Тихая война (Сборник) (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Сборник рассказов ТИХАЯ ВОЙНА Ересь хоруса КНИГА № 38

Энтони Рейнольдс ОЧИЩЕНИЕ. Под маской верности

«На самом деле жестокость бьет по самому жестокому, а интриган падает в яму, которую роет другому».

Приписывается пророку Дхояллу времен до Единения.

ПРОЛОГ

456008.М31 — Система Перцептона, Ультрамар.

Легионер корчился на столе апотекария. Лишенный кожи, ободранный и истекающий кровью, он скорее напоминал одного из Живущих Вовне, чем что-либо, имеющее человеческую природу.

Его плоть расплылась, словно воск, приобретя влажный, глянцевито-скользкий вид. Черты лица расплылись и смазались воедино, как будто на нем была надета гротескная культовая маска. Глазницы превратились в истерзанные красные ямы, от растекшихся глазных яблок остались только обожженные слезные протоки. Остатки рта открывались и закрывались в агонии. Нити расплавленной плоти соединяли между собой губы — или, по крайней мере, те места, где раньше были губы.

Серворезаки, дрели с алмазными наконечниками и мономолекулярные пилы срезали дымящиеся секции уничтоженного доспеха Мк III. Каждый из кусков падал с гулким грохотом, забрызгивая девственно-белый пол кровью и маслом. Плоть легионера сплавилась с доспехом, и он бился и скулил, когда броню срезали — сдирали с него, будто экзоскелет жука, обнажая все новые увечья под ней. Над открытыми изуродованными останками поднимался горячий пар, от которого несло едким химическим огнем и жареным мясом.

Воин был не один. Все столы апотекариона были заняты, и все свободное место было завалено телами легионеров. Стоны и рев умирающих и раненых смешивались с фоновым шумом лихорадочно раздаваемых распоряжений, пил по кости, систем поддержания жизнедеятельности, гипоинъекторов и аппликаторов синтекожи.

В вены и позвоночный столб воина были воткнуты иглы, кабели питания и стимулирующие устройства, в горле торчала трубка дыхательного аппарата. Он забился в конвульсиях, кровяное давление заметно упало, и раздался визг тревожной сигнализации.

В исступленном приливе сил он вырвался из удерживающих его ограничительных приспособлений. Когда медицинский персонал поспешил к нему, он выдернул дыхательную трубку из горла и вцепился в ближайшего апотекария воскоподобной, похоже на клешню рукой, подтащив того поближе. Он подался вперед, истерзанные мышцы шеи вздулись, словно влажные канаты.

Он пробулькал что-то не поддающееся расшифровке, забрызгивая лицевой щиток апотекария кровью.

Служители силились удержать его. Несмотря даже на все раны, против его аугментированной силы они были все равно, что дети. Его хватка казалась железной.

— Урлан, — прорычал он, вперив в апотекария пустые глазницы. — Не… хороните меня.

Вместо ответа апотекарий Урлан вдавил в шею пациента установленный на своем запястье нартециум, впрыснув в кровеносную систему новые порции мощных наркотиков. Хватка легионера обмякла, его пальцы задергались.

Апотекарий Урлан отступил назад, и служителям-медикам, наконец, удалось исполнить свои обязанности при помощи новых ограничителей. Руки и грудь апотекария покрывала кровь, и не вся она принадлежала его пациентам. Белый доспех был изъеден кислотой и давал сбои, из поврежденных сочленений и сервоприводов летели искры, и он перемещался, заметно хромая. Он сам едва выбрался с планеты, и уже находился на борту эвакуационного челнока, когда все пошло не так.

— Он будет жить?

Урлан бросил взгляд назад, на говорившего — Темного Апостола Ярулека. Тот стоял, скрестив руки на груди. Вокруг стола собралось еще несколько прочих офицеров и легионеров. На всех были заметны следы битвы, у многих виднелись раны разной степени тяжести.

— Я удивлен, что он вообще жив сейчас, — произнес Урлан, тщетно пытаясь протереть линзы визора шлема от крови. — Удивлен, что он был жив, когда попал сюда.

— Но ты можешь его спасти?

Урлан посмотрел на пациента, корчащегося на столе перед ним.

— Нет, — сказал он.

— Тогда его судьба в руках богов, — произнес Ярулек.

Урлан снова повернулся к теперь впавшей в кому, подергивающейся массе расплавленной химикатами плоти на столе перед ним. Сложно было поверить, что это — его капитан.

— Выйдите, — сказал он через плечо. — Дайте мне поработать. Я сделаю, что смогу.

1

454008.М31 — Система Перцептона, Ультрамар.

Войну выиграли за двадцать семь минут, хотя сражение и продолжало бушевать на протяжении еще ста шестидесяти трех дней.

Двадцать семь минут. Именно столько потребовалось его кораблям, чтобы вывести из строя флот Ультрадесанта над Перцептоном Примус. Враг еще не слышал о Калте, равно как и об Арматуре, Талассаре и любой другой из бесчисленных зон боевых действий, намеченных как часть Теневого крестового похода.

Хронометр щелкнул, и он отдал приказ.

Несущие Слово нанесли удар. Больше половины вражеской флотилии погибло от первых залпов, остальная часть — в последующие часы и дни. Их остовы теперь кружили на орбите столичной планеты, сердца системы.

Итак, война за Перцептон оказалась выиграна за двадцать семь минут. За следующие месяцы оставалось лишь завершить отстрел.

Спустя сто шестьдесят четыре дня после первого удара планета Перцептон Примус перестала существовать.

132006.М31 — Терра.

С орбиты можно было разглядеть береговые линии, которые когда-то обозначали контуры континентов старой Терры. Громадные океанические пространства, покрывавшие мир, исчезли, испарившись в ходе долгих междоусобных ядерных войн, которые практически уничтожили человечество в былые эпохи, однако изначальные очертания еще возможно было смутно распознать, будто призраков прошлого — хотя особенно ясно это можно было сделать во мраке.

Их выдавали огни. Вся планета сияла, словно маяк в пустоте, озаренная светом ульев, мегагородов и магистралей, но эти огни были ярче всего на старых континентах, а сравнительно темные участки суши указывали, где когда-то располагались моря, или же тянулись вдоль прямых, неестественно угловатых берегов более новых, искусственных океанов.

На южном горизонте переливалось призрачно-зеленое полярное сияние, а изъеденные радиацией земли к северу заволакивали огромные химические бури, мерцающие от почти непрерывной пульсации молний. Впрочем, челнок направлялся не в эти стороны. Когда его золоченые крылья развернулись, а на термальных щитах угасло свечение от входа в атмосферу, он изменил угол спуска в направлении самой крыши мира.

Сор Талгрон в одиночестве сидел в закрытом салоне, глядя в иллюминатор. Одна из огромных рук в серой перчатке прикрывала ему обзор от внутреннего освещения челнока.

— Напитки, капитан?

Сор Талгрон мельком повернулся от окна. Внутреннее убранство челнока целиком состояло из плавно скругленных поверхностей, мягкого освещения и нейтральных тонов. Кресло из синтетической кожи обладало достаточными размерами, чтобы весьма удобно разместить громаду его тела. Одиннадцать оставшихся пассажирских мест оставались незаняты, хотя на борту присутствовали и другие. Сейчас он не видел их, однако чувствовал в рециркулированном воздухе привкус запаха генетически сформированных тел — одновременно знакомый, но при этом странный — а также улавливал слабое гудение их доспехов.

Говорившая служительница была неестественно высокой и гибкой, а ее большие овальные глаза представляли собой молочные сферы, лишенные зрачков. Этот облик ей придали генные манипуляции, хотя он и не мог понять их цели. Возможно, ее внешность представлялась людям приятной. Возможно, они повлияли на ее гены просто потому, что могли это сделать.

— Сладкий нектар? Амасек? — произнесла она, томно указывая на парившую перед ней охлаждаемую тележку. — Что-нибудь еще?

Сор Талгрон покачал головой и снова отвернулся к иллюминатору. Он увидел там собственное отражение, хмурящееся в ответ. Он не был уверен, что именно люди сочли бы привлекательным в мягком и бледном лице служительницы челнока, однако знал, что бы они нашли непривлекательным в его собственном.

Его лицо было квадратным и жестким. Жестоким. Это не было лицо ученого или дипломата. Проведенная в битвах жизнь сделала его черты сплющенными, а лицо и скальп крест-накрест пересекали уродливые шрамы. Невозможно было ошибиться относительно его роли во вселенной — он был воином, солдатом, убийцей. Именно для этого его создавали, для этой роли его генетически преобразили, и в ней он был хорош. Таково было его предназначение.

Сервомоторы в сочленениях доспеха издали визг, когда он снова подался поближе к стеклу, заслонившись от света и собственного мрачного отражения.

Пока спуск челнока выравнивался, глаза Сор Талгрона изучали планету внизу. Он увидел пылающие сопла золотых перехватчиков эскорта, вылетевших из-за края крыла и сопровождающих их внутрь.

Сор Талгрон пристально глядел, не мигая и впитывая все, что видел. До прибытия к месту назначения ему еще предстояло какое-то время лететь над крупнейшим рукотворным сооружением, какое когда-либо видела вселенная. И все же даже на самых окраинах этой колоссальной, раскинувшейся на целый континент мегапостройки Сор Талгрону было очевидно, что она коренным образом менялась.

Когда он покидал Терру, сооружение под ним было дворцом. Вернувшись, он обнаружил, что оно полным ходом движется по пути превращения в крепость.

* * *

Сор Талгрон шел сквозь пламя в сопровождении своего знаменосца Аранета и магистра связи Дал Ака. На всех троих были надеты багряные доспехи оттенка разлитой крови. Тяжелая боевая броня приобрела новые цвета Легиона по пути к Ультрамару, однако Сор Талгрона они не устраивали. Это казалось предательством прошлого Легиона.

Вокруг них, заполняя опаленный воздух пеплом и трепещущими страницами горящих книг, гибли многие века науки и мудрости. Базы данных библиариума предавали огню, и тысячи текстов и кодексов оказывались утрачены навсегда. Проводка и память на кремниевой основе плавились и трещали в пламени.

Сор Талгрон не скорбел об их потере.

Огромный зал был заполнен пылью. Его явно забросили после того, как вступил в силу Никейский эдикт. С большой вероятностью с тех пор тут не ступала ничья нога.

До сегодняшнего дня, когда помещение стало полем боя.

Он шагал среди последствий сражения, его наплечники лизало пламя, а под ногами хрустело цветное стекло. Должно быть, огромные витражные окна, выходившие в просторный атриум библиариума, стали одной из первых потерь в битве за город Массилею.

На полу и возле стен лежали забрызганные тела, превращенные огнем болтеров в изодранное мясо. Четверо Несущих Слово были мертвы, их уложили выстрелами наповал. Несколько других оказались повержены, и ими занимались апотекарии Легиона. У двоих были смертельные раны, и им подарили избавление, молитвы умерли у них на губах. У мертвых извлекали геносемя, редукторы жужжали, выплевывая кости и кровь.

Несколько павших Ультрадесантников еще не умерли, однако к ним на помощь не могли прийти апотекарии XIII Легиона, и в живых не осталось никого из боевых братьев, кто мог бы вытащить их в безопасное место. Возможно, в другом батальоне их жизни бы окончились мучительно, после бессчетных часов муки и ритуального унижения, однако Сор Талгрон не собирался делать ничего подобного, и их приканчивали без церемоний.

Они были врагами, и он бы сделал все, что в его силах, чтобы победить их полностью и до конца. Однако он не мог питать к ним ненависти, и не намеревался подвергать их ненужным истязаниям.

В XIII Легионе можно было многим восхищаться. Они обладали завидной слаженностью и боевой дисциплиной, а качество их работы было несравненным. Вне всякого сомнения, они являлись самой эффективной боевой силой, с которой доводилось сталкиваться Сор Талгрону, и он относился к ним с огромным уважением.

— Эреб желает, чтобы каждый враг, захваченный живым, был принесен в жертву для подпитки Гибельного Шторма, — заявил Ярулек перед началом войны в системе. — Так надлежит поступать на всех Пятистах Мирах.

— Будь проклят Эреб, — ответил ему Сор Талгрон. — Эта змея мной не командует. Мне приказано уничтожить этот мир. Я сделаю это по-своему.

Он вышел из атриума, минуя возносящиеся вверх колонны из белого мрамора, выщербленные и покрытые воронками от огня болтеров. Снаружи располагалась широкая полукруглая терраса, обрамленная природным камнем и безукоризненно ухоженной зеленью, которая теперь была перемолота и погублена. Водопад стекал в скальный бассейн, где лицом вниз плавали тела. Загибающиеся мраморные ступени спускались на нижние уровни вестибюля.

Сор Талгрон прошел мимо огромной белой статуи, изображавшей фигуру в рясе, сидящую в позе мыслителя.

На земле лежал легионер Ультрадесанта. Его рассекло надвое выстрелами, нижняя часть торса и ноги были неподалеку. Под ним собралась лужа крови, внутренности вывалились на террасу, однако он был жив. Легионеры умирали нелегко.

Аранет направил на него свой болт-пистолет.

— Нет, — произнес Сор Талгрон, и знаменосец опустил оружие.

Ультрадесантник был в звании центуриона — младший капитан, судя по знакам различия на наплечниках. Одной рукой он сжимал собственные внутренности, тщетно пытаясь удержать их на месте, а при помощи другой полз по земле. Рядом лежал волкитный пистолет-серпента. Воин нащупывал его. Даже умирая, он искал оружие против врагов.

Сор Талгрон с хрустом опустил сапог ему на запястье, и нагнулся, чтобы самому подобрать серпенту. Он повертел ее в руках.

— Хорошее оружие, — сказал он.

Ультрадесантник поднял на него взгляд. На воине был шлем. Тип Mk IV, какая-то местная ультрамарская разновидность. Некогда чистая кобальтово-синяя поверхность и окантованные золотом кромки теперь были забрызганы яркой и сочной кровью. На висках был изображен золотой венок — какое-то боевое отличие, которого Сор Талгрон не узнавал.

— Почему? — спросил легионер. Его голос потрескивал и был насыщен помехами.

Сор Талгрон приставил ствол волкитного пистолета к линзе визора Ультрадесантника, целясь точно в левый глаз.

— Что почему?

— Почему вы это делаете?

Сор Талгрон нажал на спуск. Затылок шлема Ультрадесантника взорвался, а пол под ним занялся пламенем.

— Потому что мне так приказали, — произнес он.

2

Магистр ордена Аэк Децим из 17-го ордена Легиона Ультрадесанта упер тяжелый сапог в грудь предателю и выдернул клинок. Короткий меч выскользнул из решетки вокса павшего врага с влажным скрипом, и легионер в красной броне рухнул, присоединившись к ковру из прочих на перемешанной с кровью земле.

Удушливый дым застилал обзор, содержащиеся в нем химикаты и слепящие микрочастицы вызывали жжение в глазах и горле. Видимость сократилась до считанных метров. Пелена тумана сделала сканеры авгуров бесполезными. Децим понятия не имел, где проходит линия фронта, но это едва ли имело значение. Сражение полностью утратило конфигурацию. Время стратегии прошло.

На него бросился очередной враг. Он отбил визжащий цепной меч легионера в сторону и вдавил в грудь Несущему Слово ствол своего болт-пистолета. Сила взрыва отшвырнула предателя назад, и он оказался на земле на расстоянии четырех метров, в разорванном горжете зияла глубокая воронка. Второй выстрел Децима прикончил его, попав между шлемом и нагрудником. Детонация практически оторвала голову от тела.

Шейное уплотнение было одним из немногих мест в новых типах доспехов, попав в которые из болтерного оружия, точно можно было убить с дальнего расстояния. До этой кампании ему ни разу не доводилось видеть эффект воздействия болтового оружия на силовую броню легионеров — насколько он знал, никто в XIII Легионе вообще никогда не рассматривал подобную возможность. Сама мысль об этом представлялась ужасной. Теперь же, когда бой легионера против легионера перешел в разряд практики, им пришлось пересмотреть тактику.

Технодесантник Наксор предсказывал, что следующие типы силовых доспехов, скорее всего, будут сконструированы с учетом этих недостатков. В линейную броню, вероятно, интегрируют высокие горжеты, как у катафрактиев, говорил он всего за несколько секунд до того, как его расчленил Несущий Слово, облаченный в человеческую плоть. Децима подташнивало от того, что этих вероломных дикарей когда-то называли их сородичами.

Битва скатилась до дикой свалки. Повсюду вокруг него гибли легионеры, носящие багряные цвета переродившихся Несущих Слово и благородно-синие Ультрадесанта. Масштабы резни были унизительны. Никакого отступления, только не из этого боя. Они до последнего будут сражаться и умирать. Сейчас было важно только задержать врага здесь на достаточно долгое время. То, что начиналось как танковое сражение на дальней дистанции и молниеносные штурмы, дошло до продирания в грязи и рубки с врагом при помощи затупившихся мечей и лишенных зубьев цепных клинков. Он увидел, как один из его ветеранов — Ваул Агрегий, Победитель Стаксуса — расстрелял Несущего Слово, изрыгавшего омерзительные проклятия, заставив предателя умолкнуть посредством заключительного болта в голову. Другой ветеран впечатал легионера XVII-го в дымящийся остов оскверненного «Лендрейдера», размазав того своим окутанным энергией силовым кулаком.

Находившегося неподалеку Ультрадесантника свалили в грязь, нападавший раз за разом всаживал нож с зазубренным клинком ему в горло, пока воин не затих. Несущего Слово, в свою очередь, разорвало на части огнем болтеров, но постоянно появлялись новые, которые шагали из тумана, декламируя свои печальные песнопения.

В душе XVII Легиона пустило корни зло. Только так Децим мог объяснить то, во что они превратились.

Безмолвный чемпион роты Тиллус Викторий сражался так же, как делал это в дуэльных клетках, предпочитая в качестве пары своему силовому мечу маленький боевой щит и гладий. Он казался виртуозом. Он принял удар на щит и крутанулся, подсекая Несущего Слово под колени, а затем прикончил того обезглавливающим ударом крест-накрест обоими клинками.

Чемпиона никогда не побеждали клинок к клинку, однако, когда он обернулся в поисках нового противника, ему в глаз угодил вылетевший из дыма шальной болт. Он пробил левую линзу визора и разорвался внутри черепной коробки. Тиллус упал, не издав ни звука, мечи выскользнули в грязь из безжизненных пальцев. Воин был практически одержим тренировками. И в конечном итоге, это ни на что не повлияло. Это была недостойная смерть.

Децим уставился на труп чемпиона, и его захлестнула ненависть. Он ни разу не испытывал настолько глубокого чувства, никогда не питал ненависти ни к кому-либо из ксеносов, с которыми сражался в ходе Великого крестового пода, ни даже к непокорным людям с тех планет, что отвергли владычество Императора. По отношению к некоторым из этих сбившихся с пути цивилизаций он чувствовал жалость, к другим отвращение или безразличие, но ненависть — никогда.

Обширно модифицированный доспех едва функционировал. Он работал на вспомогательных мощностях, а броня была настолько обожжена, измята и покрыта воронками, что мало где на ее поверхности еще оставался горделивый кобальтово-синий цвет Легиона. Левое плечо представляло собой искореженное месиво, обильно изрыгающее искры, внутренние сервоприводы постоянно скрежетали. Децим чувствовал, как внутри сустава кость скребет по кости. На нем не было шлема — он сорвал его после того, как в начале боя тот принял на себя основную тяжесть взмаха силовой булавы — и левую половину лица покрывала корка спекшейся крови.

Магистр ордена устал до изнеможения. Он уже больше недели вообще не отдыхал. Какую-то секунду на него не набегал ни один враг, и ему ничего так не хотелось, как усесться на землю и прислониться к уничтоженному «Лендрейдеру» Несущих Слово… но нет. Даже сейчас, когда конец приближался с неизбежностью заката светил, необходимо было, чтобы он до последнего оставался на виду, стойкий и воинственный.

Он проверил боекомплект. Четыре болта. Он загнал магазин обратно в пистолет. Предстояло считать каждый выстрел.

Почва содрогалась от взрывов, скрежета тяжелых траков и того, что казалось землетрясением, однако Децим знал, что это громовая поступь титанов. Он слышал, как они зовут друг друга, издавая из боевых горнов оглушительный рев, в котором тонули тяжелые удары артиллерии, перестук выстрелов, вопли умирающих и лязг клинков. Периодически раздавался раздирающий барабанные перепонки грохот их орудий, и когда это происходило, Магистр ордена ощущал тошноту при мысли, что благородные сыны Ультрамара гибнут целыми рядами, словно пшеница перед жнецом.

Связь отказала, даже закрытые каналы Ультрадесантников оказались загрязнены коварным шепотом, криками и дьявольскими звуками варпа. Однако он знал, что его капитаны дадут ему повод для гордости, карая Несущих Слово в этом последнем натиске XIII-го.

Внимание Децима привлек раздавшийся сзади крик. Щурясь в дыму, он увидел, как из тумана у них за спиной возникают фигуры врагов. Их обошли с фланга. Его капитаны отрывисто раздавали приказы, но уже мало что можно было сделать, и оказавшиеся под беспощадным перекрестным огнем Ультрадесантники погибали.

Уменьшившееся в размерах отделение тяжелой поддержки повернулось навстречу новой угрозе, разворачивая свои автопушки и широко расставляя ноги. Двое из них упало, но они все равно обрушили свою ярость на противника, потрепав его ряды и выиграв для остальных отделений время на укрытие. Стволы пушек вскоре засветились красным от нагрева. И все же они продолжали молотить по врагам, вынуждая тех падать в грязь.

Из дыма над головой рухнула закованная в броню фигура, из перегруженного прыжкового ранца бил поток яркого пламени. Несущий Слово приземлился позади отделения тяжелой поддержки, присев и упершись в землю одним коленом и одной рукой для устойчивости. Вокруг первого с шумом упали и другие. Один из стрелков почувствовал у себя за спиной врага и попытался обернуться, но он был слишком медленным. Несущий Слово поднимался, его цепной топор издавал вой.

