, как по опустевшей, сумрачной улице время от времени проносятся красные огоньки запоздалых машин, и, только когда его охватила зябкая дрожь, спохватился: только этого еще недоставало, схватить простуду и свалиться! Мальчишество!..

Он захлопнул дверь и лег с твердым намерением заставить себя уснуть. И не мог. Мысли все время возвращались к заседанию техсОвета. То он упрекал себя, что не сумел убедить своих оппонентов, не сумел доказать свою правоту. То возражал сам себе.

Убеждать можно того, кто ошибается не понимая, а они-то что: не.понимают?.. Половина из них ходили в инженерах, когда он еще букваря в руки не брал… В чем же дело?.. Почему они не хотят согласиться, что решить иначе, чем решил он, Набатов, и поступить иначе, чем поступил он, нельзя?.. С их мнением министр считается… А как же иначе? Для того и технический совет. На их опыт, на их знания опирается министр, принимая решение. Но они-то, кажется, больше всего озабочены тем, как бы их мнение не разошлось с мнением министра… Что же это получается?.. Как можно сметь свое суждение иметь!.. «Не наше это дело — истины рожать»,— сказал Сидоров. «Мы инженеры,— говорил Круглов,— наше дело строить. А что строить, есть кому решать без нас…» Может быть, они и правы. Каждому свое. Кому решать, кому строить… Может быть, он, Набатов, просто смешон в своем упорстве, когда лезет на рожон один?.. Нет, не один! Там, на стройке, двенадцать тысяч! Они отдали этому делу два года жизни. И отдадут еще два, и три, и четыре, сколько будет нужно… Потому что они знают: их труд необходим народу. И его, Набатова, упорство тоже нужно народу. Завтра он пойдет к министру. Надо будет — пойдет в ЦК. Ни одному коммунисту дорога туда не закрыта.

Утром Набатов пришел в министерство, намереваясь во что бы то ни стало «прорваться к начальству».

Но в приемной ему сказали: — Министр в ЦК. Набатов попросил доложить о нем Майорову.

— Он уехал вместе с министром.

Набатов решил ждать здесь, никуда не отходя. Попросил у секретаря сегодняшнюю «Правду» и уселся на диване, возле двери в кабинет Майорова.

Просматривал газету, думал все о своем, цо вот на третьей странице попалось «Письмо в редакцию». Подписано знакомой фамилией. Шемякин, профессор Байкальского сельскохозяйственного института.

Заинтересовался, начал читать. Ну так и есть! На бедного Макара все шишки…

В статье профессор пытался доказать — ни много ни мало— экономическую нецелесообразность сооружений Устьинской гидростанции. Главный довод профессора был таков: под воду уйдут сельскохозяйст-венные угодья: пашни и пастбища, которых в гористой и таежной Восточной Сибири и без того не хватает, чтобы обеспечить продуктами быстро растущее население. Довод подкреплялся весьма убедительными на первый взгляд цифрами: сколько хлеба, мяса, молока и прочих продуктов получают с затапливаемых угодий сейчас и сколько можно будет получать в дальнейшем, при надлежащей интенсификации сельского хозяйства.

«Пришла беда — отворяй ворота,— подумал Набатов.—Эту статью Зубрицкий приложит к протоколу техсовета».

Майоров вернулся через полтора часа.

— Очень хорошо, что вы здесь,— сказал он Набатову и, открыв дверь кабинета, пропустил его вперед.

Потом вызвал секретаря и распорядился:

— Пока не закончу разговора, я занят,— и сразу приступил к делу.— Мы с вами встречаемся впервые, и поэтому, прежде чем заняться делами стройки, я хотел бы выяснить кое-какие вопросы, касающиеся васлично.

«Начинаем с анкеты»,— подумал Набатов.

— Суть, конечно, не в анкетных данных,— продолжал заместитель министра, и Набатов сразу подумал, что этот мужик не так прост, как кажется на первый взгляд,— они мне, кстати, известны. Меня интересует другое. Почему вы начали перекрытие вопреки запрещению главка? Может быть, телеграмма главка запоздала?

«На эту блесну ты меня не подцепишь»,— подумал Набатов и ответил как можно спокойнее:

— Телеграмма пришла своевременно.

— Тогда объясните: почему вы нарушили дисциплину?

Разговор начался с самого главного. И Набатов решил разговаривать начистоту. — Для меня живое дело дороже.

Он произнес это несколько вызывающе и тут же подумал, что у него нет морального права разговаривать повышенным тоном: вопрос Майорова был вполне оправдан. И, как бы поясняя, он добавил:

— У меня не было другого выхода. Я отстаивал свою точку зрения.

— Какую точку зрения?

Майоров задал вопрос все так же спокойно, без малейшего нажима, только посмотрел на Набатова чуть более пристально.

— Моя точка зрения заключается в том, что Устьинскую ГЭС нельзя ставить на консервацию.

— А вы не забыли, что Красногорский комбинат должен быть пущен через дза года? И об общей установке правительства на первоочередное развертывание строительства тепловых электростанций? Или эта установка тоже противоречит вашей точке зрения?

— Не противоречит. Правительство требует, чтобы мы создавали энергетическую базу быстрее и дешевле.

— Тепловые станции строить и быстрее и дешевле. «Это мне тоже известно! —хотел сказать Набатов, но одернул себя: — Выдержка, выдержка!»

— Мы подсчитали, тщательно подсчитали, товарищ заместитель министра: завершить строительство Устьинской ГЭС не дороже, чем построить тепловую станцию такой же мощности. То же и со сроками. На зимнем перекрытии мы выгадываем год. Еще год сбережем, применив новый метод укладки бетона. Я не стал, об этом говорить на техсовете, но наши инженеры вместе с проектной организацией уже заканчивают разработку метода больших блоков. Через два года мы дадим ток. А за два года, если начинать с первого кола, не построить и тепловую.

— Вы остроумно подсчитали! — усмехнулся Майоров.— А время и деньги, уже затраченные на вашу станцию, не в счет?

— Их уже не вернешь, если и законсервировать стройку или даже совсем прекратить.

Набатов замолчал, как бы ожидая возражений. Но Майоров, видимо, решил дать ему выговориться до конца; и Набатов продолжал:

— И в конце концов дело не только в арифметике. Арифметику знают и работники главка. Но строить или не строить Устьинскую ГЭС — это вопрос большой экономики. Это политический вопрос. Эта станция нужна нашему краю. Наша Устьинская ГЭС — сердце могучего индустриального комплекса. Сталь и алюминий, уголь, лес и большая сибирская химия — все ждут нашей энергии. И плохой бы я был инженер и коммунист, если бы стал равнодушно слушать разговоры о консервации строительства гидростанции.

—Вы уходите в сторону, товарищ Набатов, —сухо сказал заместитель министра.—Разве энергия тепловых станций, не годна для выплавки стали и алюминия?. Не годна для заводов большой химии?

— Товарищ Майоров!—уже с горячностью воскликнул Набатов.— Не мне вас убеждать, вы сами строили. У нас сложился коллектив, создана промбаза, построено жилье. Мы начали перекрывать, реку.

Через два года мы дадим ток. Возьметесь вы, не имея ни коллектива, ни строительной площадки, ни технической документации, наконец, за Два года построить тепловые станции, которые заменили бы Устьинскую ГЭС? Я не возьмусь. И вы не возьметесь. И никто не возьмется. Ведь это же ясно и вам и мне. Чего же тут… — Набатов махнул рукой и насупился. Нет, не умеет он хладнокровно разговаривать с начальниками.

Но Майоров, видимо, остался им доволен.

— То, что вы сказали под конец, убедительно. А вот лекцию об экономике Сибири я сегодня слушаю третий раз.

Утром, чуть свет, позвонил ваш…— он назвал фамилию первого секретаря обкома,— и по старой дружбе — мы с ним еще до войны вместе работали — сперва пошумел, а потом тоже лекцией угостил. Видно, на самом деле хороша ваша Сибирь, что все вы там такие патриоты.

«Молодец Перевалов! — подумал Набатов.—До первого дошел».

— А потом,— продолжал Майоров,— был разговор в ЦК. Тоже о Сибири. И о вашей стройке. В ЦК нам сказали — мы были вместе с министром: что строить, решайте сами, за это вас Советская власть хлебом кормит; что для государства сейчас выгоднее, то и стройте…

— Правильно сказали! — не выдержал Набатов.

— …будете ли продолжать строить Устьинскую ГЭС, или будете строить тепловую станцию, но построить должны за два года…

Набатов на радостях грохнул кулаком по столу:

— Построим, товарищ Майоров!

Майоров посмотрел на него со снисходительной, ни не обидной улыбкой, было в ней что-то отцовское. — Да, вы приросли сердцем к своей стройке,— сказал он, и Набатову показалось: сказал, подавив вздох.—Это хорошо. Можно позавидовать. А что? — он вдруг улыбнулся и, весело подмигнув Набатову, сказал самым простецким тоном: — Может, поменяемся местами? Вы сюда, а я на Ангару? А?..

— От добра добра не ищут,— в тон ему ответил Набатов,

— Теперь поговорим о главном,— снова серьезно сказал Майоров.— Познакомьте меня с вашим проектом перекрытия.

От только что выказанного им добродушия не осталось и следа. Он придирался к каждой мелочи, с педантичной тщательностью проверял все расчеты и графики работ. Но тут Набатов чувствовал себя как рыба в воде. И Майоров это понял.

— Сами разрабатывали проект? — спросил он.

— Я же главный инженер стройки,— ответил Набатов.

— Да… главный инженер…— повторил Майоров.— Придется вас освобождать от должности главного инженера…— он пристально посмотрел на удивленного Набатова,— и назначить начальником стройки. Возражений нет?

— При одном условии.

— Именно? — насторожился Майоров.,,.

— Оставьте за мной должность главного инженера.

— Не густо будет?

— Я глубоко убежден, — сказал Набатов, — что главный инженер и должен быть начальником строительства. Два медведя в одной берлоге ни к чему.

— Резон в этом есть, но… — Майоров развел руками,— структура не позволяет.

— Тогда оставьте как было… Исполняющим обязанности.

После некоторого размышления заместитель министра согласился, что иного выхода не придумаешь, и они снова вернулись к проекту. Майорову приходилось однажды перекрывать реку зимой, правда, далеко не такую мощную, как Ангара, но все-таки это был живой опыт, которого Набатову недоставало. И уже в кабинете не было ни заместителя министра, ни подчиненного ему начальника стройки, а сидели два инженера и обсуждали глубока интересующую обоих и очень важную для обоих техническую проблему.

И только в конце разговора Майоров неожиданно спросил:

— А за каким дьяволом вы вклинились в эту байкальскую историю?

Набатов насупился и готов был огрызнуться. Но Майоров засмеялся.

— Тоже из принципиальных Соображений?.. Да не смотрите на меня волком! Я вовсе не сторонник этого проекта. И, насколько мне известно, на министра Зубрицкий тоже ссылался зря. Идейка эта пока еще очень сыровата. И, надо полагать, увянет, не созревши. Но если этот вопрос встанет на обсуждение, обещаю: пригласим и вас принять участие. Хотя, как я понимаю, это дело Не близкого будущего.

Тут Набатов вспомнил про статью профессора Шемякина и показал ее Майорову.

— Ну это не наша забота,— сказал Майоров.— Ваш обком настаивает на строительстве гидростанции. Ему виднее.

Уже собираясь уходить, Набатов осведомился: как теперь будет с решением техсовета?

— Считайте, что министр отменил решение технического совета,—-ответил Майоров и, так как ему показалось, что Набатов собирается его благодарить, сказал строго: — В Москве не засиживайтесь. Желаю успеха. Но помните, кашу заварили крутую. Головой отвечаете!

Последняя фраза глубоко огорчила Набатова. Ну зачем он это сказал?.. Так хорошо разговаривали! И Набатов не сдержался:

— Разве за такое дело головой рассчитаешься?

— Верно,— сказал Майоров.— Тут головы не хватит. И зря не рискуйте. Берегите людей.

Николай вышел на крыльцо, и рука сразу потянулась к воротнику, чтобы поднять его. Ветер, казалось, и не сильный, резал лицо и высекал слезу.

«Что же это Володя? Опаздывает?» — подумал Николай и, отогнув край мохнатого рукава, посмотрел на часы. Нет, он сам поторопился. В аккуратности Володи можно не сомневаться.. Она у него доведена до щегольства.

Николай повернулся боком к ветру так, чтобы край воротника закрывал лицо, и снова стал перебирать в памяти, все ли он подготовил и не забыл ли чего. Сегодня предстояло опускать второй ряж.

Вчера вечером Терентий Фомич сказал ему:

— Сам будешь опускать. Я буду стоять в сторонке, как пассажир. А ты командуй. И чтобы к обеду ряж сел на дно.

К вечеру должен был возвратиться из командировки Набатов, и Терентию Фомичу не меньше самого Николая хотелось отрапортовать начальнику стройки о втором посаженном на дно ряже.

Володя приехал точно без двадцати семь. Заметив, что Николай машинально взглянул на часы, Володя сказал:

— Часики проверить хотите? Ставьте по моим. Точно по радио. На участок? — Сперва в диспетчерскую автобазы.

Диспетчер автобазы дремал за столом, подперев голову массивными кулаками. Хмурясь спросонья, он подтвердил, что заявка на десять самосвалов в каменный карьер принята и машины будут поданы точно к восьми.

После этого проехали в карьер. Экскаватор стоял наготове возле огромной груды обрушенного взрывом камня.

«Тут тоже осечки не должно быть,— подумал Николай,— можно ехать к себе».

В кузове «газика» в такую стужу казалось особенно тепло и уютно. Николаю стало не по себе, когда он. подумал, как Наташе придется по морозу добираться на работу. Заехать за ней нельзя. Она решительно запретила ему…

В последние дни между ними словно пробежала черная кошка. Наташа была вежлива и исполнительна, но не только ни разу не отозвалась на его шутку, но даже ни разу не спросила его ни о чем, прямо не относящемся к работе. И вообще была сама не своя: молчаливая, тихая и незаметная.

Сперва Николай думал, что она опечалена несчастным случаем с человеком, которого она — в этом Николай теперь был уверен — любит. Но вчера Федор Васильевич вышел на работу. Наташа не повеселела. Она даже не подошла к Федору Васильевичу. Николай это точно знал: составляя сводку, она справилась у него о выработке бригады бульдозеристов. Стало быть, не потому подавлена Наташа, что тревожится за Федора Васильевича. Значит, он сам, Николай, виноват, что Наташа изменила свое отношение к нему. Но в чем виноват, этого понять он не мог.

Когда машина свернула с бечевника на лед, в свете фар стало видно, как переметает дорогу мутная белесая поземка.

— Лютует зима,— сказал Володя.— Стужа! Работать-то будут сегодня? — И когда Николай с удивлением посмотрел на него, пояснил:—Актированный день.

Николай схватился за голову. И как это он упустил из виду?.. Актированный день! При температуре ниже сорока градусов по инструкции полагается прекращать всякие наружные работы.

— Может быть, нет сорока? — сказал он с надеждой.

— С гаком,— возразил Володя.

Конечно, Володя был прав. Термометр, укрепленный на дверном косяке ледовой диспетчерской, показывал сорок девять градусов ниже нуля. Николай подумал и решил, соблюдая инструкцию, отпустить с работы плотников, буровиков, ледорезов — словом, всех, кто не занят непосредственно на опускании ряжа.

Но когда он вошел в обогревалку, где в сизом табачном дыму, как светлячки, искрились огоньки цигарок и папирос, и высказал свои соображения, никто не выразил особой радости.

Ляпин проворчал что-то насчет оплаты по тарифу, а пожилой плотник, сидевший на корточках перед от-

крытой дверцей железной печки, бросил окурок в огонь и сказал:

— За заботу спасибо, Николай Николаевич. Только эта инструкция нас подкузьмить может. Сейчас тепла не жди. Зиму на мороз повернуло.

— В январе еще крепче прижмет.

— Это цветочки, ягодки впереди,— поддержали его сразу несколько голосов.

— А когда потеплеет,— продолжал пожилой плотник,— на льду не удержишься. Выходит, сейчас прохлаждаться нельзя. Взялся за гуж — не говори, что не дюж. Так что заактируем, Николай Николаевич, все сразу, когда ряжи опустим. Так, что ли, ребята?

Никто не возражал. — Спасибо, товарищи…— взволнованно начал Николай, но его перебили насмешливым окриком:

— Благодарствуем! Не за что!

Николай смутился, а пожилой плотник, подойдя к нему, по-отечески потрепал его по плечу:

— Ты, Николай Николаевич, благодаришь, вроде мы на тебя работаем.

Второй ряж опустили быстро и без всяких происшествий, если не считать того, что двое рабочих — бригадир такелажников и один из бульдозеристов — обморозили лица. Николай Звягин усадил обоих в свой «газик» и отправил по домам. И подумал, вздохнув: опять Калиновский заставит составлять акты.

— Опустил хорошо,— сказал Терентий Фомич Звягину.— Подавай команду загружать попроворнее да пойдем греться. Вся утроба закоченела.

Экскаватор, покачивая длинной стрелой-шеей, уже подбирался к груде камня, сброшенного на лед самосвалами.

По дороге в столовую Николай Звягин говорил Терентию Фомичу:

— Даже не верится, как просто. Подтянули, столкнули, опустили. Теперь могу признаться, Терентий Фомич, когда еще над проектом сидел, все представлялось не только более трудным, а иногда просто несбыточным. Как будто не реальный проект разрабатывал, а какую-то фантастику. И когда первый ряж опускали, казалось: вот произойдет что-то непредвиденное, и все полетит к черту.

— Непредвиденное в нашем деле всегда может случиться,— ворчливо ответил Терентий Фомич, Он основательно промерз, и, кроме того, его раздражала восторженность Николая, казавшаяся ему легкомысленной и преждевременной.— Вода — это, братец, стихия. Дай ею волю — не совладаешь.

— А вот совладали же.

— Не кажи гоп, пока не перескочишь. И не, болтай на морозе: горло застудишь.

В буфете Неля томилась от безделья. Завидя вошедших, подскочила, захлопотала, накрывая столик вынутой из-под прилавка скатеркой.

— Сейчас вам закусочку соображу. Есть колбаска, огурчики маринованные. Чаек густой, сибирский и…— Она, пригнувшись, заговорщически зашептала: — Коньячок армянский, пять звездочек…

— Я вам запретил привозить спиртное,— строго сказал Николай.

Неля поставила на стол закуску, отошла-за прилавок и отрывисто бросила: — Когда чай подавать, скажете.

— Обидели бабочку,— вполголоса сказал Терентий Фомич.— Уж больно ты строг, начальник участка.

Николай не успел ответить.

На пороге появилась испуганная, запыхавшаяся Наташа. На разгоревшемся от ветра и мороза лице ее резко выделялось белое пятно во всю щеку.

— Авария, Николай Николаевич! —Она никак не могла отдышаться.

— Дверь прикрой! — сердито сказала Неля. — Не май на дворе.

— Вы обморозились, Наташа! — воскликнул Николай, бросаясь к ней.

—Что случилось?—спросил Терентий Фомич, тоже вставая из-за стола.

Николай вытащил Наташу на крыльцо, схватил с перил горсть сухого, колючего снега и стал растирать ее побелевшую щеку.

— Да подождите вы! — Наташа оттолкнула его.— Экскаватор сломался!

«Не кажи гоп… Напророчил старик», — подумал Николай.

— Растирайте снегом, пока не отойдет,—приказал он и, одним прыжком соскочив с крыльца, побежал на лед.

— Воронов в диспетчерской, звонит по телефону! — крикнула Наташа вдогонку.

Экскаваторщик Воронов, сын старого лоцмана, такой же рослый и плечистый, как отец, только что кончил разговаривать по телефону.

— Веда, Николай Николаевич,— сказал он Звягину,— лопнула тяга у стрелы.

— Как же это? — машинально произнес Николай.

— Мороз! — сердито сказал Воронов.— Не терпит металл в такую стужу.— И, нахмурившись, добавил: — И я тоже оплошал. Надо было вполковша брать.

— Бирюкову сообщили?

— Сообщил.

— Что он?

— Послал механика на промбазу. Снимать тягу с четвертого экскаватора.

— Сколько уйдет на ремонт?

— Считай, полдня простоим.

«Не успеем посадить ряж к приезду Кузьмы Сергеевича»,— с огорчением подумал Николай.

Вошел Терентий Фомич и тяжело опустился на лавку.

— Полдня? — переспросил он, выслушав Воронова и Николая.— Да вы что, сказились? При таком морозе!

— Может быть, и успеем, Терентий Фомич,— сказал Николай, думая все о том же: чтобы управиться с ряжем до приезда Набатова.

— Что успеем! — вспылил старик.— Не обучили вас думать в институтах. За полдня ряж примерзнет к бортам.

Николай на мгновение остолбенел. «Вот оно, непредвиденное!..»— промелькнуло у него.

И растерянно спросил:

— Что же теперь делать?

Терентий Фомич уже кричал в трубку:

— Главного диспетчера… Говорит Швидко. Немедленно перебросить на лед экскаватор с правого берега… Не Бирюкову, вам приказываю. На всю операцию даю два часа. Приступайте!

— Тогда с четвертого не надо снимать тягу? — спросил Николай.— Бирюков послал механика на промбазу.

— Пусть снимают,— устало сказал Терентий Фомич. Пояснил: — Экскаватор с правого берега может не дойти. Гусеницы у него тоже из металла. Тоже могут лопнуть. В нашем деле, как в бою, без резерва нельзя!

Набатов появился на льду одновременно со вторым экскаватором, который, переваливаясь через торосы, подползал к ряжу с правого берега. Вместе с Набатовым приехал и Калиновский.

Терентий Фомич доложил обстановку.

— Где Перевалов? — спросил Набатов. Терентий Фомич махнул рукой в сторону первого экскаватора.

— Помогает Воронову стрелу ставить.

— Ясно,—сказал Набатов.— Заставили парторга свои грехи отрабатывать.

— Кто его заставлял? — с досадою возразил Терентий Фомич.

— Ваше решение? — резко спросил Набатов.

— Решение было одно: продолжать загрузку,— ответил Терентий Фомич.

— Почему было?

— Потому что теперь требуется другое. Не сумели быстро ни экскаватор подвести,ни стрелу подвесить. А мороз, сами видите…

— Вижу, все пристыло,— мрачно усмехнулся Набатов,— какое же будет другое решение?

Терентий Фомич нарочно не торопился с ответом. Он не любил, когда с ним говорили «на басах», и даже Набатову не мог позволить этого.

— И другое пристыло?

Никто не отозвался на реплику Набатова, только у Калиновского проступила остренькая улыбочка.

«Обрадовался»,— подумал Терентий Фомич, и все его раздражение против Набатова сразу прошло. Он подошел вплотную к начальнику стройки, как бы подчеркивая этим, что обращается только к нему.

— Придется бросовую работу выполнять.

— Непонятно,— сказал Набатов.

— Второй раз опиливать лед по всему контуру ряжа.

Николай с восхищением посмотрел на старого гидростроителя. До чего же просто! А ему даже в голову не пришла эта мысль. Конечно, работа бросовая, в том смысле, что излишняя, не предусмотренная расчетами и потому не оплачиваемая, но зато через несколько часов ряж высвободится из ледяного плена и после загрузки сядет на дно. Николай ни на миг не сомневался, что Набатов тоже обрадуется вместе со всеми, горячо одобрит предложение и прикажет немедленно приступить к работе.

Набатов ничего не ответил Терентию Фомичу. Он внимательно и пристально, как будто увидев в первый раз, разглядывал возвышавшуюся над льдом громаду ряжа. И лицо у него было хмурое, сумрачное.

— Пройдем в тепло,— сказал он, наконец, и, кивком подозвав Николая Звягина, приказал:—Позовите Перевалова!

— Заодно я скажу ледорезам…— начал Николай.

— Позовите Перевалова,— повторил Набатов и, размашисто шагая, не оглядываясь, идут ли за ним, направился к диспетчерской.

Когда Николай Звягин и Перевалов вошли в диспетчерскую, там стало совсем тесно. Наташа забилась в угол и испуганно посмотрела на Николая, как бы спрашивая, может быть, ей лучше уйти? Николай улыбкой успокоил ее.

Перевалов через стол поздоровался за руку с Набатовым и спросил:

— Какая погода в министерстве?

— Лучше, чем у нас на стройке,— ответил Набатов и, когда Перевалов уселся на лавку рядом с Калиновским, сказал: — Начнем. Надо принимать решение. Твое мнение, Терентий Фомич?

— Я сказал, Кузьма Сергеевич. Снова опилить майну.

— Не дело говоришь, Терентий Фомич,— резко возразил Набатов.

Николай с недоумением вскинул глаза. То, что предлагал Терентий Фомич, было единственным решением. Какой еще можно найти выход?

— Не дело,—повторил Набатов.— Какой ширины будет ледяная кромка?

— Метр с небольшим,— ответил Терентий Фомич. — Вот то-то и оно, что метр с небольшим,— уже с раздражением повторил Набатов.— Значит, третий ряж не посадишь вплотную. Вместо сплошной ряжевой стенки будут торчать отдельные островки. Их, как щепки, расшвыряет весенним паводком.

— Я с вами вполне согласен, Кузьма Сергеевич,— заявил Калиновский.-— Предложение уважаемого Терентия Фомича не выдерживает ни малейшей критики. Это не выход.

Тут Набатов проявил черную неблагодарность. Вместо того чтобы поблагодарить Калиновского за поддержку, он поставил своего неожиданного союзника в затруднительное положение.

— Какой же вы предлагаете выход?

Меньше всего хотелось Евгению Адамовичу ввязываться в это чреватое неприятными последствиями дело. Но отмалчиваться было нельзя. Рисковать — тем более. И Калиновский, пожав плечами, сказал скучающим тоном,каким говорят о деле неприятном, изрядно надоевшем:

— Выход один: разобрать этот злополучный ряж, срубить за это время другой и опустить в освободившуюся майну.

— Чепуха! — негромко, но зло сказал Набатов.— Выход один: не мудрить, а немедленно загружать ряж. Оторвать его, пока он окончательно не вмерз в ледяное поле.

— Безумие! — воскликнул Калиновский. — Это… — Но тут он словно впервые заметил Наташу. — Вам что здесь нужно?

Наташа вздрогнула и, с укором посмотрев на Николая, стала пробираться к выходу. Николай хотел заступиться за Наташу, но Набатов опередил его.

— Безумие — выгонять человека на мороз,— сказал он, жестом останавливая Наташу,— тем более хозяина.

— Я повторяю, это безумие! — Подчеркнутое пренебрежение Набатова вывело Калиновского из равновесия, и он сбился со своего обычного бесстрастно-назидательного тона.— Дикий, ничем не оправданный риск. Это авантюра, и я категорически возражаю! И так уже создана колоссальная перегрузка. Преступным легкомыслием было подводить второй экскаватор! А теперь вы хотите увеличить нагрузку еще на несколько сот тонн. Нельзя же так очертя голову бросаться в пропасть!

Только прижавшаяся в уголке девушка смотрела прямо.на Калиновского. широко раскрытыми глазами. Остальные, казалось, не обращали на него никакого внимания. Набатов что-то чертил на листке бумаги. Терентий Фомич угрюмо смотрел в окно. Перевалов сосредоточенно разглядывал лежавшую на столе сводку, Но видно было, что он встревожен. И Калиновский решил усилить нажим.

— Вы как будто умышленно создаете все условия для катастрофы. Ослабили прочность ледяного поля, прорезав майну. Произвели эффективный взрыв, что, конечно, не укрепило ледяного поля. Создали колоссальную нагрузку на ограниченном участке. И, наконец, еще увеличиваете эту нагрузку. Не слишком ли много усилий для того, чтобы отправить под лед два экскаватора и неосторожно доверившихся вам людей? Можете не улыбаться, Кузьма Сергеевич. Я говорю не вам. Вы в своем фанатическом упорстве глухи к доводам рассудка. Я обращаюсь к секретарю парткома. И прошу, требую предотвратить так тщательно подготовляемую катастрофу!

Николай очень верил в Набатова. И очень не любил Калиновского. Но если бы сейчас право решать принадлежало ему, Николаю Звягину, он не осмелился бы дать команду загружать ряж. Доводы Калиновского были вескими и убедительными.

— Кузьма Сергеевич, ты твердо убежден, что нет опасности? — спросил Перевалов после затянувшегося напряженного молчания.

— Не привык отвечать на такие… вопросы,— ответил Набатов. Чувствовалось, что ему нелегко сдерживать себя.

— Надо бы ответить без злости,— так же жестко сказал Перевалов.— Но я понял твой ответ… Я не возражаю-. Только на второй экскаватор сяду я сам.

— Мальчишество… и малодушие! — взорвался Набатов.

— Нет. Мое право и моя обязанность.

— Я немедленно звоню в министерство,— сказал Калиновский и вышел.

— Начинайте подвозить камень,— приказал Набатов Николаю.— И чтобы подъезжали к майне не скопом, а по одной машине. Плотников и ледорезов снимите с работы, отправьте домой.

Два экскаватора, словно замахиваясь друг на друга длинными стрелами, заносили грузные ковши над неподвижным ряжем. Ковши опрокидывались, и лавина камня с рокотом обрушивалась. Скованный льдом ряж отзывался тревожным гулом.

Набатов стоял на борту майны, возле экскаватора Воронова,словно не чувствуя, как резкие порывы ветра обжигают лицо. Он сердился на Перевалова и в то же время завидовал ему. Нашел, чем щеголять, герой самодельный!.. И с раздражением отгонял мысль о том, что, умей он так же хорошо управлять экскаватором, сидел бы сейчас в кабине вместо Воронова.

Самосвалы подходили один за другим с короткими интервалами, почти не останавливаясь, сбрасывали груз камня и проворно отъезжали, оставляя за собой чад перегорелой солярки. Николай Звягин встречал машины, направляя их то к одному, то к другому экскаватору. Возле него стояла Наташа, высокая, тоненькая, в полушубке, перепоясанном широким солдатским ремнем. Николай, вскочив на подножку машины, что-то говорил шоферу. Наташа опасливо оглянулась и подошла поближе к ряжу.

— Чего мерзнете, девушка? — окликнул Набатов.— Идите к себе в диспетчерскую. Идите, идите,— повторил он не строго, но настойчиво. И Наташа нехотя отошла.

…Казалось, что уже долгие часы стоит он здесь, возле этого грозного в своей неподвижности ряжа, а всего только сорок быстро следующих один за другим самосвалов прошли мимо него. Но все-таки сорок! И еще сорок к экскаватору Перевалова — всего восемьдесят! Четыреста тонн камня сброшено в ненасытную утробу ряжа. А он не шелохнулся!.. Нельзя же без конца грузить его… Может быть, прав был старик Швидко?.. Теперь думать об этом поздно. Опиливать теперь, когда надо льдом нависли полтысячи тонн, действительно безумие… Хорошо Перевалову, ему некогда думать… Да и нечего думать. После драки кулаками не машут. Рассчитано точно, действуем наверняка… Наверняка только обухом бьют, да и то промах живет…

Так сказал Кузьма Прокопьич Воронов, и Набатов вспомнил, что в кабине второго экскаватора за рычагами сидит сын старого лоцмана. «Можно отвести экскаватор Воронова. Одним покойником меньше…» Но тут же устыдился своего малодушия и гневно сказал себе: «И у тебя кишка тонка, товарищ Набатов!»

Подошел самосвал. Медленно накренился кузов. Посыпался камень. Две каменные глыбы заклинились в кузове. Шофер осадил машину и тут же рывком послал вперед. Камни упали на лед. Раздался глухой, устрашающий треск. Набатов пошатнулся, лед уходил у него из-под ног. Качнулся повисший над гру-дой камня ковш экскаватора, и тут же Набатова обдало россыпью крупных брызг. Он вздрогнул и оглянулся. Грузная громада ряжа быстро опускалась в майну. К ногам Набатова докатилась волна темной, дымящейся воды. Над осевшим ряжем возвышался корпус экскаватора. Из окна кабины высунулся Перевалов.. Он что-то кричал Набатову, махая рукой. Набатов увидел бегущих к нему Николая Звягина и Наташу. Он с трудом сделал несколько шагов и тяжело опустился на только что сброшенный самосвалом камень. Звягин, тяжело дыша и волнуясь, что-то говорил ему. Набатов слышал его, но не мог понять слов.

— Пошлите мне машину,— сказал он Николаю.— Я очень устал… Ночь в самолете…

Сегодня Вадим вернулся с работы раньше обычного. Черемных ушел на склад — подготовить взрывчатку и запалы на завтрашний день. Вадим вызвался пойти помочь.

Черемных ласково потрепал его по плечу.

— Спасибо, сынок, управлюсь. Иди отдыхай. А то молодому времени всегда не хватает.

И вот Вадим один в комнате, и только четыре одинаково заправленные койки еловно смотрят на него из четырех углов.

Время есть, а деть его некуда…

За окном студеный зимний вечер. Там, дома, Вадим с нетерпением ждал зимы. Зима там короткая и теплая. Ждешь не дождешься, когда можно будет выйти на каток. Здесь катка нет. Да если бы и был… После того как проведешь целый день на морозе, на улицу не тянет…

Пойти в клуб? Сегодня в драмкружке читают новую пьесу. Ему обещана чуть ли не главная роль. Там его ждут. Полина расплывется в улыбке и, щуря свои пронзительные глаза, скажет: «Наконец-то и пай-мальчик!» Нет, в клуб он не пойдет. Не манит его к этой Полине — очень навязчивая. А в последний раз, когда он не пошел проводить ее, сказала как будто шутя, а на самом деле с досадой и вызовом: «Или я хуже Нелечки?» Все знают! И Наташа, конечно, знает. Если бы не это, подошла бы, заговорила. Каждый день встречаются на работе. Должна же она понимать, что сам он не может теперь первый подойти…

А может быть, Наташа о нем и думать не хочет?.. Аркашка что-то болтал о каком-то бывшем их бригадире. Хотя Аркашка любит сболтнуть. Он и про начальника участка Звягина… Может быть, Аркашка и прав. Уж если выбирать между ним, Вадимом, и Звягиным… Начальник участка, инженер…

Но тут Вадиму стало стыдно.Думает или не думает о нем Наташа, но так она, конечно, о нем не думает… И совсем ни к чему его глупое упрямство. По его вине оборвалась их дружба, ему и надо делать первый шаг.

И Вадим решил пойти к Наташе и все-все ей откровенно высказать. И, главное, прямо сказать ей, что она ему нужна, что без ее дружбы ему плохо…

Да, он пойдет. Сейчас пойдет. Если он не пойдет теперь, когда понял, что должен пойти, он будет просто трус. Нечего откладывать!

Уже в дверях, как всегда, выходя из дома, взглянул на часы.Без четверти пять. Она еще не пришла с работы. Конечно, не пришла. Идти надо через полтора часа. Через час. Она уже будет дома… Всегда приходится ждать!

Он снова подошел к окну. Время тянулось нестерпимо медленно. Попробовал читать, но глаза машинально перебегали от строки к строке, а смысл прочитанного не доходил до сознания…

Ровно через час Вадим постучался в дверь Наташиной комнаты.

— Не заперто! — ответили ему. Вадим узнал голос Нади.

Люба откровенно удивилась появлению Вадима. А Надя так же откровенно обрадовалась, пригласила проходить и пообещала напоить чаем с конфетами.

Вадим как будто и не слышал ее любезного приглашения, спросил с порога:

— Где Наташа? — На работе,— ответила Люба.

А Надя, обиженная невниманием Вадима, добавила нараспев:

— По всей вероятности.

Вадим услышал насмешку в ее словах.И все-таки он увидит ее. Увидит сегодня. Подождать можно и на крыльце.Они поднимались из распадка по узкой, петлявшей между высоких сосен тропинке. Идти рядом не хватало места, и Николай то шел за Наташей, то, стараясь поравняться с ней, оступался в сугроб. Сегодня работы на участке, прерванные с утра опусканием второго ряжа, закончились позднее обычного. И когда они вышли из диспетчерской, Николай решился спросить: можно ли ее проводить?

К вечеру ветер стих, и мороз уже не казался таким злым и колючим. Шли не торопясь. Над гребнем горы висела полная луна, и длинные темные тени, догоняя одна другую, неслышно скользили по синеватому снегу.

Николаю надо было многое, очень многое высказать Наташе. Ему хотелось прямо спросить ее, почему она так грустна и подавлена в последние дни. Надо было, чтобы она поняла, как ему больно видеть ее опечаленной и что он все отдал бы, только б она стала снова оживленной и веселой. Надо же все это высказать ей… И вот они шли и говорили… Говорили, как всегда, о своей работе. Совместная работа — это в конце концов единственное, что их связывало.

Временами Николаю казалось, что и Наташа ждет от него других слов. И она действительно ждала их. Но в этом ожидании было больше тревоги, нежели радостного нетерпения. Она догадывалась, что у Николая на душе, но готова была принять только его дружбу… Только дружбу, не больше.

Чувство к Вадиму все еще стояло между ними.Николай так добр и внимателен. Вадим тоже был когда-то таким. Но теперь он уже не вернется к ней… А если бы захотел вернуться?.. Нет, что было, прошло… «Наши судьбы — две дороги, перекресток позади…» Николай честнее, душевнее и, наверно, ближе ей. Она рада быть ему другом. Но ему-то этого теперь уже мало…

Ей очень не хотелось огорчать Николая. И, если он откроется в своих чувствах, ей трудно будет отвечать ему… И они шли и говорили о своей работе…

— Николай Николаевич, вы тоже очень тревожились сегодня?

— Наташа! — сказал он.— Неужели вы всегда так и будете звать меня?

Она ответила нерешительно, как бы оправдываясь:

— Я уж так привыкла.

— Могу я вас разозлить,— воскликнул Николай,— чтобы вы назвали меня… ну хоть Колькой!

Наташа рассмеялась.

— Вы-то сможете. Я, наверное, не смогу.

— Я вас очень прошу, Наташа. Когда вы называете меня так по-стариковски, я не могу ни о чем говорить, кроме гидротехники.

— Хорошо,— сказала Наташа.— Я постараюсь вас называть Николаем.

— Это уже чуточку лучше.

— Только чуточку? Может быть, тогда уж товарищем Звягиным?

— Нет, нет! — Николай замахал руками.— Согласен на Николая.

— То-то же! Но вы, Николай, не ответили на мой вопрос. Вы очень тревожились?

— Очень. Особенно после того, как Перевалов сказал, что сам сядет на экскаватор,

— А правильно он поступил?

— Конечно, правильно. А если и неправильно, то все равно каждый на его месте поступил бы так же.

— Каждый? И Калиновский тоже?

— Калиновскому никогда не быть на его месте.

— Да, конечно,— согласилась Наташа.— А почему так рассердился Кузьма Сергеевич?

— Рассердился — не то слово. Он был огорчен, взволнован. Нелегко остаться одному, когда все против тебя… Он привык, чтобы ему верили, а тут все были против. Калиновский не в счет. Его мнение в глазах Кузьмы Сергеевича мало весит. А вот Перевалов и Швидко… Кузьме Сергеевичу было очень тяжело.

— Но Перевалов же поддержал.

— Не поддержал, а согласился. У него не было другого выхода. Он знал, что Кузьма Сергеевич все равно сделает, как решил… Вы говорите: поддержал? Если бы поддержал, не согнал бы экскаваторщика с места, чтобы сесть самому. Значит, не верил или в крайнем случае не очень верил Набатову.

— А вы верили?

— Тоже не верил,— честно признался Николай. Несколько шагов они прошли молча, потом Наташа сказала:

— А все-таки Кузьма Сергеевич оказался прав.

— Я надеялся, что он окажется прав. Но у меня не хватило бы смелости поступить так, как поступил он.

— А поступить, как Перевалов? Сесть в кабину экскаватора?

— Думаю, что хватило бы. Это ведь много легче.

Они поднялись из распадка. Тропка влилась в широкую, гладко укатанную дорогу. Здесь можно было идти рядом.

Наташа сама взяла Николая под руку и сказала:

— Вы очень хороший человек, Николай Николаевич.

После этого Николай уже никак не мог заговорить с нею о том, о чем ему так хотелось говорить.Они вышли на главную улицу поселка. Сегодня здесь было пустынно.

Мороз давал себя знать.Сейчас поворот направо, и второй от угла ее дом. Сейчас она уйдет. Крепко, по-мужски тряхнет его руку, улыбнется с едва заметной лукавинкой и скажет: «До свидания, Коля!» Нет, не скажет она «Коля». Да если бы и сказала! Все равно ведь уйдет…

И Николай решил: как только свернут за угол, он скажет: «Наташа, я проводил вас, теперь проводите меня». И еще полчаса вместе.

Но он не успел ничего сказать.На крыльце общежития, прислонясь к поддерживающему навес столбику, стоял высокий парень в кожаной тужурке.

— Вадим!— прошептала Наташа с изумлением, которое Николаю показалось испугом.

Вадим тоже заметил их.

Заслонясь рукой от бьющего в глаза света уличного фонаря, он пристально всматривался в приближающуюся пару. Потом резким движением спрыгнул с крыльца, секунду-другую постоял неподвижно, как бы решаясь, в какую сторону пойти, резко повернулся лицом к Наташе и Николаю и не спеша, вразвалочку пошел им навстречу.

Когда их разделяло всего несколько шагов, Наташа подняла голову и встретилась с ним глазами. Вадим усмехнулся. Половина его лица была в тени, и оттого усмешка показалась Наташе уничтожающей, почти зловещей. Она, конечно, не поняла, что за усмешкой этой кроются стыд и боль.

Не спуская с Наташи пристального взгляда, Вадим посторонился, давая им дорогу.

— Добрый вечер, Вадим!—сказала Наташа. В ответ он подчеркнуто внятно процитировал:

— «И когда с другим по переулку ты пройдешь, болтая про любовь…»

Николай круто повернулся к Вадиму. Вадим неторопливо уходил, что-то насвистывая,

— Не надо, Николай Николаевич, не надо! — прошептала Наташа.— Он прав… И не надо вам меня провожать.

Она резко выдернула свою руку и убежала.

Ряж опустился на дно, но оба экскаватора, ни на минуту не замедлив ритма работы, продолжали загружать его камнем.

Иван Соломин, верткий молодцеватый парень лет двадцати пяти, поднялся в кабину экскаватора и сказал сидевшему за рычагами Перевалову:

— Семен Александрович, теперь, поди, мне можно поработать?

Сказал с не остывшей еще обидой. Перевалов то ли не слышал его, то ли сделал вид, что не слышит.

— Семен Александрович,— громче повторил Соломин,— разрешите приступить к работе.

Перевалов оглянулся.

— Будь человеком, Иван. Дай душу отвести. Когда еще доведется!