Магистр ордена Аэк Децим уже вскочил и бежал, командирское отделение следовало в шаге позади него. Его выстрел попал вражескому легионеру в висок. Заряд скользнул вбок и сдетонировал, заставив воина потерять равновесие. Пока он приходил в себя, Децим уже бросился на него и опрокинул в грязь. Цепной топор Несущего Слово отлетел в сторону.

Они покатились, скользя и съезжая вниз по грязевому откосу. Децим потерял свой пистолет, но продолжал сжимать силовой клинок. Когда их спуск прекратился у подножия склона, в канаве, заполненной трупами в доспехах, Децим оказался наверху. Он попытался нанести смертельный удар, однако враг стиснул его наруч, удерживая клинок на расстоянии. Несущий Слово впечатал бронированный кулак в челюсть Децима, выбив ее и раздробив кость.

Его на мгновение ошеломило, и Несущий Слово развил преимущество. Он перекатился поверх Децима, вжав того лицом в грязь и удерживая за затылок. Магистр ордена силился высвободиться, выпустив при этом клинок, однако не мог сбросить предателя. Лицо раз за разом билось о землю. Глаза заливало грязью и кровью.

— А теперь ты умрешь, — прорычал Несущий Слово. Его голос был настолько искажен, что казался скорее звериным, чем принадлежащим тому, кто хоть когда-то был человеком.

А затем раздался гром выстрела из автопушки с близкого расстояния, и его голова исчезла в красной дымке.

Децим поднялся, протирая глаза от грязи и крови, и взобрался по склону к своему отчаянному командирскому отделению под прикрытием огня последних оставшихся легионеров с тяжелым вооружением.

Он глянул на небо. Там ничего не было видно, но он знал, что должно было приближаться назначенное время. Адъютант заметил его взгляд.

— Вы уверены в этом, мой господин? — спросил он.

— Уверен, — произнес Децим. — Да простит меня Император.


При выходе из челнока его сопровождали, словно узника: двое спереди, двое позади. Они совершили посадку в верхних предгорьях самых высоких пиков Терры, хотя сейчас те были не видны. В шарнирных посадочных захватах, присоединенных к корпусу челнока, не было окон.

При нем не было оружия, согласно приказу. Это было озвучено как просьба, но тем не менее являлось приказом. Он вышел из челнока, безбоязненно глядя перед собой. Гибкие сегментированные стены сменились бронированным коридором, и он вошел внутрь дворца.

На его шиферно-серой броне не было никаких украшений. Один лишь темно-красный гребень на зажатом подмышкой шлеме указывал на его высокое положение в Легионе. Доспех был старым и сильно изношенным, а пластины брони — толстыми и массивными. Это был солдатский доспех, практичный и утилитарный, на поверхности были видны следы частого ремонта. Он носил эти отметины, словно боевые шрамы. Каждая царапина и вмятина обладала собственной историей.

Четверо членов Легио Кустодес, сопровождавших его во дворец, напротив, носили чрезвычайно изукрашенную броню цвета полированного золота, обильно отделанную декоративными молниями и орлами. С золоченых плеч ниспадали длинные меховые плащи, лица скрывались под высокими коническими шлемами. Их доспехи были куда более изящно сработаны, чем скромная броня Сор Талгрона, однако это не было парадное облачение. Это была самая совершенная боевая броня, какую смогли разработать искуснейшие техножрецы Марса — легкая, прочная, практически неуязвимая для традиционного огнестрельного оружия и позволяющая большую свободу движений, нежели доспехи Легионов.

Каждый из них держал копье стража — характерное орудие их ордена. Золоченые алебарды со встроенным огнестрельным оружием были необычным и экзотическим вооружением. В необученных руках они были бы непригодны к использованию, однако Сор Талгрон видел, что даже в состоянии покоя они являлись практически продолжением тел кустодиев. Ими бы пользовались с непревзойденным мастерством, и, хотя Сор Талгрон наблюдал их применение только на тренировках, он полагал, что ключевой задачей для сражающегося с Легио Кустодес противника будет оказаться ближе зоны эффективной досягаемости.

Он не чувствовал особых уз родства с Легио Кустодес. Они отличались от него настолько же сильно, как неусовершенствованные люди, несмотря на общее сходство в генетическом наследии. Две ветви трансчеловечества радикально различались между собой, пусть даже посторонний мог этого и не видеть — в основном разница носила не физический характер, хотя кустодии, возможно, и казались выше. Они просто представляли собой отдельные виды.

Подлинная сила Легионес Астартес заключалась в единстве целей и братских узах между ними. Быть может, именно поэтому и настояли, чтобы Сор Талгрон отправился на поверхность в одиночестве, а остальная его рота не покидала корабля на высокой стоянке. Кустодии могли быть лучшими в своем роде воинами по отдельности, однако по мышлению они коренным образом отличались от тех, кто генетически перерождался, попадая в Легионы. Их создавали для иной задачи, к которой они были идеально приспособлены и которая требовала определенной степени индивидуализма и автономности, что противоречило генетически внедренной коллективной ментальности космических десантников.

Было бы интересно выставить Легио Кустодес на арене против Легионес Астартес. Он подозревал, что один на один у кустодиев в золотых доспехах было бы преимущество, однако, чем масштабнее был бы бой, тем сильнее было у него ощущение, что победят товарищи-легионеры.

Легио Кустодес не являлись солдатами, однако Сор Талгрон был солдатом до мозга костей.

Они остановились перед третьими усиленными противовзрывными дверями, по бокам от которых располагались синхронизированные сторожевые пушки. Охрана была плотнее, чем во время прошлого визита Сор Талгрона в дворцовые залы, когда его присутствие казалось куда более желанным.

Запертая дверь распахнулась. По ту сторону стоял офицер кустодиев, великолепный в своей золотой броне. Взгляд Сор Талгрона метнулся влево и вправо. Если бы на нем был надет шлем, перед глазами мигали бы символы угрозы. Офицера сопровождало отделение космических десантников в желтых доспехах, державших поперек груди болтеры.

Это было неожиданно, однако он не позволил проступить на лице даже намеку на удивление.

Визор офицера сдвинулся назад серией плавно нахлестывающихся друг на друга пластин, открыв лицо, знакомое Сор Талгрону. Оно было ястребиным и полным силы, на нем отсутствовали шрамы, однако Сор Талгрон знал, что это ничего не значит, только не среди Легио Кустодес. Будь он из Легионов, Сор Талгрон понял бы, что воин либо неопытен, либо невообразимо хорош, но кустодиев создавали не для жизни, состоящей из непрерывной войны на передовой. Это не значило, что им недоставало боевой закалки. Далеко не так. Только глупец стал бы их недооценивать.

По центру выбритой головы офицера тянулась полоса коротко стриженых волос — такой же гребень, как на шлеме Сор Талгрона. Сор Талгрон не знал, являлось ли это обозначением звания, или же просто эстетическим предпочтением. Их род обладал врожденной сильно выраженной чертой индивидуализма, поэтому второй вариант был весьма вероятен. Впрочем, казалось несколько ироничным, что этот выбор подражал наружности капитана-генерала, Константина Вальдора. Вот вам и индивидуализм.

— Я приношу извинения за то, как вас приняли, — произнес офицер. Его аристократический акцент все еще казался странным для слуха Сор Талгрона, привыкшего к более гортанной колхидской речи. — С момента вашего прошлого пребывания на Терре вселенная переменилась.

Его звали Тибер Аканф, и Сор Талгрон бывал в его обществе во время предыдущих визитов на Терру. Страж никогда не сообщал остальные сто тридцать семь своих имен, а у Сор Талгрона не было никакого желания их узнавать.

Они поприветствовали друг друга по-воински, запястье к запястью, пожимая предплечья. Несущему Слово нечасто доводилось глядеть на кого-либо снизу вверх, однако кустодий был выше Сор Талгрона на полголовы.

— Что произошло? — спросил он, когда они разомкнули пожатие. — Кажется, будто Терра готовится к осаде.

— Грядет война, — ответил Аканф.

Сор Талгрон нахмурился.

— В войне нет ничего нового, — сказал он. — Мы воевали с начала Великого крестового похода. Именно для этого нас создали.

— Эта война будет иной.

— Почему? Какого бы нового врага ни обнаружил Поход, наверняка нет никакой угрозы для самой Терры, — произнес Сор Талгрон.

Тибер Аканф не ответил, и выражение лица Сор Талгрона стало еще более сумрачным.

— Рассказывай, — хмуро сказал он.

— Это не моя обязанность, — произнес кустодий. — Но я отведу вас к тому, кто это сделает. Идемте. Лорд Дорн ожидает вас.


Пятеро воинов наблюдали, как на равнинах внизу сражаются и гибнут их братья. С их наблюдательного пункта битва не отличалась от одной из симуляционных досок в коллегии, хотя здесь смерть была чрезвычайно реальной. Они стояли молча, каждый из Ультрадесантников погрузился в личную темницу злости, сожаления, упрямства и скорби.

Эти пятеро не были тесно связанным подразделением. Они не ковали стальных уз в горниле войны. Никто из них не говорил друг с другом, пока их не собрали вместе для этого последнего задания — миссии, которая могла реабилитировать их и стереть список их былых проступков.

У них были разные роты, разные отделения, разные истории. Один был Небесным Охотником, другого взяли из рядов штурмовиков. Двоих привлекли из тактических подразделений, хотя один из них владел иными силами, пока тот путь не оказался для него закрыт, и теперь он ничем не отличался от любого другого легионера в строю. Последний был униженным героем минувших времен.

Их умения и специализация различались столь же сильно, как послужные списки. Единственным, что их объединяло, являлся позор.

На каждом был шлем, выкрашенный в красный цвет. Каждый нес на себе знак взыскания.

Когда для них проводили инструктаж по этому заданию, все они предстали перед магистром своего ордена. Никто из них этого не хотел, однако ни один не отказался. Как тот сказал, это был способ очистить свои имена. Честь.

Октавиону это не казалось честью. Ему это казалось жесточайшим из наказаний. И все же, он не жаловался и не питал вражды к магистру ордена Аэку Дециму за то, что тот дал ему это поручение. Оно должно было кому-то достаться, и с тем же успехом это могли оказаться те, кто опозорил себя в глазах своих командиров.

Он чувствовал противоречивые эмоции окружавших его легионеров, наблюдавших за тем, как силы врага окружают Ультрадесантников на равнинах далеко внизу. Каждому из них хотелось быть там, вносить свой вклад, сражаясь — и умирая — рядом с братьями, вместе с которыми они так долго тренировались и бились.

— Вон там, — произнес один из них, Небесный Охотник Павел. Ему не было нужды утруждаться. Они все видели. Возможно, ему было необходимо сказать это вслух, подумалось Октавиону. Быть может, так оно становилось более реальным, более практическим.

К северу облако пыли предвещало приближение очередного подразделения Несущих Слово. Они шли от Массилеи, некогда гордого города, который был сердцем и душой этого мира.

Октавион слышал сообщения, что она пала раньше в этот же день. Насколько он знал, все его боевые братья были мертвы. 174-я рота Октавиона удерживала город дольше, чем ожидалось, взяв с предателей высокую плату, однако теперь ее больше не было.

Массилея являлась для него домом в большей мере, нежели какое-либо другое место в Галактике. Именно там он прошел основную часть обучения. Казалось, это было целую вечность назад.

— И еще, — сказал Павел, указывая на юг.

На горизонте двигались темные очертания. «Громовые ястребы», «Грозовые птицы» и штурмовики. Еще одна боевая группировка, вступающая в дело. Октавион видел, что Несущие Слово хотят закончить войну быстро. Им не хотелось задерживаться здесь дольше необходимого.

— Пора, — произнес он, озвучивая правду, о которой, как он знал, думал каждый из них, и которая висела над ними, словно нож гильотины.

— Еще могут приближаться подкрепления из Ультрамара, — сказал младший из них, Сио, которого только недавно повысили из рядов скаутов. — Разве мы не можем подождать еще немного?

Октавион не знал, за какой проступок Сио был вынужден носить красное. Никто из них не рвался добровольно объяснять свое взыскание, и никто из них не просил об этом остальных. Это была не та тема, которую было бы удобно обсуждать кому-либо из них.

— То, что никаких подкреплений не прибыло, указывает, нам на то, что это не одиночный инцидент. Война охватила все Пять Сотен Ультрамара, — произнес задумчивый ветеран Ромус. — У нас есть приказы.

Его голос был пустым. Опустошенным. Октавион понял, что он уже примирился со смертью.

— А если эти приказы неверны? — спросил Сио.

— Это не имеет значения, — прорычал Ромус. — Наши имена уже запятнаны. Я не стану даже думать о том, чтобы усугубить свой позор неповиновением последним распоряжениям магистра нашего ордена.

Остальные издали согласное бормотание, но Октавион чувствовал страдание младшего из боевых братьев. Оно волнами исходила от него. Разумеется, оно присутствовала в каждом из них — никто не желал этого ненавистного, неблагодарного поручения. Остальные просто лучше это подавляли.

— Никто не придет, — произнес Октавион голосом чуть громче шепота.

— Как ты можешь быть в этом уверен? — спросил Сио.

Что он мог ответить, чтобы смягчить отчаяние юного воина? Ничего. Кроме того, ему нужно было преодолеть собственные сомнения. Собственных демонов.

— Никто не придет, — прогремел пятый из их группы, массивный Королос, бывший чемпион. На этом вопрос оказался закрыт.

— Идемте, — произнес Октавион, отворачиваясь от поля боя и своего гибнущего ордена к ждущему челноку. Там ждало множество ветеранов Имперской Армии, стоявших навытяжку. Осознавали ли они, что обречены точно так же, как и остальные?

Не только Сио надеялся, если не верил, что им не потребуется исполнить долг, который на них возложили.

И теперь они все оказались перед фактом, что этой исчезающей надежды больше не было. Она перестала существовать.

Теперь они и впрямь столкнулись со смертью самой надежды.

3

Сор Талгрон находил забавную иронию в том, что указ Императора лишил Империум самого мощного оружия против варпа именно тогда, когда оно требовалось более всего. Он не любил псайкеров и полагал, что интересам человечества лучше всего соответствует их полное истребление, однако был глубоко прагматичен по натуре, а библиарии являлись тем оружием, в котором крайне нуждался XVII-й. Если Император в скоро времени не откажется от своей блажи, увидев силы, выпущенные против его армий и миров союзниками Воителя, то, несомненно, окажется глупым гордецом.

Раскинувшийся перед ним город напоминал карту, выполненную в трех измерениях. Целые его сектора были скрыты густым черным дымом. Либрариум был построен на скальном выходе в северной части Массилеи, самой высокой точке широкой долины дельты. Он являлся объектом паломничества задолго до того, как Ультрадесантники сделали его центром обучения тех из своего числа, кто проявлял психические таланты.

Массилея была богатым и многонаселенным районом, построенным из мрамора, золота и стекла, пока бомбардировка не превратила ее в руины. Разбитые колоннады и фрагменты статуй тянулись вдоль широких улиц, которые превратились в поле боя, усыпанное щебнем, выгоревшими остовами техники и бесчисленными мертвыми. Осталось только несколько триумфальных арок, на которых реяли изорванные и опаленные флаги. Они высились над парадными площадями и скверами, ставшими кладбищами. Дизайн города включал в себя деревья и зеленые зоны, но теперь там были почерневшие участки выжженной земли. Два моста, которые пересекали протекавшую через город реку, остались нетронутыми, вода под ними была завалена трупами.

Над головой выли «Громовые ястребы» и «Грозовые птицы», несущие на себе новые цвета Легиона. Они закручивали вихрями повисшие над городом дым и пепел.

Со своего наблюдательного пункта Сор Талгрон видел, как подразделения бронетехники приданных ему батальонов двигаются по занятым секторам города. «Носороги», «Лендрейдеры» и «Поборники» пересекали засыпанные щебнем улицы, покидая город впереди более тяжелых машин, которые со скрежетом следовали за ними — «Разящих клинков» и «Тайфунов», ставших столь важными в предшествовавшем сражении.

Периодически все еще разносилось эхо треска выстрелов и более низких глухих ударов снарядов и минометов. Несколько восточных квадратов города еще не были полностью умиротворены. Бой был жестоким и трудным, каждое здание требовалось зачищать этаж за этажом.

Когда шум артиллерийских районов и выстрелы стихали, можно было расслышать докатывающийся с запада гул, похожий на гром. На равнинах за долиной, в пятидесяти километрах отсюда, все еще шел бой. Сор Талгрон уже отдал половине своих войск распоряжение направляться туда, чтобы зайти к атакующему противнику с фланга. В этом сражении предстояло разбить последние реальные силы Ультрадесанта на этой планете. Бой должен был стать последним. По его завершению начнется процесс эвакуации. Остатки сопротивления внутри системы исчерпают свои силы, и будет произведена финальная выбраковка непокорной популяции людей.

Если еще и прибудет какая-либо поддержка от XIII Легиона, она обнаружит, что вся система превратилась в могильник.

Из вокс-нунция Дал Ака с треском раздавались донесения его офицеров. Все шло, как и ожидалось.

На периферии зрения Сор Талгрона блеснула вспышка. Он мгновенно среагировал, издав предупреждающий крик и упав за укрытие. Слишком медленно.

На его лицевой щиток брызнула горячая кровь. По визору потекли ее сгустки. Аранет упал, его мозги вышибло наружу через зияющую дыру размером с кулак на левой стороне шлема. Знамя роты оказалось на земле.

Сор Талгрон кипел от злобы, присев и вжавшись спиной в мраморную балюстраду. Он неотрывно глядел на мертвого знаменосца и на кровь, пропитывающую знамя. Рядом с ним укрылся Дал Ак, который передавал приказы и координаты местоположения снайпера. В его голосе слышалась злость.

Этот район объявляли зачищенным. Сор Талгрон ничего не говорил, предоставив разбираться своим офицерам. Он слышал отрывистые приказы, легионеры сходились к месту дислокации снайпера. Сержант отделения брал ответственность за ошибку на себя. Предстояли последствия.

Они сидели, слушая вокс-сообщения различных подразделений ордена, рассредоточивающихся по городу, и ждали подтверждения, что снайпер нейтрализован. Лужа крови, вытекшей из головы Аранета, подбиралась все ближе.

Сор Талгрон поймал себя на том, что думает о своем старом наставнике Волхаре Рефе. Мысль была не из приятных.

— Он был хорошим воином, — произнес Дал Ак.

— Что? — переспросил Сор Талгрон.

— Аранет, — сказал магистр связи, кивнув в направлении распростертого перед ними трупа. — Он был хорошим воином. Я видел, как он однажды начисто оторвал зеленокожему голову, а на Галланаксе записал на свой счет семнадцать эльдар. Его будет не хватать. Теперь его дух в эмпиреях.

Сор Талгрон издал ворчание.

— Ты говоришь, будто жрец.

— Учения о… — начал было Дал Ак, но его прервало красноречивое пощелкивание входящего вокс-сообщения.

— Что там? — требовательно спросил Сор Талгрон.

— Третий эшелон, — доложил Дал Ак. — Они установили местонахождение… погодите… повторите. Это подтверждено?

Вдалеке позади себя они услышали резкий треск взрывов гранат, за которым последовало рявканье нескольких контролируемых очередей из болтера. Двести тридцать метров, прикинул по звуку Сор Талгрон. Снайпера больше не было.

— Капитан, третий эшелон заметил высадку Ультрадесанта в тайном месте, предположительно — коммуникационном аванпосте.

— Где?

— Триста километров к западу. Мне указать это место в качестве цели для удара с орбиты?

— Нет, — ответил Сор Талгрон. — Пошли за моим десантным кораблем.

— Капитан?

— Враг оборонял этот мир с большим умом и упорством. Я не допущу, чтобы последних из них уничтожили с орбиты. Они умрут так же, как жили — с честью.

— Если бы ситуация развернулась наоборот, проявили ли бы они к нам такое же уважение, капитан? — спросил Дал Ак. — Какая разница, как они умрут?

Он вновь подумал о своем прежнем учителе и выпавшей на его долю участи.

— Это важно для меня, — произнес он.


Гигант опирался на стол закованными в бронзу кулаками.

Он был огромен. Такими были все примархи, но Сор Талгрону доводилось стоять рядом только с одним из них — Лоргаром Аврелианом, генетическим отцом Несущих Слово.

Рогал Дорн был гораздо крупнее.

Не будь нынешняя эпоха секулярной, примарху Имперских Кулаков, несомненно, поклонялись бы как полубогу. Ни один смертный не смог бы находиться возле него и не испытывать страха.

Его лицо было неумолимо, словно камень. Коротко стриженые волосы обладали белизной снега. Глаза были жесткими и ледяными, как бриллианты, и излучали холодный острый ум.

И злость. Глубокую беспощадную злость, которая физически чувствовалась в каждом его движении и выражении лица.

Стол перед ним был громадным, вырезанным из темного дерева, давно исчезнувшего на Терре. Его покрывали планы, сводки, орбитальные сканы и инфопланшеты. Обилие информации подавляло, однако она был упорядочена — ничего неуместного или же ненужного.

Само помещение было просторным, аскетичным и практически лишенным мебели. Кресла отсутствовали. С одной стороны, пространство от пола до потолка занимали сводчатые окна. По виду за ними становилось ясно, что комната расположена высоко над отрогами Гималазии, выше линии облаков. Небо снаружи было темным и испещренным булавочными остриями звезд, но снизу сквозь толстые усиленные панели лилось резкое промышленное освещение.

Когда Тибер Аканф сообщил о его прибытии, шло собрание. Бюрократы, политики, гильдийцы, Администратум — Дорн распустил их одним словом. Уходя, мало кто осмелился хотя бы взглянуть на Сор Талгрона. Это были архитекторы нового Империума, обладавшие настоящей властью, и Сор Талгрон испытывал к ним отвращение. Они понятия не имели о крови, смерти и ужасах, познанных теми, кто придал Империуму форму. Скорее всего, никто из них вообще никогда не покидал планету. Один, длинный и худой, как скелет, с чертежами и инфопланшетами в руках глянул на него сверху вниз, с пренебрежительным выражением на узком лице. Пока он удалялся, Сор Талгрон вперил в него взгляд, ненавидя его и весь его слабосильный род. Вот за этих они сражались? Его тошнило от этого.