Соломин сдвинул на затылок потертый, заношенный танкистский шлем, показав русые с рыжинкои кудри, и засмеялся.

— Беда с такими начальниками! У рабочего человека хлеб отбивают.

— Не плачь. И на твою долю останется,— сказал Перевалов.

— Вы что же теперь, Семен Александрович, каждый ряж сами начинать будете?

— Не задирай старших. Нехорошо.

— А вот мне батя рассказывал,—не унимался Соломин,— на фронте был такой случай: один генерал попер сам в атаку. Разжаловали его за геройство.

— Не разжаловали — только выговор объявили,— уточнил Перевалов.—И не генерал,а маршал. И пример твой неудачный: я не генерал, а рядовой.

— Как же, рядовой! — возразил Соломин.-Так бы я уступил рядовому!

Перевалов ничего не ответил. Соломин оглянулся, ища, где пристроиться, бросил на пол большие, лохматые, собачьего меха рукавицы, сел на них и закурил. Но долго молчать Соломин не умел.

— Семен Александрович! Если можно, объясните, пожалуйста: вы это жалеючи меня прогнали с экскаватора или по какой другой причине?

— Знал бы, что ты такая заноза, и не подошел бы к. твоему экскаватору,— ответил Перевалов.

— Я, Семен Александрович, серьезно интересуюсь.

— Посуди сам,— с нарочитой степенностью отвечал Перевалов.— За тобой девки табуном ходят. Случись что, они бы меня по клочкам разнесли. Выходит: куда ни кинь — везде клин. Безвыходное у меня было положение, товарищ Соломин.

— С вами, Семен Александрович, говорить надо, пообедавши,— уже с обидой сказал Соломин.

— Вот, наконец, дельное слово сказал. Сходи в столовую, перекуси, чтобы потом не отрываться, и… садись за рычаги.

— Понятно! — сказал Соломин.— Вы пока ряж загрузите, а мне, как извозчику, обратно гнать колымагу на правый берег.

— Не тревожься. Загрузки хватит до вечера. А экс-. каватор твой, я думаю, здесь останется до весны. Сегодняшний день — всем наука.

— Ну, коли так,— сказал Соломин,— придется выполнять приказание. Есть сходить в столовую! — Он откозырял, сделал налево кругом, гулко топнув огромным валенком, и вышел.

«Будут мне теперь промывать косточки,— подумал Перевалов.— А до райкома дойдет, так и мозги промоют. Ну и пусть! Посмотрел бы я на вас, что бы вы стали делать на моем месте!»

В парткоме машинистка сказала Перевалову, что звонил Набатов и просил после работы зайти к нему домой..

— Просили, если сможете, к шести часам.

«Ну что ж, поговорим по душам,— подумал Перевалов.— Прятаться не станем».

А сейчас за работу. И так полдня отводил душу.И он погрузился в свои так называемые текущие дела.В большом настольном блокноте записаны самые неотложные. И этих самых неотложных почти целая страница. Первая запись:

«Подобрать пропагандиста в тракторный парк вместо Казаченкова».Отличный пропагандист. Перевалов вспомнил, как однажды, зайдя к нему на кружок с намерением пробыть несколько минут, просидел два с лишним часа, пока не закончилось занятие. А на другой день собрал всех пропагандистов и рассказал им, как проводит занятия Казаченков. И вот Казаченкова отправляют в длительную командировку, месяца на полтора, а то и на два. В резерве пропагандистов нет. Люди все на деле. Сам Казаченков советует поручить кружок бригадиру первой бульдозерной Перетолчину. Кандидатура подходящая: мужик серьезный, обстоятельный.

Перевалов звонит и говорит машинистке (она же и заведующая учетом):

— Принесите карточку Перетолчина Федора Васильевича из парторганизации механизаторов.

В партии с 1943 года. Образование — среднее. Водитель танка. Отличные данные.

В блокноте появляется новая запись: «Побеседовать с Перетолчиным».

Возвращая карточку, Перевалов говорит:

— Вызовите ко мне завтра, после работы.

— К вам заведующая клубом с правого берега.

— Пусть заходит.

Заведующая клубом явно взволнована. Говорит она быстро, как бы опасаясь, что ей не дадут высказаться до конца.

— При таком отношении совершенно невозможно вести никакой культурной работы. Хозяйственники не только не помогают, а прямо суют палки в колеса. С большим трудом подготовили программу для новогоднего молодежного вечера, и все срывается. Веру Гончаренко не освобождают от вечерней работы. Срывается вся программа, а Ершов говорит, что это его не касается: он не отвечает за работу клуба, он отвечает за работу строй участка. Никакого у людей сознания…

Перевалов звонит несознательному Ершову и убеждает его перевести Веру Гончаренко в дневную смену.

Разговор с заведующей клубом еще не закончен, входит секретарь комитета комсомола Саша Долгушин. У. него тоже неотложное дело.

— Помогайте, Семен Александрович. Комсомольцы автобазы решили создать комсомольско-молодежную колонну. Начальник автобазы противится.

Перевалов звонит начальнику автобазы. Тот оправдывается, приводит свои доводы.

— У тебя в автобазе прогулы есть? — спрашивает Перевалов.— Есть. Аварии есть? Тоже есть. После получки выходят на работу под хмельком? Случается. Так вот, комсомольцы хотят тебе помочь. Создать колонну, в которой не будет прогулов и аварий. Советую не отказываться от их помощи, а поддержать инициативу.

…День уже клонится к вечеру. А время не просто идет, оно подбрасывает один за другим все новые и новые вопросы.

Приносят заявление группы рабочих бетонного завода. Домоуправ спекулирует квартирами, а начальник жилищно-коммунального отдела его покрывает.

Женщина из далекого белорусского города Бобруйска просит написать ей, как работает ее сын, уехавший на стройку по комсомольской путевке.

Приходит слесарь ремонтно-механического завода: начальник цеха плохо помогает рационализаторам.

Приносят телеграмму: строители Нижне-Волжской гидроэлектростанции вызывают на социалистическое соревнование строителей Устьинской ГЭС.

Пишут ученики десятого класса из неизвестного Перевалову города Мензелинска: они решили после окончания школы всем классом ехать на великую стройку и просят партийный комитет помочь им в этом.

…День окончен. Многие вопросы решены. Но в блокноте заполнена новая страничка. Разные, самые разные вопросы. И все тоже неотложные.

И все это вместе взятое — только небольшая часть того, что именуется — партийная работа.

— Вот молодец, что пришел без опоздания! — сказал Набатов, встречая Перевалова в дверях.— А то бы мне Софья Викентьевна дала такой разгон! Чего смотришь? Она у меня женщина строгая, особенно когда дело коснется ее кулинарной репутации.

— Не слушайте вы его, Семен Александрович,— сказала Софья Викентьевна, выглянув в прихожую.— Раздевайтесь, мойте руки и проходите к столу.

— С удовольствием! — совершенно искренне признался Перевалов и подумал: «Конечно, лучше начать с этого, а пошуметь друг на друга всегда успеем».

Стол был накрыт с необычайным для здешних отдаленных мест щедрым разнообразием. Заметив изумление Перевалова, Набатов пояснил:

— Дары московского «Гастронома». Все свои чертежи и расчеты оставил Майорову на память, а чемодан загрузил более питательными вещами. Сонюшка! Тебя ждем.

— Сию минуточку,— ответила из кухни Софья Викентьевна.— Сажай гостя за стол.

— Гость стеснительный, без хозяйки не Садится.

Перевалов заметил, что на столе всего три прибора (сына-то, выходит, в черном теле держишь, Кузьма Сергеевич!), и не удержался, спросил:

— А где же Аркадий?

— Не пришел еще с работы.—Кузьма Сергеевич усмехнулся.— Мы же с тобой страху на всех нагнали и рабочий день сдвинули.

Вошла Софья Викентьевна, раскрасневшаяся от кухонной духоты.

— Не обращайте внимания на мой затрапезный вид,— сказала она, указывая на свой передник,— один бочок у пирога еще не готов. Хозяин виноват, давно прошу духовку переложить. Да садитесь вы наконец!

— Какой прикажешь? — спросил Набатов, протянув руку к бутылкам.

— Все равно,— сказал Перевалов.— Ты знаешь, я не большой охотник до этого зелья.

— Нет,— возразил Набатов.— Сегодня грех на сухую. Имеем по крайней мере два отличных тоста.

— Даже два?

— По меньшей мере два,— повторил Набатов и налил Перевалову и себе «Столичной», а Софье Ви-кентьевне золотистого вина из узкой, длинной бутылки.— Один по личному поводу, второй, так сказать, по общественному. Вообще-то общественные интересы должны стоять выше, по сегодня, я уверен,— он посмотрел на Перевалова и снова уже не в первый раз загадочно улыбнулся,— следует вперёд выпить по личному поводу.. Итак, за скорую встречу!—Он чокнулся со всеми и выпил.

Перевалов, недоумевая, последовал его примеру.

— Нет душевной чуткости у современной молодежи,— сказал Набатов и с сокрушением покачал головой, глядя на Перевалова.— Ты за что пил? За встречу! Маша твоя через неделю прилетит, а бесчувственный супруг сидит, как на поминках.

— Кузьма Сергеевич! И ты молчал!

— Ты утром был такой сердитый.

— Рассказывай!

Кузьма Сергеевич стал рассказывать, как он созвонился с Машей, как она приходила к нему, как расспрашивала о Семене, как ей удалось высвободить время для поездки домой.

Перевалов слушал, а перед глазами было Ма-шино лицо, веселые глаза и ласковая, застенчивая улыбка…

— Тоскливо так жить,— тихо, как бы про себя сказала Софья Викентьевна.— Мы с Кузьмой Сергеевичем всю жизнь вместе, и не наскучило. А вы молодые оба…

Перевалов ничего не ответил.

Тоскливо?.. Нет, трудно. Очень трудно. Очень не хватает ему Маши… А как быть? Нельзя же закрывать ей дорогу. Окончит институт, будем всегда вместе… Сам настоял на этом и правильно поступил.,.

— В общем-то, будь я на месте Марьи Алексеевны,— заключил Набатов,— ни за что не оставил бы такого сокола одного. Тем более на стройке. Сюда невест со всех сторон понабилось. Я ей так и сказал, чтобы поторапливалась.

— Заболтался, Кузьма Сергеевич,— вмешалась Софья Викентьевна.— Семен Александрович не из той породы.

Она принесла пышный, подрумянившийся пирог и порезала на широкие ломти.

Кузьма Сергеевич вдохнул, раздувая ноздри, аппетитный запах рыбного пирога.

— Всем хороша матушка Ангара! Осетр? - Не угадал, Кузьма Сергеевич. Таймень.

— Тоже неплохо! Теперь к месту и второй тост, по общественному поводу.

Перевалов, конечно, знал, какой последует тост. Но все же спросил:

— За что же второй тост?

— А за то, чтобы секретарю парткома не было нужды отбивать хлеб у экскаваторщиков.— Кузьма Сергеевич потянулся к пирогу и добавил:—Тост, как видишь, в порядке самокритики.

У радушного хозяина были в запасе еще подходящие тосты, но гость согласился только на один, каковой сам и предложил: за хозяйку и ее искус тво! И подумал, дождется ли дня, когда в такой же обстановке будет не в гостях, а дома…

После обеда хозяин увел гостя к себе наверх и рассказал о заседании техсовета и завершающем разговоре с Майоровым.

— Наша взяла! — сказал Перевалов.

— А что было делать заместителю министра? Ему тоже положено смотреть не назад, а вперед. А в наше время вперед — это значит лицом к Сибири. Возьми Только нашу область. Алюминиевый завод строится, большая химия строится, горнорудный комбинат строится. В будущем году начнут строить металлургический завод. Попробуй оставь их без энергии! Откуда ее брать? Быстрее нас никто не даст. Так что наш спор решила сама жизнь. А если бы не это, круто бы спросили за наше самоуправство.

— Теперь уже не самоуправство, а новаторство,— сказал Перевалов.

Набатов поморщился — он не любил громких слов — и, ничего не ответив на реплику Перевалова, продолжал:

— И я, когда еще сидел у Майорова, подумал и с тех пор все время думаю, что теперь и для нас тихая жизнь миновала. Раньше мы так располагали: поставим ряжевую перемычку и, может быть, перекроем реку со льда. Теперь никаких «может быть»: должны перекрыть Ангару зимой! Сразу после ледохода отсыпать низовую перемычку, осушить котлован и летом начать большой бетон. Иначе все наши новаг торские затеи — детская забава. Понятно это тебе, товарищ секретарь?

— Понятно.

— Поэтому и пришлось загонять тебя в кабину экскаватора. Ты поначалу тоже косился на меня. Бычье упрямство у Набатова! Да будь у меня в запасе время, я бы на рожон не полез. И спорить бы не стал с Калиновским. Чего спокойнее: один ряж разобрать, другой опустить. Но это неделя, пусть пять дней, а у нас сейчас и пяти часов лишних нет… Сегодня подписал приказ: организовать работу на льду в три смены. И тебя прошу: переключайся на лед. Сейчас у нас нет более важной задачи.

Софья Викентьевна принесла им наверх чайник, стаканы и блюдо домашнего печенья. Они долго сидели, попивая по-сибирскому густой чаек и обсуждая десятки вопросов, больших и малых, содержание которых сводилось к одному: как лучше организовать наступление на реку возможно более широким фронтом.

Уже поздно вечером, когда обо всех практических делах было переговорено, собираясь уходить, Перевалов спросил:

— Очень рассердился на меня утром, Кузьма Сергеевич?

Набатов махнул рукой:

— Чего там рассердился… Я бы и сам на твоем месте так же поступил.

Вадим аккуратно уложил взрывчатку в массивный, окованный железом ларь, вышел из палатки и, переведя несколько гаснущих на сильном ветру спичек, закурил.

Стоять на ветру, налетавшем резкими порывами то с одной, то с другой стороны, было не очень приятно, но Черемных не разрешал курить в палатке и, уходя в диспетчерскую, снова напомнил о том же.

Что он там задержался? Долго ли наряд выписать?

За палаткой послышались шаги. Наконец-то! Вадим пошел ему навстречу и едва не столкнулся с торопливо идущим Аркадием.

— Привет! Ты один? — Аркадий указал на опущенный клапан палатки.

— Один. А что?

— Я за тобой. Приходи сегодня к Ляпину. Звал он… И Неля тоже звала.

В последней фразе Вадиму послышалась насмешка. И он ответил хмуро:

— Мне там делать нечего.

— Опять ты за свое? Я тебя очень прошу, приходи!

Нет, никакой насмешки. Аркадий говорил серьезно. Вадим почувствовал: Аркадию нужно, чтобы он принял приглашение Ляпина. Странно!

— Нет, Аркадий. К Ляпину я никогда не пойду. Вадим отказался твердо, но вежливо. Аркадий почему-то вспылил:

— Конечно! Теперь можно нос задирать. Теперь не Ляпин тебе зарплату выписывает.

Вадим насторожился:

— Ты к чему о зарплате вспомнил?

— Память не такая короткая, как у некоторых.

— Договаривай!

— Чего договаривать! Деньги сам получал. Два раза в месяц.

— Я заработанные получал! Аркадий презрительно свистнул:

— Много бы ты заработал!

— А ты?

— Чего кричишь? — Аркадий был явно доволен, что сумел задеть Вадима за живое.— И я получал и ты. Вместе получали. Я тебе в первый же день сказал: Ляпин свою бригаду в обиду не даст! Ну, чего уставился?

— Ох, и сволочь ты, Аркадий! Хоть бы об отце подумал!

Аркадий вздрогнул, как от удара. Он сжался и, казалось, даже стал ниже ростом. От вызывающей развязности не осталось и следа.

— С тобой пошутить нельзя.

— Иди ты с такими шутками к… своему Ляпину!

— Послушай, Вадим…— начал Аркадий, но, увидев Черемных, медленно идущего по дороге, оборвал фразу и, уходя, торопливо бросил: — Ну, я пошел. Так приходи. Ждем тебя.

Вадим ничего не ответил.

Подошел Черемных, посмотрел вслед Аркадию и усмехнулся:

— Что это он так заторопился? Или не за добрым делом приходил?

— Его Ляпин присылал за мной.

— Ляпин? — Усталое, доброе лицо Ивана Васильевича сразу построжело. — От этого держись подальше!— строго сказал он Вадиму.

— Вы о нем знаете что-то, Иван Васильевич?

— Надо ли знать? — хмуро и пренебрежительно возразил Черемных.— Он и так весь на виду.

Черемных, пригнувшись, прошел в палатку, запер большим висячим замком и опечатал сургучной печатью ларь со взрывчаткой, потом, выйдя, тщательно застегнул клапан палатки. Вадим, пропустив вперед Ивана Васильевича, незаметно для себя старался идти след в след, хотя все время сбивался. Черемных шагал медленно, но размашисто.

Вадим был уверен, что Иван Васильевич знает о Ляпине больше того, что высказал, но расспрашивать было бесполезно. Пока сам не найдет нужным, ничего не скажет… Так же было, когда Вадим рассказал ему о Наташе, о том, как оборвалась их дружба. Тогда они разговаривали не на ходу, а в своей комнате, в общежитии. Иван Васильевич сидел, по-нурясь, как будто безразличный ко всему, и все же Вадим чувствовал, что старик настороженно вслушивается в каждое его слово. Раза два или три в продолжение разговора он поднимал голову. Казалось, вот-вот он скажет что-то очень важное и для него, и для Наташи, и для Вадима. Но, конечно, это только казалось: что мог сказать Иван Васильевич о Наташе, которую видел первый раз в жизни? Скорее всего он просто хотел упрекнуть Вадима. А Вадим и сам часто упрекал себя. Наташа обрадовалась его приезду. Она помнила его, ждала, а он?.. Временами ему думалось, что ему стало бы легче, что он был бы рад, если бы она встретила другого человека, более достойного ее. И вот она, кажется, встретила… Почему же он не рад? В тот вечер, когда она повстречалась ему вместе с Николаем Звягиным, он приходил в общежитие просто так: ну, некуда было пойти, вот и пришел. И лучше бы он не приходил. С тех пор у него в глазах: она идет с Николаем, доверчиво прижавшись к нему, взяв его — сама взяв его! — под руку… В Дверь резко постучали.

Девчата с недоумением переглянулись. На нетерпеливый повторный стук Надя ответила:

— Не заперто.

Вошел Вадим. Остановился у порога. Поздоровался.

— Садитесь с нами ужинать,— пригласила Надя. Вадим огорченно посмотрел на большую сковороду с жареной картошкой.

— Некогда. В кино собрался. Есть лишний билет. Приглашаю.

Люба и Надя посмотрели на Наташу. Она молча продолжала есть.

— С удовольствием! — воскликнула Надя. — Только не копайся,— строго сказал Вадим.— Осталось десять минут. Я покурю в коридоре.

Надя кинулась к зеркалу.

— Я быстрехонько.

Когда дверь закрылась за Вадимом, Люба сказала сердито:

— Обрадовалась. Не тебя приглашали.

— В суматохе не теряйся,— ответила Надя и добавила рассудительно: — Не пропадать же билету.

Она торопливо сбросила шаровары, надела выходное красное платье, натянула тонкие чулки и, вытянув сперва одну, потом другую ногу, придирчиво оглядела: не морщит ли где? Ноги у нее были красивые— длинные, с полными, тугими икрами.

— Наташка, я надену твои туфли? Наташа молча кивнула.

— Совсем очумела,— сказала Люба,— такой мороз!

— Нас пока еще кровь греет! — отрезала Надя, приседая и вертясь перед висящим на стене небольшим зеркалом. Демисезонное пальтишко с трудом сходилось на ее пышной груди.

— Надень полушубок,— сказала Люба.

— Была нужда фигуру прятать…— возразила Надя. Хотела еще что-то сказать, но Вадим гулко стукнул в дверь.

— Сейчас! — крикнула Надя и пулей вылетела из комнаты.

Люба сердито посмотрела ей вслед, потом перевела взгляд на Наташу. Лицо у Наташи было задумчивое, усталое.

— Не пойму я тебя, Наташа,— сказала Люба,— за тобой ведь приходил.

— Люба, очень прошу. Не будем говорить об этом.

— Как хочешь. Могу и помолчать. Молча доели картошку.

— Опять из-за этой попрыгуньи посуда немытая остается,— ворчливо сказала Люба, убирая сковороду с оставленной для Нади порцией.

Наташа достала с полки книгу «Электрооборудование подъемных кранов». Книгу эту сегодня дал ей Николай.

— Прочитайте внимательно,— сказал он, передавая книгу.— Электрика — сердце любого механизма. Будет хорошо, если вы придете на курсы хоть немного подготовленной.

После того злополучного вечера он в первый раз заговорил с ней не по служебному делу. А впрочем, курсы для него — тоже служебное дело…

Наташа начала читать вводную главу, в которой излагались общие сведения об электричестве и которая, по сути дела, ничем не отличалась от соответствующей главы в учебнике физики. Материал был знакомый, но все понятия и термины как будто потеряли свое реальное содержание и превратились просто в сочетание типографских знаков, когда она смотрела на страницу книги, или в сочетание звуков, когда она пыталась читать вслух.

Довольно долго она заставляла себя вникнуть в смысл прочитанного и в конце концов убедилась, что это бесцельно. Мысли ее были очень далеки от электротехники и подъемных кранов.

Она сказала Любе: «Не будем, говорить об этом». А может быть, надо было говорить. Люба — единственный здесь близкий ей человек. И только она может помочь ей разобраться и понять самой, что происходит с ней… Никогда еще не была она в таком странном, таком нелепом состоянии… Словно она потеряла самое себя. С почти физической болью ощущала она пустоту в душе. И самое пугающее было то, что у нее не было никаких желаний и стремлений.

Даже так давно взлелеянная мысль о настоящей работе, то, что недавно казалось главной целью жизни, теперь забылось, потускнело, осознавалось только умозрительно, рассудочно и потому уже не радовало и даже не утешало.

Тяжелее и тревожнее всего было то, что она, казалось, разучилась мечтать…Порой она завидовала Наде, завидовала безмятежной бездумности ее существования. Желания и ощущения Нади были, может быть, и примитивны, но зато понятны и просты.

Уставать и мерзнуть на работе — плохо, согреться, отдохнуть, отоспаться — хорошо. Проголодаться — плохо, поесть сытно и вкусно — хорошо. Сидеть одной и скучать — плохо, сбегать на танцы или в кино, перемигнуться и пофлиртовать с подходящим парнем—хорошо. Плохое и хорошее закономерно чередовалось в жизни, и так как по этой несложной схеме за плохим всегда следовало хорошее, то и плохое становилось всего только ступенькой к хорошему, и в общем-то все было хорошо. Можно было жить и радоваться… Но разве у нее, Наташи, не было всякий день или не могло быть и этих маленьких горестей и этих простых, доступных каждому радостей бытия? Почему же ей этого мало? Почему ей все время чего-то недостает?

— Ты сорок минут читаешь одну страницу,— сказала Люба. Она сидела на кровати, поджав ноги, и вышивала крестом.

Наташа вздрогнула и перевернула страницу. Аркадий в первый раз осмелился не подчиниться Ляпину.

— Не стану я воровать! — сказал Аркадий и опасливо отодвинулся подальше от бригадира.

В обогревалке, кроме них, никого не было. Но Ляпин даже как будто и не рассердился.

— Дурак,— лениво сказал Ляпин.— Кто тебя заставляет воровать? Подойди и возьми пару пакетов.

Взрывники все уйдут на льдину. А старика я выманю из палатки.

— Не буду! — повторил Аркадий. Ляпин резко шагнул к нему. Аркадий попятился и сжался, как бы ожидая удара.

— Не бойсь. Не стану руки марать,— процедил Ляпин.— Все вы только с дерьма пенки снимать, а на дело нет вас. Слушай и запоминай! Когда старик останется в палатке один, подойдешь и вызовешь его.

— Куда?

— На кудыкину гору. Придумай, сбрехни чего-нибудь. И задержи, пока не свистну. Понятно?

— Понятно, только…

— Раз понятно, пошли! Нельзя упускать такой случай. Когда еще в другой раз ночью взрывчатку привезут?

Ляпин произнес это рассудительно, деловым тоном, и Аркадий решился спросить:

— Зачем взрывчатка?

— Батю твоего подорвать хочу.

— Нет, верно?

— Рыбаки заказывали. Рыбу глушить.

Аркадий вспомнил осетров, тайменей, которых Ляпин привозил от какого-то Пахомыча, и успокоился. Тем более что ему самому отводилась второстепенная и безопасная роль. Если Ляпин и попадется, то его не выдаст. Это не в его стиле.

И Аркадий следом за Ляпиным вышел из обогревалки.На ущелье надвинулась морозная январская ночь. Звезды пригоршнями лежали на черных береговых скалах. Густую темноту, обступившую со всех сторон -ледяное поле, раздвигали конусы света, падающие от лампочек, покачивающихся на столбах. Возле палатки взрывников горела особенно яркая лампа, и Аркадий подумал, что Ляпин мало выгадал, затеяв провести свою операцию «под покровом ночной темноты».

Они притаились в тени за штабелем бруса. Отсюда хорошо была видна палатка взрывников. Ляпин про себя считал выходящих из палатки.

— Все,— сказал он, когда вышел четвертый. Выждал, пока тот скроется в темноте, и ткнул Аркадия в плечо.— Иди!

С неприятным чувством человека, не умеющего плавать и вынужденного переходить вброд незнакомую реку, Аркадий подошел к палатке взрывников. Бригадир Черемных был там один.

— Иван Васильевич, вас к телефону зовут! — крикнул Аркадий, не заходя в палатку.

Черемных высунул голову и, хмурясь от бьющего в лицо ветра, недоверчиво оглядел Аркадия.

— Кто зовет?

— Не знаю,— сказал Аркадий, отступая в тень,— со склада или с автобазы. Просили побыстрее.

Черемных выключил свет в палатке, опустил и застегнул клапан и пошел за Аркадием. Тропка в диспетчерскую тянулась вдоль вереницы столбов осветительной сети, и длинные тени то обгоняли идущих, то прятались за спины, и казалось, что их вместе с поземкой передувает с места на место резкий низовой ветер.

Аркадий шел быстро, опасаясь, что Черемных станет снова допытываться, кто и зачем вызывает его к телефону. Как он будет вывертываться, если старик догадается справиться на коммутаторе и узнает, что никто вообще не звонил в диспетчерскую, Аркадий еще не придумал.

Но им не пришлось дойти до диспетчерской..

Внезапно погасли все огни на льду, и плотная вязкая тьма захлестнула идущих. Аркадий оглянулся, опасаясь, что Черемных наткнется на него, но, когда глаза немного свыклись с темнотой, увидел, что тот быстро убегает назад.

— Иван Васильевич, куда же вы?.. Что сказать им, Иван Васильевич? — крикнул он изо всей силы, рассчитывая, что, может быть, Ляпин услышит крик и поймет его.

Надо было свистнуть. Но тогда Черемных догадается, с какой целью его вызывали. И Аркадий окликнул еще раз и, вконец перетрусивший, побежал к ряжу, где работала его бригада.

Черемных подоспел к палатке как раз в тот момент, когда Ляпин выходил из нее. Увидев бригадира взрывников, он метнулся в сторону, но Черемных схватил его за руку с силой, какую нельзя было предполагать в нем, и остановил.

— Пусти, падла. Убью! — замахнулся Ляпин.

— Не убьешь, себя пожалеешь,— спокойно и зло сказал: Черемных.— Выкладывай взрывчатку!

Ляпин не пошевелился. — Выкладывай, говорю! А то людей кликну!

— Давай, давай,— сказал Ляпин и ощерился в злобной усмешке.— Зови. Кто тебе, предателю Родины, поверит? Стукач с Колымы!

— Колымой не попрекай,— глухо сказал Черемных,— вместе там были. Что я был, знают все. А про тебя один я знаю.

— Заткнись! — прохрипел Ляпин, - Не пугай! Коротка здесь твоя медвежья лапа. - Много знаешь! — с угрозой сказал Ляпин.— Завяжи покрепче, пока не просыпал. Тебе такая память ни к чему!

Черемных как будто не слышал его угрозы.

— Клади взрывчатку! — строго сказал он.— И больше к этой палатке не подходи.

— Подавись, сука! — выкрикнул Ляпин и, достав из-за пазухи два цилиндрических пакета, швырнул их на лед. И, уходя, кинул через плечо:—А что я сказал, запомни.

Черемных подобрал пакеты и унес в палатку.

В темноте никто из плотников, рубивших ряж, не заметил отсутствия Ляпина. И когда дежурные электрики нашли обрыв и, соединив провода, дали свет, бригадир уже бегал вокруг ряжа и поторапливал плотников, призывая наверстывать потерянное время. Аркадий старался не показываться на глаза бригадиру. Но тот его разыскал и отвел в сторону.

Заслонив Аркадия своей широкой спиной, он коротким ударом хлестнул его по лицу.

— Почему отпустил старика?

— Темно было, я не заметил…— оправдывался Аркадий.

— Даже свистнуть не мог, недоносок! С работы пойдем вместе. Дело есть. Да смотри у меня! Еще раз сдрейфишь, пеняй на себя!

С какой, бы радостью Аркадий ударил или, еще лучше, плюнул прямо в ненавистные ему наглые глаза Ляпина! Но он не сделал ни того, ни другого. Пугливо оглянувшись — не видел ли кто его позора, он невнятно пробормотал что-то и поспешил к ряжу, чтобы затеряться среди работающих людей.

Он был бессилен противиться Ляпину. Тот умело прибрал его к рукам. Началось с малого. Заканчивался первый месяц его работы в бригаде Ляпина., Мастер, закрывая наряд, производил обмеры, определяя объем работы, выполненной бригадой. Аркадий помогал ему. Мастера вызвали в контору участка. Он доверил Аркадию закончить обмер и заполнить наряд.

Когда Аркадий произвел все подсчеты, к нему подошел Ляпин.

— Сколько кубометров насчитал?

— Шестьсот сорок два,— ответил Аркадий.

— Поделом тебя из института выгнали,— сказал Ляпин.— Арифметики не знаешь.

Он взял бланк наряда и в итоговой графе крупно вывел цифру «942».

— Заметит мастер! — испугался Аркадий.

— Ему тоже не в убыток, что бригада план перевыполняет. А нам,— пояснил Ляпин,— эта намазка по три, а то и по четыре сотни на брата. Не о себе — о бригаде забочусь. Понятно?

И Аркадий трусливо промолчал.

Через несколько дней Ляпин позвал Аркадия к себе «обмыть» получку. А после того, как распили пол-литра, «помочь по хозяйству».

Помощь заключалась в том, что Аркадий дотащил из столовой до квартиры Ляпина довольно тяжелый ящик. (Два таких ящика вынесла Неля из столовой по черному ходу.) Только когда Ляпин, похохатывая, стал доставать из ящика колбасу и консервы, Аркадий понял, что стал соучастником в краже, и возмутился.

— Не ори, дурак! — цыкнул на него Ляпин.— Соседи услышат, бате скажут. Зачем огорчать хорошего человека?

От одной мысли, что отец может узнать, Аркадия бросило в дрожь.Несколько дней Аркадий ходил как пришибленный. Ляпин понимал его состояние и не спускал с него глаз. Каждый вечер выпивали на квартире у Ляпина в обществе веселой Нели. И постепенно у Аркадия отлегло от сердца.

К тому же ему льстило, что он запросто водит компанию с Васькой Ляпиным, которого побаивались самые отчаянные головорезы, те самые лупоглазые и краснорожие парни с лихими челками и богатой татуировкой, которых, как мутную пену, занесли на стройку хлынувшие со всех сторон людские волны. Прикрываясь увесистым ляпинским кулаком, Аркадий всегда чувствовал себя в полной безопасности.

Но сегодня Ляпин сам ударил его. И пригрозил. И предупредил еще о каком-то деле. Но Аркадий уже был сыт по горло. Что еще за дело замыслил Ляпин?..

Может быть, сказаться больным и уйти с работы? Но тут Аркадий представил побелевшие от злобы глаза Ляпина и сразу потерял охоту объясняться с ним… Убежать просто так, не сказав никому?.. Все равно, рано или поздно встреча с Ляпиным неминуема. Даже если он упросит отца перевести его в другую бригаду, настройке не скроешься… Уехать совсем?.. Придется во всем открыться отцу. Гнев отца страшнее злобы Ляпина…

Удрученный своими мыслями, Аркадий работал машинально, как заведенный автомат. Подтаскивал брус, зарезал шлицы, высверливал электродрелью дыры, схватывал брусья на болты. Оступившись, уронил конец бруса и едва не раздробил ногу своему напарнику.

— Ты чего, паря, ровно сонный сегодня? — сказал тот добродушно.

А Аркадий подумал, что хорошо бы, если бы брус упал на ногу ему, Аркадию. Он панически боялся боли, но сейчас даже такой выход из положения казался ему приемлемым.

А что, если нарочно уронить брус на ногу?.. Или лучше, если бы поранить топором… Ударить осторожно, так, чтобы слегка…

И, скалывая запиленный конец бруса, он мысленно примерялся, как ударить по носку валенка, не очень сильно, но чтобы просечь и хоть немного зацепить ногу, чтобы хоть немного крови. Обязательно надо, чтобы кровь была, иначе он догадается, что это симуляция…

Несколько раз Аркадий заносил топор, но рубануть по ноге не хватало смелости.

А может быть, дело, о котором говорил Ляпин, совсем безобидное?.. Должен же он понимать, что на преступление Аркадий не пойдет?.. Почему обязательно должно быть самое плохое?..

— Заходи в обогревалку! — крикнул Ляпин.— Сейчас рвать будут.

К взрывам уже привыкли, и кто-то из плотников предложил:

— Здесь переждем, укроемся за стенкой.

— Давай, давай! — прикрикнул на него Ляпин. — Долбанет тебя по кумполу, а мне отвечать.

Сидя и покуривая в обогревалке, Аркадий окончательно успокоился. Все страхи и переживания казались уже не только преувеличенными, но и просто смешными.

Сразу же после взрыва Ляпин стал поторапливать плотников: смена кончается, а сделали сегодня маловато.

— Не по нашей вине,— возразил кто-то,— то свету не было, то взрывники работать не дают.

— Меньше слов, больше дела! — оборвал его Ляпин.

Когда все разошлись по рабочим местам, Ляпин подозвал Аркадия:

— Иди в столовую. Там Нелька дежурит. Скажи, иду завтракать.

Аркадий решил, что дело откладывается, и, обрадованный, побежал в столовую.

— А где Вася? — спросила заспанная Неля. — Сейчас придет завтракать.

— Я быстрехонько,— сказала Неля и шмыгнула на кухню.

Через минуту послышалось шипение масла, кипящего на сковородке, и пополз аппетитный запах поджариваемой колбасы.

Неля еще расставляла посуду, когда вошел Ляпин и, не раздеваясь, сел к столику у окна.

— Я здесь накрыла, Вася, там от окна дует, — сказала Неля.

— Неси сюда,— коротко приказал Ляпин. Неля поспешно перенесла посуду.

— Давай, что у тебя там. И налей по стакану. Неля принесла большую сковородку, на которой между кружками колбасы еще пузырилось масло, и два чайных тонкостенных стакана с водкой, налитых вровень с краями.

Ляпин подвинул стакан Аркадию,

— Пей! Аркадий хотел отказаться, но, взглянув на хмурое лицо Ляпина, покорно взял стакан..

Ляпин залпом выпил водку и не спускал глаз с Аркадия, пока тот не осушил стакан.. — Погаси свет,—сказал Ляпин Неле.

— Да ты что, Вася, как закусывать будете? — возразила Неля.

— Погаси, говорю! — прикрикнул Ляпин.

Он подвинул столик и сел прямо против окна.Аркадий не успел управиться с первым куском горячей колбасы, как Ляпин быстро вскочил, с шумом отодвинул стул и резко сказал:

— Пошли!

На дне распадка было совсем темно. Шли гуськом по узкой, глубоко втоптанной тропке. Ляпин остановился, прислушался. Впереди едва слышно поскрипывал снег под шагами неторопливо идущего человека.

Когда до него осталось несколько метров, Ляпин посторонился и, пропуская Аркадия, не сильно, но резко ткнул его в плечо.

Аркадий прибавил шагу, догнал преследуемого и, подняв воротник, съежившись, прошмыгнул мимо. По высокой сутулой фигуре Аркадий узнал бригадира взрывников Черемных. Он подвигался в гору медленным, усталым шагом. Было мгновение, когда Аркадий хотел схватить его за руку, предупредить. Но липкая трусость снова захлестнула и погнала вперед. Словно надеясь скрыться от того страшного, что надвигалось на Черемных и на него самого, Аркадий поспешно, почти бегом, выбрался из распадка и остановился возле дороги.

Кругом нависла глухая тишина, и только изредка поскрипывали вершины сосен под порывами неровного стылого ветра…

Ляпин выждал, пока фигура Аркадия растворилась в темноте, и, ускорив шаг, догнал Черемных,

— Постой! Поговорить надо,— сказал Ляпин и опустил руку на плечо Черемных.

Тот стряхнул руку и ответил не оборачиваясь:

— Не о чем. И не место.

— Чем худое место?

Ляпин обошел старика и загородил тропу.

— Иди своей дорогой, Василий,— спокойно сказал Черемных.— Нечего нам с тобой делить.

— Ты, старая шкура! — скрипнул зубами Ляпин.— В легавые подался! Кому ты дорогу пересек!

— Не пугай. Колыма позади осталась.

— Позабыл!

— Не забыл. И тебя не забыл. С первого дня приметил. Понадеялся, что ты завязал. Выходит, ошибся. Слушай, Василий, уходи, не мешай людям жить. Три дня даю тебе сроку.

— Мне грозишь! — приходя в ярость, зарычал Ляпин и, взмахнув девой рукой, откуда Черемных не ждал удара, сбил его с ног.

Черемных, не издав ни звука, упал в снег. Ляпин склонился над ним и потянулся к его горлу. Неожиданно сильным ударом ноги Черемных отбросил бандита. Ляпин упал навзничь. Рука, утонув в снегу, ткнулась во что-то жесткое и острое. Ляпин выдернул из-под снега изогнутый сосновый сук и с силою ударил по голове поднимавшегося с земли Черемных. Пересохший сук разлетелся на несколько кусков.Черемных с глухим стоном снова ткнулся лицом в снег. Вконец озверевший Ляпин навалился на него, продолжая наносить удары зажатым в руке обломком…

Аркадий услышал звук удара, треск переломившегося сука, глухой стон и рванулся было к месту схватки. Но тут же ноги у него будто подломились, к горлу подступила противная тошнота, и он, привалясь к стволу сосны, заплакал бессильными, жалкими слезами.

Запоздалая луна выглянула из-за гребня горы и осветила дорогу, по которой шел человек, приближаясь к тропе, уходящей в распадок.

Аркадий испуганно метнулся в сторону от дороги, потом круто повернул и побежал навстречу человеку.

— Там убивают… старика Черемных! — выкрикнул он, задыхаясь и хватая прохожего за руки.

И только когда тот, оттолкнув его, кинулся в распадок, Аркадий понял, что это Вадим, и побежал за ним.

Ляпин не расслышал шагов бегущих к нему людей. Стоя на коленях над неподвижным телом, он с тупым остервенением, размеренно, раз за разом наносил удары зажатой в руке деревяшкой.

Вадим схватил его обеими руками за ворот полушубка и, рванув, опрокинул. Ляпин вскочил и кинулся на Вадима. Аркадий успел схватить Ляпина за руку.

- Вот ты как! — закричал Ляпин и со страшной силой ударил Аркадия прямо в лицо.

Аркадий, падая, закричал истошно:

— Помогите!

Аркадий очнулся от резко бьющего в глаза света. Кто-то нагнулся к нему и произнес:

— Очнулся. Подымите его.

Аркадию помогли встать. Он машинально сделал несколько шагов и едва не наткнулся на Ляпина. Ляпин сидел в снегу, поджав ноги. Руки у нёго были заломлены за спину и связаны чьим-то брючным ремнем. Луч фонарика скользнул по спине Ляпина. Аркадий увидел, что стянутые ремнем руки, сплошь покрыты кровью, .и задрожал от ужаса.

Бригадир бульдозеристов Федор Васильевич и Вадим склонились над лежащим ничком Черемных и осторожно повернули его на спину. Федор Васильевич расстегнул на нем ватник и рубаху и припал ухом к его груди.

— Кажется, жив. Посветите.

Разбитые губы чуть шевельнулись. Но Федор Васильевич смотрел не на лицо. На сухой, поросшей седым волосом груди выделялся глубокий, причудливой формы шрам, похожий на фашистскую свастику.

—Максим! — вскрикнул Федор Васильевич в необычайном волнении. Он поднял голову старика и, вглядываясь. в его лицо, повторял:—Максим? Ты слышишь меня, Максим Никифорович?..

«Почему Максим?»—подумал в недоумении Аркадий.

После работы Федор Васильевич снова пошел в больницу. Дежурная сестра сказала ему, что состояние Черемных по-прежнему очень тяжелое.

— Повидать не разрешите?

— Что вы! — сказала сестра.— Он и в сознание не приходил. Никого к нему не пускают. Тут и следователь приходил. Тоже ушел ни с чем.

— Все понятно, сестрица,—сказал Федор Васильевич.— Я не следователь, но мне тоже очень нужно повидаться… А скажите, сестрица, вы его перевязывали?

— А вам к чему это?

— Не заметили на левой руке, повыше локтя, шрам?

— Как не заметить! Вся рука изуродована, смотреть страшно.

— Буду наведываться, сестрица. Как только можно будет, пустите меня к нему. Очень надо.

Сомнений не оставалось: человек, называвший себя Иваном Васильевичем Черемных, был его фронтовым товарищем Максимом Дубенко…

…Первый раз увидел он Максима Дубенко в дождливый осенний день в конце сентября 1941 года. Впрочем, для него, Федора Перетолчина, этот промозглый, хмурый день был одним из самых радостных в жизни. Четверо суток скитался он по обожженным войной лесам и топким болотам Смоленщины, обходя поляны и остерегаясь дорог. В подбитом, сгоревшем танке остались его боевые товарищи, и: он один, обожженный, голодный и обессилевший, брел на восток, к своим. И когда иссякли последние силы и стала угасать последняя надежда, наткнулся на небольшую группу бойцов, так же, как и он, выбиравшихся из окружения. Лейтенант, командовавший отрядом, опросил его, похвалил за то, что сберег солдатскую книжку и комсомольский билет, и определил во взвод к старшему сержанту Максиму Дубенко.