Тибер Аканф удалился, закрыв за собой огромные деревянные двери. С Дорном остались двое. Никого из них не представили.

Одного Сор Талгрон знал по временам своего пребывания на Терре — Архам, магистр свиты хускарлов Дорна. Суровый, гордый человек, генетическое наследие которого было очевидно — его черты сильно напоминали примарха.

Другой был не из Имперских Кулаков. Его доспех имел однотонную окраску с потертой оливково-зеленой отделкой. Офицер Гвардии Смерти.

Этот капитан был совершенно лысым, его кирасу и горжет украшал стилизованный взлетающий орел. Его взгляд был суров и непоколебим. Сор Талгрону он показался цельным. Надежным. Стоическим. Сор Талгрон не знал, кто это, однако почувствовал инстинктивную симпатию. Это был солдат, которого он мог уважать.

Загадка личности воина оказалась забыта, стоило только Дорну заговорить. Когда он закончил, повисла тяжелая тишина.

Сор Талгрон долгий миг глядел на капитана Гвардии Смерти, наморщив лоб. Затем его взгляд вновь переместился на Дорна.

— Это… — наконец, произнес он. — Это трудно представить.

— Поверь в это, — сказал Рогал Дорн. Его голос напоминал раскаты грома.

— Исстван-Три будет навеки проклят в анналах истории, — добавил Архам. Сор Талгрон посмотрел на него, прищурившись. Хускарл держался чересчур горделиво.

— Четыре Легиона обратились против своих же. Обратились против Императора, — произнес Сор Талгрон, качая головой. — Это безумие.

— Верно, безумие, — сказал Дорн. — Безумие наихудшего толка.

Примарх оттолкнулся от стола и сжал кулаки. Казалось, ему хочется по чему-нибудь ударить. Сор Талгрон сомневался, что какое-либо живое существо пережило бы подобный удар, вложи примарх в него всю мощь своей ярости.

Колосс пересек комнату. Его движение было неотвратимо, каждый шаг тяжело отдавался и сопровождался механическим гулом и скрежетом доспеха. Он остановился перед окнами, глядя вниз по склону хребта. Горный откос купался в лучах множества прожекторов, которые придавали громадной стройке внизу острую рельефность. Резкий белый свет озарял черты Дорна, подчеркивая глубокие морщины и контуры лица. Он стоял настолько сурово и неподвижно, что казался вырезанным из гранита.

Какое-то время примарх оставался на месте, неотрывно глядя вдаль. Тишина подавляла. Архам и неизвестный капитан Гвардии Смерти, не моргая, смотрели на Сор Талгрона.

— Как вы узнали об этой резне? — наконец, спросил Сор Талгрон, нарушив молчание. — Мои авгуры и астропаты уже несколько месяцев ничего не слышали из-за границ сегментума, их слепят варп-штормы.

Примарх повернулся и с мрачным выражением на лице зашагал обратно к массивному столу из темного дерева. Сор Талгрону потребовалось заметное усилие воли, чтобы не отступить на шаг при его приближении. В бою это было бы устрашающее зрелище: закованный в золото гигант, который надвигается на тебя с намерением убить. Ни одно смертное существо не продержалось бы дольше одного удара сердца.

— Хор астропатов молчал, — прорычал Дорн. — Мы ничего не слышали из системы Исствана с тех пор, как это началось.

Сор Талгрон нахмурился, но промолчал.

— Вместо этого я получил известия от того, кто там был, — произнес Дорн, отвечая на незаданный вопрос.

Дорн наклонил голову, и взгляд Сор Талгрона переместился на капитана Гвардии Смерти, безмолвно стоявшего навытяжку.

— Это боевой капитан Натаниэль Гарро, ранее принадлежавший к Четырнадцатому Легиону, — сказал примарх.

Гарро отсалютовал, по старой терранской традиции ударив себя кулаком в грудь. Сор Талгрон ответил тем же жестом.

— Удивительно видеть здесь Гвардейца Смерти, только что выслушав историю о предательстве вашего Легиона, — произнес он.

— Это не история, — огрызнулся Архам. — Это правда.

Сор Талгрон бросил на него взгляд.

— Просто фигура речи, — ответил он, и снова сконцентрировал внимание на Гарро.

— Мне удивительно и горько стоять здесь и говорить о подобных событиях, — сказал капитан Гвардии Смерти. — Моя связь с Легионом умерла вместе с моими подлинными братьями, с которыми расправились на Исстване Три за прегрешение, состоявшее в их верности.

— Стало быть, ты легионер без Легиона.

— Похоже на то.

— Гарро был свидетелем предательства Воителя. Он видел, как мой… брат, — Дорн практически выплюнул слово, — обратился против Империума. Хорус атаковал Исстван-Три вирусными бомбами, убив несчетные тысячи верных Императору легионеров и миллионы граждан. При виде этого зверства Гарро взял свой корабль «Эйзенштейн» и прорвался, чтобы донести вести до Терры.

— Похоже, что Империум должен тебя отблагодарить, — произнес Сор Талгрон, склонив голову в направлении Гарро.

— Я всего лишь сделал то, что счел своим долгом, — слегка натянуто отозвался Гарро.

— Если бы «Эйзенштейн» не пробился через блокаду и не принес известие о предательстве, мы бы не узнали об этой бойне, пока не стало бы слишком поздно, — сказал Архам.

— Трон, — произнес Сор Талгрон. — Воитель мог захватить Терру, практически не встретив сопротивления.

— Мог, — ответил Дорн. — Но его уловка провалилась.

— Легионы убивают своих, гражданская война, заговор с целью свержения Императора, — проговорил Сор Талгрон, качая головой. — Как до такого дошло?

— Из-за поступков одного человека — Хоруса Луперкаля, — произнес Дорн. — Хорус был лучшим из нас. Если пал он, то пасть мог кто угодно. Что и заставляет меня задуматься о тебе и твоих боевых братьях, капитан.

4

Сор Талгрон относился к фанатизму с ненавистью. Он ненавидел метафизическую потребность, которая, казалось, содержалась в генокоде его боевых братьев — у Легиона появилась новая, отчаянная жажда веры в нечто большее, нежели борьба, боль и страдание, составлявшие бытие смертных. Однако именно такова была его жизнь: одно кровавое поручение за другим, пока, в конце концов, за тобой не придет смерть. С чего бы должно существовать что-то, помимо этого?

Зачем эта неутолимая потребность в смысле? В вере?

Он считал подобное слабостью. Недостатком. Тем, что Легион унаследовал от Лоргара Аврелиана, и Сор Талгрон почти ненавидел примарха за это. Разумеется, он благоговел перед ним и без колебаний пожертвовал бы за него жизнью, однако все же почти ненавидел. Он не знал, почему не обладает таким врожденным влечением, как братья. Возможно, недостаток был в нем?

Если бы он заговорил об этом с кем-либо, даже с подчиненными, они бы не поняли. Отнеслись бы к нему с презрением. Вне всякого сомнения, вскоре за ним бы явились с атамом. Просто очередная чистка.

Он чувствовал нечто похожее на родственные узы с кустодием-стражем Тибером Аканфом. Возможно, в большей мере, чем с ближайшими из боевых братьев, и эти взаимоотношения были построены на лжи. Кем он стал?

Снизу поднялась и зависла перед ним «Грозовая птица». Мощные подъемные двигатели с воем взметали пыль. Машина развернулась, опуская аппарель. Держа доставшееся ему знамя Легиона, пропитанная кровью ткань которого билась в выхлопе ускорителей штурмового корабля, словно парус, он ступил на мраморную балюстраду террасы, а с нее — внутрь штурмовика, не обращая внимания на сорокаметровый провал, куда угодил бы, не сумей пилоты удержать машину ровно. Дал Ак и два отделения легионеров перешагнули просвет вслед за ним, примагнитив подошвы к аппарели посредством едва осознаваемых мысленных импульсов.

Некоторые из легионеров ненавидели эти моменты погрузки в «Грозовую птицу», десантную капсулу, или таран «Цест»: заброски в гущу схватки, передачи своей судьбы в руки пилотов, водителя или просто удачи. Сор Талгрон не входил в их число. Если их собьют или уничтожат прежде, чем они доберутся до цели, значит так тому и быть. Это его успокаивало. Если что-то и случится, у него нет над этим власти. Будь что будет.

Впрочем, сегодня ему было неуютно внутри «Грозовой птицы». Казалось, что стены смыкаются вокруг него, словно каменный мешок.

Он прошел по кораблю, миновал стойки со штурмовыми обвязками и оружием и вошел в кабину. Двое офицеров-летчиков, сидевших спиной к спине, приветствовали его сдержанными кивками. С синих губ двух пилотов-сервиторов, размещенных спереди, свисала похожая на белую кашу слюна. Их бледная плоть подергивалась.

Освещение и светофильтры выпуклого фонаря из бронестекла окрашивали находившийся снаружи кабины город Массилею в серо-зеленые цвета. Перед ведущим пилотом проецировались голограмматические экраны, которые поставляли офицерам-летчикам обилие данных, а в воздухе перед вторым пилотом парили трехмерные топографические карты. С места, где находился Сор Талгрон, зеленые линии экранов казались искаженными и странными. Он знал, что там также присутствует множество вспомогательной информации, видимой лишь летным офицерам. Капитан приготовился, взявшись за верхние поручни.

Кормовая аппарель закрылась, и «Грозовая птица» пошла вверх, закладывая резкий вираж к западу. Пока она поворачивала, кончики крыльев смотрели в землю и небо. Сор Талгрон прочно стоял на месте, магнитные захваты сцепляли его подошвы с полом. Они перемахнули через выступающий над скалой внизу библиариум, где остался только огонь, дым и грязный белый мрамор. А затем помчались над городом, руины которого проносились внизу.

Покинув город, они сбросили высоту и снизились над бирюзовой рекой, взметая за собой две стены брызг. Они пожирали километры, следуя вдоль змеящихся утесов, которые тянулись по берегам реки.

Машина пересекла глубокие лазурные воды на месте впадения реки в озеро, которое можно было перепутать с морем. Там они сменили курс и пошли над сушей, с воем пролетая над останками недавно выигранного сражения. Легион уже ушел, выдвинувшись с фронта к ближайшим зонам высадки. Близилось время покинуть этот мир, и Сор Талгрон уже отдал подразделениям 34-й роты, не занятым в бою, приказ направляться к точкам сбора и готовиться к эвакуации.

За Легионом оставались пылающие погребальные костры, в которых были свалены высокие кучи мертвецов, однако внимание Сор Талгрона приковали к себе громадные бронированные панцири, разбросанные по почерневшей земле. Это поле стало кладбищем титанов лоялистов. Большинство из них было повержено с малыми потерями среди сил XVII Легиона — после победы в битве в пустоте наверху титаны стали легкой добычей для орбитальных орудий флота. Лишенные поддержки машины представляли собой немногим более чем ходячие ловушки, и удары лэнсов раз за разом рвали пустотные щиты соблазнительных мишеней, пока не свалили их наземь. Только «Псам войны» хватило скорости, чтобы уйти от губительных залпов, и, судя по поступавшим донесениям, они взяли с наступающих наземных сил кровавую плату, пока, наконец, и сами не оказались повержены.

Упавшие тела полудюжины механических колоссов кишели адептами и сервиторами Механикума. Это были секты марсианского жречества, которые примкнули к Легиону и делу Хоруса. Они разбирали «Налетчики», «Псы войны» и «Немезиды», словно черви, кормящиеся на гниющих трупах.

«Грозовая птица» прошла над участком странно нетронутой дикой природы, островом зеленых елей посреди океана почерневшей от огня земли, разогнав внизу стадо многорогих четвероногих животных. Похоже, что вдали от основных сражений все еще процветала жизнь.

Они приблизились к одной из зон сбора Легиона. Низко над землей висели грузовые челноки, а над головой ожидали другие, готовые подобрать более тяжелые наземные подразделения. «Носороги» и «Лендрейдеры» Несущих Слово уже ползли по скалистым каньонам на эвакуацию. «Грозовая птица» приветственно качнула крыльями воинам внизу, и Сор Талгрон увидел, как командир танка, одиноко стоящий в открытой башенке «Протея», вскинул руку в ответ.

Они продолжили движение на восток, проносясь над взорванными холмами, дымящимися удаленными особняками и древним лесом, превратившимся в головешки и тлеющие угли. Машина миновала трех «Смертоносных» «Ночных Призраков», которые шагали вдоль гряды битого щебня к точке сбора и ожидающим массоподъемникам. Титаны были увешаны флажками и отмечающими убийства знаменами. После возвращения в безопасное место на борту уродливых кораблей Механикума на орбите, им предстояло украситься символами новых убийств. Легио Мордаксис вновь проявил себя на поле боя. Каждая из быстро вышагивающих богомашин, не смотря на сгорбленность и сходство сзади с жуком, несла на себе артиллерию, способную уничтожать целые роты.

Ведущий титан, черный панцирь которого был окаймлен желтым, качнул массивной головой в направлении «Грозовой птицы», пролетавшей в сотне метров сбоку, и испустил из боевого горна сотрясший мироздание вопль. Приветствие? Вызов? Сор Талгрон не знал. Две другие боевые машины тоже издали воющие гулкие крики, а затем они прошли мимо, отклоняясь к ледяным шапкам горного хребта, который приближался на горизонте, напоминая о громадных пиках Имперского Дворца Терры. Сор Талгрон с усилием изгнал сравнение из своего разума.

Первоначальные наблюдения за этим регионом не выявили присутствия врага, однако это явно было неверно. Возможно, аванпост все еще укрывала некая разновидность защиты, поскольку Дал Ак сообщал, что визуализация флота и сканеры дронов ничего не дали. Они шли вслепую.

Они летели среди льдистых пиков, нацелившись на маяк, установленный отделениями разведчиков.

— Вижу ее, — произнес старший офицер летного состава. Сор Талгрон подался вперед, скосив глаза в сторону от парящего в воздухе и мигающего красным маркера цели.

Сооружение было настолько хорошо замаскировано с воздуха, что он не мог ничего разглядеть, пока они не оказались прямо перед ним.

— Во имя крови Уризена, — произнес Сор Талгрон. — Как Лот ее нашел?

— Не знаю, капитан, — отозвался офицер. — Челноки и десантные корабли прочесали эту область, но ничего не добились. Возможно, ему повезло.

— Тогда ему сильно везет, — сказал Сор Талгрон, зная, что удача тут не причем. Лот был лучшим оперативником разведки в роте, а возможно, что и во всем Легионе. Он снова и снова проявлял себя в дюжине разных кампаний и систем.

Посадочная площадка была встроена в горный склон, приткнувшись под длинным свесом. «Грозовая птица» зашла под каменный выступ. Там уже находился посадочный модуль XVII Легиона и стояли ожидающие их прибытия воины. В глубине спрятался челнок в синей окраске XIII-го.

Вокс Сор Талгрона издал щелчок. Закрытый канал. Дал Ак.

— Капитан, зачем врагу сюда забираться? — спросил Дал Ак. — Битва еще продолжается на нескольких фронтах. Ультрадесантники на этой планете еще живы и дышат. Они проиграли войну, и у них нет надежды на эвакуацию. Даже если это узел коммуникации, зачем сюда идти? В системе нет флота, с которым можно было бы связаться.

— Враги совершенно рациональны. Явно есть причина, которой мы не видим, — ответил Сор Талгрон. — Я хочу узнать, в чем она состоит.

Тишина, затем щелчок, и вокс-связь с Дал Аком отключилась.

Сор Талгрон знал, что его решение тревожит магистра связи. Тот об этом не говорил, однако это было очевидно. Сор Талгрон понимал его. Не требовалось являться сюда лично. Более того, это было не в его духе.

Крылья «Грозовой птицы» выровнялись, и двигатели приземлили ее на посадочную площадку. Когтистые опоры с лязгом опустились.

К бедру Сор Талгрона был пристегнут его стандартный, лишенный украшений болтер типа «Умбра», а на левом боку висел привычный груз ребристой булавы. Справа располагалась кобура с новоприобретенным волкитным пистолетом.

Штурмовая рампа снова открылась, и внутрь «Грозовой птицы» хлынул холодный горный воздух. Не произнося ни слова, Сор Талгрон повернулся, прошагал по внутреннему пространству десантно-штурмового корабля и вышел на солнце.


При этих словах Дорна лицо Сор Талгрона окаменело.

— Верность Семнадцатого никогда не ставилась под вопрос, — произнес он, даже не пытаясь сдержать злость в голосе. — Нас обвиняли в чрезмерном фанатизме в нашем… в нашей любви к Императору в былые времена, однако никто и никогда не сомневался в нашей верности или преданности Империуму.

Архам поднял планшет, движением руки перемотав перечень данных.

— С момента твоего назначения сюда ты был чрезвычайно активен, — сказал он. — Патрулирование Солнечной системы из конца в конец, регулярные инспекционные визиты на Марс, а также верфи Юпитера и Луны, поддержание присутствия внутри Имперского Дво…

— Это моя обязанность! — прервал Сор Талгрон. Выражение его лица предвещало бурю. — Если ты хочешь меня в чем-то обвинить, так давай, скажи это. Хватит отклоняться от дела.

Архам положил инфопланшет обратно на стол.

— Где ты был последние два месяца? — спросил он.

— Так теперь это допрос, мой повелитель? — поинтересовался Сор Талгрон, демонстративно не глядя на Архама и обращаясь в Рогалу Дорну.

Лицо примарха было непроницаемо, он промолчал.

— Нет, если ты ничего не хочешь скрыть, — произнес Архам.

Опасная неподвижность окутывала Рогала Дорна подобно мантии. Сор Талгрон чувствовал, как его сверлит твердый, словно алмаз, взгляд.

— Боевой капитан Гарро, — наконец, заговорил примарх. — Я знаю, что у вас есть важные дела. Благодарю за уделенное время. Вы можете нас покинуть.

Гарро еще раз ударил себя кулаком в грудь и поклонился лорду Дорну. Бросив на Сор Талгрона долгий взгляд, он вышел из комнаты. Дверь со щелчком закрылась за ним. Рогал Дорн продолжал неотрывно смотреть на Сор Талгрона.

— Где ты был? — спросил он.

— Я путешествовал в Святилище Единства, как, уверен, вам уже известно, — рыкнул Сор Талгрон и вскинул глаза на Архама. — Удовлетворен?

— Комета, — произнес магистр хускарлов. — С какой целью.

Сор Талгрон посмотрел ему прямо в глаза.

— Я был там, чтобы навести порядок, — сказал он.

— Поясни, — произнес Дорн.

Сор Талгрону явно не хотелось этого делать. Святилище являлось убедительным символом имперской мощи и единой цели. Оно было вырезано внутри громадной кометы, которая регулярно возвращалась в Солнечную систему несколько раз в тысячу лет, огибая светило по неправильному эллипсу. В былые эпохи, когда ее траектория была более стабильной и точнее предсказуемой, она носила иное название, однако то затерялось во мгле времен. Комету видели в небесах, когда Император выиграл Объединительные войны на Терре, и святилище было сооружено именно в честь той победы.

Сор Талгрон не желал говорить об этом перед посторонними, однако выражение лица Дорна было неумолимо и требовало ответа.

— В прошлом Семнадцатый Легион проявлял черты, сочтенные некоторыми… противоречащими секулярной сути Империума.

Он опустил глаза, вспомнив выговор, полученный его Легионом на Монархии. Эта боль до сих пор терзала его изнутри, хотя он никогда и ни в каких отношениях не был набожен. Было очевидно, что ему не хочется произносить это вслух, так же, как была очевидна и его злость от необходимости вновь рассказывать о позоре своего Легиона.

— Впоследствии Легион осознал ошибочность своих поступков, — произнес он.

— А комета?

— В силу своей орбиты комета вернется в Солнечную систему через несколько лет. Мне было приказано ликвидировать определенные сооружения, возведенные на комете, до того, как это произойдет.

Примарх фыркнул.

— Мой младший брат может вести себя так глупо, — сказал он.

— Лоргар построил в Святилище Единения храм, обожествляющий Императора, так? — произнес Архам, до которого дошло на мгновение позже. — До Монархии. Ты был там, чтобы разрушить его, пока никто не узнал.

От небрежного упоминания имени примарха и пренебрежения в голосе Имперского Кулака на Сор Талгрона нахлынула злоба, и ему потребовалась вся его воля, чтобы сдержать ее. Рогал Дорн продолжал смотреть на него немигающим взглядом.

— Как я уже говорил, — произнес Сор Талгрон, встретившись с Дорном глазами, — за прошедшее время Семнадцатый осознал ошибочность своих представлений. Нас уже посрамили перед всеми Легионами. Уризен не желал дальнейшего позора.

Сор Талгрон перевел взгляд на Архама.

— Удовлетворен? Мы не предатели. Я не предатель.

— Никто из нас не верил, что Воитель способен не предательство, — сказал Архам.

Сор Талгрон стиснул кулаки и уже собирался заговорить, но Дорн вскинул руку, призывая его к молчанию.

— Довольно, — произнес он, и в его голосе слышалась железная бесповоротность. — И ты неправ, Архам, Хорус всегда был способен на подобное. Я никогда не встречал более способного человека, просто не ожидал, что он выберет этот путь, — выражение его лица было бескомпромиссным. Сразу за внешним фасадом бурлила злоба. — Я нечасто ошибаюсь.

Архам яростно глядел на Сор Талгрона, как будто тот был виноват в полученном им замечании.

— Лоргар проницателен, — произнес Дорн. — Назначив тебя сюда, он сделал хороший выбор.

— Мой повелитель? — переспросил Сор Талгрон.

— Чтобы убедить Императора, что его самый публичный выговор поняли, он отправил на Терру тебя, — сказал Дорн. — Он сделал хороший выбор.

— Меня послали сюда усилить присутствие Легиона…

— Но почему из всех его превозносимых капитанов именно ты?

— Не знаю, мой повелитель, — ответил Сор Талгрон. — Возможно, я вызвал неудовольствие лорда Аврелиана.

— Тебя уязвляет, что ты не на передовой, не сражаешься вместе с братьями. Я понимаю это лучше большинства прочих, — с оттенком горечи произнес Дорн. — Однако Лоргар отправил тебя сюда не поэтому. Это не наказание.

— Порой так кажется, мой повелитель, — сказал Сор Талгрон.

— Ты из иной породы, нежели остальной Семнадцатый Легион. Ты практичен и прагматичен, в то время как твои братья чрезмерно рьяны. Ты солдат и не претендуешь на что-либо другое. Большинство из вашего рода изъясняются, словно жрецы. Это неприятно. Именно поэтому Лоргар направил сюда тебя.

— Мой повелитель, Семнадцатый получил выговор за излишне глубокое почтение к Императору, — произнес Сор Талгрон. — Легион изменился.

— А ты когда-нибудь чтил Императора, капитан? — спросил Дорн.

— Мой повелитель, я… Простите. Мне некомфортно говорить о подобных вещах.

— Я не верю, что ты это делал, — продолжил Дорн. — Ты веришь в стратегию и тактику, сапоги на земле и броню на спине. Веришь в болтеры и кровь, логистику и команды на поле боя. Скажи, что я неправ.

Сор Талгрон промолчал.

— На самом деле, я завидую, что Семнадцатый добрался до тебя первым, — произнес Дорн. — Из тебя получился бы хороший Имперский Кулак.

Сор Талгрон хранил безмолвие, не зная, что ответить.

— Благодарю вас, мой повелитель, — наконец, пробормотал он.

— Несомненно, ты — идеальный капитан, которого Лоргар мог послать на Терру, чтобы заверить Императора, что в Семнадцатом все хорошо.

— В Семнадцатом все хорошо, — сказал Сор Талгрон.

— Капитан, я вызвал тебя сюда не по вопросу вашей верности, — произнес Дорн. — Позволь прояснить мою позицию. У меня нет причин рассматривать Семнадцатый иначе как верный Императору Легион. Как ты и говорил — если уж на то пошло, в прошлом ваш Легион показал себя, возможно, даже слишком верным. Я не верю, что ты или твой Легион — предатели. Я не поэтому запер ваш флот на лунных верфях. Не поэтому позволил переступить порог дворца лишь тебе одному. Не поэтому воины вашего гарнизона здесь были помещены под стражу.

— Почему же тогда?

— Должна присутствовать видимость того, что я одинаково обращаюсь со всеми Легионами. Поступить иначе значит рисковать навлечь на себя обвинения в фаворитизме и вызвать новый раскол среди моих братьев. Твои воины — не единственные в Имперском Дворце, кого я заточил в тюрьму.

Сор Талгрон нахмурился.

— Кто остальные?

— Воинство Крестоносцев, — отозвался Дорн, поочередно похрустывая костяшками.

— Вы заточили их? Всех?

— Всех, — подтвердил Дорн.

— Даже тех, верность чьих Легионов вам известна?

— Кто может сказать, насколько глубоко проникла гниль?

— Легионам это не понравится, — произнес Сор Талгрон, скрестив руки на груди. — Некоторым — сильнее, чем прочим.

— Меня это не заботит, — ответил Дорн. — Я пытаюсь позаботиться о том, чтобы Империум вокруг нас не рухнул. Чтобы этого добиться, я сделаю что угодно. Что угодно.

— Стало быть, вы заключили в тюрьму и Имперских Кулаков, которые являются частью Воинства Крестоносцев? — спросил Сор Талгрон.

— Нет. Имперские Кулаки более не Легион, ведущий крестовый поход, и потому наши представители в Прецептории отозваны. Нас нарекли преторианцами Императора. Сложно охранять дворец, находясь под замком.

— Не стану возражать, хотя прочие могут рассматривать это с иной точки зрения, — сказал Сор Талгрон. — Звучит так, словно существует один закон для ваших Кулаков, и другой — для всех остальных.

— Именно так и обстоит дело, — произнес Дорн.

— А что с размещенной при вас караульной стаей Шестого Легиона? — поинтересовался Сор Талгрон. — Что с сынами Русса? Вы ведь заточили и их?

Лицо Дорна было неподвижно, словно камень.

— Нет. Они подчиняются приказам Сигиллита. Они — исключение.

— Мой повелитель, простите мне прямоту, но не разит ли от этого лицемерием?

— Так должно быть.

Сор Талгрон отвел глаза, собираясь с мыслями.

— Все это — просто политика, не так ли? — спросил он.

— В такое время, когда оказалось, что любой Легион может обратиться против Империума, хотя бы теоретически, необходимо, чтобы все видели, что я заранее обеспечиваю безопасность Терры и при этом иду по тонкой грани, удерживая верные Легионы вместе, — произнес Дорн. — Да, это политическое решение.

Примарх дал ему секунду, чтобы усвоить все это.

— Ты зол, — наконец, сказал он. — Понимаю. Ты возвращаешься на Терру и обнаруживаешь, что твои легионеры в тюрьме. Любой командир разозлился бы.

— Как скажете, — отозвался Сор Талгрон.

— В идеальной вселенной мне не было бы нужды запирать верных легионеров, которые могли бы пригодиться в роли гарнизона дворца на случай худшего из вариантов развития событий, — произнес Дорн. — Но эта вселенная не идеальна.

— Так что будет дальше? — спросил Сор Талгрон.

— Твой гарнизон будет отпущен и перевезен обратно на ваш флот. С ваших кораблей будут сняты стопоры. Ты присоединишься к ним на орбите, а затем вы уйдете. К завтрашнему рассвету в Солнечной системе не останется ни одного члена Легиона Несущих Слово. Время вашего пребывания здесь подошло к концу.

— Мой повелитель?

— Семь других Легионов присоединятся к моему карающему флоту, который собирается в системе Исствана, — сказал Дорн. — Вы тоже будете там, и дадите Воителю бой.

Прародитель Имперских Кулаков не пользовался репутацией непредсказуемого, как некоторые из его братьев, однако, без сомнения, являлся одним из самых могучих существ в мироздании, а Сор Талгрон не был знаком с его настроением и характером. Он тщательно подбирал слова.

— При всем уважении, мой повелитель, мне было приказано поддерживать присутствие Семнадцатого Легиона в Солнечной системе, — произнес Сор Талгрон, взвешивая каждое слово. — Приказы исходили от самого лорда Аврелиана. Я не могу не подчиниться его распоряжению.

— Считай, что приказы Лоргара отменены высшей инстанцией, — ответил Дорн. — Это честь, капитан. Ты примешь участие в битве, которая наведет порядок.

— Нет, просто с политической точки зрения меня удобно отослать, — парировал Сор Талгрон. — Если я заберу Тридцать Четвертую на сборы, не станет ли от этого Терра более уязвима?

— Имперских Кулаков нарекли преторианцами Императора, — сказал Архам. — Защищать Терру — наш долг.

— Флот вторжения может уже направляться сюда, — произнес Сор Талгрон. Если это так, вам понадобятся мои легионеры.

— Наш долг, не ваш, — повторил Архам. Сор Талгрон ответил на яростный взгляд Имперского Кулака своим собственным.

— Ты позволишь своей гордыне подвергнуть Терру опасности? — спросил он.

Клинок Архама уже наполовину покинул ножны, когда Дорн ударил кулаком по центру стола. Он сдерживал силу, в противном случае от стола остались бы только обломки, разбросанные по всему помещению.

— Довольно, — произнес примарх. Он не повышал голоса, в этом не было нужды. Архам убрал меч, но на его лицо сохранялась жажда убийства.

— Это закончится там же, где началось, — сказал Дорн. — На Исстване.

— Будь я предателем, вы бы посылали меня в руки ваших врагов целым и невредимым, — произнес Сор Талгрон.

— У меня и без того хватает здесь заключенных легионеров.

— Мой повелитель, при всем уважении, я считаю это ошибкой.

— Твой протест отмечен, капитан, — ответил Рогал Дорн. — Отмечен и проигнорирован. Ты покидаешь Терру. Однако у нас остается еще один последний вопрос для обсуждения — представитель Семнадцатого в Воинстве Крестоносцев.

— Волхар Реф, — сказал Сор Талгрон. — Несомненно, вы не можете сомневаться насчет того, кому он верен?

— Нет, он, возможно, единственный член Воинства Крестоносцев, в ком я не сомневаюсь. Это одна из причин, по которым я освобождаю его на твое попечение. На одного верного легионера больше для сбора.

— И на одного меньше для несения стражи в стенах дворца, — продолжил Сор Талгрон. — Меньше на одного потенциального врага внутри.

— И это тоже, — отозвался Дорн, сцепив пальцы перед собой.

— Он будет благодарен, мой повелитель, — сказал Сор Талгрон, склоняя голову. — Легионеру следует встречать свою судьбу на поле боя, а не томиться в тюремной камере.

Примарх кивнул.

— Его изолируют от прочих. Они не должны знать, что его освобождают. Я устрою ему перевод в другое место содержания. Меньше охраны. Тебе дадут допуск. Хотел бы я так же легко избавиться от всех.

5

— Шахта уходит глубоко внутрь горы, — произнес сержант разведки Лот, сплюнув на поверхность посадочной площадки. Едкая трансчеловеческая слюна зашипела, въедаясь в металл. — Триста метров, перпендикулярно вниз.

Чтобы сделать доклад Сор Талгрону, Лот снял свой шлем, улучшенный нестандартными сенсорными системами и целеуказателями. Один из его глаз был заменен бионикой, и линза тихо стрекотала, меняя фокусировку. Сохранившийся органический глаз был холодным и совершенно бездушным. Капитан отметил клеймо на лбу в виде шестерни с двенадцатью зубцами, которое выделяло его как прошедшего обучение на Марсе.

Подобная метка была крайне необычна за пределами братства технодесантников. Лота готовили для этого пути, однако он не имел того характера и предрасположенности, которые были необходимы для успеха. Его вновь назначили в ряды разведчиков, где его яростная самостоятельность, изобретательность и своенравность были более уместны.

Те же самые черты, которые делали его плохим линейным солдатом, оказались ценным качеством, а обучение на Марсе сделало его бесценным при работе во вражеском тылу в качестве диверсанта.

В сущности, этот талант хорошо использовали на Терре.

На сгибе руки он баюкал длинную винтовку, обернутую камуфляжной сеткой. Поверх облегченной брони висел изодранный плащ-хамелеон, тяжелый материал которого преломлял вокруг себя свет. Под пылью и грязью доспех сохранял первоначальную шиферно-серую расцветку Легиона.

Когда капеллан Ярулек спросил Лота, почему он решил не освящать броню цветами перерожденного Легиона, тот выругался на трущобном наречии низших каст Колхиды.

— Сам попробуй остаться незамеченным, вырядившись в красное, жрец, — ощерился он. Ярулек разыскал Сор Талгрона и потребовал, чтобы капитан надавил на своенравного сержанта разведчиков. Однако тот не стал возражать против объяснений Лота, и оставил его протест в силе.

Именно Лот и его неполное отделение засекли прикрытую маскирующим полем вражескую машину, низко летевшую по горным долинам. Они возвращались с разведывательно-ликвидационного задания и, хотя вражеский корабль не отображался на сигнуме отделения, они зафиксировали тепловую метку и отследили ее при посадке. Именно локационный маяк Лота привел корабль Сор Талгрона сюда.

Легионеры XVII-го трудились, чтобы проникнуть в шахту через запертые, сильно укрепленные противовзрывные двери, которые казались единственным входом. Работающие лазерные резаки издавали шипение и визг.

— Там транспортер, сейчас он на дне шахты, — сказал Лот. — Его деактивировали, и заминируют, если у них есть здравый смысл. Я бы так сделал.

— Можешь снова его запустить? — спросил Сор Талгрон.

— Это не должно составить труда.

— Хорошо, — произнес Сор Талгрон. — Когда эту дверь откроют, я хочу, чтобы ты и твое отделение спустились в шахту. Поднимите транспортер наверх. Постарайтесь не подорваться.

Лот едва заметно кивнул и направился проинструктировать свое отделение, снова сплюнув на ходу.

— Низкорожденный пес, — произнес Дал Ак, наблюдая, как Лот присел на корточки и начал раздавать распоряжения усевшейся вокруг него группе.

— Не забывай, я тоже принадлежал к низшей касте, — рыкнул Сор Талгрон.

— Прошу прощения, мой повелитель. Я сказал, не подумав.

— Избавься от предубеждений. Не будь он хорош, он был бы уже мертв.

— Они будут ждать нас внизу. Мы выйдем прямо на их стволы.

— Я в курсе, — отозвался Сор Талгрон.

— Капитан, я не понимаю. Зачем мы ими утруждаемся? Война выиграна. Мир захвачен.

— Я не намерен покидать этот сектор, пока в нем дышит хоть один Ультрадесантник, — произнес Сор Талгрон. — Мы могли бы неделями молотить по этой горе с орбиты, а они все равно оставались бы внизу. Они бы вообще едва это заметили. Мы идем в засаду? Да. Есть ли альтернатива? Нет.

— Зачем сюда отступать?

— А вот это уже более верный вопрос.

— И каков ответ?

Сор Талгрон обернулся и посмотрел на своего магистра связи.

— Понятия не имею, — произнес он.

— Пистолеты и клинки, — сообщил Лот, поднимаясь на ноги. Его легионеры избавились от лишней нагрузки: боеприпасов, энергоячеек, коммуникационного оборудования и более тяжелого вооружения. Они сняли рефракционные теневые плащи. В заключение Лот прислонил посреди груды снаряжения свою длинную винтовку, неохотно расставаясь с ней.

— Никому ее не трогать, — прорычал он перед тем, как надеть свой модифицированный шлем. Линзы не засветились — они были матовыми и приглушенными, такими же невыразительными и мертвыми, как его единственный органический глаз.

Двери взломали, и защищенные створки рывком открылись. Лот лениво отсалютовал Сор Талгрону и Дал Аку, развернулся и повел свое отделение на спуск. Один за другим, они беззвучно, словно тени, скользнули за край шахты транспортера.

— Непослушный ублюдок, — произнес Дал Ак, когда тот скрылся. Он прошелся среди сложенной экипировки и целенаправленно опрокинул ногой винтовку Лота. Сор Талгрон покачал головой.

Пока они ждали, по приказу Сор Талгрона прибыл еще один челнок. Топая по посадочной площадке, выгрузилось осадное отделение в тяжелых доспехах. Они были закованы в броню Мк III «Железо», обширно модифицированную для лобовых атак, каждый нес громоздкий осадный щит. Это были одни из самых закаленных в бою легионеров ордена, они часто формировали авангард против бронированных укреплений и вражеских кораблей. Коэффициент потерь в их рядах был чрезвычайно большим, однако находиться среди них означало также и честь. Эти несгибаемые ветераны являлись для Сор Талгрона одним из главных средств прорыва.

— В вашем распоряжении, — произнес Телахас, сержант отделения. У него за спиной был массивный громовой молот, пристегнутый магнитными замками.

С отделением прорыва прибыл также и Апостол Ярулек. Пока он шагал среди рядов, легионеры склоняли головы, оказывая ему такое почтение, которое Сор Талгрон находил отвратительным.

Тем не менее, он не мог оспорить воздействия, которое проповедник оказывал на его людей. Где бы на линии фронта он ни сражался, их решимость заметно крепла, и не раз в битве успех 34-й зависел от его способности пробудить в легионерах фанатичное рвение. Сор Талгрон с недоверием относился к способу, которым тот манипулировал эмоциями своих последователей, однако он не был настолько глуп, чтобы не видеть, что жрец служит делу и служит хорошо.

Возможно, сильнее всего уязвляло то обстоятельство, что, хотя Ярулек никогда не приобрел бы стратегической проницательности Сор Талгрона, он инстинктивно понимал, как добиться наилучшего результата от людей на месте — лучше, чем сам Сор Талгрон. Жрецу была известна сила хорошо подобранных слов, и он знал, когда подкрепить свою пылкую риторику делом. Он вдохновлял их. Сор Талгрон пользовался всеобщим глубоким уважением, однако речи и красивые слова были не для него. Он был создан для прямого действия и, хотя и испытывал глубоко укоренившееся отвращение к силе чего-то столь эфемерного, как простые слова, но знал, что это в большей степени не отражение их неполноценности, а его собственная слабость.

Не то чтобы Ярулек был плохим солдатом — в сущности, совсем наоборот. Если бы его не забрали в начале испытательного срока, не вывели из рядов неофитов и не избрали для службы капелланом, Сор Талгрон уже доверил бы ему командование собственным батальоном. Он обладал хорошими инстинктами, и еще лучше отточил их за время, которое провел прикомандированным к Кор Фаэрону в роли одного из его военных советников.

Ярулек знал о его предубеждении.

— Вам не нужна риторика веры, чтобы сражаться наилучшим образом, — сказал ему Ярулек на полях Наласы. В тот день Темный Апостол возглавил жестокую контратаку против зеленокожих, поведя клин в самый центр вражеских порядков, чтобы убить военачальника. Благодаря этому поступку они выиграли войну. Обоих покрывала липкая, омерзительно пахнущая кровь зеленокожих. — Это не ваш путь, мой повелитель, и при всем уважении — это одновременно и сила, и слабость. Однако у этих воинов, — продолжил он, указывая на победоносных легионеров вокруг них, — нет вашей… особой концентрации. Вашей решимости. Вашего прагматизма. Им нужно нечто большее. Нужна вера и наставление. С этим они лучше сражаются, а без него пропадут.

Сор Талгрона раздражало то, что он знал: проповедник прав.

Теперь он качнул головой в сторону Ярулека, пока проповедник совершал обход, останавливаясь, чтобы тихо переговорить с некоторыми из воинов и кладя другим руку на плечо. Ярулек поклонился в ответ, почтительно опустив взгляд. Сор Талгрон отвернулся.

Он реквизировал из арсенала новоприбывших абордажный щит. Тот был тяжелым, со встроенным рефракционным полем, и прикрывал легионера с головы до колен. Поверхность была черной, на ней виднелись следы борозд от лазеров и плазменных ожогов. Он мог бы выбрать из других, более новых щитов, однако питал неприязнь к оружию, которое еще не прошло закалку боем.

Дал Ак как-то заметил, что это просто суеверие. А ему было известно, что капитан ненавидит все столь бессмысленное, как суеверия.

Сор Талгрон даже не удосужился ответить.

— Знаете, вы и впрямь мрачный ублюдок, — сказал Дал Ак. Вот это уже вызвало у него улыбку.

Сейчас в магистре связи не было ни малейшего намека на легкомысленность. Сор Талгрон буквально видел его насупившееся лицо, несмотря на надетый боевой шлем.

— Так вы пойдете туда лично? — спросил Дал Ак. Аугмиттеры шлема не позволяли различить в его голосе воинственность, или неодобрение. Шлемы Легиона превращали все в злобное рычание, и все тонкости тембра и интонации терялись. Возможно, это была одна из причин, по которым космические десантники так плохо умели распознавать иронию и сарказм неусовершенствованных людей, подумалось ему.

— Пойду, — ответил Сор Талгрон. — А ты — нет.

Магистр связи ничего не сказал. В этом не было нужды.

— Ты нужен мне здесь, наверху. Держи каналы связи открытыми.

Дал Ак отсалютовал и двинулся прочь, не произнеся ни слова. Он излучал неодобрение, словно жаркое марево.

Сор Талгрон закрепил абордажный щит на левой руке. Поле рефрактора включилось, и он ощутил гудящую вибрацию.

Он подошел к краю посадочной площадки. Вдалеке, будто огромные раздувшиеся насекомые, висели грузовые челноки. Он стоял в одиночестве.

Ты из иной породы, нежели остальной Семнадцатый Легион. Ты практичен и прагматичен, в то время как твои братья чрезмерно рьяны.

Слова Дорна уязвляли его. Возможно, его действительно правильно выбрали на роль врага внутри, однако каждый миг этого был ему отвратителен. Он ненавидел обман, скрытность и фальшь, которые от него требовались, и ненавидел самого себя за то, что так хорошо исполнил эту роль. Он презирал ее, однако солдат исполняет приказы. Возможно, Лоргар действительно сделал верный выбор.

В Легионе были и другие, кто жаждал власти и насладился бы предательством — к примеру, Эреб. Мало кто видел в нем коварного манипулятора, каковым он являлся. И все же, Дорн бы его не принял, в этом капитан был уверен.

Сор Талгрона всегда удивляло, что другие не видят отвратительного Первого капеллана насквозь. Он обладал чересчур большим влиянием на Легион, и его порча была заразна. Сор Талгрон молился, чтобы змея не пережила Калт.

Молился. Плохой выбор слова с его стороны. Он не молился ни единого дня в своей жизни, даже когда был ребенком на Колхиде. И не планировал начинать теперь.

Он видел то же зло, что гноилось внутри Эреба, в некоторых из членов своего ордена. Это проявлялось не в такой мере, как прочих орденах Легиона, однако присутствовало к вящей его досаде. С новыми рекрутами дело обстояло хуже — казалось, что те, кто недавно введен в XVII-й, легче поддаются порче и более склонны погружаться в новую веру и жажду силы. В будущем это не сулило ничего хорошего, и Сор Талгрон питал на счет Легиона мрачные опасения. Возможно ли вообще будет его узнать спустя десять лет, или через век?

Он делал, что мог, чтобы сохранять ряды 34-й максимально чистыми — те, кого он счел наиболее предрасположенными попасть под губительное влияние Эреба, отправились на Калт. Если бы никто из них не вернулся назад, он не ощутил бы неудовольствия. В каком-то смысле это стало бы очередной чисткой рядов Легиона. Не таких масштабов, как бывали раньше, однако от того не менее важной. Его не заботило появление мучеников. Если вырезать опухоль, целое может уменьшиться, но в долгосрочной перспективе Легион станет сильнее.

Обычно он не был склонен предаваться самосозерцанию — по крайней мере, до Сорок семь — Шестнадцать — и у него была насущная задача. Прошло меньше пятнадцати минут, и от разведчиков поступили вести.