В темную, безлунную ночь, когда отряд, с боем прорвался Через линию фронта, Федор шел рядом с Максимом Дубенко. Посланная вдогон немецкая мина накрыла обоих. Федор, тяжело контуженный, упал без сознания. Максим Дубенко, сам раненный осколками в руку и в грудь, на себе вынес товарища.

В лазарете лежали в одной палате, их койки стояли рядом. Рана на груди у Максима зарубцевалась быстро.

«Только шкуру порвало, а на казацком теле шкура добрая, быстро заживает»,— говорил Максим, поглаживая здоровой рукой солидные гайдамацкие усы, придававшие его молодому, красивому лицу особо степенное выражение.

Когда сняли бинты с груди Максима, все ходячие больные в палате подходили подивиться на шрам. На смуглой коже, повыше правого соска, розовел косой крест с загнутыми в одну сторону разлохмаченными концами.

— Чтобы не забыл, чей гостинец,—сказал один из: солдат.

— Не забудем,— сказал Максим.

Вторая рана Максима, в предплечье левой руки, заживала медленно. Федор выписался из лазарета раньше своего побратима по крови.

— Когда еще свидимся? — сказал Максим, прощаясь.

— Свидимся, друг,— ответил Федор.

Но суровые пути войны развели их в разные стороны, и танкисту Федору Перетолчину никогда не довелось больше повстречать сапера Максима Дубенко.

И вот теперь, через столько лет, он встретил Ивана Черемиых… Это Максим… Этот бугристый крестообразный шрам невозможно забыть или спутать…. Одного не понять: Максим был старше его лет на десять с небольшим… значит, сейчас ему нет и пятидесяти… А это старик: весь седой, и лицо в глубоких морщинах. Неужели так перевернула его жизнь?4.

Надя всегда первой узнавала каждую новость.

— Вот это парень!— восторженно отозвалась она о Вадиме, рассказав, как он спас старика Черемных и задержал бандита Ляпина.

При этом она украсила свой рассказ такими живописными подробностями, как будто была если не участником, то по меньшей мере очевидцем схватки.

— И от такого парня нос воротишь!—укорила она Наташу.

— Ты не повторишь ее ошибки,— заметила Люба,

— А тебе завидно? — парировала Надя.— Я и не скрываю, что он мне нравится. Такими парнями не бросаются.

Наташа ничего не ответила Наде, хотя упрек ее и был несправедлив. Такими парнями не бросаются… Разве она виновата, что все так обернулось?.. А теперь?.. Нет, теперь уже не вернешь того, что было и не будет того, что могло быть… Может быть, Надя найдет с ним свое счастье? Пусть. Она, Наташа, будет от души рада за подругу. На Вадима у нее ни зла, ни обиды нет. И она его ничем не обидела. Обидела она другого человека, который относится к ней так тепло и душевно, от которого она видела только хорошее… Убежала от него как раскапризничавшаяся девчонка. И не в том главное, что она унизила себя. Она обидела Николая… Другой бы на его месте после этого и не взглянул на нее. И был бы прав… А он по-прежнему остался товарищем, по-прежнему заботится о ней. Приносит книги. Вчера сказал, что она зачислена на курсы и что занятия начнутся со следующей недели… Сказал и сразу ушел. Он теперь избегает оставаться с ней наедине.

Наташа, сама еще по-настоящему не понимая того, глубоко переживала размолвку с Николаем.

Она была искренна, когда думала и говорила Наде, что рада за нее. Но в то же время сияющая физиономия Нади раздражала ее, была для нее безмолвным укором. Надька, беспечная и легкомысленная, вела себя естественнее и проще. Она по крайней мере знала, чего она хочет, и не терзалась никому не нужными сомнениями и переживаниями.

— Совсем не так складывалась жизнь у Наташи. Она видела, что Николай тоже тяготится их взаимным отчуждением, и понимала, что именно поэтому он избегает ее. Она оттолкнула его, и он не хочет быть навязчивым. И Наташа понимала, что он никогда не сделает первого шага. Как бы ни было ему трудно…

«И почему у меня все не как у людей?» — сокрушалась Наташа.

Аркадий несколько дней пролежал в постели. Ляпин вложил в удар всю свою недюжинную силу, умноженную яростью и отчаянием. Но удар Ляпина, едва не прикончив все счеты Аркадия с жизнью, в то же время избавил его от многих бед и унижений.

В показаниях следователю Ляпин не только не выгораживал Аркадия, но пытался представить его непременным участником всех своих преступлений. По словам Ляпина, именно Аркадий подал ему мысль расправиться с Черемных.

Но Ляпин явно переборщил. Не требовалось большой проницательности, чтоб догадаться о его намерениях. Оговаривая Аркадия, он стремился рассчитаться с ним и, главное, надеялся, сделав своим соучастником сына начальника стройки, облегчить тем самым свое положение. Однако сокрушительный удар Ляпина разом превратил Аркадия из соучастника в жертву преступления.

Набатова ознакомили с показаниями Ляпина. И хотя следователь тут же оговорился, что обвинения в адрес Аркадия остальными материалами следствия не подтверждаются, Набатов понял, на краю какой пропасти оказался его сын.

В первые минуты его охватило такое отчаяние, что даже явилась малодушная мысль: для Аркадия лучше было погибнуть от руки Ляпина. Но тут же гневно пристыдил себя.

В этот день он пришел домой необычно рано. Прошел в комнату сына и долго молча сидел у его постели. Потом так же молча ходил из угла в угол осторожными, тихими, будто не своими шагами.

Встревоженная Софья Викентьевна хотела и его уложить в постель; он сказал, что пойдет поработать. Но, поднявшись к себе наверх, так же неприкаянно бродил из угла в угол, спрашивая себя об одном и том же и не умея найти ответа.

Как могло случиться, что он, кому доверено быть начальником — а это значит и руководителем и воспитателем—многих тысяч людей, не понял, не почувствовал, что происходит с его собственным, его единственным сыном!.. И если бы ему была безразлична судьба сына!.. Нет, в этом он не может себя обвинить. Но почему же так, называемые чужие люди уважают его, дорожат его делом, понимают его? И почему не понимает родной сын? Почему Николай Звягин ловит каждое слово? Почему он может вести за собой людей на самые трудные дела, может вызвать воодушевление и энтузиазм, когда человек забывает об узколичном и борется за общее дело, как за свое кровное,— и почему он.не мог воспитать у сына потребности быть хотя бы только честным и трудолюбивым?

Долго искал Кузьма Сергеевич ответа. Не сразу пришел к мысли — потому люди идут за ним, что видят и чувствуют: в дело он, Набатов, вкладывает свою душу… А вот для сына, родного сына, того, что лежит сейчас с перевязанной головой в постели, а мог бы лежать уже в гробу или, того страшнее, на тюремных нарах,— для этого трудного сына места в душе не нашлось. А разве уж так тесна душа у человека, чтобы не вместились и общее дело и своя семья?..

Он был справедлив. Строг, но справедлив, временами суров, но справедлив… И только. А этого мало для живого человека, тем более для родного сына.

Только через неделю Федору Васильевичу разрешили свидание. Раненый был еще очень слаб, и дежурная сестра, пропуская Федора Васильевича, предупредила, чтобы он не утомлял больного.

Черемных лежал в маленькой палате один. Вторая койка была не занята. «Второй раз я в этой палате»,— подумал Федор Васильевич, вспомнив, что сюда приходил он к больной Наташе.

Черемных лежал на спине. Голова у него была перебинтована, а левая рука в гипсовой повязке уложена поверх красного одеяла.

Забыв всё наставления дежурной сестры, Федор Васильевич сказал:

— Вот и пришлось, друг, снова свидеться. Черемных на минуту закрыл безбровые под низко опущенным бинтом глаза, потом посмотрел прямо в лицо Федору Васильевичу, чуть приметно усмехнулся и, коснувшись рукою груди, спросил:

— Заметил?

Федор Васильевич кивнул в ответ. Взял сухую, морщинистую, в подсохших ссадинах руку товарища и долго молча смотрел на него.

— Я, Максим, никому ничего не говорил,— сказал Федор Васильевич.

— Не тревожься,— сказал Черемных. — Я сам скажу…— Он помолчал и заговорил медленно, слабым голосом.

Федор Васильевич видел, что ему трудно говорить, но не прерывал его. Человек так долго молчал, и жестоко было теперь останавливать его.

— Давно томлюсь. Страшная это штука, Федор,— лишиться имени. Все равно, что похоронить себя заживо… Нет у человека более страшного врага, чем собственное малодушие… Не от закона прятался. Что по закону положено, получил сполна. Может, по нынешним временам скажут, что получил сверх положенного. Ну это я так, к слову. Пустое дело — счеты сводить…

— Максим, не надо об этом.

— Надо… Об этом все… О другой своей вине скажу. Тут на судьбу сваливать не приходится. Смалодушничал я, Федор. Семья у меня хорошая… Побоялся их замарать… Так рассудил: я для них погиб. Погиб как солдат… Отболело горе, притерпелось… И осталась святая память. И от людей уважение и сочувствие… Семья погибшего за Родину… А объявлюсь живой, опять не радость, а горе. Какая же радость узнать, что муж и отец изменник Родины! Всех нас подряд тогда так называли…. Свой позор на их голову… Вот так, Федор, я себе говорил… Нет, не говорил, лгал, лгал, Федор! Себе лгал! А это, знаешь, скажу я тебе, последнее дело…

Он закрыл глаза и попытался повернуть голову, как будто взгляд Федора жег его и сквозь опущенные веки. Шевелиться было нельзя. Пронизывающая все тело боль заставила глухо застонать.

Федор Васильевич сжал руку товарища.

— Максим, спокойно. Я все понял…

— Нет, погоди… погоди, — прервал его Черемных. Слова, произносимые тихим, хриплым голосом,словно с трудом пробивались сквозь сжатые зубы:

— Не осаживай меня. Первому тебе говорю… Лгал… не о них, о себе думал… о себе тревожился. Осудят. Не примут… душой не примут. Этого устрашился. Вот в чем мое малодушие, моя вина…

Он замолчал и лежал тихо, неподвижно. Глядел не на Федора, а мимо него, куда-то в угол комнаты.

— У тебя ведь дочь была? — спросил Федор Васильевич, чтобы прервать тяжелое молчание.

— Две дочери… Старшую довелось увидеть. Выросла. Совсем взрослая…

— Был дома? — волнуясь, спросил Федор Васильевич.

— Здесь встретил, на стройке. Знаешь ты ее. Беленькая такая, славная… В нашей диспетчерской…

— Наташа! —воскликнул Федор Васильевич,— И не открылся? Да как же ты!..— И спохватился: нельзя так с тяжелораненым.

— Слушай, Максим,—сказал Федор строго, чтобы укрепить своей твердостью этого придавленного жизнью человека,— слушай меня. Сейчас я старший. Наташа завтра придет к тебе.

В этот день на курсах крановщиков состоялись только Два первых урока. Начальник управления механизации Бирюков, который читал «Правила эксплуатации …подъемных кранов», срочно выехал в командировку, и учебная часть не успела заполнить освободившиеся часы.

Слушатели курсов, в большинстве своем парни и девчата, были очень довольны неожиданной отдушиной: работать и одновременно учиться — дело похвальное, но не легкое.

Наташа стояла в коридоре, прислонясь к подоконнику, и наблюдала веселую сутолоку, у вешалки: все торопились побыстрее одеться — у молодости дел много, а времени в обрез. Наташа ожидала Николая. Он вел занятия первые два часа и сейчас в маленькой комнатке завуча, которая, по школьным традициям, именовалась «учительской», заполнял журнал.

Выходя из классной комнаты, Николай шепнул ей: «Подождите меня, Наташа. Мы еще успеем в кино». И сейчас она больше всего опасалась, как бы кто из девчат не окликнул ее и не позвал идти вместе домой. Признаться, что она ожидает Николая Николаевича, было неудобно. Хотя Николай был немногим старше ее, но здесь он был преподавателем и вообще… инженер.

Ее действительно окликнули.  Она оглянулась. К ней подошел Перетолчин.

— Наташа, я за тобой,— сказал он.— У меня к тебе серьезный разговор.

Наташа не спросила, о чем разговор. Только машинально оглянулась на дверь «учительской» и, увидев выходящего оттуда Николая, сказала Федору Васильевичу:

— Я сейчас…

— Попроси, чтобы тебя отпустили завтра с работы.

Николай подошел к ним и, заметив растерянное выражение на лице Наташи, пристально посмотрел на Перетолчина.

— Николай Николаевич, я должна сейчас уйти,— сказала Наташа.— И завтра я не смогу прийти на работу. Вы разрешите мне?

— Пожалуйста,— подчеркнуто вежливо ответил Николай и, кивнув сразу обоим, пошел к выходу.

Наташа схватила его за руку.

—Завтра я встречу вас после работы у распадка… и весь вечер мы будем вместе… Вы придете?

Он круто повернулся к ней, и резкая, злая фраза едва не вырвалась у него. Потом он увидел, ее и огорченные и умоляющие глаза и, все еще хмурясь,сказал:

— Хорошо, приду.

— Мне нужно поговорить с тобой так, чтобы никто не мешал,— сказал Наташе Федор Васильевич, когда они вышли на улицу.

Наташа, не отрываясь, смотрела вслед размашисто шагавшему Николаю. Когда он скрылся за углом, она предложила Федору Васильевичу: — Пойдемте к нам в общежитие. Люба на занятиях, а Надька, наверно, унеслась куда-нибудь. — Хорошо,— ответил Федор Васильевич. По дороге Федор Васильевич расспрашивал Наташу, нравится ли ей работа в диспетчерской, как иду занятия на курсах, и ни словом не обмолвился о сути предстоящего разговора.

Наташа терялась в догадках. Федор Васильевич разговаривал с ней, как всегда, приветливо, шутливо, но она чувствовала, что он озабочен, может быть, даже взволнован. Уловив это, Наташа встревожилась. Не случилось ли чего дома?.. От матери нет писем вторую неделю… Наташа пыталась успокоить себя доводами: если-бы даже что и случилось, как мог узнать об этом. Федор Васильевич?.. Но ясно было, случилось что-то особенное.

Вопреки предположениям Наташи Надя была дома. Она лежала на кровати и читала «Огонек». Увидев Перетолчина, Надя ахнула и шмыгнула за занавеску,, где в углу хранился весь девичий гардероб. Как-то она ухитрилась там в тесноте переодеться и вышла уже в праздничном красном платье..

Наташа посмотрела на Федора Васильевича. Как быть?.. Тот успокоил ее: — Надя не чужой человек, твоя подруга. Можем поговорить при ней.

— Федор Васильевич, будете с нами чай пить? — сразу входя в роль гостеприимной хозяйки, сказала Надя, хотя любопытство одолевало и ей вовсе не хотелось даже на минуту выходить на кухню.

И очень, обрадовалась, когда он сказал!

— Обойдемся, Надежда, без чая.

Федор Васильевич сел к столу и усадил Наташу. Надя пристроилась на кровати и, как будто углубившись в чтение, навострила уши.

— Что ты знаешь о своем отце, Наташа? — спросил Федор Васильевич.

Вопрос был таким неожиданным, что Наташе показалось, кроме прямого его значения, он таит в себе еще другой, более глубокий смысл и что именно в этом, другом, непонятном ей смысле и заключается существо вопроса. Она не могла понять, о чем ее спрашивают, и молчала в растерянности, граничащей с испугом.

— Ты помнишь своего отца?

— Помню… — сказала Наташа и тут же поправилась: — Только по рассказам мамы… и еще помню его на фотографии.., У нас остались две карточки, он с мамой… и на одной я тоже…

— Где сейчас твой отец?

— Он погиб на войне.

Сколько раз ей приходилось отвечать на такой вопрос… И она уже привыкла к жестокому смыслу этих слов, но сейчас она была взволнована тревожным ожиданием.

— Твой отец жив.

Наташа смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Жив. Ты скоро увидишь его.

Надя отшвырнула журнал и почти с возмущением уставилась на подругу. Ну чего она молчит!.. Надя тоже выросла без отца… Да приди к ней с такой вестью, она бы затормошила, забросала вопросами.

Но Наташа уже поняла: то, что должен сообщить Федор Васильевич, принесет ей (и не одной ей, прежде всего матери) не только радость, а, наверное, и горе. Иначе к чему бы такая осторожная сдержанность?

— Федор Васильевич! — взмолилась она.— Не мучьте меня. Говорите сразу все,

— Хорошо, Наташа. Отец твой здесь, на стройке. Он видел тебя.

— И он знает, что это я?

— Знает. И ты знаешь его. Твой отец…—И Федор Васильевич рассказал Наташе все.

Наташа беззвучно плакала, закрыв лицо руками. В ее памяти ожило искаженное, словно от нестерпимой муки, лицо старого, седого человека, его глубоко запавшие, полные тоски и боли глаза…

— Наташка! Ну что ты!..— воскликнула Надя.— Жив ведь! Ой, дурная!.. Если бы мой отец вернулся!..— И сама заплакала громко, навзрыд.

Наташа встала и отерла глаза.

— Я сейчас пойду к нему.

— Сейчас нельзя,— остановил ее Федор Васильевич.— Поздно. Пойдешь к нему завтра… Не забывай, он в тяжелом состоянии. Не тревожь его.

Наташа только под утро забылась в настороженном, зыбком сне. Да и сон ли это был? То она говорила с отцом, то с матерью, то с сестренкой, а то они разговаривали друг с другом, а она все боялась, что вот она проснется и никого уже больше не увидит: ни отца, ни матери, ни Олечки…

Как уходили на работу девчата, она не слышала. Они не стали будить ее. Проснулась Наташа поздно: в десятом часу. Побежала в магазин, угодила удачно, купила два килограмма чудесных китайских яблок. Вернулась в общежитие и спохватилась: выходное платье неглаженое. Что отец подумает? Неряха! Выгладила платье и еще раз умылась, чтобы не выдали подпухшие, заплаканные глаза.

В больнице ей сказали, что посетителей пускают только после четырех часов. А когда узнали, что она пришла к Ивану Васильевичу Черемных, то предупредили, что вряд ли пропустят и вечером. Врач не велел тревожить больного.

— Я дочь его,— сказала Наташа. — Подождите врача. Он. сейчас на операции,— сказали ей.

Наташа провела в коридоре весь бесконечный длинный день. В палату ее. пропустили, только в четыре часа.

Наташа вошла, остановилась у порога, дрожащая и растерянная. Он, отец (трудно еще было даже в мыслях называть его так), встретил ее спокойным, неестественно спокойным, усталым взглядом. Лежал он на той же, так знакомой ей, койке у окна. Обескровленное лицо на белой подушке казалось серым, землистым. Как не похоже было это лицо на то молодое, смелое, красивое, которое она помнила!..

Как-то вдруг с необычайной отчетливостью Наташа почувствовала, что за пугающим его спокойствием укрылись тревога и смятение. Почувствовала, что вся жизнь этого человека определится тем, что произойдет между ними в ближайшие минуты. Она одним своим появлением здесь возвращала к жизни пропавшего без вести Максима Дубенко — и Иван Черемных покорно и безропотно ждал ее решения.

Наташа опустилась у изголовья на колени, осторожно взяла его темную, морщинистую руку и приложила к своему лицу…

— Доченька моя…— сказал глухим и как будто захлебывающимся голосом отец и погладил ее, как ребенка, по голове.

Слезы брызнули у нее из глаз, и она стала целовать его ввалившиеся, покрытые седой колючей щетиной щеки, усталые глаза, стянутый повязкой лоб…

Темные сосны были неподвижны и молчаливы. Утоптанный снег хрустким скрипом отзывался на торопливые шаги Наташи. И только когда последние дома поселка остались далеко позади, Наташа спохватилась: куда она идет?.. Она сказала Николаю: «Встречу вас после работы у распадка». Но рабочий день давно окончен. Николай, конечно, давно ушел… Она вспомнила, что он ждет ее у распадка, только когда вышла из больницы. Но совсем почему-то не подумала, что время, назначенное ею для встречи, давно миновало. И хотя теперь-то она отлично понимала, что не может он ее ждать на морозе два часа, пошла к распадку еще быстрее.

Тропа уходила в глубину распадка и терялась между смутно проступавшими в темноте стволами сосен, Было тихо; гудки машин и. приглушенный грохот сбрасываемого камня, которые доносились время от времени с реки, не тревожили, а только оттеняли невозмутимую тишину.

Где-то здесь, совсем рядом, на этой невзрачной тропе, едва не оборвалась жизнь человека… И она никогда даже не узнала бы, что рядом с нею ходил по земле самый родной, самый близкий ей человек. Такой же близкий и родной, как мать, как сестра:.. До чего же цепко держит в своей власти судьбы людей слепая сила случая!.. Нет, это не случай. Это ее счастье, что Вадим вышел в то утро на работу так рано. Именно Вадим, смелый, решительный. Он вернул ей отца… А если бы шел не Вадим, а другой, такой же трусливый, как Аркадий… А ведь мог пройти и Николай… Как это было бы хорошо… Но чем виноват Николай, что не он прошел в это время по тропе!.. Это она перед ним виновата. Могла позвонить из больницы. Ведь он ничего не знает.

Наташа представила, как был огорчен Николай, так и не дождавшись ее. А может быть, не только огорчен? Вчерашнее ее обещание встретить его теперь должно показаться ему пустой отговоркой, если не издевкой.

«Второй раз обидела… второй раз… Зачем я тогда убежала?.. Если бы только сегодня не пришла, он бы понял… А теперь разве поверит!.. Я все, все ему расскажу… Как мне было больно тогда за него… как я ждала хоть одного ласкового слова… А если не поймет, не поверит?.. Значит, не судьба…»

И она пошла обратно в поселок.Дойдя до первого освещенного окна, Наташа взглянула на часы: половина восьмого. Еще не позднее время. Да это и не имеет никакого значения.