— Четыре взрывных устройства обезврежены, маяк установлен, — раздался в ухе Сор Талгрона холодный шепот Лота, нарушив его добровольное вокс-молчание. — Питание транспортера восстановлено. Направляемся вверх.

Спустя считанные секунды скрежет механизмов возвестил, что платформа начала подниматься.

— Внизу есть враги, — добавил Лот. — Легионеры и Имперская Армия.

— Численность?

— Сложно сказать, наши сканеры блокируют. Немного, но они окопались и ждут.

— Магистр связи, — произнес Сор Талгрон, отключая вокс-канал. — Флот засек маяк?

— Засекли, капитан, — ответил Дал Ак. — Сейчас проводят калибровку.

— Как долго?

— Будут готовы продолжать через семь минут.

— Каковы ваши приказы, мой повелитель? — спросил Ярулек, присоединяясь к ним. — Как вы собираетесь это исполнить?

— Мы спустимся вниз. Уничтожим все, что найдем, — сказал он.

— Хороший план, — улыбаясь, произнес Ярулек. Сор Талгрон отметил, что улыбка так и не затронула его глаз. В глазах таилась только тьма.

6

Королос знал, что по шахте транспортера спускается подлинная смерть, и был ей рад, будто давно бросившему его другу.

В смерти не было ничего страшного, надлежало бояться только неудачи при жизни. Это он усвоил на горьком опыте.

Когда-то у него на шлеме был поперечный офицерский гребень центуриона, но это время уже прошло. Его выделили за силу, и он сперва нес службу как чемпион 178-й роты, а затем сделал карьеру офицера. Причиной его падения стала гордыня. Теперь его шлем был красным в знак взыскания, знак его позора. Пробудившись после Сенозии IV, он обнаружил, что шлем сняли, а на его месте закрепили кобальтово-синий, однако настоял на своем.

— Время твоего наказания закончилось, старый друг, — сказал Магистр ордена Левиан — это было до того, как на эту должность был повышен молодой Аэк Децим. — Ты нес это бремя достаточно долго. Слишком долго. Это моя вина, и я жалею об этом. С тебя хватит страданий.

Он не хотел ничего слушать. Сказал, что его честь навеки запятнана, и он не может этого так оставить. Красный шлем гарантировал, что его бесчестье вынесено наружу и ясно видно всем, и он не желал даже слышать о том, чтобы отказаться от этого, пока не пройдет ощущение гложущего его жгучего стыда. А такого можно было добиться, лишь умерев.

В конце концов, они отступились.

Он жаждал этой свободы более столетия. Он никогда бы не смог исправить сделанные ошибки — не смог бы вернуть жизни боевых братьев, утраченные из-за его высокомерия и гордыни — однако возможно, что, погибнув, смог бы отчасти продвинуться в деле искупления этих ошибок.

Все его друзья и товарищи были мертвы. Все те горделивые Ультрадесантники, вместе с которыми он обучался в академиях Арматуры. Все те, кто был рядом с ним, пока Великий крестовый поход углублялся за пределы карты, расширяя владения Империума. Все его ближайшие братья, с которыми он смеялся, проливал кровь и убивал, все они стали будто прах — сгинули, но не были забыты. По крайней мере, не им. Даже несгибаемый бойцовый пес магистр Левиан ушел навеки, и его пепел был захоронен в залах Макрагга, помещенный в бронзовую урну у ног сидящей статуи, которая изображала умершего.

Остался лишь он один.

Он не был в одиночестве, не в буквальном смысле слова. Окружавшая его горстка легионеров, которые ждали, направив оружие на двери платформы подъемника, носила такие же орденские символы, как те, что украшали его бронированное тело, однако он практически не чувствовал подлинного родства с ними. Когда их ввели в XIII Легион, он был уже стар. Реликт терранского прошлого. Они оказывали ему заметное почтение — им было известно о его битвах и триумфах, хотя он об этом никогда не говорил — и склоняли головы, когда он шагал по палубам боевых кораблей Легиона. Однако это только подчеркивало существовавший между ними разрыв. Они чтили его, но этим лишь возвышали за рамки своих рядов.

Между ними не существовало настоящих братских уз. Откуда им было взяться? Они не могли стать ему роднее, чем он был по отношению к ним.

Кабина дошла до дна шахты, и он стиснул свои огромные энергетические кулаки, издав рычание сервоприводов и механизмов. На гигантских бронированных костяшках замерцала переливающаяся энергия, между заостренных пальцев заплясали разряды. Он пригнулся, готовясь атаковать.

Застонали поршни. Шестерни провернулись. Запорные устройства поднялись.

Настало время убивать. А потом наконец-то настанет время умереть.


Двери транспортера открылись.

Кабина подъемника заполнилась дымом, который скрыл Несущих Слово из виду. Сор Талгрон услышал металлический лязг гранат, брошенных в замкнутое пространство, как он и ожидал.

— Сомкнуться! — взревел он, и осадное отделение мгновенно среагировало. Двигаясь в безупречно вышколенном согласии, они одновременно опустились на одно колено и выставили щиты перед собой. Они расположились тесным строем и сомкнули щиты, образовав сплошной барьер. Те, кто стоял во втором ряду, подняли щиты, прикрываясь сверху, а фланговые развернули щиты наружу. Они уперлись в заднюю часть кабины подъемника, используя укрепленную пласталевую стену для защиты тыла, и создавая практически непробиваемую оболочку. На древней Терре подобное построение использовалось воинами, которые были вооружены лишь копьем и клинком, однако здесь оно оказалось столь же эффективно.

Гранаты взорвались, заполнив помещение огнем и осколками, однако бронированный панцирь выстоял, защитив легионеров внутри.

— Завесу! — скомандовал Сор Талгрон, и каждый второй щит в передней линии приподнялся на достаточное время, чтобы под ним прокатились ослепляющие гранаты, которые запрыгали и понеслись вглубь помещения снаружи. Затем щиты с громким эхом вновь обрушились вниз.

Дым рассекли первые очереди, которые попали внутрь кабины и ударили по усиленной стене щитов. По большей части это был огонь лазеров. Несколько болтеров.

Бегло выпущенные сплошные высокоскоростные заряды ударили в щит самого Сор Талгрона, стуча по нему, будто отбойный молоток, и, хотя капитан уперся в пол, ему пришлось отступить на шаг, ноги скользили назад. Щит выдержал, и он вновь вдвинулся в линию, сохраняя целостность стены.

— Вперед! — рявкнул он, и строй начал наступать.

Они двигались медленно, с хрустом делая по шагу за раз, и начали отвечать огнем, положив болтеры на край стрелковых прорезей в верхних кромках. Они целились туда, где трассеры выдавали позиции врага. Удушливый дым закрывал им обзор в той же мере, что и врагам, и они палили вслепую, ставя задачей не столько убить, сколько подавить.

Несущий Слово справа от Сор Талгрона упал, получив удачное попадание в голову, но разрыв мгновенно заполнился. Другой легионер шагнул вперед и занял его место. Капитан почувствовал, как над головой с визгом пронесся высокоточный снаряд, и один из вражеских воинов рухнул замертво — в бой вступил Лот со своим отделением разведчиков. Они спустились на крыше подъемника и соскользнули вниз через верхний люк только тогда, когда осадное отделение продвинулось в наружное помещение.

Дым начинал рассеиваться. Спереди и с обоих боков можно было смутно различить неусовершенствованных людей — около десятка — облаченных в черную форму и респираторы на все лицо, припавших на колени за наспех укрепленными баррикадами.

Авточувства Сор Талгрона зафиксировались на трех вражеских легионерах среди них. На этих троих были не обычные кобальтово-синие шлемы, а красные. Скорее всего, знак почета, отмечающий ветеранов или, возможно, подразделение телохранителей.

Больше следовало тревожиться о паре управляемых сервиторами турелей, которые крутились позади. Силовые соединения гудели и содрогались от энергии, включаясь.

— Лот, — произнес Сор Талгрон.

— Вижу их, — отозвался сержант разведки, и череп одного из встроенных сервиторов-наводчиков исчез, разлетевшись влажными осколками.

Тем не менее, второе орудие нацелилось на приближающихся легионеров. Вокруг сервитора, будто лепестки цветка, раскрылись бронепластины. Стволы турели засветились и выстрелили как один.

Последовала слепящая вспышка, рев перегретого воздуха, и рассеивающийся дым разорвали четыре раскаленных луча. Троих Несущих Слово разрезало надвое. Рефракционные поля их щитов были бесполезны против такой энергии. Упал и один из отделения Лота, прошедшие прямо сквозь стену щитов лучи ровно отсекли ему ногу ниже бедра.

Прежде чем бреши в линии щитов закрылись, объединенный огонь болтеров и лазеров уложил еще двоих Несущих Слово. Они преодолели только половину пути по затянутому дымкой огневому мешку, а сторожевая лазерная система громко гудела, накапливая энергию для нового выстрела. Сор Талгрон уже собирался скомандовать строю наступать вдвое быстрее, чтобы оказаться в зоне действия клинков, когда в дыму проступила громадная фигура, которая бегом приближалась к ним.

— За Ультрамар! — прогремела она. От звука ее тяжелых шагов сотрясался весь металлический зал.

— Рассыпаться! — взревел Сор Талгрон. — Рассыпаться!

7

Королос отчетливо помнил первые дни Великого крестового похода. Те рассветные годы были великолепны, полны надежды и уверенности. Сомнения пришли позднее.

Он так ясно это помнил. Видел прямо перед собой мечника эльдар, который дразнил его, подманивал к себе. Очертания командира ксеносов расплывались в движении, он рубил пехоту Харкон Гено, будто мякину. Они и были мякиной — простые, неусовершенствованные солдаты Имперской Армии. Он настолько был намерен убить дьявола-чужака, присвоить себе эту честь, что отделился от основных сил авангарда. С ним было две сотни Ультрадесантников, отрезанных от остальной роты — в точности как планировал враг.

Заунывные вопли ксеносов преследовали его даже сейчас. Эльдар обрушились на них со всех сторон, убивая их своим экзотическим смертоносным оружием, прорываясь сквозь порядки косящими налетами реактивных мотоциклов. Визжащие ведьмы вертелись посреди целых отделений, оставляя за собой отсеченные конечности и разрушенные мечты.

В тот день он потерял не просто сто семьдесят четыре верных сына Ультрамара и еще триста восемнадцать, которые погибли, придя ему на помощь. Он утратил не только капитанский чин.

Он лишился уважения своего Легиона. Собственного уважения. Хуже всего — он увидел разочарование в глазах примарха. Неодобрение пронзило его до глубины души, и этой ране уже не суждено было зажить.

Семнадцать лет он открыто нес свой позор, сражаясь как простой легионер, нося шлем, выкрашенный в красный цвет, и ища почетной смерти в бою. Наконец, она пришла к нему. На Сенозии IV он рухнул посреди круга из убитых врагов, и с его губ лилась кровь. Наконец-то ему предстояло обрести покой.

Но даже тогда его испытание еще не окончилось. Ему не было уготовано небытие, которого он жаждал.

Он пал боевым братом Авентином Кориолом, однако пробудился вновь в бронированной оболочке, позволяющей ему продолжить жить. На нагруднике было выгравировано его новое имя — Королос — но новое воплощение не уменьшило позора. Его боль была столь же сильна, как и всегда. Он еще не совершил достаточно, чтобы искупить свои проступки и получить дозволение на покой небытия. Как мог он вообще искупить их?

Он видел находившихся перед ним Несущих Слово как серые, пиксельные кляксы. Мигающие целеуказатели идентифицировали их, и он обрабатывал обилие информации, которая за наносекунду поступал напрямую в кору мозга — уровень энергии доспехов, темп сердцебиения, отрывистые команды, проносившиеся туда-сюда по их вокс-сети, тип и место производства брони, модель и степень опасности вооружения.

В зловонной амниотической жидкости внутри тесного саркофага его атрофировавшиеся, похожие на клешни руки дернулись, и огромные силовые лапы нового механического тела сжались в кулаки. С грохотом приближаясь к ним, он дал выход своей злобе, стыду и отчаянию.

Из иссохшей органической гортани вышло лишь несколько блуждающих пузырьков, но вокс-динамики на панцире исторгли рев железного разъяренного зверя.


Сор Талгрон шел под горой, и его шаги эхом разносились в безмолвной пустоте. Коридоры были узкими, но при этом высокими, и их верх озарял яркий стерильно-белый свет. В тюремном комплексе, известном как Склеп, не существовало теней. Спрятаться было негде.

Путь описывал круги и петлял, но капитан не колебался. Он руководствовался загруженными данными о плане комплекса. Двери, подъемники и коридоры, которые он проходил, были сильно укреплены, заперты замками и закодированы, однако с готовностью открывались перед ним, пропуская вглубь чрева горы. Все было организовано. Ему расчистили дорогу. Его не ждало ни сопротивление, ни трудности.

Он не увидел ни единой живой души с самого момента высадки из черного орнитоптера, который доставил его сюда — в Кхангба Марву, глубоко под льдистый пик Ракапоши. Когда он ступил на посадочную площадку, утопленную на сотни метров ниже поверхности горы, не было ни встречающей группы, ни вооруженных охранников, ни караульного отряда. Сторожевые пушки бездействовали, пассивно отведя стволы в сторону. Перед ним лежал вход в громадный тюремный комплекс. Зияющий портал из усиленного адамантия манил внутрь.

Комплекс являлся одним из наиболее защищенных мест Терры, и все же Сор Талгрон вошел прямо внутрь, не встретив никаких препятствий. На его губах появилась тень улыбки, хотя даже если бы поблизости кто-то оказался, то не смог бы ее разглядеть под варварски скалящимся боевым шлемом.

При его приближении установленные на потолке пикт-рекордеры отворачивались в сторону. В архивах данных не будет записей о том, как он проходил.

Зеленый значок, мигавший в углу обзора, указывал, что он приближался к своей цели. Капитан ввел длинный цифровой код на клавиатуре, которая резко втянулась в консоль, и панель стены скользнула в сторону, открыв черный экран. Сор Талгрон снял шлем и уставился вглубь, пока шло сканирование сетчатки. Основную часть протоколов безопасности Склепа отменила вышестоящая инстанция, однако несколько последних мер предосторожности было не так легко обойти. Впрочем, его биометрические данные ввели систему и присвоили им наивысший допуск — как минимум, в этой небольшой подсекции тюрьмы.

Решетка пересекающихся пальцев внутри двери расцепилась, и две половины разъехались в стороны. Сор Талгрон шагнул внутрь маленькой зоны ожидания, похожей на шлюз пустотного корабля. Он увидел в зеркальных окошках с обеих сторон камеры собственное отражение: огромный серый воин в функциональном, грубом доспехе «Железо». Линзы шлема светились, будто тлеющие угли. Поношенная боевая броня казалась неуместной в этой обстановке клиники, залитой резким светом. Здесь он представлял собой аномалию.

Внутренние системы доспеха сообщали, что его сканируют, сверяя с данными, которые были загружены в систему по приказу Дорна. Он боролся с желанием сжать кулаки.

Спустя секунду протоколы безопасности, какими бы они ни были, оказались удовлетворены, и последняя дверь перед Сор Талгроном отодвинулась, пустив его к находившемуся за ней узнику.

Помещение было круглым и просторным, на дисплее визора тут же вспыхнули значки целеуказателей, которые зафиксировались на турелях управляемых сервиторами автопушек, свисавших с потолка. Те были хирургически срощены с сегментированными башенками в нескольких точках по периметру комнаты и жестко запрограммированы на единственную функцию. Сор Талгрон настороженно наблюдал за ними, однако они поворачивались, минуя его и, похоже, не регистрировали его присутствия. Он моргнул, убирая значки, и переступил порог.

Посреди комнаты помещалась полностью замкнутая круглая камера. Сквозь выпуклые стены из толстого бронестекла было видно, что обитатель — фигура с комплекцией Легионес Астартес — стоит на коленях, как будто медитирует или, возможно, даже молится. Сор Талгрон подошел ближе, изучая его.

Тот был одет в желтый тюремный комбинезон, который никоим образом не скрывал его колоссального телосложения, и неподвижно сидел, положив руки на бедра, подогнув под себя ноги и закрыв глаза. Веки — равно как и вся левая половина лица — были татуированы колхидской клинописью. Поседевшие черные волосы доставали до плеч, человек заплетал их на висках на манер колхидского обычая послушников. На мочках ушей висели серьги из кости и железа, еще одна уступка традициям родного мира Уризена. Кожа имела насыщенный оттенок красного дерева и была покрыта глубокими морщинами.

Сор Талгрон ввел простой код отпирания двери и шагнул внутрь. Изнутри стены были покрыты инеем и непроницаемы — стекло с односторонней пропускной способностью. Сор Талгрон снял шлем, и второй Несущий Слово медленно открыл глаза, словно пробуждаясь от долгого сна.

— Я знал, что ты идешь, — произнес заключенный. — Я это провидел.

Он встал, поднимаясь на ноги. Он был крупным, ростом почти как Сор Талгрон в доспехе. Его глаза были темными и суровыми, в глубине плавали золотистые искорки.

— Проповедник Волхар Реф, — произнес Сор Талгрон, почтительно кланяясь. — Прошло много времени.

Узник улыбнулся, продемонстрировав зубы из темного металла.

— Уже много лет не слыхал этого обращения, — отозвался он. — Рад тебя видеть, парень.

— Наденьте это, — сказал Сор Талгрон, бросив ему простую робу. — Вам пришла пора покинуть это место.

По пути наружу они никого не встретили. Все шло по плану. Не возникло никаких непредвиденных осложнений.

Сор Талгрон и Волхар Реф сели в орнитоптер, который был прикрыт и замаскирован, чтобы скрыть характерные черты от тех, кто мог бы случайно его узнать.

Двери легкой машины, выполненные по принципу «крыло чайки», закрылись, приглушив нарастающий визг двигателей на крыльях и изолировав их от внешнего ледяного воздуха с низким содержанием кислорода. Орнитоптер начал подниматься по вулканической вертикальной шахте, и наверху, чтобы пропустить их, раскрылись противовзрывные заслонки, способные выдержать орбитальную бомбардировку.

— Стало быть, слухи правдивы, — произнес Волхар Реф.

— Правдивы, — отозвался Сор Талгрон. Он снова надел шлем, и голос вновь стал обычным механическим рычанием.

— Рассказывай все, — сказал Реф.


Это был «Контемптор», огромная машина из адамантия и керамита, и он врезался в Несущих Слово с силой штурмового тарана.

Втрое превосходя легионера по росту, он покрыл расстояние быстрыми, грохочущими шагами и снес четверых в сторону первым же взмахом руки. Щиты смялись, кости раздробились, и легионеры отлетели прочь, врезавшись в стену, до которой было пять метров. Еще одного с хрустом раздавило тяжелой поступью. Следующий удар швырнул прочь еще троих, их конечности болтались на лету

Стена щитов развалилась.

Несущие Слово попятились, паля по бронированному корпусу, однако болты и сгустки плазмы совершенно не замедляли чудовище. Оно обхватило одного поперек туловища, сомкнув на теле массивные пальцы, и дало выход ярости мелта-орудия, встроенного в ладонь. В легионере прожгло пылающую дыру, и дредноут отбросил мертвого воина прочь.

Ультрадесантники и солдаты Имперской Армии по периметру поднялись из-за укрытия, и болтеры с лазганами в их руках начали рявкать и трещать, паля по разрозненным Несущим Слово. Один из легионеров XIII-го перескочил через баррикаду и погрузил в голову Несущего Слово искрящийся силовой топор. В ответ Сор Талгрон сделал шаг вперед и впечатал в Ультрадесантника свой абордажный щит, заставив противника пошатнуться, а затем прицелился из болтера, чтобы прикончить. Прежде чем он успел вдавить спуск, по наплечнику скользнул перегруженный лазерный заряд, из-за чего он потерял равновесие, и смертельный выстрел ушел мимо цели. Капитан шагнул назад, чтобы объединиться со своими легионерами. В его руке гремел болтер.

Еще один Ультрадесантник, вооруженный модифицированным длинноствольным болтером, сделал пару быстрых выстрелов, выведя из строя еще двоих воинов Сор Талгрона. Заряды прошли сквозь броню шлемов, будто иглы сквозь яичную скорлупу. Сор Талгрон опознал специализированные боеприпасы скорее по звуку снарядов, чем по эффекту.

Болты «Кракен».

Краем глаза он заметил, как Ярулек подкатился под рукой замахнувшегося на него «Контемптора». Апостол плавным движением поднялся на ноги и размозжил голову вражескому солдату в черной броне. Его крозиус шипел и плевался энергией.

Управляемое сервитором лазерное орудие завизжало, снова набрав полную мощность, и Сор Талгрон увидел, что на краю дисплея погасли идентификационные руны еще двоих его легионеров, убитых выстрелом лазерного разрушителя.

Сор Талгрон отдалился от смертоносного джаггернаута, каковым являлся «Контемптор». Его выверенные выстрелы уложили одного из Ультрадесантников — легионера в простой броне, которому еще предстояло заслужить украшения или почетные отметки. Он исчерпал боезапас, примагнитил болтер к бедру и плавно извлек новоприобретенный волкитный пистолет. Первый выстрел разнес грудь солдату. Из спины умирающего человека вырвалось пламя, которое испепелило еще одного.

— Рассредоточиться! — приказал Сор Талгрон. — Дал Ак, — продолжил он, активируя вокс-канал. — Сколько еще?

— Входят, — пришел ответ от Дал Ака. — Тридцать секунд.

«Контемптор» повернул свой массивный красный шлем. Кровожадный взгляд остановился на Сор Талгроне. Тот понял, что машина слышала его распоряжения. Она опознала в нем старшего офицера. Дредноут развернулся и наклонился в его сторону, издав скрежет шестерней и сервоприводов. Он вскинул одну из своих огромных обезьяньих рук и атаковал. Из ладони когтистой лапы хлестнуло пламя.

Сор Талгрон поднял абордажный щит, чтобы тот принял на себя основной удар горящего прометия. Рука со щитом загорелась, он попятился и открыл огонь из пистолета, целясь «Контемптору» в голову. От выстрелов на визоре остались опаленные воронки, однако это не замедлило дредноута. Сор Талгрон метнулся в сторону, когда машина замахнулась на него. Она зацепила его по касательной, смяв щит и заставив отшатнуться к пласталевой колонне. «Контемптор» зашагал к нему, в глазных линзах сияло злобное свечение.

Тяжелый удар по механическому колену нарушил равновесие дредноута, и тот пошатнулся, припал на колено и уперся рукой в землю. Сержант Телахас вновь занес свой громовой молот для еще одного удара, целясь в то же сочленение — оружие с легкостью могло нанести повреждения даже машине вроде «Контемптора». Если бы удар попал в цель, то обездвижил бы тяжеловесное чудовище.

Удар не попал в цель.

«Контемптор» перехватил замах свободной рукой. Массивные пальцы сомкнулись на предплечьях сержанта осадного отделения, смяв наручи, словно фольгу, и переломив оба запястья. Беспомощного сопротивляющегося легионера приподняло над полом. «Контемптор» поднял второй кулак и развел пальцы, открывая встроенный в ладонь огнемет, дежурный огонек которого светился синим. Телахас взревел, когда его окатило горящим прометием. Броня почернела и треснула, плоть начала зажариваться, и рев перешел в вопль. Дредноут прервал крики агонии, ухватившись за бьющиеся ноги и разорвав воина на части одним жестоким движением. Он отбросил останки в разные стороны и снова развернулся к Сор Талгрону.

Однако своей гибелью Телахас выиграл чрезвычайно необходимое им время. Счетчик в углу дисплея визора Сор Талгрона мигнул и дошел до нуля.

Полыхнула ослепительная вспышка, и раздался резкий грохот вытесняемого воздуха. Там, где раньше никого не было, возникло пять фигур, образовавших вокруг капитана защитный барьер. Мерцающий свет стекался воедино на массивных выпуклых пластинах доспехов катафрактиев.

— Свалите его, — распорядился Сор Талгрон.

8

Октавион наблюдал на маленьком потрескивающем монохромном пикт-трансляторе, встроенном в коммуникационный блок, как ход боя склоняется в пользу Несущих Слово.

На другом экране мигали числа. Минута и тридцать пять секунд. Тридцать четыре. Тридцать три. Слишком долго, — подумалось ему.

С самого начала конфликта XVII Легион контролировал ход коммуникации. Против защитников применили какой-то вирусный распространяющийся мусорный код, который делал большую часть вокс-передач неразборчивыми и исковерканными. Хуже того, порой казалось, что коммуникаторы работают отчетливо, однако передававшиеся приказы являлись ложью. Изначальное сообщение искажалось и перерабатывалось, что успело привести к нескольким тяжелым потерям, пока Магистр ордена Децим не приказал полностью их отключить и полагаться только на закрытые передачи малого радиуса.

Невосприимчивыми к вирусу мусорного кода осталось лишь две системы связи на планете. Первая была в городе Массилея, расположенном в центре единственного континента планеты. Вторая представляла собой узел передачи дальнего действия, где он сейчас и стоял. Командный пункт находился глубоко под горами. Теперь это осталось единственным способом связаться с чем-либо на орбите, или за ее пределами.

Тридцатью шестью часами ранее Децим решился на последний отчаянный бросок костей.

Враги полагали, что уничтожили весь флот. Они ошибались.

Оставался один корабль — громадная «Праведная ярость», гордость сектора. В опустошительном пустотном сражении ее обездвижили, однако не прикончили. Безжизненная, не имея энергии на двигателях, она вращалась вокруг планеты вместе с обломками и останками флота. Несущие Слово действовали тщательно, но недостаточно тщательно, чтобы проверить, нет ли пульса у какого-нибудь из трупов.

Она медленно кружилась и делала оборот вокруг планеты за восемь с половиной часов, так что требовалась лишь простая арифметика, чтобы определить точный момент, когда корабль окажется в правильном месте.

Звук отчаянной схватки, которая шла за запертыми пневматическими дверями, был приглушен, но Октавиону каждая смерть казалась пронзающим его душу копьем. Пол содрогался при каждом шаге «Контемптора». До его падения оставалось недолго. Королос заслужил покой, но Октавион больше всего надеялся, что тот сможет продержаться еще немного дольше.

Сорок пять секунд. Сорок четыре. Сорок три.

Узнав, что их выследили, они испытали шок. Опозоренных Ультрадесантников охватило отчаяние, когда они поняли, что Несущие Слово нашли их, и они могут потерпеть неудачу на этом последнем, искупительном задании. Этого нельзя было допускать. Им полегчало, когда Октавион добровольно вызвался стать тем, кто останется здесь, в командном центре, и отдаст фатальный приказ, в то время как прочие пойдут задерживать врага так долго, как смогут. Эта роль не доставляла ему удовольствия, однако была необходима.

Двадцать секунд.

Он бросил взгляд на экранчик. Там виднелись разбросанные по полу Несущие Слово, однако этого было недостаточно. Все ветераны Имперской Армии, одетые в черную броню, были убиты, равно как и подвергнутые взысканию его братья по Легиону. Королос остался один.

«Контемптор» убил нескольких из новоприбывших катафрактиев, однако теперь они окружили его, словно гончие медведя. Одна из рук дредноута повисла, став бесполезной, и он заметно прихрамывал. Пластины брони свисали изодранными пучками со всех сторон в тех местах, где терминаторы рубили ее силовыми клинками и цепными топорами. Долго это не продлится.

Четыре секунды. Три. Две.

Октавион ввел на клавиатуре старинной панели управления последовательность символов, создавая прямой канал связи с «Праведной яростью».

Основной экран оставался пуст.

— Давай же, — выдохнул он. — Давай!

Он нажал еще несколько групп клавиш, и экран ожил. Возникло зернистое изображение лица женщины. Ее взгляд был пустым, на лбу виднелась наспех зашитая рана. Лицо было перемазано пеплом, или, возможно, кровью. Судя по эполетам, она являлась адмиралом. Мостик некогда прославленного корабля позади нее был погружен во мрак. Октавион знал ее, хотя никогда не общался с ней лично.

— … тут? — донесся насыщенный помехами голос.

— Повторите, адмирал Солонтин, — сказал Октавион. — Вы меня слышите?

— Есть искажения, но да, — произнесла женщина на экране. Звук не совпадал с изображением, что придавало ему причудливую несвязность. — Кто вы? Я ожидала Децима.

— Я — брат Ксион Октавион. Магистр ордена Децим доверил мне ответственность отдать приказ.

— У вас есть код высших полномочий?

— Есть.

— Введите его сейчас же.

Каждый из легионеров, назначенных на это задание, заучил код авторизации. Октавион ввел семнадцатизначное число.

— Высшие полномочия приняты, — произнесла адмирал Солонтин. Она провела рукой по лицу. — Стало быть, это конец. Я молилась, чтобы до этого не дошло.

Точно так же, как и он, она знала, что, отдав приказ, обрекает себя и свой корабль на смерть. Октавион бросил взгляд на пикт-трансляцию из-за запертых дверей позади него.

— Загружаю координаты цели, — сказал он.

— Данные получены и обрабатываются. Все боевые палубы готовы вести огонь.

— Это нужно сделать, сейчас же.

— Легионер Октавион, мы еще не на позиции.

— Что?

— Небольшое осложнение, — произнесла Солонтин. — Столкновение. Космический мусор. Нас толкнула часть «Кулака Ультрамара». Ничего особенно скверного, однако это снизило инерцию нашего вращения.

— Но вы еще сможете завершить эту миссию?

— Да, — ответила она. — Мы будем на позиции менее чем через семь минут.

— Семь минут, — повторил Октавион. Он выругался. — У нас нет семи минут.

— Есть проблема, легионер?

— Да, есть проблема. Вы не можете подвести корабль быстрее?

— Мы потеряли ход, — произнесла адмирал. — У нас нет энергии на двигателях, а даже если бы и была, вражеский флот обнаружил бы нас сразу же при включении тяги. Семь минут. Поддерживайте загрузку данных.

— Если я уничтожу эти консоли…

— Тогда уничтожите всякую надежду, — бросила Солонтин. — У меня нет никакого наведения на цель. Все мои системы вышли из строя. Мне нужно, чтобы канал оставался открыт. Имея такую точку отсчета, я смогу навести орудия вручную. Не дайте врагу попасть в эту комнату.

Октавион уставился на консоли в беспомощном отчаянии. Вот так вот все кончится? Неудачей?

— Я задержу их, — произнес он. — Вы получите необходимое время.


Зал был пуст. Возле стен стояли леса, однако их построили лишь наполовину и не использовали, как будто рабочие бросили свой труд, не завершив его. Пол покрывали пыль, каменная кладка и пятна засохшей краски. Было несложно представить, что эти залы стояли пустыми на протяжении месяцев, а возможно и лет.

Вогнутый потолок украшала выцветшая фреска, штукатурка под которой осыпалась и отваливалась хлопьями. Первоначально картина должна была быть великолепна: в центре помещалось героизированное изображение Императора, окутанного золотым светом и пламенем, а вокруг него собрались стилизованные фигуры, олицетворявшие Легионес Астартес. Там присутствовали цвета всех Легионов. Вокруг Императора вращались планеты Солнечной системы, а позади них располагались созвездия. Пустоту заполняли имперские корабли, тянувшиеся ко всем уголкам на краях фрески. Работы, которые велись, состояли в ее реставрации — а также перекрашивании нескольких воинов в новые цвета Легионов. Должно быть, для повторения оригинального шедевра и возвращения ему былой славы пригласили самых искусных мастеров, прежде чем их старания оказались брошены.

Кладку здесь тоже чинили. По полу были разбросаны инструменты, стояли незавершенные, наполовину вырезанные изваяния. Огромные блоки необработанного камня были перевязаны брезентом и канатами, аппаратуру скрывали парусина, обломки и пыль.

Возможно, реставрацию сочли излишней при прочих требованиях, и бригады перенаправили куда-то в другое место, когда Дорн начал процесс укрепления дворца, или же, быть может, ее забросили десятками лет ранее и позабыли среди бюрократии Совета. В любом случае, важным являлось то, что это была неиспользуемая, старая секция дворца, брошенное и не осматриваемое нижнее крыло. Оно подходило для цели Сор Талгрона, а все остальное не имело значения.

— Сор Талгрон, это не путь к палубам челноков, — произнес Волхар Реф.

— Перед тем, как мы покинем Терру, необходимо выполнить еще одно задание, почтенный проповедник, — отозвался Сор Талгрон. — То, о чем меня попросил лично лорд Аврелиан.

— Он попросил тебя сам? Должно быть, твоя звезда в Легионе на подъеме, — заметил Реф.

— Как вы и предсказывали, когда я был кандидатом, — сказал Сор Талгрон. — Теперь я капитан Тридцать четвертой.

— Ты хорошо проявил себя, — произнес проповедник Реф.

— Вы хорошо меня обучили.

Сор Талгрон пробирался среди обломков, под его бронированными сапогами хрустели фрагменты штукатурки. Реф призраком следовал за ним, ступая более легко. Капитан отвел в сторону тяжелый брезентовый полог, взметнув облако пыли. С другой стороны находилась лестница, скрытая очередными обрушившимися лесами и прочим мусором. Ступени истерлись от времени — должно быть, когда-то ими часто пользовались. Сор Талгрон спустился во мрак, и его собрат по Легиону последовал за ним.

Темное пространство с низким потолком приглушало звуки. Гудение доспеха Сор Талгрона напоминало рой разозленных насекомых. В разные стороны уходили сводчатые проходы, однако Сор Талгрон шагал прямо. Его влек к себе мерцающий вдалеке оранжевый огонек.

Они шли мимо вырезанных ниш и пустот, каждую из которых перекрывали запертые цепью железные ворота и феррокрит. Волхар Реф остановился возле одной из них, проведя кончиками пальцев по печати — голове орла над скрещенными молниями.

— До Единения, — выдохнул он.

— Вся эта секция Имперского Дворца стара, — произнес Сор Талгрон, оглянувшись на него. В темноте линзы блестели, словно отражающие свет глаза хищника.

— Очень стара.

— И заброшена, — согласился Сор Талгрон, отворачиваясь.

— В Воинстве Крестоносцев были такие, кто чувствовал себя брошенным, — произнес Реф. — Застрявшими здесь, на Терре, пока их Легионы находятся среди звезд, делая то, ради чего были созданы.

— А вы? Вы себя так чувствовали? — спросил Сор Талгрон через плечо.

— Никогда, — ответил Реф. — Меня поддерживала вера в Бога-Императора. Как я и говорил, я знал, что ты придешь.

— Я никогда особо не полагался на видения и пророчества, — сказал Сор Талгрон.

— Это не означает, что они не реальны.

Сор Талгрон не ответил. Он просто двинулся дальше, к мерцающему огню впереди. Теперь уже было ясно, что это свеча.

В конце коридора одна из запечатанных арок была открыта. На каменном полу лежали куски цепи. Внутри горел одинокий фитилек, который стоял в луже расплавленного красного воска на вершине каменного блока, покрытого вырезанными сложными фигурами и убористыми надписями. Блок был прислонен к дальней стене, и виделась зияющая квадратная дыра, где вынули еще несколько. Десятки камней всех размеров были уложены вдоль стен низкими штабелями. По периметру стены тянулись восемь вырезанных погребальных ниш.

На полу валялись останки нескольких давно умерших людей, которые явно выволокли из погребальных ниш. Некоторых свалили лицом на пол, других просто грубо оттащили в сторону, в процессе переломав кости, будто хворост. Тела, которые еще поддавались опознанию, были костлявыми и древними. Их кожа пожелтела и высохла, словно бумага, а к иссохшей плоти пристали клочья волос. Они были облачены в древнюю броню, которая, тем не менее, в какой-то степени походила на доспехи Легионес Астартес.

Всего тел было восемь: по одному на каждую из арочных ниш. На их месте были поставлены восемь выпуклых гробов.

— Добро пожаловать, братья, — раздался голос из тьмы.

9

Все сопротивление внутри комнаты было нейтрализовано. Единственным живым из врагов оставался «Контемптор», если его можно было назвать живым. Сор Талгрон так не считал. Запертый в темноте, заточенный в ящике. Это не жизнь.

Прежде чем упасть, дредноут убил трех катафрактиев. Даже их превозносимые доспехи не защищали от его кулаков.

Он опрокинулся побитой грудой металла и керамита, однако все еще пытался сражаться и убивать. Одной из рук больше не было, нижняя половина работала со сбоями. Машина лежала на полу, силясь подняться в вертикальное положение. Ее грудь была пробита, и изнутри сочилась тошнотворная, омерзительно пахнущая жидкость.

Уцелевшие Несущие Слово окружили поверженное чудовище, с вниманием относясь к его силе даже при смерти. Сор Талгрон держал громовой молот погибшего сержанта. Без соединения с источником энергии оружие уже не обладало той мощью, однако должно было справиться с задачей.

Он обрушил молот на огромный красный шлем «Контемптора».

Дредноут потянулся к нему, но это была неуклюжая попытка, от которой оказалось легко уклониться — у монстра не осталось сил. Еще три удара сбили шлем, ослепив дредноут.

— Отрежьте ему руку, — приказал Сор Талгрон.

Двое катафрактиев шагнули вперед. Один из них прижал конечность гиганта к полу — свидетельство того, насколько ослаб «Контемптор» — несколькими минутами ранее он бы раздавил терминатора одним кулаком, осмелься тот приблизиться.

Завизжал цепной кулак. Брызнуло масло, воздух заполнился искрами. Затем все кончилось.

Обе руки машины были ампутированы, ноги конвульсивно дергались, и она стала беспомощна. Она лежала на спине, содрогаясь.

— Убейте… меня… — протянула она.

Сор Талгром кивнул катафрактиям. Они раздвинули разорванный нагрудник дредноута, расширяя пробоину. Наружу хлынула тошнотворная жижа.

Внутри, вися в паутине кабелей, трубок и шлангов, находился мерзкий иссохший труп — какой-то герой XIII Легиона из минувших времен. Сор Талгрон задумался, являлось ли это его наградой за годы службы. Если так, это была жестокая участь.

Тело дернулось, с прогнивших губ сорвался хрип. Оно было жалким. Оно вызывало у него отвращение.

Молот прервал страдания. Сор Талгрон с омерзением отбросил оружие и повернулся к запертой двери. Он уже собирался приказать разбить ее, однако она открылась сама.

Им навстречу вышел одинокий Ультрадесантник. При нем не было оружия, и возможно именно это удержало руку Сор Талгрона, не дав тому немедленно пристрелить глупца.

Как и дредноут, Ультрадесантник носил красный шлем, хотя у него тот висел на поясе, и голова оставалась непокрыта. Он глядел вниз, волосы свисали на лицо.

Сор Талгрон почувствовал внутри черепа неуютное гудение. Казалось, будто нечто пытается процарапать себе дорогу наружу. Он потряс головой, чтобы отделаться от ощущения.

Ультрадесантник поднял взгляд.

Из его глаз хлынуло белое пламя.


Сор Талгрон шагнул в темное помещение, отметив внезапное понижение температуры воздуха.

— Хватит представлений, Ярулек, — произнес он. Решетчатый вокализатор шлема превратил слова в нечеловеческое трескучее рычание. — У нас мало времени.

— Все готово, — ответил Апостол, поднимаясь из тени. Он был с головы до пят облачен в тяжелую темную рясу, и его лицо оставалось скрытым от невооруженных глаз. Сор Талгрон заметил его сразу же, шлем убирал тень от капюшона, а тепловой отпечаток ярко светился на фоне камня. Однако для Волхара Рефа он, должно быть, возник, словно восстающий из мертвых призрак. Глаза проповедника были широко раскрыты.

— Проблемы? — спросил Сор Талгрон, бросив взгляд в том направлении, откуда они пришли. Он опустился на колени и подобрал с пола кусок цепи.

— Здесь внизу никого не было, — сказал Ярулек, откидывая капюшон. Его голова была выбрита до голого скальпа, как у аскета, кожа туго обтягивала череп. Глазницы были впалыми и темными.

— Что это? — прошипел Реф. — Почему мы здесь задерживаемся?

— Проповедник Волхар Реф, — произнес Ярулек, склоняя голову. — Это честь.

Реф едва заметно кивнул в ответ. Он прошел мимо Апостола, пробираясь среди древних покойников, и остановился у ближайшего саркофага. На боковой панели мигали зеленые огоньки. Он провел рукой по выпуклой поверхности крышки, смахивая налет инея. По другую сторону хрусталя проступило лицо.

— Жизненные показатели? — спросил Сор Талгрон, обматывая цепь вокруг руки.

— Все стабильны, капитан, — отозвался Ярулек.

— Ты уверен, что это сработает?

— Это сработает.

— Что это? — снова произнес Реф. На фигуре внутри саркофага был надет плотно прилегающий металлический колпак, утыканный кристаллами, диодами и проводами. На обнаженном теле виднелись метки, и Реф наклонился, чтобы разглядеть их более отчетливо. Его дыхание собиралось дымкой в воздухе перед ним. — Кто они такие?

— Батарея, — сказал Ярулек. — Чрезвычайно мощная батарея.

— Для питания чего?

— Это псайкеры, взятые из Пустой Горы, — произнес Сор Талгрон. — Все в той отвратительной крепости — те, кого Империум считает слишком неуправляемыми, слишком слабыми, или же слишком слабыми, чтобы приносить пользу. Они были обречены на смерть.

— Во благо Империума, — полным яда голосом добавил Ярулек.

— Эти все равно умрут, — продолжил Сор Талгрон. — Только теперь умрут ради более благородной цели.

— Их… изуродовали, — произнес Реф, приблизив лицо к крышке саркофага. На плоти спящего внутри псайкера были вырезаны руны и символы. Раны окружала красная кромка, они гноились.

— На тебе колхидские тексты, однако ты рожден на Терре, не так ли? — спросил Ярулек, подходя ближе.

— Что с того? Во мне кровь примарха, как и в тебе, — огрызнулся Реф.

— За последнее время… в Легионе стало заметно меньше терранцев, — произнес Сор Талгрон. Волхар Реф посмотрел на него, наморщив лоб и не понимая смысла прозвучавших слов.

— Скажи, проповедник, — заговорил Ярулек. — Что ты был бы готов отдать, попроси об этом сам Лоргар?

— Что угодно, — немедленно ответил Реф.

— Ты отдал бы свою жизнь?

— Разумеется.

— Превосходно.

Услышав в голосе Ярулека смертоносное намерение, проповедник Реф резко обернулся, повернувшись спиной к Сор Талгрону. Прежде чем он успел среагировать, Сор Талгрон, словно удавку, набросил проповеднику на шею кусок цепи. Он с силой дернул за нее, перекрывая доступ воздуха и нарушая равновесие. Реф тут же потянулся рукой к душащей его цепи, силясь сделать вдох. Используя свою колоссальную, увеличенную доспехом силу, Сор Талгрон развернул Волхара Рефа лицом к Ярулеку.

Апостол сбросил с себя рясу. Под ней он оказался без доспеха и раздет до пояса, так что был виден татуированный торс. Свет свечи колыхался на коже, заставляя нанесенные символы и тонкую колхидскую клинопись плясать.

— Я тоже ношу на своем теле слово нашего повелителя, — произнес он. — Впрочем, его смысл недавно несколько изменился.

У него в руке был нож, и он шагнул вперед, чтобы погрузить оружие в тело проповедника.

— Такова воля Лоргара, — ощерился он.

Держась за цепь двумя руками, Волхар Реф подтянулся и ударил обеими ногами точно в грудь Ярулека. Сила удара отбросила Апостола назад и оттолкнула Сор Талгрона на один из стазисных саркофагов, от чего тот с визгом металла скользнул на полметра в сторону. Шлем капитана с хрустом врезался в низкую арку над головой, и хватка на цепи ослабла.

Реф вырвался на свободу и поднялся на ноги, когда Ярулек бросился на него. Когда нож Апостола сверкнул во мраке, проповедник перехватил запястье Ярулека, направляя оружие мимо себя, и резко повернул, выкручивая сустав. Другой рукой он вцепился Ярулеку в плечо и, используя инерцию Апостола против него же самого, впечатал его лицом в край каменного плинта.