Она пошла бы даже в полночь. Ведь не может же он спать!В коридоре общежития висел указатель в аккуратно застекленной рамочке. Это избавило Наташу от необходимости вторгаться наугад. Она разыскала комнату № 11 и решительно постучалась.

Николай был дома, Виктор тоже. Они сидели за столом и играли в шахматы.Николай не поверил своим глазам.

Он был удручен непонятным для него поведением Наташи. Вчера она так неожиданно ушла. И сегодня не сдержала слова. Он долго ждал ее у распадка. Он не хотел признаться в этом даже самому себе, но больше всего его тревожило то, что все эти столь необычные для Наташи поступки были связаны со вчерашним неожиданным появлением Федора Васильевича.

И после всего этого Наташа сама пришла к нему.Николай был так ошеломлен, что Виктору пришлось выручать товарища. Не подавая вида, что находит II неожиданном визиге Наташи что-то необычное, он помог ей раздеться, пригласил сесть и занял разговором, давая Николаю время прийти в себя.

— Вы играете в шахматы? — спросил он Наташу.

— Очень плохо,— призналась Наташа.

— Преклоняюсь перед вашей скромностью,—сказал Виктор и, низко склонив голову, едва не смел с доски своими золотистыми кудрями разбежавшихся по ней коней и слонов.— И одновременно приглашаю вас полюбоваться, как классически зажал я вашего начальника, и посочувствовать его тяжелому положению. Надеюсь, это не повредит его служебному авторитету.

Наташа не нашла в положении Николая ничего тяжелого. Правда, сдвоенные белые ладьи угрожающе нацелились на убежище неприятельского короля. Но черные пешки надежно прикрывали своего повелителя, а стоявший неподалеку вороной конь косил глазом на поле предполагаемого удара и готов был в любую минуту дать решительный отпор агрессору.

Наташа могла бы возразить Виктору, но сегодня ей было не до шахмат. Не до шахмат было и Николаю. Он сделал еще два хода и заявил, что сдает партию.

— Преждевременная капитуляция — неуважение к противнику,— запротестовал Виктор.— Защищайтесь, сэр!

Николаю ничего не оставалось, как сунуть голову в заготовленную ловушку, после чего Виктор эффектно пожертвовал обе ладьи и объявил мат в два хода.

— Не правда ли, сегодня очень теплый вечер? — обратился Виктор к Наташе.— Вы заметили?

Наташа этого не заметила, да и не могла заметить. Но возражать не стала.

— В такую погоду просто грех сидеть дома,— продолжал Виктор.— Так что я, с вашего разрешения, пойду подышу озоном.

Никто его не отговаривал, и он, учтиво раскланявшись, удалился.

— Вы очень на меня сердитесь? — тихо спросила Наташа.

— Еще не сержусь. Я ведь не знаю, надо ли мне сердиться,— просто ответил Николай.

Наташа вскинула на него глаза и встретила его любящий, ласковый взгляд.

— Вам… Тебе не за что сердиться на меня… Я все расскажу… И свою радость и свое горе…

Он. чувствовал, как она вздрагивает, сдерживая рыдания.

Вот оно пришло к нему, наконец, его счастье. Пришло со слезами, с горем. Теперь это и его горе и его слезы. Он повернул к себе ее лицо и поцеловал закрытые влажные глаза.

— Наташенька! Поделись со мной… Теперь у нас все общее…

— Да, да — сказала она и еще теснее прижалась к нему.

Он поднял ее на руки, как ребенка. Она доверчиво обняла руками его шею и робко поцеловала в висок. Он посадил ее на кровать, заботливо подложил за спину подушку. Она сидела, поджав ноги, и казалась такой маленькой и хрупкой. — Ты дрожишь, тебе холодно, сказал он и укрыл её ноги своим полушубком.

— Коля, где сейчас твой отец? — спросила она. Он понял, Дто она хочет отвлечься хотя бы на минуту от того, что ее тяготит и в чем она еще не готова ему открыться, и стал рассказывать об отце, который сейчас далеко отсюда, в Таджикистане, работает на сооружении крупного оросительного канала. Отец у него замечательный человек — начальник экипажа большого шагающего экскаватора.

— …У нас на стройке нет ни одного такого экскаватора,— рассказывал он с гордостью за отца.— У этого экскаватора стрела семьдесят пять метров, и берет он сразу десять кубов грунта, целый вагон…

— Когда ты был маленький, отец брал тебя на руки?

Он услышал, как дрогнул ее голос, и в растерянности оборвал свой рассказ.

— Брал?

— Конечно…

— Какой ты счастливый, Коля!.. А я… я, Коля, не помню… не помнила своего отца… Его взяли на войну, и он… пропал без вести. Так было написано да бумаге, которую получила мама… У нас осталась только карточка… Он в форме, с орденами, молодой, красивый… Карточка у нас висит на стене. Мама мне говорила всегда: «Помни, кто был твой отец». Я только по карточке помнила. Когда он приехал Домой в последний раз, я еще очень маленькая была… Потом, когда подросла и стала понимать, все ждала его… Все думала, настанет такой счастливый день, и он придет. Дети всегда ждут чего-нибудь радостного: праздника, елки, дня рождения… А я ждала, когда придет папа… А потом, когда еще подросла, поняла, что не придет… Никогда не придет…

Она замолчала и закрыла лицо руками. Николай тоже молчал, не умея найти слов, которые было нужно сказать ей сейчас. Он осторожно дотронулся до ее. руки. Она отняла руки от. лица и с каким-то лихорадочным волнением заговорила громче и быстрее:

— Поняла, что его нет в живых. И не то что смирилась, а притерпелась. Не у меня одной… Много таких… И вот, вчера, ты слышишь, Коля, вчера я узнала, что отец жив. А сегодня я увидела его… Он был в плену, а потом… десять лет был на Колыме. Он сменил имя. Не хотел позорить нас… Ну, что же ты молчишь, Коля?.. Ты считаешь, что он поступил правильно?

— Нет! — твердо ответил Николай.— Дети за отца не отвечают… За что его… наказали?

— Его судили за измену Родине. Но человек, который знал его, был вместе с ним на фронте, говорил мне, что отец не виновен. Я верю этому человеку, очень верю…

Она снова замолчала и ушла в себя. — Я тоже верю, Наташа,— тихо сказал Николай.

Но она словно не слышала его слов. Опустив глаза, она внимательно рассматривала полушубок, укрывший ее колени. Пола его отвернулась, и она, медленно шевеля пальцами, разбирала свалявшиеся пряди меха.

Николай смотрел на ее тонкие пальцы, и ему казалось, что неуверенные, робкие их движения очень точно передают то душевное смятение, в котором она находится.

— Я не хочу ничего от тебя скрывать, Коля. Я не решалась идти к тебе. Не перебивай меня, Коля. Я хочу все тебе высказать. Мне очень тяжело. И не только потому, что я не знаю, права ли я, когда верю в отца. Мне еще тяжелее оттого, что я верю… Тебе, наверно, трудно понять меня. Но ведь это страшно, Коля!.. Что мы оплакивали живого. Что он сам похоронил себя… Что он не мог жить, как все люди, а таился от самых близких… Прости, что говорю тебе об этом. Для тебя он чужой человек.

— Наташа, — с упреком произнес Николай, — ты даже не хочешь сказать, кто он.

— Ты его знаешь, Коля… Бригадир взрывников… Черемных.

— Иван Васильевич! — вскричал Николай, и Наташа не могла остаться безучастной к неподдельной радости, прозвучавшей в его голосе.— Наташенька, милая, ну что же ты сразу не сказала? Это замечательный, отличный человек! Ты же знаешь, как уважают его в бригаде! Да все его уважают! И ты еще терзаешься какими-то сомнениями… Наташа! Пойдем сейчас навестим его!

— Нас не пустят, Коля. Уже поздно.

— Тогда завтра.

— А что мы скажем ему, если он спросит, почему мы пришли вместе? — с улыбкой спросила Наташа.

Вместо ответа Николай обнял ее. Она подняла к нему лицо, встретила его губы и прижалась к ним своими губами. Он целовал ее со страстью, вначале ошеломившей и даже испугавшей ее. Испуг сменился волнением, и с каждым мигом в этом волнении было все больше и больше неутолимой радости.

После жестоких морозов с середины марта погода круто переменилась. Днем с крыш била капель. На южных склонах проступили бурые пятна проталинок. Зима, ярившаяся в декабре, январе и феврале, словно израсходовала все ресурсы и готовилась капитулировать перед наступающей весной. Прогнозы метеостанций предсказывали дальнейшее резкое потепление.

Сроки, намеченные графиком, приходилось менять. Природа поторапливала.

Первоначально разработанным планом предусматривалось после сооружения ряжевой стенки сделать небольшую передышку: отремонтировать технику, создать аварийные запасы дробленого камня, дать отдых людям, еще раз уточнить все графики организации работ по перекрытию.

Неожиданно стремительное приближение весны опрокинуло все расчеты,

— Все верхним концом вниз,— ворчливо говорил Терентий Фомич.— Всегда ждешь весны как светлого праздника, а тут и весне не рад.

— Смотри в корень, Терентий Фомич,— возразил Набатов. — Весна правильно делает, что нас подпирает. Раньше начнем — раньше кончим. Не забывай, мы с тобой летом должны влезть в котлован и начать бетон.

Но и сам Набатов, хотя виду не подавал, был серьезно озабочен создавшейся обстановкой.

Раннее потепление грозило многими бедами. Начнут таять снега, вешние воды скатятся в русло, возрастет мощность потока, увеличатся скорости течения. Повысится уровень воды, может оторвать ледяное поле от берегов. Да и сам лед, прогретый солнечными лучами, потеряет прочность. И это опас нее всего: во время фронтального перекрытия на кромку льда выйдут одновременно десятки груженых машин… Старик прав: некстати заторопилась весна!

Выход один: не терять ни одного дня, ни одного часа. Это отлично понимали все собравшиеся в кабинете Набатова. Только Бирюков робко заикнулся: не лучше ли отложить фронтальное перекрытие? Но его никто не поддержал. Промолчал даже Калиновский.

Впрочем, у Евгения Адамовича были на то свои соображения. Он твердо решил больше не вмешиваться и никак не пытаться влиять на ход событий. Вскоре после поездки Набатова в Москву он тоже был в министерстве. Заместитель министра Майоров вызвал его к себе.

— Вы очень пунктуальный человек,— сказал ему Майоров.

— Я привык быть дисциплинированным, уважать государственную дисциплину,— со скромным достоинством ответил Калиновский.

— Это похвально,— сказал Майоров, не потрудившись даже спрятать усмешку.— Я дал распоряжение начальнику главка подобрать вам работу, где эти ваши ценные качества смогут проявиться с наибольшей пользой.

Потом Зубрицкий сказал Евгению Адамовичу, что он получит назначение или в контрольную группу при министре, или в аппарат дирекции одной из строящихся ГЭС. — Только не Устьинской,— попросил Евгений Адамович. —Разумеется,— успокоил его Зубрицкий.

И теперь Калиновский дожидался обещанного назначения. Контролировать работу других предпочтительнее, нежели работать самому и подвергаться чьему-то контролю. Судя по последнему письму Круглова, были все основания надеяться, что удастся устроиться в министерстве. Евгений Адамович ждал вызова со дня на день, а дела Устьинской стройки его меньше всего волновали. - Итак,— подытожил Набатов после короткого обмена мнениями,— начинаем сегодня в двенадцать. Семен Александрович,— обратился он к Перевалову,— прошу тебя с Бирюковым проехать в карьер и побеседовать с экскаваторщиками и взрывниками. А мы с Терентием Фомичом — на автобазу. Звягину проверить состояние всех дорог на льду, проинструктировать сигнальщиков. Иметь в резерве лесоматериал и бригаду плотников. Возможно, придется укреплять настил на кромке льда. Прошу, товарищи, всех по местам!

— Нам с тобой придется быть на льду до победного конца,— сказал Николай Наташе.—Если у тебя есть какие неотложные дела, даю увольнительную до двенадцати ноль-ноль.

Наташа сказала, что никаких неотложных дел у нее нет.

— Пойдем осмотрим плацдарм решающего штурма,—сказал Николай.

С крылечка диспетчерской хорошо видна была уходившая вдаль ряжевая стенка, перегородившая русло реки на две почти равные части. Ночью выдал снег, и на свежей его белизне приметно выделялись желтые борта ряжей. Они всего на метр поднимались над ровной заснеженной поляной, и сейчас даже не верилось, что ряжи уходят в воду на глубину семи, восьми, а местами и десяти метров.

— Такая вот у нас работа, у гидростроителей,— словно с обидой сказал Николай, — строишь, строишь — и ничего не видно. Все под водой.

— Не прибедняйся,— сказала Наташа. Поблизости от крылечка никого не было, она взяла Николая под руку и, прижавшись головой к его плечу, подняла к нему улыбающееся лицо.—Не прибедняйся. Вон какую плотину выстроишь. Вровень со скалами.

— Все равно не видно будет, — сказал Николай, — если посмотреть с верхнего бьефа.

— Я всегда буду смотреть с нижнего бьефа на плотину, которую ты выстроишь.

— Которую мы выстроим.— Он поцеловал ее в ожидающие губы и шутливо оттолкнул от себя.— Пойдем!

Они подошли к ряжевой стенке. Она увенчивалась широким оголовком. Поперек русла, в ряд с верхним ряжем, были опущены еще два. Головные ряжи поднимались над ледяным полем выше чем в рост человека. Они были с верхом засыпаны камнем. Как бы каменный островок образовался посреди реки.

Николай помог Наташе взобраться по крутой лесенке на оголовок.

На всю ширину правобережной части русла, от стенки оголовка до береговой скалы, ледяное поле рассекалось широкой блестящей лентой майны. Вода в майне, отражая цвет небосвода, была уже не по-зимнему свинцовой и не по-осеннему белесой, а полыхала искрящейся на солнце голубизной. Вдоль голубой майны, по самой ее кромке с верховой стороны, тянулась желтая полоса брусчатого настила, местами припорошенная белой пеленой снега.

Наташа встала на борт ряжа и с опаской глянула вниз. Здесь, под ряжевой стенкой, вода казалась не голубой, а черной. Темная поверхность воды прорезывалась узкими воронками водоворотов. Тугие, свивающиеся струи с плеском стремительно проносились мимо ряжевой стенки. Наташа поймала себя на мысли, что, свыкнувшись с работой в своей ледовой диспетчерской, она даже не вспоминала, что ее стол, за которым она составляла и передавала сводки, и весь домик, в котором она проводит теперь без малого половину суток, стоит не на сухом берегу, а под ним стремительно проносится могучая река и от воды отделяет его только слой такого ненадежного, хрупкого материала, как лед, начинающий уже таять под лучами вешнего солнца. И перекрытие, которого она ждала, как праздника, и которое представлялось ей радостным, праздничным событием, впервые предстало перед нею во всей своей сложности и опасности.

— Коля,— спросила она, поражаясь своей прежней беспечности,— но ведь это не очень опасно?

— Что опасно? —не понял Николай.

— Ну вот то, что начнется в двенадцать.

— В гидротехнике всегда присутствует элемент риска,— несколько назидательно ответил Николай.— Каждое гидротехническое сооружение, тем более такое грандиозное, как наша станция, уникально по своей природе. У каждой реки свои особенности, свой контур берегов, свой профиль русла, свои скорости течения, свой гидрологический режим — словом, у каждой реки свой характер. И потому в каждом случае приходится находить свое решение, которое всегда бывает первым и единственным и не может-быть проверено опытом в абсолютно аналогичных условиях. Отсюда и элемент риска.

Наташе было немного обидно, что он разговаривает с нею таким тоном, словно читает лекцию на курсах, но ей хотелось рассеять свои опасения, и она спросила:

— Ты говоришь, риск. Но если лед провалится под машинами, это уже не риск, а катастрофа.

— Это исключено,— ответил Николай.— Ты видишь, по кромке майны проложен настил из бруса, и теперь давление проходящей машины распределяется равномерно на всю площадь ледяного поля. Это всё рассчитано точно и с запасом прочности. Опасность в другом.

— Значит, есть опасность?

— Ну, скажем, риск. Когда мы начнем перекрывать правобережное русло, ссыпая в майну камень, живое сечение реки, уменьшится. Уровень воды перед перемычкой повысится. Возникнет так называемый перепад. Вода будет давить на лед снизу и может взломать его, оторвать от берегов и вообще раздробить ледяное поле на отдельные куски.

Спокойствие Николая возмутило Наташу.

— Но ведь на льду же работают люди! Николай улыбнулся.

— Диспетчерскую перенесем сюда, на оголовок.

— Ты уже научился дразнить меня,— сказала с упреком Наташа.—А люди, которые поведут на лед самосвалы?

— Им опасность не грозит,— успокоил ее Николай.— В крайнем случае если даже часть ледяного поля, перекрытую настилом, оторвет, то люди останутся на льдине и даже сразу не заметят, что льдину оторвало. Беда в другом. Льдину снесет течением, и она закроет майну… Но это тоже предусмотрено. Кузьма Сергеевич сказал: не следует опасаться. Ледяное поле приподымется целиком. Его оторвут от берегов, и оно всплывет, не дробясь на куски. Об этом позаботятся взрывники. Им предстоит большая работа.

Наташа не совсем хорошо поняла, каким образом взрывники будут спасать льдину, и усомнилась, что ледяное поле будет вести себя так послушно. Но ей показалось, что Николай и сам не очень уверен в убедительности своих доводов или по меньшей мере не очень глубоко разбирается в этом вопросе, и, не желая ставить его в затруднительное положение, она переменила тему.

— Отцу будет обидно,— сказала она и вздохнула.

— У Максима Никифоровича впереди работы тьма-тьмущая,— успокоил ее Николай.— Влезем в котлован, тогда без взрывников ни шагу.— Он спохватился и посмотрел на часы.— Половина одиннадцатого. Популярную лекцию по гидротехнике считаем законченной. Приступаем к исполнению служебных обязанностей. Ты, Наташа, займись своими учетчицами, а я пойду расставлять по местам сигнальщиков. В одиннадцать приедет Кузьма Сергеевич. Надо, чтобы все было в полной боевой.

Он с мальчишеской лихостью спрыгнул на лед, помахал ей рукой и побежал к обогревалке. Наташа проводила его взглядом и пошла в диспетчерскую. Туда должны были подойти Люба и Надя. Их по просьбе Наташи Николай выделил ей в помощь.

«…Мамочка, ты прости его. Он такой старенький, как Василий Федотыч…»

Екатерина Васильевна сняла очки и протерла треугольником косынки. Хотя не очки были виною. Глаза застлало слезой. Слезы капали на письмо Наташи. На ровных строчках, выведенных знакомым косым почерком, вспухли сизые пятна.

Старенький, как Василий Федотыч… Как представить его седым, морщинистым, сгорбленным? Он жил в ее памяти молодой, сильный. Молодым и сильным ушел он много-много лет назад.

Екатерина Васильевна, пошатываясь, подошла к простенку, где висела над комодом его фотография. На нее смотрели молодые, горячие глаза Максима. Она приподняла рамку. Пожелтевшая бумажка упала на комод с сухим шелестом. Екатерина Васильевна взяла ее, расправила, отнесла к столу и положила рядом с письмом дочери. Рано поседевшая голова склонилась над столом. Выцветшие от времени, поблекшие буквы продолжали утверждать: «Пропал без вести». Другие строки, написанные всего несколько дней назад, опровергали: «Вернулся. Жив!» И в тех и в других строках была своя правда. Вернулся не тот, кто пропал, Не сединой, не морщинами был отличен этот возвратившийся от того, который пропал. Тот верил ей, а этот не осмелился поверить. Рассудок пытался убедить, что жертва была принесена в тревоге за нее, за детей… но сердце не принимало этой жертвы. Сможет ли ее сердце простить? Дочь простила. Ей легче, она ничего не помнит.

Скрипнула калитка. Это возвращалась из школы Олечка. Екатерина Васильевна поспешно отерла слезы. Письмо Наташи вместе с пожелтевшим листком положила туда же, за рамку с фотографией.

Еще раздеваясь в прихожей, Олечка начала рассказывать:

— Знаешь, мама, сегодня нам сказали: на каникулах мы будем проходить производственную практику, Сразу после экзаменов. Сегодня записывали, кто какую выбрал специальность. Я записалась на токаря. И Люда Семенченко тоже. Мария Антоновна отговаривала, хотела, чтобы мы пошли на швейфаб-рику. Но мы настояли на своем. Ты слышишь меня, мама?

Олечка остановилась в дверях и, немного обиженная равнодушием матери, уставилась на нее, насупив бровки над чуть прищуренными, широко расставленными глазами.

«Вся в него,— подумала Екатерина Васильевна,— тоненькая, высокая, голубоглазая. И бровки густые, светлые…»

— Мамочка, что случилось? Ты плакала?

— Что ты, Олечка! Просто нездоровится,— ответила Екатерина Васильевна.— Собери сама поужинать, я прилягу. А ты потом постели себе на диване.

Олечка ушла на кухню и осторожно, стараясь не греметь посудой, стала накрывать на стол. — Мамочка, иди ужинать.

— Кушай, доченька, кушай.

Услышав, что мать легла, Олечка на цыпочках прошла в комнату, выключила свет.Дверь в кухню осталась приоткрытой. Полоса света пересекла комнату и по комоду взбиралась на простенок. В темной рамке застыло лицо Максима. Екатерина Васильевна хотела окликнуть дочь, попросить прикрыть дверь. Олечка сидела за столом, перед ней лежал раскрытый учебник. Она сидела вполоборота, и видно было, как она беззвучно шевелила губами. Светлая косичка лежала на спине, отливая золотом. Кончик другой косички Олечка зажала в руке и машинально, как кисточкой, водила им по щеке.

Не надо тревожить ее, пусть думает, что мать спит.Но было не до сна. Письмо Наташи разбередило воспоминания о той, прежней жизни, отодвинутой в такое далекое прошлое, что казалось, это не ее жизнь, а что-то слышанное или читанное, то, что происходило не с нею, а с каким-то другим человеком, и происходило так давно, что не вмещалось в рамки одной человеческой жизни.

А теперь это почти не бывшее прошлое властно приблизилось. Память выхватывала картины давно прошедшего детства и юности.

…Вот восьмилетняя девочка сидит ночью на корме парохода, прижимаясь к тете Параше. Суматошно шлепают колеса по воде. Береговой ветерок забрасывает на корму брызги и водяную пыль. На темной воде остается широкий след. В нем дробится и прыгает краюха луны. Катюшка смотрит на след, по этому следу можно добраться до деревни Вороновки к самому Гремящему порогу. В деревне Вороновке они вечером сели с тетей Парашей на пароход. Катюшка вспоминает, как днем хоронили маму, как опускали в сырую яму некрашеный гроб, как тетя Параша бросила в яму горсть земли и ей велела бросить… Вспоминает, что у нее теперь никого нет, кроме толстой и сердитой тети Параши, и начинает тихонько плакать.

— Ты чего? — спрашивает, очнувшись от дремоты, тетя Параша.

— Холодно,— шепчет Катюшка, хоть ночь летняя, теплая.

— Не хнычь,— говорит строго тетя Параша,— в нашем набатовском роду нету плаксивых.— И плотнее укутывает Катюшку шалью.

Катюшка втихомолку глотает слезы.

…Тихая улочка в предместье большого сибирского города Иркутска. Теплый весенний, почти летний вечер. По всей улице в садах цветут яблони, черемуха, сирень. Тонкие ветки черемухи, облитые белым цветом, перевесились через ограду, гнутся над самой головой. Рядом с Катюшей Максим. Высокий, стройный, гимнастерка туго перехвачена широким ремнем. На синих петлицах золотые молоточки и по два малиновых треугольника. На хромовых сапожках шпоры. Фуражка с синим околышем лежит на траве, и Катюша ворошит его мягкие светлые кудри. Максим обнимает Катюшу. Руки у него неспокойные, жадные.

— Максимушка, не надо! — говорит Катюша, а сама прижимается к нему еще теснее.

На крыльцо выходит тетка Параша и окликает ее:

— Катерина, хватит полуночничать! Спать пора! Но со двора их не видно, и Катюша молчит.

— Кому говорю! — сердится тетка. И Катюша шепчет Максиму:

— Уходи, Максимушка, мне пора.

— Что она тобой командует, как девчонкой? — с неудовольствием говорит Максим, обнимает и целует так крепко, что заходится сердце.— Не тужи, моя ясонька. Недолго до осени. Увезу тебя в теплые края.

Он обнимает ее еще раз и уходит. Шаг у него твердый, резкий, и шпоры звякают тоненько: динь-динь-динь. Катюша стоит у открытой калитки, смотрит ему вслед. Он оборачивается, она машет ему рукой.

…Длинный состав из старых, порыжевших товарных вагонов. Такой длинный, что не видать ни начала его, ни конца. Кажется, он перепоясал всю землю и заслонил собою прежнюю, мирную, счастливую жизнь. На перроне и путях между составом и приземистым зданием вокзала сотни, тысячи людей. Шум, плач, крики… На руке у Максима двухгодовалая Наташка. За спиной у Максима туго набитый мешок. Свободной рукой он обнимает Катю. Она обвила его шею, прижалась к его груди.

— Не убивайся, Катя. Вернусь,— говорит Максим.— Мы с тобой свое еще не отжили. Ты только верь, только верь, Катя…

Она верила. Перестали приходить письма, и знакомый почтальон, встречая ее, опускал голову, словно был виноват перед нею. А она верила. Пришла эта проклятая бумага. А она верила. Люди отпраздновали День Победы. Кому суждено, вернулись к родным и близким. А она все верила. Верила и ждала…

И вот, когда перестала верить, перестала ждать, смирилась с судьбою, пришло письмо от дочери… И надо ли ей осуждать себя, если к радости примешано столько горечи?.. «Ты прости его, мама». Разве у матери сердце каменное? Надо не только простить. Жизнь надо создавать заново. Звать его сюда жестоко. Здесь ему трудно жить будет. Там он начал корнями прирастать к жизни. Нельзя эти корни обрывать. Рослое дерево трудно приживается. Вот и довелось тебе, Катерина, вернуться на родину…

Олечка поднялась рано, чтобы приготовить матери завтрак. Екатерина Васильевна успокоила ее, сказала, что здорова и пойдет на фабрику.

— Мама, у тебя совсем неважный вид, — возразила Олечка. — Я вижу, ты нездорова.

— Спи, спи!—успокоила мать и ушла.

Олечка заметила, что мать надела не рабочее, а выходное платье, и задумалась, что все это означает. Так в размышлениях об этом и уснула.

…В цехе Екатерина Васильевна договорилась с начальником об отпуске.

— Время-то для отпуска неподходящее, Екатерина Васильевна,— сказал тот.— Ни зима, ни лето, самая ростепель.

— Дочь вызывает. На свадьбу,— пояснила Екатерина Васильевна.

— Тогда, конечно,— сказал начальник цеха.

А сама Екатерина Васильевна подумала, что объяснение ее лежит недалеко от истины. В последних письмах Наташи много места отводилось Николаю.

Покончив со служебными делами, Екатерина Васильевна зашла в завком. Там работала ее старая подруга, с которой вместе четверть века назад пришли на фабрику.

— Даша, мне с тобой поговорить надо. С глазу на глаз.

Даша, с такою же сединой на висках, как у Екатерины Васильевны, и даже лицом чем-то на нее похожая, только чуть пониже ростом и полнее, что не мешало ей быть не по годам живой и подвижной, закрыла дверь кабинета на ключ и сказала:

— Говори, Катя.

Екатерина Васильевна положила на стол письмо Наташи.

Даша прочитала письмо, всплеснула руками, обняла, расцеловала подругу и сказала, как всегда, решительным тоном:

— Чего ж тут говорить, Катя! Ехать надо.

— Еду. Уже отпуск взяла. Насчет Олечки я пришла.

— О чем разговор! — воскликнула Даша.— У меня поживет. Не бойся, не обижу.

— Она ничего не знает. Не стала я ее тревожить,

— И это правильно, Катя, — поддержала Даша.

— Когда вернусь за ней, тогда все и расскажу.

В одиннадцать приехал Набатов. И вместе с ним Перевалов, Швидко и Бирюков. В диспетчерской сразу стало тесно.

Люба ткнула Надю в бок.

— Пошли.

Наде очень не хотелось уходить.

— Наташка-то остается,— возразила Надя шепотом.

— Ей положено. Она диспетчер,— ответила Люба.

И Надя в первый раз позавидовала служебному положению подруги.

— Где начальник участка? — спросил Набатов.

— Здесь, на участке,— ответила Наташа.

— Найдите его.

Наташа выбежала на крыльцо и крикнула Любе, чтобы она разыскала Звягина. Наташа хотела дождаться Николая и войти вместе с ним, но он строго-настрого предупредил ее, чтобы она не отходила от телефона.

Когда Наташа вернулась в диспетчерскую, Набатов озабоченно говорил Бирюкову:

— Все зависит от твоих экскаваторщиков. Чтобы самосвалы не стояли под погрузкой ни одной лишней секунды! Перекрыться надо рывком. В один день.

— Дотемна не успеем,— сказал Терентий Фомич.— Лучше завтра с утра начать, Кузьма Сергеевич.

Набатов показал рукой на окно. За окном в обширной луже дробилось солнце.

— Нельзя. Лед раскисает на глазах. И так запоздали. Надо было перекрываться три дня назад.

Терентий Фомич пожал плечами.

— Все не ухватишь в одну руку.

— Последний ряж можно было установить на плаву,—сказал Набатов.— Но после драки кулаками не машут. К ночи надо перекрыться. — Он взглянул на часы.— Пора по местам, Павел Иванович, к своим экскаваторщикам. И обеспечьте резерв в машинах и людях. Семен Александрович,— обратился он к Перевалову, — как договорились: ты в карьере, я здесь. Пс пути заверни на стоянку вертолета. Предупреди летчиков, чтобы были наготове. Сигнал, как условлено,— ракета.

— Ну, ни пуха ни пера! —сказал Перевалов, вставая.

— К черту! — крикнул Набатов так громко, что Наташа вздрогнула.

В дверях Перевалов столкнулся с Сашей, Долгушиным.

— Семен Александрович!— закричал Саша Долгушин, хватая Перевалова за руку.— Что же это такое? Они разгоняют комсомольскую колонну!

— Кто они? — спросил Перевалов.

— Известно кто — начальники!—И Саша Долгушин метнул уничтожающий взор на улыбающегося Терентия Фомича.

— Говори толком, в чем дело?

— Ребята вышли на работу, их снимают с машин. Сажают других шоферов. Народ смеется… Передовая, комсомольская…— Саша Долгушин задыхался от негодования.

— Почему так? — спросил Перевалов Терентия Фомича.

— Приказано на перекрытие выделить самых опытных шоферов,— спокойно ответил Терентий Фомич.— Начальнику автобазы виднее, кому доверить.

— Неправильно,— возразил Перевалов.— Только что комсомольской колонне знамя вручали, а теперь стали нехороши. Нельзя так. Комсомольская колонна должна работать на перекрытии. Прошу вас, Терентий

Фомич, распорядитесь.

— Начальнику автобазы виднее,— упрямо повторил Терентий Фомич.

— В данном случае нам виднее,— жестко сказал Перевалов.— Прошу, распорядитесь.

Терентий Фомич покосился на Набатова, ища поддержки, но Кузьма Сергеевич как будто не слышал их спора.

— Вот не время этими фокусами заниматься! — проворчал Терентий Фомич, но все же подошел к телефону.

— Диспетчера автобазы… Говорит Швидко. Передай начальнику мое приказание комсомольскую колонну не ворошить… Что? Не уходят с машин?..—

Саша торжествующе улыбнулся.—Да, да, выпускайте на линию всю колонну в полном составе. Отправляйте машины под погрузку.

Терентий Фомич положил трубку и сказал Саше Долгушину:

— Цела твоя колонна, смутьян.

Вошел Николай Звягин и доложил Набатову, что машины стоят на бечевнике и ждут сигнала.

— Терентий Фомич, подавай команду начинать,— распорядился Набатов.

Терентий Фомич кивнул и пошел к выходу. Николай кинулся за ним.

— Обожди,— сказал Набатов.—Получи личное оружие.— Он снял с себя висевшую у него через плечо кожаную сумку и передал Николаю.— Ракетница. Красная ракета — на вылет вертолету. Зеленая — сигнал нашим подрывникам. — И, предупреждая вопрос Николая, добавил: — Я буду здесь.

Послышалось гудение приближающихся самосвалов.

Набатов вышел на крыльцо. Наташа задержала Николая.

— Коля, а мне все время здесь сидеть? Николай задумался, и Наташе стало неудобно, что она отвлекает его в такое горячее время. Но Николай уже нашел выход:

— У тебя две учетчицы. Посади одну к телефону.

Наташа отправила к телефону Надю. Люба, которая все делала тщательно и аккуратно, была надежнее в качестве учетчицы. Надя не только не запротестовала, как того опасалась Наташа, а, напротив, была очень довольна. И когда Наташа сказала, что это ненадолго, всего на часок, Надя с достоинством возразила:

— Не бойся, не хуже тебя управлюсь. «Чудачка! — подумала Наташа.— Я бы ни за что отсюда не ушла. Когда еще увидишь такое!»

Самосвалы шли нескончаемой вереницей, почти впритык, один за другим. Каждый вез огромную груду камня, горбом выпиравшую из кузова. Солнечные лучи дробились на рваных гранях диабазовых и гранитных глыб. Наташа никогда еще не видела такого скопища машин. Первый самосвал, над кабиной которого полоскалось на ветру шелковое алое знамя, уже въехал на брусчатый помост и приближался к середине майны, где стоял сигнальщик с красным флажком в руке. Вереница машин заполнила всю лежневку до самого левого берега, дальше тянулась по бечевнику вдоль подножия скалы, а последние самосвалы еще были скрыты за поворотом.

В размеренном, неторопливом движении огромных машин было что-то торжественное. Наташа вспомнила недавно виденный киножурнал — парад войск на Красной площади, когда мимо Мавзолея проходили громоздкие танки. Сходство, конечно, было отдаленное, но ощущение величия и мощи такое же.

Головная машина поравнялась с сигнальщиком. Сигнальщик взметнул флажком. Машина развернулась на помосте и стала медленно пятиться, приближаясь к искрящейся на солнце голубой прорези майны. Наташа знала, что край помоста огражден отбойным бруском, и все равно по спине побежали мурашки: казалось, самосвал вот-вот сорвется с помоста и исчезнет в сверкающей пучине прорана…

Кузов самосвала вздыбился, и край развевающегося знамени коснулся нависших над майной каменных глыб. И тут же, словно ободренные этим прикосновением, каменные глыбы рухнули в проран. Высоко взметнулись сверкающие брызги, и в облачке водяной пыли промелькнула радуга.

— Начали! — сказал Набатов, взглянул на часы и крупным, размашистым шагом пошел к майне.

Николай, придерживая рукой хлеставшую по бедру сумку с ракетницей, поспешил за ним. Наташа тоже машинально посмотрела на часы. Было без семи минут двенадцать.

Головной самосвал спустился с помоста на лед и по блестящей лужами, наезженной дороге ринулся обратно на левый берег, мимо медленно продвигавшейся по лежневке вереницы машин. На большой скорости промчался он мимо диспетчерской, и стоявшую на крыльце Наташу обдало брызгами.Наташа думала, что следующий за головным самосвал сбросит камень на том же месте, и ждала с нетерпением, когда сигнальщик взмахнет флажком. Но самосвалы, густо двигаясь один за другим, заполнили весь помост, и только когда передний доехал почти до конца майны у правого берега, взметнулся флажок в руке сигнальщика. Все въехавшие на помост самосвалы враз сделали разворот, и Наташе показалось, что тяжелые, неповоротливые машины исполняют фигуры какого-то медлительно-торжественного танца.

Враз вздыбились кузова самосвалов, и лавина камня с далеко слышным шумом обрушилась в майну. Сверкающая завеса встала над помостом, и теперь уже широкой полосой явственно заиграла радуга.

Так же дружно, повинуясь взмаху флажка, разгрузившиеся самосвалы освободили помост, вытянулись в колонну и, набирая скорость, помчались вдогонку за далеко опередившей их головной знаменосной машиной.

И сразу темп движения самосвалов, идущих с грузом к майне, убыстрился. После второго «залпа» обе вереницы машин — груженых, идущих к майне и возвращающихся от майны порожняком — двигались почти с одинаковой быстротой. Наташа начала считать груженые машины, проходившие мимо нее, и едва не сбилась. И подумала озабоченно: «А как там Люба? Надо сходить к ней».

Не так легко было проскочить между быстро идущими машинами. Наташа перебежала дорогу, по которой шли порожние машины, но по лежневке самосвалы шли густо, и ей пришлось пережидать. Она стояла, словно на междупутье железнодорожного полотна, когда мимо в ту и другую сторону проносятся поезда. В ушах гудело от грохота и лязга, к горлу подступала тошнота от горького чада перегоревшей солярки. Ее то и дело обдавало россыпью брызг. Еще хорошо, что многие, заметив ее, старались объехать стороной.

Наташа пропустила уже более десятка машин и все не могла улучить момент, чтобы проскочить лежневку.

Наконец одна машина, поравнявшись с ней, притормозила. Из кабины высунулся Сеня Зубков и махнул ей рукой.

— Газуй быстрей!

Перебегая лежневку, Наташа услышала, как Сеня Зубков крикнул ей вслед:

— Наша взяла!

Наташа поняла, что Сеня Зубков торжествовал по поводу победы, одержанной над начальником автобазы, покушавшимся на авторитет комсомольско-моло-дежной колонны. Наташа была рада за комсомольцев и, сдернув с головы косынку, помахала Сене Зубкову.

Люба выбрала себе идеальную позицию для наблюдения. Она сидела на большом камне на оголовке ряжевой стенки. Машины проходили совсем рядом, и в случае необходимости можно было бы даже записать номер каждой. Наташа не стала отвлекать подругу вопросами. Она встала сзади и смотрела через плечо Любы.У Любы была своя, тщательно продуманная система учета. Прошла машина, Люба ставила точку. Когда проходили вторая, третья и четвертая машины, на бумаге появлялись четыре точки — четыре вершины квадрата. Пятую, шестую, седьмую и восьмую машины Люба отмечала черточками, соединяя точки, и теперь на бумаге появлялся квадратик. Девятая и десятая машины были помечены диагоналями квадратиков.

Таким образом, каждый перекрещенный диагоналями квадратик обозначал десяток прошедших с грузом машин. Квадратики Люба располагала аккуратно, по десятку в строке. Каждая заполненная строка обозначала сотню машин. Сейчас Люба рисовала квадратик на половине второй строки.

— Молодец, Люба,— похвалила Наташа.— Мне будет очень легко передавать часовые сводки.

— А как же еще? — Люба пожала плечами.— Всегда так считают.

— А Надя знает эту систему? — спросила Наташа.

— Знает. Только я ей не доверю. У нее глаза разбегаются. Напутает, потом не разберешься. Сама буду отмечать до конца.

— Застынешь на ветру.

— Да нет, сегодня не холодно вовсе.

«Даже слишком тепло»,— подумала Наташа, вспомнив опасения Набатова.

И Наташа попыталась отыскать между кишевшими на помосте машинами грузную фигуру Кузьмы. Сергеевича. Он ушел туда вместе с Николаем.

На помосте было всего несколько человек. Наташа разглядела Терентия Фомича, его сразу можно было узнать по мохнатой черной шапке и бурому полушубку. Он стоял рядом с сигнальщиком на середине помоста. Николая и Кузьмы Сергеевича она не могла отыскать.

Может быть, они прошли на левый берег?.. Оттуда тоже началось наступление на реку.Большегрузные, двадцатипятитонные самосвалы — на стройке их называли большими МАЗами,— которые даже на таком расстоянии выглядели внушительно, подходили по одному к оконечности майны и прямо с берега ссыпали камень в воду.

Николай рассказал Наташе, какой спор разгорелся на совещании у Набатова. Терентий Фомич предлагал выпустить на лед большие МАЗы. Бирюков был решительно против. Терентий Фомич ссылался на то, что лед выдерживает экскаватор, который весит значительно больше. Бирюков возражал: не тот лед; одно дело — зима, другое — весна. И хотя было очень заманчиво включать в работу большие самосвалы — каждый рейс заменял пять рейсов обычных машин,— Набатов не поддержал Терентия Фомича. Решено было использовать большие МАЗы для отсыпки так называемым пионерным способом.

Гигантские грузовики подходили по одному, сбрасывали сразу по целому вагону камня и отъезжали не спеша (при их величине любая скорость казалась умеренной). Два бульдозера — Наташа знала, что одним из них управляет Федор Васильевич,— набрасы-

вались на груду камня, разравнивали ее. Следующий МАЗ проходил по только что отсыпанной груде, и перемычка росла, все дальше вдвигаясь в русло и сокращая ширину прорана.

Продолжая вглядываться, Наташа заметила, что с берега на лед спустились два человека и пошли по самой кромке майны, как бы намереваясь перебраться с берега к оголовку ряжевой стенки. В это время помост заполнила очередная волна машин. Когда самосвалы начали разворачиваться под разгрузку, те двое на льду поспешно отошли от майны. На таком расстоянии нельзя было, конечно, разглядеть, кто эти двое, но у одного на боку желтела сумка, и Наташа поняла, что это Николай.

Наташа испугалась. Вода в майне бурлила, как в котле, и казалось, вот-вот ледяное поле за майной, на котором стоят Николай и Кузьма Сергеевич, будет взломано и раздроблено на куски. Потом она вспомнила, как Николай объяснил ей: главная опасность в том, что повысится уровень перед перемычкой и может оторвать верховой борт майны.

Наташа несколько успокоилась, но тут же ее ошеломила мысль; если оторвет льдину с помостом, то ее снесет вниз, и своим ударом она сокрушит кромку майны, на которой стоят сейчас Николай и Кузьма

Сергеевич.Почему они стоят там? И с берега и отсюда, с оголовка ряжевой стенки, так же хорошо все видно…Николай тоже не понимал, почему Набатов выбрал такое место для наблюдения. Может быть, начальник стройки встал здесь на виду у всех специально показать, что опасности нет, ободрить людей, которые вели тяжело груженные машины по ненадежному, весеннему льду? Вряд ли в этом была необходимость… Если кто и мог усомниться в прочности льда, то в знаниях, опытности, инженерном таланте Набатова никто не сомневался. В Набатова верили. Николай знал это и чувствовал. Но сейчас Кузьма Сергеевич был явно озабочен, и Николая это тревожило.