Он вырвал нож из руки Ярулека и крутанулся, оборачиваясь к Сор Талгрону. Капитан Несущих Слово преграждал ему путь наружу.

— Во имя Императора, что происходит? — прошипел он.

— Уризен изменил свои чувства к Императору, — произнес Ярулек, пытаясь встать. С его лица капала кровь.

— Это безумие, — сказал Реф. — Семнадцатый никогда не изменит.

— Были те, кто сопротивлялся, — ответил Сор Талгрон.

— Этот нож, который ты держишь в руке, пролил много крови Легиона, — добавил Ярулек.

— Ты последний в своем роде, старый друг, — произнес Сор Талгрон. — Последний рожденный на Терре Несущий Слово, кто не принял новый путь. Чистка почти завершена.

— Новый путь? — переспросил Реф. — Что это за сумасшествие?

— В Монархии Император осудил нас за поклонение ему как богу, — сказал Ярулек. Он пожал плечами. — Мы нашли себе новых. Ну, то есть старых.

— Тебя слишком долго не было в Легионе, — произнес Сор Талгрон.

— В тебе нет ни грана веры, парень, — выплюнул Реф. — Все это не какое-то священное действо. Вы стали предателями, не более того.

— Нет, — отозвался Ярулек. — Мы обрели просветление.

— Зачем вы меня освободили? Почему бы просто не оставить меня гнить вместе с остальными из Воинства Крестоносцев?

— В свое время тебя бы просто казнили, — ответил Сор Талгрон. — Правда выплывет наружу. Правда всегда выплывает наружу. Думаешь, Дорн позволит тебе жить, узнав, что Семнадцатый присягнул Хорусу? А так ты еще можешь послужить Легиону. Так в твоей смерти есть смысл. Цель.

— Во что ты превратился, Сор Талгрон? — спросил Реф. — Ты больше не тот воин, которого я знал. Тот бы никогда не предал Империум. Даже через тысячу лет. С тобой что-то случилось, какая-то порча изъела твою душу.

— Я именно тот человек, которого ты знал, — прорычал Сор Талгрон. — Легион — моя жизнь. Так было всегда. Лучше было бы предать Семнадцатый? Так бы поступил человек, которого ты знал? Он бы предал лорда Аврелиана?

— Тот, кого я знал, понимал разницу между правильным и неправильным.

— Что правильно, а что нет — определяет победитель, — ответил Сор Талгрон. — Я солдат, каковым был всегда. Я делаю то, что мне приказали. Ничего не изменилось.

— Тогда будь ты проклят, и будь проклят Легион, — произнес Волхар Реф и шагнул к нему, сжимая нож Ярулека.

* * *

— Убить его! — запоздало закричал Сор Талгрон.

Ультрадесантник взмахнул перед собой рукой слева направо, как сметают все со стола в приступе ярости. Всех Несущих Слово швырнуло назад чудовищным ударом незримой силы.

Их впечатало в стену, которая прогнулась и смялась за ними. Однако невидимая сила не пропадала. Она продолжала давить на Несущих Слово, пригвождая их к месту. Казалось, будто реальность в комнате внезапно изменила свою ось, и задняя стена стала низом, а гравитация десятикратно увеличилась.

Ультрадесантник приподнялся на полом, его ноги повисли в воздухе. Его руки были распростерты ладонями вверх. Белое пламя вздымалось над кистями и изливалось из глаз. Зубы обнажились в злобном оскале.

Сила давила на Сор Талгрона так, что казалось, будто на груди стоит боевой танк, было трудно дышать. Руки и ноги прижимало к стене, и, невзирая на всю свою мощь, преумноженную волоконными пучками и сервоприводами доспеха, он не мог ни вырваться на свободу, ни даже поднять оружие на врага.

И все же, несмотря на многотонное давление, с его губ сорвался лающий смех.

Ультрадесантник обратил на Сор Талгрона свой пылающий взгляд.

— Ты находишь это забавным, предатель? — спросил он. Его речь звучала так, словно дюжина голосов сливалась воедино.

— Ты такой же предатель, как и я, — произнес Сор Талгрон. — Ты идешь против указа Императора.

— У тебя нет морального права осуждать меня, — сказал Ультрадесантник. Множество голосов накладывались друг на друга.

Сор Талгрон с заметным трудом рассмеялся снова.

— Мне нет нужды осуждать тебя. За меня это делают твои собственные поступки.

— Твои слова — яд, предатель, — произнес Ультрадесантник. — Мой проступок — ничто в сравнении с масштабами вашего вероломства.

— Так и зарождается предательство: небольшими шагами, — сказал Сор Талгрон. Он вновь попытался поднять оружие, но не смог. С тем же успехом он мог бы пытаться поднять гору, настолько мощную силу против него применяли. — Но тут нет полутонов. Либо повинуешься, либо нет. Ты пошел против слова Императора. В его глазах ты ничем не отличаешься от любого из нас. За такое он приказал убить одного из собственных сыновей, так с чего ты взял, что он простит тебя?

Ультрадесантник повел руками вперед, словно толкал тяжелый груз. Сила, удерживавшая Несущих Слово, стала еще интенсивнее. Доспех Сор Талгрона застонал. Он не смог бы выдержать еще большую нагрузку.

— Ты… так… же… проклят… как… мы… — прорычал капитан.

— Довольно! — выкрикнул Ультрадесантник, выбросив руку в направлении Сор Талгрона и напрягая пальцы, будто хватал что-то. Сор Талгрону внезапно сдавило горло, перекрыв трахею. — Этот мир сгорит, и весь твой вероломный Легион сгорит вместе с ним.

Вытянув руку и продолжая удерживать Несущих Слово на месте, проклятый библиарий вытащил плазменный пистолет. Он неторопливо прицелился и выстрелил. Последовала обжигающая вспышка жара и света, и один из легионеров Сор Талгрона погиб, ему пробило живот. Воздух заполнился смрадом растекающейся плоти и едким запахом плазменного разряда.

Несущие Слово боролись с психическим давлением, которое пригвождало их к месту, но толку не было. Никто из них не мог пошевелиться.

Пистолет библиария сбрасывал перегретый пар из силовых катушек. Воин опустил ствол на следующую цель — Сор Талгрона. Лицо капитана было лиловым, его горло продолжала стискивать невидимая железная хватка.

И тогда заговорил Ярулек. От его слов царапанье в сознании Сор Талгрона резко усилилось. Если бы он мог дышать, то, возможно, вскрикнул бы. Казалось, будто какая-то когтистая тварь внутри черепа отчаянно силится выбраться наружу. Он почувствовал, как из носа побежал ручеек крови.

Слова Апостола звучали гортанно и резко, они ни в каком отношении не были человеческими. Эти звуки были ненормальны, их не имело права произносить ни одно существо, рожденное в материальном мире. Они являлись зовом, призывом для созданий с другой стороны пелены реальности.

И, вопреки всей рациональной логике, на зов ответили.

Гудение в голове Сор Талгрона могло бы сойти за звуки сбоящего вокса, который принимает лишь помехи, или же за непрестанный гул миллиона насекомых. За трескучим шумом он слышал чириканье нечеловеческих голосов и пронзительный плач новорожденных. Это был тревожный, дезориентирующий звук, и он неуклонно нарастал.

Все осветительные полосы внутри помещения взорвались, разбрызгивая во все стороны осколки битого стекла. Словно занавес, опустился мрак, и чирикающие голоса внезапно оказались в одной комнате с ними. Единственным источником освещения оставался тусклый электронный свет инфодисплея из помещения снаружи. Электрическое жужжание в воздухе достигло болезненного резонанса.

Со звуком рвущейся бумаги от окружающей тьмы отделилась пара теней. Они полетели к библиарию, приближаясь к нему, словно мотыльки к свече, словно пиявки к крови. У каждой из бестелесных фигур была пара длинных тощих рук, созданных из одной лишь сплошной темноты. Конечности исходили из скелетоподобных тел, слабо напоминавших человеческие, которые истончались и исчезали ниже уровня пояса.

Они сцепились с Ультрадесантником, впившись в его руку с оружием своими бесплотными когтями, и выстрел ушел мимо цели, прожигая металл в полуметре над головой Сор Талгрона. Капитан почувствовал, что давление на него уменьшилось, и сделал вдох, судорожно хватая воздух. Сопротивляясь давящей психической силе, он сумел чуть-чуть сдвинуть руку. Кончики пальцев коснулись волкитного пистолета в нагрудной кобуре.

Тени окружили библиария, оплетая его, будто змеи. Одна продолжала удерживать его руку с оружием, борясь с ним, а другая исступленно нащупывала его горло. Ультрадесантник отбивался от них, силясь стряхнуть, однако это было все равно, что хватать дым.

Материализовалась третья тень, которая возникла из тьмы и вздыбилась позади. Она обхватила голову Ультрадесантника своими теневыми когтями, и библиарий взревел, когда холодные пальцы погрузились в его разум. Бесплотное существо содрогнулось, его руки запульсировали темным не-светом, уходящим в тело, и его фигура стала более материальной. Сор Талгрон осознал, что оно кормится. На не имеющем никаких прочих черт лице распахнулся рот, обнажая ряды крошечных колючих зубов, и создание выдохнуло облако гудящих мух, которых сопровождал смрад, похожий на запах гниющей плоти.

Два других духа возобновили свои усилия. Было совершенно очевидно, что библиария вот-вот одолеют.

Издав рев, тот вскинул руку в направлении остова «Контемптора», безжизненно лежавшего на полу. Тот приподнялся в воздух и — вместе с резким движением руки Ультрадесантника — врезался в Ярулека.

Голос Апостола умолк, и призраки начали угасать. Они силились остаться в материальном мире, лихорадочно цепляясь за плацдарм в реальном пространстве, однако их медленно утягивало обратно в тень. Они вопили и корчились, но затем исчезли. Библиарий стоял в одиночестве, тяжело дыша.

Раздался одиночный выстрел, разошедшийся громким эхом, и в груди Ультрадесантника появилась пробитая дырка. Он рухнул назад, по направлению траектории высокоскоростного снайперского снаряда.

Тяжесть, прижимавшая Сор Талгрона к стене, пропала, и капитан поднялся на ноги. Он бросил взгляд назад, в сторону транспортера. Лот стоял на одном колене, из ствола его длинной винтовки тянулся дымок.

— Хороший выстрел, — проворчал он. Сержант разведчиков пожал плечами.

Сор Талгрон подошел к библиарию. Ультрадесантник распростерся на полу, под ним собралась лужа крови. Сор Талгрону не требовалось быть апотекарием, чтобы понять, что легионер не выживет.

— Отчаяние делает всех нас глупцами, — произнес он. — Тебе не было нужды нарушать Никейский эдикт. Теперь ты умираешь изменником.

— Возможно, — выдохнул Ультрадесантник. — Но вы… умрете… вместе…

Его голос стих, жизнь покинула тело.

Сор Талгрон нахмурился и отвернулся. Гул в его сознании наконец-то исчез, хотя в висках продолжало болезненно стучать. Неожиданно, но выдохнутые тенью-демоном мухи все еще оставались здесь. Они лежали замертво на спине, поджав лапки, и хрустели под сапогами.

Демоны. Таковы были новые союзники XVII Легиона. Если бы на нем не было шлема, он бы сплюнул с отвращением.

Он увидел, как двое его легионеров оттаскивают останки «Контемптора» и помогают Апостолу Ярулеку подняться на ноги.

— Стало быть, ты жив, — заметил Сор Талгрон, не испытывая по этому поводу никаких эмоций.

— Капитан, вам нужно на это взглянуть, — произнес Лот.

Сор Талгрон двинулся на голос сержанта разведки и вошел в маленький командный центр связи. Большую часть места занимали сенсорные системы и инфодисплеи, заполненные данными.

— Что я вижу? — поинтересовался он, ткнув пальцем в один из экранов. — Это то, что я думаю?

— Да, — сказал Лот. — Там на орбите есть активный корабль Ультрадесанта.

— Дайте мне звук на том экране, — велел Сор Талгрон, указывая туда, где виднелось изображение что-то говорящей женщины.

— … на третью бомбардировочную палубу, — говорила женщина, когда к визуальной трансляции подключилась звуковая. — Огневой расчет зафиксирован. По моему сигналу.

— Они готовятся стрелять, — произнес Лот. — Они используют этот канал, чтобы управлять системами наведения.

— Отключи связь! — рявкнул Сор Талгрон.

— Пытаюсь, — отозвался Лот, нажимая на клавиши управляющей консоли. — Меня заблокировали.

Женщина на экране повернулась и посмотрела на Несущих Слово. По штифтам на лацкане Сор Талгрон увидел, что она — адмирал флота. Тонкие губы тронула неприятная улыбка.

— Я так понимаю, что легионер Ксион Октавион мертв, — произнесла она. — Он умер как герой. Как бы то ни было, он выиграл необходимое мне время. Предатели, вы все сгорите.

Сор Талгрон выругался и вытащил свой волкитный пистолет, прицелившись точно в центр управляющего модуля. Лот встал и попятился, второпях сбив стул.

Капитан выстрелил, разрядив оружие в консоль. Весь блок взорвался искрами и огнем, инфодисплеи разлетелись.

Ярулек стоял в дверях, опираясь на поддерживающую его руку легионера.

— Что может сделать один поврежденный корабль?

— На этом континента еще есть силы Ультрадесанта, — произнес Сор Талгрон. — Они не станут метить по зонам боевых действий из опасения убить своих же легионеров. Они не дадут на такое разрешения. Это не в их природе. Они будут целиться по одной из наших точек сбора.

Посреди последовавшей тишины в воксе затрещал голос Дал Ака.

— Капитан! Приближаются вражеские противопланетные заряды! — произнес он. — Множественные сигналы!

10

Децим сжимал цепной топор руками, скользкими от крови, которая текла из дюжины ран. Он лишился собственного оружия — а также нескольких единиц, добытых у павших друзей и врагов — ранее в ходе боя. Мускулы пылали, броня висела изодранными лоскутами. Одно из легких утратило целостность, вторичное сердце тяжело стучало, принимая эстафету у ослабшего основного, пронзенного осколками. Он знал, что у него больше дюжины внутренних травм, требующих немедленного внимания медиков.

Магистр ордена раздробил череп предателя обухом топора, скривившись от боли при ударе. Он отбросил цепной топор в сторону — у оружия не хватало такого количества зубьев, что оно представляло собой немногим более, нежели дубину. Он подобрал грубо сработанный нож, который сжимал вражеский легионер. Тот был горячим на ощупь, и руку начало странным образом пощипывать. К горлу подступила желчь. Децим швырнул проклятый клинок прочь.

— Вот, мой повелитель, — произнес раненый сержант Ультрадесанта, протягивая свой силовой меч. Воин был до такой степени залит кровью, что его можно было бы спутать с Несущим Слово.

— Благодарю, сержант Конор, — сказал Децим, принимая клинок. Он вдавил активационную руну, и по всей длине меча разлилась энергия. — Макраггский?

Сержант устало кивнул.

— С самих гор Венца.

Визг приближающегося артиллерийского снаряда заставил Ультрадесантников забраться в укрытие. Децим не стал утруждаться. Он определил по звуку, что это мимо цели, влево от него. Над усыпанной трупами равниной забушевал горячий ветер, и удушливые облака на мгновение разошлись от завихрения воздуха, вызванного невидимым взрывом.

Враг вновь шел на них. Ряды легионеров и дредноутов наступали вместе с «Поборниками» и «Носорогами». Их все еще были тысячи.

— Мой повелитель! — раздался крик. Он слишком устал, чтобы определить, кто говорит. — Мой повелитель, смотрите!

Подняв взгляд к небу, Аэк Децим увидел, как сквозь верхние слои атмосферы падают десятки пылающих предметов. За каждым оставался огненный след. Он встал среди грязи и крови, тяжело дыша. Дело было сделано.

— Подкрепления? — спросил один из его легионеров, и Децим почувствовал укол стыда. Он не рассказал о своем последнем приказе никому, за исключением самых высокопоставленных офицеров и группы подвергнутых взысканию легионеров. Он решил, что так будет лучше.

Несколько из его людей издали хриплый ликующий крик, подумав, что Магистр ордена подтвердил прибытие подкреплений. Впрочем, другие были умнее.

— Это не десантные капсулы, — произнес сержант Конор, понизив голос, чтобы его слышал только Децим. — Подкрепление не придет, так ведь.

Это был не вопрос.

— Нет, — ответил он. — Планета погибла, как и мы. Однако мы заберем вместе с собой всех этих языческих вероломных ублюдков.

С помощью сержанта он устало взобрался на крышу разбитого остова «Носорога» и высоко поднял силовой меч, чтобы всем было видно. Их осталась жалкая горстка, однако он видел горящую в глазах гордость. Гордость и злость.

Первый из орбитальных ударов пришелся к северу. Полыхнула слепящая вспышка, и за горизонтом в воздух поднялся гриб зеленого пламени. Магистр ордена прикинул, что звук будет идти до них почти минуту. Другие падали над головой, ближе, чем первый.

История не станет сурово судить его за это, однако лишь потому, что после завершения здесь не останется ни одного выжившего из XIII Легиона, кто рассказал бы о том, что он привел в действие. Ни у кого никогда даже не возникнет вопросов, чья сторона обрушила этот кошмар на верный мир Пяти Сотен. Время сомнений прошло.

— Последняя атака, сыны Ультрамара! — взревел Децим. — Последняя атака во имя Жиллимана и Императора!

Он спрыгнул с «Носорога», уйдя в липкую трясину до середины голени.

— Идемте, братья. Честь и слава!

— Честь и слава! — отозвались они как один.


Схватка длилась недолго. Легионер без доспеха не мог поспорить с легионером в доспехе.

Когда Волхар Реф нанес колющий удар, Сор Талгрон поймал его за руку. Хрустнули кости, нож с лязгом упал на пол. Проповедник ударил кулаком в боковую часть шлема Сор Талгрона, расколов линзу и смяв керамит.

— Большего ты не добьешься, — произнес Сор Талгрон. Свет треснувшей линзы мерцал.

Он схватил Рефа за шею и впечатал его телом в стену. Один раз, другой — используя всю свою силу, увеличенную сервоприводами. Кирпичи вокруг Рефа осыпались, и он осел на колени. Подойдя ближе, Сор Талгрон тяжело ударил его тыльной стороной руки в висок, мгновенно уложив.

Сор Талгрон присел над проповедником, уперев одно колено посередине спины и прижимая его к полу, а одной рукой надавил ему на затылок. Второй рукой он подобрал клинок Ярулека. Даже через перчатку рукоять атама казалась теплой.

— Это мой наставник, а также воин, который в свое время заслуживал уважения самого примарха, — прорычал Сор Талгрон. Он прижимал клинок атама к задней стороне шеи Волхара Рефа. — Я не допущу, чтобы он страдал без необходимости.

— Это сработает, капитан, — заверил его Ярулек.

— Если нет, я перережу тебе глотку. Обещаю.

А затем он вдавил нож между позвонков Рефа, погружая его в хребет.


Они еще не прибыли на поверхность, а двери уже начало разъедать. Температура внутри транспортера заметно упала, из вентиляции сочилась резкая алхимическая вонь. Над головой скрипел трос подъемника. Сор Талгрон не был уверен, что они вообще доберутся доверху.

То, что враг запустит планетоубийцы, стало ошеломляющим поворотом. Он даже не рассматривал подобное как стратегическую возможность для XIII-го.

— Этот мир погибнет вместе с бессчетными тысячами воинов Семнадцатого, однако похоже, что вы впечатлены, — произнес Ярулек.

— Это так, — ответил Сор Талгрон. — Я не думал, что в них такое есть.

Он отдал приказ об эвакуации, но было маловероятно, что до удара бомб планету покинул кто-либо, кроме малой доли его легионеров. Теперь вокс затопило помехами.

— Нам следовало остаться внизу, — сказал Ярулек.

— Молчи, жрец, — огрызнулся Сор Талгрон. — Остаться там означало смертный приговор. Нам нужно выбираться с планеты.

— Посмотрите, что они выпустили на свободу! — ощерился Ярулек. Внутрь подъемника сквозь вентиляцию и трещины в двери сочился химический туман. Там, где дымка соприкасалась с голым металлом, трепетали языки бледного пламени. Они потянулись к Ярулеку, привлеченные его жестом. — Вы думали, они на такое неспособны? Этот мир сгорит.

Сор Талгрон развернулся и оттолкнул Ярулека к задней стене, сомкнув руки у него на горле.

— Твои боги тоже этого не предвидели, жрец, — произнес он. — Похоже, что все мы недооценили, насколько Тринадцатый нас ненавидит. Насколько далеко они зайдут, чтобы пустить нам кровь.

Он еще раз толкнул Ярулека и с отвращением отвернулся. Отвращение вызывал не только Темный Апостол, а вообще все: то, во что превратился Легион, наследственная слабость в его генах, собственные поступки на Терре — и это было лишь немногое.

— Выйти наружу значит умереть, — сказал Ярулек. — Есть иные способы, иные пути, которыми можно пройти. Если знать, как именно.

Внутри Сор Талгрона поднялась холодная ярость.

— Я не побегу, будто червь в нору, оставив своих легионеров на смерть, — произнес он, на мгновение бросив на Ярулека уничтожающий взгляд, а затем вновь отвернувшись.

— Да будет так, — выдохнул Ярулек.

Температура внутри подъемника резко упала, по стенам пополз иней. Вокруг Несущих Слово закружилось множество теней и нашептываний.

Когда Сор Талгрон обернулся, Ярулека не было.

Транспортер со стоном остановился. Пожираемый едким химическим туманом металл уже начинал прогибаться и разваливаться.

Двери открылись. Мир снаружи пылал.

11

Фосфекс, как впоследствии напишет Робаут Жиллиман, представлял собой «несомненно, самое позорное оружие из созданных людьми, которое человечество когда-либо к своему стыду применяло против живого мира».