Они прошли из конца в конец по борту майны. Николай подумал, что Кузьма Сергеевич хочет подняться на ряжевую стенку, но Набатов повернул обратно и остановился снова напротив середины помоста, где рядом с сигнальщиком стоял Терентий Фомич.

— Замечаешь? — спросил Набатов Николая и показал рукой на помост.

Николай не понял его.

— Образуется перепад,— пояснил Набатов.

По всему верховому борту майны вода клубилась в бурливых водоворотах,— свободное течение реки было нарушено перехватившей русло подводной каменной грядой. Николай лег на лед и увидел, что вода, вырываясь из-под помоста, скатывается, словно с горки. Вздувшийся в.одяной вал заслонил не только кромку льда, но и отбойный брус, и казалось, что машины плывут, как катера, а Терентий Фомич и сигнальщик стоят по колено в воде.

— Отсыпай островок! — крикнул Набатов Терентию Фомичу.

Терентий Фомич сказал что-то сигнальщику, тот встал посреди помоста, и теперь все машины стали сбрасывать камень как раз напротив того места, где стояли Николай и Кузьма Сергеевич.

С каждой минутой колышущийся водяной горб посреди протоки вспухал все выше и выше, и теперь уже не нужно было пригибаться, чтобы заметить его.

— Надо создать третью точку опоры,— сказал Набатов.— Верховая кромка майны упирается сейчас одним плечом в оголовок ряжевой стенки, другим — в каменную шпору, которую отсыпают с берега большие МАЗы. Теперь отсыплем островок посреди русла. Тогда можно отрывать ледяное поле от берегов. Эти три точки опоры зафиксируют положение льдины, не дадут ей сдвинуться вниз и закрыть майну.

Теперь Николай понял, почему Кузьма Сергеевич облюбовал для своего командного пункта именно это место. Здесь все было на виду.

Разгрузка в одной точке замедлила движение машин. Зато теперь они шли сплошным потоком, словно подталкивая одна другую, и камень почти непрерывающейся струей валился в клокочущую воду. Рвущийся из-под настила горбатый вал рос на глазах. Солнечные лучи пронизывали его, и голубизна воды отливала золотом. Вскипала клочьями пена, и через всю ширину майны протянулись белые шлейфы.

Николай смотрел, не отрываясь, завороженный мощью и красотой буйствующей воды, и утратил ощущение времени. Если бы его спросили, сколько времени он стоит здесь: минуту, час, пять часов,— он бы не смог ответить…

В лавине камня, сброшенного очередным самосвалом, промелькнул крупный угловатый обломок скалы. И когда осели взметнувшиеся брызги, стала видна торчащая из воды каменная грань. Вспоротая камнем струя забила двумя сверкающими фонтанчиками.

— Заметь время,— сказал Набатов.

— Без двадцати минут два,— ответил Николай.

— Нормально! — сказал Набатов.— График выдерживаем.

Николай понимал, как много сказано этими простыми, такими будничными словами. Грандиозная и рискованная схватка с рекой проходит по тщательно разработанному плану; все предусмотрено, учтено, рассчитано; слепой силе стихии противопоставлен могучий человеческий разум, способный не только точно определить направление и силу удара, но и предусмотреть поведение своего грозного противника в каждый час, в каждый момент.

Над водой образовался холмик из мокрого, блестящего камня. Он становился шире и выше, и вот уже кузов самосвала коснулся его своим опущенным краем. Камень стали сыпать справа и слева, и холмик ширился, превращаясь в каменную гряду.

Терентий Фомич подал знак второму сигнальщику, который стоял метрах в ста от него, ближе к оголовку ряжевой стенки, и тот, взмахнув флажком, остановил поравнявшийся с ним самосвал.

Началась отсыпка второго островка.Терентий Фомич скорым шагом направился в сторону левого берега и через несколько минут возвратился к кабине бульдозера. Николай увидел, как из кабины вслед за Швидко спустился бригадир бульдозеристов Перетолчин. Они о чем-то переговорили, и Перетолчин поднялся на гребень каменного островка. Потом вернулся к своей машине и развернул ее. Широкий нож бульдозера отражал солнечные лучи, как сферическое зеркало. Бульдозер, вздыбившись, перевалился через отбойный брус и врезался сверкающим ножом в груду камня, двигая ее в майну.

В несколько заходов бульдозер срезал выступающую над водой верхушку островка, и гусеницы уже шлепали по воде. И вдруг бульдозер резко козырнул, словно его перевесил широкий, массивный нож, и стал медленно сползать вперед, все больше погружаясь в воду. Николай оцепенел от ужаса, хотел крикнуть Перетолчину, чтобы тот выбрасывался из кабины, но горло у него перехватило…. Высокий, плечистый шофер, одетый в пеструю полудошку, зажав в руке конец проволочного троса, кинулся на помощь. Но бульдозер уже медленно выползал из воды и, тяжело перевалившись через отбойный брус, выехал на помост. Терентий Фомич с несвойственным ему проворством подбежал к выпрыгнувшему из кабины бульдозеристу и, яростно жестикулируя, напустился на него. Тот слушал молча, виновато опустив голову.

— Не шуми, Терентий Фомич! — крикнул Набатов.— Мы с тобой виноваты. На наших глазах, он гарцевал. Поставь второй бульдозер подстраховывать его.

В несколько минут самосвалы снова отсыпали высокий и широкий холм. Бульдозер снова сдвинул его в. майну. И так несколько раз.

Когда каменная насыпь перекрыла майну, Терентий Фомич, осторожно ступая по крупным камням, подошел к Набатову.

— Все идет по нормальной схеме,— с удовольствием произнес он свою любимую поговорку.

— Не кажи гоп, — возразил Набатов. — Давай мне быстрее второй островок. Да повнимательней смотри за своим танкистом. Чтобы не лез на рожон.

Терентий Фомич перебрался на помост, отдал распоряжение сигнальщику, и все самосвалы переключились на второй островок.

— Пора, Николай, включать в дело авиацию,— сказал Набатов.— Вынимай ракетницу. Только не перепутай. Заряжай красную.

Николай достал ракетницу. И перед тем как зарядить ее, показал красную ракету Набатову, словно не вполне доверяя своим глазам. От цвета ракеты зависело очень многое. Перепутать ракеты — вызвать катастрофу. Красная ракета вспыхнула в голубом небе. Николай забеспокоился. Заметят ли? В сверкающем сиянье солнечного дня заметить ракету трудно, как одинокий цветок алой гвоздики на широком зеленом лугу…

Над гребнем скалы правого берега поднялся вертолет. Поднялся и повис неподвижно в воздухе, будто оглядываясь и выбирая путь.

Серо-зеленая стрекоза сделала круг, потом проплыла вдоль ущелья и снова застыла в воздухе неподалеку от нижней оконечности ряжевой стенки. От вертолета отделилась черная точка и скользнула вниз. Над ровным заснеженным ледяным полем взметнулся высокий серовато-белый столб, и через несколько томительно длинных секунд донесся грохот взрыва.

…Наташа вздрогнула и сбилась в подсчете квадратиков.

— Посмотри, что там? — сказала Люба. Сама она не могла оторваться от листа со своими квадратиками: как раз в это время машины шли особенно густо.

Наташа оглянулась. Белый столб медленно оседал, словно растворяясь в воздухе. Посреди ледяного поля голубела обширная полынья. Ударил новый взрыв. Через несколько секунд еще… Потом еще… Это было похоже на бомбежку, мрачная память о которой сохранилась с младенческих лет. Только сейчас не было того отвратительного ощущения панического страха…

Полынья ширилась после каждого взрыва, и вот уже голубая полоса перехватила все русло от ряжевой стенки до самого левого берега. А вертолет продолжал свою работу…

— Надька бежит,— сказала Люба.

И Наташа спохватилась. Она запоздала с часовой сводкой-Поспешно пересчитала строки и квадратики на Любином листе. За три часа, с начала перекрытия, Люба заполнила двенадцать строк, и в тринадцатой строке стояло семь перечеркнутых косым крестом квадратиков.

Тысяча двести семьдесят машин. Две тысячи пятьсот сорок кубометров камня уже сброшено в майну.

Надя лихо, не обращая внимания на быстро идущие машины, перебежала обе дороги и едва не угодила под груженый самосвал. Шофер притормозил и, высунувшись из кабины, погрозил Наде кулаком. Надя, не останавливаясь, что-то крикнула ему через плечо. Наташа даже подивилась: она не предполагала такого служебного рвения у своей подруги.

Наташа спустилась с оголовка и побежала навстречу.

— Тысяча двести семьдесят машин. Запиши,— сказала она Наде.

— Да постой ты,— отмахнулась Надя.— Тебе телеграмма… Ну чего смотришь? Телеграмма пришла. Девчонки позвонили из общежития. Я велела вскрыть и прочесть. Вот, я записала,— но не отдала Наташе зажатый в руке листок, а прочитала сама: — «Встречай первого поезд восемьдесят восьмой вагон девятый целую мама». Ой, Наташка! Как здорово!

Наташа давно с нетерпением ожидала телеграммы. В последнем письме мать писала, что выезжает на днях. И обрадовалась до того, что растерялась. Но все-таки не забыла о сводке.

— Надюшка, со сводкой запаздываем!

— Обождут!—отмахнулась Надя.— Нет, как здорово-то, а! Ох, и везучая ты, кругом тебе везет! Ой, Наташка!..— Большие Надины глаза совсем округлились.— Завтра же первое?

— Ну да, первое. В телеграмме и сказано: приеду первого.

Надя даже рассердилась на непонятливую Наташу.

— Первое апреля! Наташа улыбнулась.

— Чудачка ты. Это же от мамы. В небо врезалась зеленая ракета.

— Как красиво! — воскликнула Надя и тут же присела, ошеломленная оглушительным взрывом.

Вдоль всего левого берега, выше оконечности май-ны, вспухли белые клубы, сливаясь в одну длинную плотную завесу.

— Здорово Вадим рванул! — сказала Надя так, словно похвасталась.

А Наташа снова подумала, что отцу не довелось принять участия в решающем штурме. Сейчас он слышал взрыв, и ему тоже обидно…

Надя, чуть прищурясь, смотрела на нее, видимо по-своему истолковав ее задумчивость. Наташа уловила ее пристальный взгляд и спохватилась:

— Беги, передавай сводку.

Записала на листке с текстом телеграммы цифры и отдала бумагу Наде.

— Беги быстрей, а то мне главный диспетчер голову снимет.

Надя убежала, а Наташа осталась со своими мыслями.

Завтра… Завтра приедет мама… Как они встретятся с отцом? А он-то ведь еще не знает… Позвонить ему? Телефон далеко от его комнаты, ему не дойти. Он только начал вставать с постели… Как только здесь все кончится, она побежит к нему, обрадует его… Ой, как-то они встретятся? Так хочется, чтобы все было хорошо!.. Нет, конечно, все будет хорошо… Она добрая… А вот как ей приглянется Николай?..

И Наташа покраснела, как будто уже стояла рядом с Николаем под пытливым, взыскательным взглядом матери.

Вадим стоял на берегу, усеянном осколками льда, и смотрел, как кружатся увлекаемые течением льдины и на глазах ширится темная полоса воды между берегом и оторванным от него ледяным полем.

— Пошли, бригадир! — окликнул его кто-то из взрывников.

— Сейчас,— ответил Вадим.

Ему не хотелось уходить. Было что-то притягивающее в зрелище разбуженной реки.

Подошел Аркадий с патроном взрывчатки в руках.

— Видно, капсюль отказал,— сказал он. Вадим молча кивнул.

— Вот с такого патрона взрывчатки все и началось,— тихо, как бы про себя, произнес Аркадий.

— Где взрывчатка, там и взрыв,— жестко сказал Вадим, и оба замолчали.

Первым заговорил Аркадий.

— Мне все-таки жаль ее.

— Кого ее?

— Нелю. Я думаю, что до встречи с… ним она не была такая… А ты как думаешь? Ты ее… лучше знал.

Вадим помрачнел. На смуглых, обветренных щеках обозначились желваки.

— Не знаю, какой она была до встречи с ним. Хотелось бы думать, что после всего этого она станет другой… Только вряд ли.

— Ну почему ты так?..

— Потому что сухая из воды вышла. Ты ведь знаешь: она скрылась на другой же день…

— А ты хотел бы, чтобы и ее судили?

— Ничего я не хотел бы.

Вадим резко отвернулся от Аркадия и уже на ходу бросил:

— И давай кончим эти разговоры. Не к чему ворошить. И так не забудешь!

Поезд долго стоял на глухом таежном разъезде. Екатерина Васильевна несколько раз порывалась выйти из вагона — ступить ногой на незаслеженный снег, но проводник предостерегал: «Сейчас поедем». И она скрепя сердце возвращалась из тамбура, смотрела, прильнув к окну, с трепетным волнением, находила и узнавала давно, с юных лет не виданное и, казалось, вовсе позабытое.

Густой сосняк, разбавленный проседью белых березовых стволов, тесно обжавший полотно дороги, расступился крохотной полянкой. Станционный домик подпирали высокие сугробы. Снег искрился под веселым весенним солнцем. От кольев плетня, торчащих из оттаявшей верхушки сугроба, падали на снег густые, словно нарисованные тени.

На такой же вот крохотной полянке стояло «дедушкино зимовье» — маленькая, врытая в косогор избушка из почерневших от времени, но все еще крепких, как кость, лиственничных бревен. Когда-то далеко окрест была непролазная тайга. Потом не одну сотню десятин отменного корабельного леса сожрали прожорливые печи Николаевского завода. На вырубках поднялся молодой сосняк, а местами осинник. И куда раньше осмеливались забираться только опытные таежники-медвежатники, потом стали ходить по грибы бабы с ребятишками. В сосняках густо родились плотные рыжики, в осинниках — нарядные красноголовики.

Ходила по грибы с матерью и маленькая Катюшка.

Впечатления детства крепко живут в памяти. До сих пор не забылось, сколько радости доставлял каждый припорошенный сухою хвоей рыжик или затаившийся в траве подосиновик. Как обидно было, если мать, надломив поданный ей гриб, не брала его в корзину! И даже усталость была приятной, хоть и ныли натруженные, в заскорузлых опорках ноги. И сон приходил не сразу, а тоже подкрадывался по заросшим грибами тропинкам…

Иногда застигал в лесу проливной дождь, а то и гроза. Тогда укрывались в «дедушкином зимовье». Мать рассказывала Катюшке, что зимовье это поставил дедушка Трифон Прокопьевич, который был первейший охотник-медвежатник по всей округе.

— Наши набатовские,—рассказывала мать,— все испокон веку на заводе работали — кто горновым, кто литейщиком, кто кузнецом. А дядя Трифон не поладил с мастером, не захотел ему покориться, ушел в тайгу зверя промышлять.

Катюшка никогда не видела дедушку Трифона Прокопьевича — он и умер едва ли не до ее рождения,— но хорошо представляла его огромным и сильным, а то как бы ходил он один на медведя?

Еще рассказывала мать, что сын дедушки Трифона, Сергей Трифонович, и сейчас живет в Николаевском заводе, и есть у него сынок, «твой, значит, Катюшка, троюродный братик».

— А ты его видела, мама? Какой он, больше меня или меньше? — спрашивала Катюшка.

— Нет, доченька, не видела,—отвечала мать.— Меня как выдали замуж в нашу Вороновку, так я и не бывала больше в заводе.

— А как звали его? — допытывалась Катюшка.

— Тоже не припомню, доченька, не то Кешкой, не то Кузькой…

Протяжный гудок паровоза и грохот сдвинутых с места вагонов прервали воспоминания. Екатерина Васильевна проводила взглядом медленно уплывающую назад полянку, подпертый сугробами домик и неподвижную фигуру дежурного в форменной фуражке. И снова к окну вагона подступила частая тайга.

Еще одна ночь в поезде — и утром Гремящий Порог.

С верхней полки свесилась седая старушечья голова.

— Не хотите ли чайку? Садитесь за компанию,-пригласила Екатерина Васильевна.

Старушка охотно приняла приглашение. Проворно спустилась. Была она сухонькая, не по годам подвижная.

За чаем разговорились. Старушка — звали ее Анна Захаровна — ехала тоже до станции Гремящий Порог.

— На стройку едете? — спросила Екатерина Васильевна.

— Нет, мне в другую сторону,— ответила старушка,— в Николаевский завод. Не слышали, поди? Да это и не завод теперь. Был когда-то.

— Слыхала,— сказала Екатерина Васильевна и улыбнулась: снова приходилось встречаться с детством.— Слыхала. Родилась я в Николаевском заводе.

— Скажи-ка ты!—удивилась Анна Захаровна.— Чья же ты будешь?

Екатерина Васильевна назвала свою девичью фамилию.

— Петрованова? — повторила старушка и задумалась.— Нет, что-то не припомню.— И заметно было, что она огорчена.

— Не мудрено, что не припомните,— сказала Екатерина Васильевна.— Отец мой человек пришлый, из уральских мастеровых. А вот мать старого сибирского роду. Может, слышала про Набатовых?

— Как же, как же!—обрадовалась Анна Захаровна.— Как не знать! У нас в деревне по сю пору пригорок у речки Набатовским взлобком зовут. Очень известная фамилия.

— Даже очень известная,— улыбнулась Екатерина Васильевна.

— Известная и приметная,— подтвердила Анна Захаровна.— Да вот вы на стройку едете. Там самый главный начальник — тоже Набатов.

— Как его имя-отчество? — уже без улыбки, с нескрываемым волнением спросила Екатерина Васильевна.

— Кузьма Сергеевич,— охотно ответила старушка. Кузьма Сергеевич?.. Мать говорила: «Троюродный братик твой. Зовут не то Кешкой, не то Кузькой…» Отца-то его звали Сергеем… Это она точно помнит.

Анна Захаровна, обрадованная неожиданной встречей, разговорилась и порассказала землячке множество историй. В том числе и про родоначальницу набатовского рода, охотницу и раскрасавицу Настасьюшку. Екатерина Васильевна с волнением слушала все эти не раз слышанные в детстве и давно позабытые рассказы, а сама думала: как щедро собирается оделить ее близкими людьми родимая сторона!

Были минуты, когда Николаю казалось, что все погибло. Бледный, готовый закричать от отчаяния, он то стоял на берегу, цепенея от ужаса, то бросался в воду и помогал плотникам укладывать брусьр настила.

Ледяное поле оторвало от берега. Грань льдины, сизая в сумерках, поднялась метровым порогом. Между краем льдины и берегом стремительно неслась вода. Еще хорошо, что брус был заблаговременно подвезен и сложен на берегу. Кузьма Сергеевич предвидел, что это может произойти. Но сейчас Николаю некогда было восхищаться предусмотрительностью Набатова. Ему, Николаю Звягину, поручен этот участок, и вот дело, казавшееся таким несложным и простым, стало грозить катастрофой. Катастрофой по его вине.

Терентий Фомич предупреждал: если расщелина будет широкой, засыпать ее камнем. Но это потребует много времени. Каждая минута на счету. Машины должны идти непрерывно. И вот путь машинам перекрыт. Движение прервано. А там, в проране, вода размывает перемычку, сносит сброшенный в майну камень. Отсыпку нельзя останавливать ни на минуту… А груженые машины стоят здесь, на берегу… Если бы он послушался совета Терентия Фомича, машины бы не стояли. Они уже шли бы…

Он хотел сделать быстрее — перебросить через расщелину мосток из бруса. Мосток был почти готов. Вода смыла его. Уровень ее повышается с каждой минутой…

Николай побежал к машинам, ожидавшим переправы. Сапоги, полные ледяной воды, противно хлюпали на каждом шагу.

С трудом развернувшись на узком бечевнике, самосвалы подобрались к расщелине и сбросили в нее камень.

Сразу бы так… Сколько времени потеряно!..

Потом, когда все тревоги миновали и машины пошли по настилу, уложенному на каменную отсыпку,

Николай взглянул на часы: оказалось, что весь аврал продолжался двадцать минут. Из этих двадцати на совести Николая было самое большее десять. Но какими длинными и ужасными были эти десять минут!

Теперь Николай не понимал, как мог он так нагрубить Наташе…

Он стоял в ледяной воде чуть не по пояс, когда она появилась на краю льдины и с ужасом закричала:

— Коля!..

Он резко прикрикнул на нее:

— Уходи!

Она хотела что-то сказать ему, но он крикнул еще-громче и яростнее:

— Уходи сейчас же!

…И теперь ему было стыдно. Как он подойдет к ней? Пожалуй, это даже и лучше, что он ввалится в диспетчерскую мокрый и озябший. Ей будет труднее сердиться на него.

Шофер, тот, например, пожалел его: свернул с лежневки и подвел машину к самому крыльцу диспетчерской.

В диспетчерской, кроме Наташи, были Набатов и Терентий Фомич.

Наташа кинулась к Николаю. И то, что она так открыто, не стесняясь никого, выказала свою тревогу за него, переполнило Николая радостью и гордостью. Он и не то еще согласился бы перенести!

— Сюда, сюда, к печке,— тащила его Наташа. Терентий Фомич покачал головой:

— Отправляйся-ка ты, хлопец, домой. Николай посмотрел на Кузьму Сергеевича с мольбой во взоре.

Кузьма Сергеевич усмехнулся.

— Не гони, Терентий Фомич. Он тоже участник в деле.— И сказал Наташе: — Позвоните в карьер Перевалову и Бирюкову, чтобы ехали сюда.

В девятом часу,