Чрезвычайно летучая зажигательная смесь обладала способностью гореть без кислорода и практически без подпитки топливом. Она могла гореть под водой — в сущности, она воспламеняла саму воду — и прожигала сплошной камень, самый огнеупорный керамит и адамантий, совершенно уничтожая всю жизнь на углеродной основе, с которой соприкасалась.

Известная под различными названиями, как то: «живой огонь», «ползучая смерть» и «ледяной огонь» за тягу к движению и отрицательной температуре горения, после высвобождения они распространялась по экспоненте, сжигая все на своем пути. Ее создавали для одной-единственной цели — абсолютного истребления жизни на планете. Загрязнение остатками ее сгорания было гораздо более стойким, чем даже самая смертоносная радиация от ядерных осадков или выброса из плазменного ядра, что делало любую соприкоснувшуюся с ней местность непригодной для обитания.

Даже Гвардия Смерти не любила ей пользоваться, кроме как в самых крайних обстоятельствах, и даже тогда применяла ее исключительно по приказу самых высших эшелонов командования Легиона. Примарх XIII Легиона санкционировал использование фосфекса лишь дважды, и это было сугубо в изолированных областях, однако эти боеприпасы все еще хранились на небольшом количестве наиболее мощных боевых кораблей для применения в крайнем случае.

Согласно решению Магистра ордена Децима, Перцептон Примус представлял собой именно такой случай.

Одна ручная фосфекс-бомба могла заразить воздух и почву в месте взрыва на тысячу лет. За всю историю Легиона за одну бомбардировку никогда не выпускали полный залп боеголовок с фосфексом. В теоретических симуляциях пострадавшему от подобной атаки миру уже не суждено было восстановиться.

В общей сложности с «Праведной ярости» по поверхности Перцептона Примус было запущено двадцать четыре атмосферных ракеты типа «Морталис». Все они попали по единственному сверхконтиненту планеты, накрыв зону рассеивания шириной в десять тысяч километров. Каждая метила в ключевую стратегическую позицию, координаты которых были загружены с подземной коммуникационной базы в горах — точки эвакуации Несущих Слово, город Массилея, поле боя, куда благодаря Магистру ордена стянулись большие силы вражеских легионеров.

«Праведная ярость» была уничтожена вместе со всем экипажем через три минуты и двадцать семь секунд с момента запуска первого залпа. Убийство совершил крейсер XVII легиона «Освященный».

К тому моменту поверхность Перцептона Примус уже пылала.


Извлечь у легионера основное сердце оказалось сложнее, чем можно было бы ожидать, пусть даже на нем не было доспеха.

Сперва шел черный панцирь, твердая подкожная оболочка, обладавшая прочностью выдаваемой гвардейцам противоосколочной брони и достаточно жесткая, чтобы остановить твердую пулю. После его преодоления резать слишком высоко означало наткнуться на сросшуюся грудную клетку.

Пытаться разрубить ее, не будучи хорошо экипированным, было бесполезно. Кости космодесантника имели прочность железа, а грудина представляла собой один сплошной массив.

Решение проблемы, как было известно Сор Талгрону, состояло в том, чтобы заходить ниже грудной клетки. Глубокий вертикальный разрез прямо под грудиной.

— Жаль, что Дорн отсылает нас прочь, — произнес Ярулек, разрезая плоть и сухожилия. — Все пушки нашего флота, стоящего на верфях вокруг Луны, готовы выстрелить в наиболее подходящий момент. Это было бы… восхитительно.

— Дорн не дурак, — сказал Сор Талгрон. — Мы знали, что это возможно, потому у нас и есть свои аварийные варианты: комета, верфи, наши союзники на Марсе и тому подобное. Заряды остаются на взводе, так?

— Да, — ответил Ярулек. — Лот хорошо поработал. Когда бомбы взорвутся, они решат, что психические муфты просто перегрузились. Будет суматоха. Паника. Что более важно, они окажутся слепы. Могут пройти месяцы, прежде чем они смогут послать или принять какое-либо астропатическое послание за пределами Солнечной системы.

— Хорошо, — произнес Сор Талгрон.

— Лорд Аврелиан будет недоволен, что нас отводят от Терры. Будь здесь наш гарнизон во время финального натиска…

— Это всегда было вероятно, — ответил Сор Талгрон. — Наш примарх знал об этом. Мы подготовили, что могли, с пользой проведя здесь время. А теперь что касается нашего последнего сюрприза…

Парализованный и близкий к смерти Волхар Реф лежал на полу на спине, поверх тяжелого листа брезента, покрытого темными пятнами крови. Они сняли с него одеяние и срезали желтый комбинезон, обнажив мускулистое тело. Его кожа лоснилась от крови. Он испустил приглушенный стон, страдальчески подергивая головой, когда Ярулек запустил руку в разрез на животе, углубляясь в полость тела и наощупь продвигаясь вверх.

У него не было языка, который вырвали изо рта у самого корня. Выброшенный орган лежал на полу. Между зубов был пропущен кусок цепи, завернутый за шею, словно кляп. На мягких тканях груди, бедер, плеч и шеи были вырезаны кровоточащие губительные символы. Ярулек превратил его плоть в кровавый пергамент для собственного труда. Восьмиконечный Октет был вырезан на лбу так глубоко, что пробороздил череп.

— Разумно ли было говорить Дорну, что вы посещали комету? — спросил Ярулек.

— Лучший обман — тот, в котором присутствует доля правды, — ответил Сор Талгрон. — Солги я, он бы это понял.

— Задача была выполнена?

— Нет, — с оттенком горечи произнес Сор Талгрон. — Дорн вернулся, и мне пришлось бросить ее незаконченной. Чтобы завершить задание, я оставил там группу с Ибариксом.

Ярулек прервал свою кровавую работу и бросил взгляд на капитана.

— Это смертный приговор, — сказал он.

— Ибарикс вызвался добровольно. Когда наступит время, Легион будет гордиться им. А теперь пошевеливайся. Мы и так уже задержались.

Ярулек понимающе кивнул и снова сконцентрировался на насущном деле.

— Это осквернение не доставляет мне удовольствия, — обратился Сор Талгрон к Волхару Рефу. Он стоял поодаль, в стороне от кровавой работы, скрестив руки на груди. — Это просто средство для достижения цели. Ты — всего лишь очередной инструмент в моем арсенале, оружие, которое можно использовать в бою. Война придет на Терру, и дворец падет. Ты станешь частью этого.

Апостол вытащил из торса Рефа окровавленную руку. Он держал основное сердце истерзанного Несущего Слово. Оно продолжало пульсировать, с каждым натужным содроганием из рассеченных артерий и вен лилась кровь. Проповедник уставился на собственное еще бьющееся сердце широко раскрытыми глазами. Он дышал короткими, резкими глотками. К этому моменту уже заработало второстепенное сердце — так легионер мог прожить какое-то время.

— Склянку, — произнес Ярулек.

Перед началом работы Ярулек поставил рядом два стеклянных сосуда. В одном находилось нечто маслянистое и корчащееся. В другом не было ничего, кроме некоторого количества чернильно-черной жидкости. Сор Талгрон откупорил крышку второй склянки и протянул ее Ярулеку, который засунул внутрь сердце Рефа и закрыл сосуд.

— Вторую, — сказал Ярулек, указывая на нее. — Дайте ее мне. Быстрее.

— Я не притронусь к этому, — произнес Сор Талгрон, держа перед собой сосуд с сердцем Рефа. Оно перестало биться.

Зашипев, Ярулек встал и сам взял склянку, а затем снова опустился на колени рядом с Волхаром Рефом. Лицо легионера было бледным, а взгляд расфокусированным. Дыхание стало менее глубоким. Тело отключалось, погружая его в спячку.

Ярулек пробормотал серию не-слов, от которых у него изо рта потекла кровь, а огонек свечи замерцал. Он ударил склянкой, которую держал в руке, об каменный пол, и стеклянная поверхность покрылась паутиной трещин. Из трещин начала сочиться темная маслянистая и испаряющаяся жидкость, воздух заполнился смрадом гнилого мяса. Корчащаяся тварь внутри впала в неистовство, она билась и колыхалась, напирая на свою расколотую темницу. Ярулек продолжал держать склянку в руке, а кусочки стекла начали отваливаться, и наружу высунулись напоминающие червей придатки цвета кровоподтека.

Волхар Реф уже потерял сознание, его дыхание все замедлялось, пока не стало едва различимым. Ярулек склонился над ним, продолжая говорить на языке демонов, с губ капала кровь. С разбитой склянки сыпалось грязное стекло, удерживаемая внутри тварь пыталась освободиться. Сор Талгрон чувствовал ее присутствие, она скребла по краям его разума, будто по доске для письма, силясь втянуть себя в реальность. Извивающаяся тварь в склянке представляла собой лишь крошечную долю существа — остальная часть обитала в бурлящем хаосе варпа.

— Если я это чувствую, то и другие могут, — прорычал он. — Контролируй его.

— Эта комната защищена, — отозвался Ярулек. — Никто ничего не уловит.

— Просто давай быстрее.

Ярулек погрузил разбитую склянку в проделанный им разрез на теле Волхара Рефа и втолкнул ее в пустоту на месте сердца. Он вытащил руку и вытер маслянистые остатки.

Волхар Реф дернулся, его тело забилось в конвульсиях. Глаза распахнулись, во взгляде был невыразимый ужас. Он застонал, качая головой из стороны в сторону. Умоляюще поднял глаза на Сор Талгрона. Ему удавалось судорожно хватать воздух, но при этом мышцы шеи вздувались, а вены на виске напрягались так, что едва не лопались. Он пытался кричать, просить, проклинать их, но не мог.

Сор Талгрон почувствовал, как склянка у него в руке содрогнулась. Он поднял ее, в нем боролись изумление и отвращение. Сердце проповедника внутри вновь начало биться.

— Работает, — произнес Сор Талгрон.

— Оно срастается с ним, — сказал Ярулек. Он зашивал живот Рефа, плотно стягивая кожу и соединяя ее при помощи толстой нитки и зазубренного крючка. Это была грубая работа, производимая наспех, однако ее должно было хватить.

Закончив, он вытер кровь со рта тыльной стороной кисти.

— Эти обереги сдержат его, — произнес он, сделав едва заметный жест в направлении символов, вырезанных на плоти Рефа. — Пока не придет нужное время.

— А тогда разумы этих замороженных псайкеров дадут энергию для его освобождения, — произнес Сор Талгрон.

— Верно, — ответил Ярулек.

— Как я уже сказал — если не сработает, я перережу тебе глотку.

— Скорее всего, пройдут годы, прежде чем мы узнаем.

— Я могу подождать, — сказал Сор Талгрон. Он положил руку на окровавленный лоб Волхара Рефа. — Прости, старый друг.


Двери разъехались, и пылающий бело-зеленый туман почти охотно опустился на одного из легионеров осадного отделения. Тот пошатнулся, от его доспеха пошел пар, и броня мгновенно зашипела. Фосфекс начал действовать, и ее поверхность растворялась.

Сор Талгрон и еще один из Несущих Слово втащили пораженного легионера обратно, но дело уже было сделано. Тяжелая броня пошла пузырями и трещинами, и они уронили его на пол. Первыми подались обрезиненные уплотнения доспеха, и воин взревел, когда его плоть начала с шипением гореть внутри брони. Пол под ним зашипел, когда в него вгрызся едкий химический туман.

Жгучая дымка расползалась по посадочной площадке. Горы находились на самом краю одного из взрывов, но даже несмотря на это, творилась ужасающая бойня. Все задетое жадно пожиралось. Металл распадался, как будто его погрузили в кислоту, а голый камень полыхал зеленым пламенем. Удушливые металлические облака поглощали сам воздух.

— Боги, — выругался Лот. — Корабли.

Транспортов Несущих Слово не было. Оставалась более легкая машина XIII Легиона, но, бросив на нее взгляд, Сор Талгрон убедился, что на ней они никуда не улетят — фонарь кабины прогнулся внутрь, размягчившись под действием едкой алхимической отравы, а металлический фюзеляж растворялся на глазах.

С платформы было не выбраться.

Павший легионер погружался в пол, который расплывался и таял под ним. Его крики были практически жалкими, так что Сор Талгрон быстро прикончил его своим боевым клинком. Настил подался, и тело Несущего Слово провалилось в шахту подъемника. Коррозия распространялась по полу.

— Наружу, — скомандовал он.

Платформа горела, однако едкий туман еще не поглотил ее. Оставались безопасные островки. Вдали алхимическое пламя обволакивало горы, стекая по ним, словно лавина. Он осознал, что им повезло с местом. Должно быть, другие горы выступили в роли буфера, защитив их от большей части осадков фосфекса, однако вздымающийся туман быстро приближался. У них оставалось в лучшем случае несколько минут.

— Дал Ак, — прорычал Сор Талгрон, вглядываясь в небо.

— Вокс все еще не работает, — сказал Лот.

— Запускай сигнальную ракету, — приказал Сор Талгрон.

Однако прежде чем сержант разведки смог выполнить распоряжение капитана, они заметили последнюю ракету, которая с воем неслась вниз сквозь верхние слои атмосферы.

Она скрылась за горами, однако было несложно рассчитать, что она упадет ближе к ним, чем все остальные.

Они не почувствовали удара под ногами — не сразу. Чтобы дойти до них, ударной волне требовалось время, однако она должна была оказаться разрушительной. Поначалу они также ничего не услышали.

Однако произошла обжигающая сетчатку вспышка. Она затмила небо. Оптические глушители шлема Сор Талгрона отсекли жгучий взрыв, сохраняя ему глаза и затемняя все в процессе компенсации.

Следом за детонацией в воздух поднялось гигантское облако бурлящей пыли, дыма и бледного пламени, скорость которого нарастала даже во время подъема в стратосферу. Осадки от взрыва с ревом прошли над вершинами гор палящей и обжигающей ударной волной, которая понеслась к ним стеной высотой в дюжину километров. Эта стена скрывала пики из виду один за другим, приближаясь с колоссальной быстротой.

Не существовало никакого способа избежать ее. Оставалось лишь стоять и смотреть, как она с воем движется к ним, пожирая все за собой. Это была смерть, и она шла за ними.

Никто и ни за что бы не поверил, будто кто-то из сыновей Жиллимана санкционирует применение фосфекса в таких масштабах, особенно против одного из своих же миров. Сор Талгрон знал, что за подобное зверство осудили бы даже его собственный Легион.

— Возможно, именно этого мы и заслуживаем, — пробормотал он.

12

Стена бурлящего бледно-зеленого алхимического огня ударила по ним, оторвала от земли и швырнула назад.

Сор Талгрон вскрикнул, когда крушащая кости сила впечатала его в скалу. Его вопль затерялся в оглушительном реве губительного инферно. Он мало что мог разглядеть сквозь окружавшую его белую дымку и бледное пламя, но мельком видел, как легионеров бросает из стороны в сторону, будто игрушки жестоких богов. Это было похоже на пребывание во власти огненного циклона, только ветры состояли из самых едких химикатов, когда-либо изобретенных человеком.

Первыми погибли Лот и его отделение, их облегченные доспехи были в наименьшей степени способны противостоять токсичным ветрам. Броня растворилась на телах, пожираемая яростным жгучим холодом. Кожа и мышечная ткань расплавились, а кости вспыхнули, когда с них соскользнуло мясо. Линзы шлемов разлетелись, глаза и мозги превратились в жидкость, в мгновение ока выгорев внутри черепов.

Уплотнения доспеха подались, и Сор Талгрон почувствовал кислотный ожог. Боль была мучительна, хуже всего, что ему когда-либо доводилось испытывать. У него на лице уже присутствовали следы рубцов от радиации и ядерных ожогов, однако боль от тех ран не шла ни в какое сравнение с кошмарным ощущением от вплавляющегося в плоть фосфекса.

Ударная волна прошла. Сор Талгрон и его воины, шатаясь и спотыкаясь, оказались на плавящейся платформе. Их тела заливало удушливое едкое пламя. Никто не избежал его ярости. Половина легионеров уже погибла, их трупы буйно пылали на земле. Плоть Сор Талгрона горела, и он рухнул на колени. Жилы, связки и мускулы лодыжек и коленей оказались съедены, герметизирующие уплотнения, наконец, окончательно сдались.

Все его тело захлестывала жгучая боль — как внутри, так и снаружи. Мускулы превратились в пламя. Оба сердца запылали.

Растворившаяся решетка шлема провалилась внутрь, и он вдохнул горящий едкий туман, втянув его в легкие. Линзы визора разъело, глаза расплавились и стекли вниз по опаленным щекам.

Он упал, корчась, каждое нервное окончание горело в агонии. Плоть разрушалась, мерцая бледным огнем, который обгладывал ее с костей. Броня полыхала, ее разлагало на базовые составляющие и пожирало. Сам воздух, который он вдыхал, представлял собой ядовитое пламя.

Он силился выпрямиться, однако не мог победить в этом бою. Одной лишь силы воли было недостаточно. Он вновь упал и на сей раз не поднялся.

В свои последние секунды он подумал о Волхаре Рефе. Лучше умереть, чем претерпеть такую судьбу.


Сор Талгрон и его спутник, закутанный в темно-багряную рясу с низко опущенным на лицо капюшоном, шагали по стыковочному коридору к ожидающему десантному челноку. Их окликнул властный голос, измененный высокотехнологичным вокабулятором.

— Стойте!

Двое Несущих Слово замедлили движение и повернулись на голос.

— Проблема? — выдохнул Ярулек из маскирующей тени своего капюшона. Сор Талгрон знал, что под рясой он сжимает свой атам, готовясь нанести удар. Это бы мало помогло против тех, кто приближался.

— Возможно, — произнес он.

К ним шло трое кустодиев, за которыми трепетали красные плащи и плюмажи оттенка артериальной крови. Они остановились перед двумя легионерами, с резким звоном ударив основаниями своих алебард о пол.

— Да? — спросил Сор Талгрон. У него зудела рука от желания потянуться к оружию.

Лицевой щиток стоявшего впереди кустодия скользнул назад, открывая суровые черты Тибера Аканфа.

— Итак, вы нас покидаете, — сказал он.

— Покидаем, — отозвался Сор Талгрон. — Дорн приказал всем легионерам Семнадцатого в Солнечной системе выдвигаться к Исствану. Мы направляемся на сбор.

Тибер Аканф кивнул.

— Вы задержались по дороге сюда? Неполадки у сервитора-пилота?

— Да, в орнитоптере. Небольшая задержка. Неудобство, но не более того.

Взгляд кустодия задержался на закутанной в плащ и скрытой капюшоном фигуре Ярулека.

— Ты хотел еще чего-то, страж? — спросил Сор Талгрон, и внимание Тибера Аканфа вновь обратилось на него. Какое-то мгновение лицо воина было сурово, однако затем приобрело иное, лишь чуть более теплое выражение.

— Просто пожелать вам всего хорошего, — сказал он. — Было честью иметь с вами знакомство в те годы, что вы провели на службе в Солнечной системе.

Сор Талгрон снял шлем и посмотрел кустодию в глаза. Его уважение к стражу было неподдельным. Он протянул руку, и они обменялись пожатием по старинному воинскому обычаю.

— Успехов в бою, — произнес Аканф. — Возможно, мы еще встретимся.

— Я уверен, что встретимся, — ответил Сор Талгрон.

* * *

«Грозовая птица» опускалась под ударами бурлящих вихрей, оставшихся после циклопического взрыва. Она приближалась с трудом, корчащийся липкий туман, цеплявшийся к горам, поднимался ей навстречу, вытягивая огненные отростки.

Турбины двигателей развернулись вниз, и десантно-штурмовой корабль с ревом зашел под длинный выступ посадочной площадки. Когтистые посадочные приспособления не были выдвинуты — платформа более не обладала твердостью — однако штурмовая аппарель опустилась, открываясь в кипящий снаружи хаос. Машина нетвердо зависла в воздухе, содрогаясь и покачиваясь. Белое пламя лизнуло корпус, и она начала гореть.

Ее ждали двое, облаченные в пылающие доспехи катафрактиев и поддерживающие между собой обугленную фигуру. Наполовину ковыляя, наполовину ползком они неуверенно двинулись к зеву аппарели, волоча безжизненного воина. Для первого из них это оказалось чересчур — даже огромные, укрепленные для пребывания в пустоте доспехи «Катафракт» не могли сохранять целостность под разрушительным воздействием фосфекса. Он рухнул, и последний стоящий на ногах легионер на Перцептоне Примус самостоятельно забросил обгорелое тело на рампу, протолкнул дальше, а затем забрался сам и упал внутрь.

Направленные двигатели «Грозовой птицы» взревели. Ее корпус разъело в тех местах, где его лизнуло ледяное живое пламя. Машина отодвинулась, разворачивая сопла к покрову бело-зеленой смерти, пожиравшей местность внизу от края до края горизонта, и рванулась в небо, с воем возвращаясь сквозь верхние слои атмосферы.

Корабль избавился от фосфекса, только достигнув пустоты. Если это пламя прицеплялось, единственным способом потушить его оставался контакт с холодным вакуумом.

В десантном отсеке «Грозовой птицы» легионер в доспехе терминатора держал обгоревшие останки своего командира, пока весь находившийся внутри воздух уходил в пустоту. Затем он рухнул, наконец сдавшись.

— «Инфидус Диаболус», говорит «Грозовая птица» АТ-394, прибываем на кормовую пусковую палубу номер четырнадцать, — произнес Дал Ак из кабины десантно-штурмового корабля. — Мне нужна подготовленная и ожидающая аварийная медицинская бригада. Готовьте апотекарион для работы с критическими повреждениями от фосфекса и пребывания в пустоте. Приоритет номер один.

— «Грозовая птица» АТ-394, свободных медицинских групп нет, — пришел насыщенный помехами ответ. — Апотекарион уже переполнен поступающими пострадавшими.

— Я везу капитана Сор Талгрона. — просто сказал Дал Ак. На мгновение последовала пауза, затем связь со щелчком переключилась на другой канал. Раздался новый голос.

— Принято, «Грозовая птица» АТ-394. Медицинская бригада подготовится и будет вас ждать.

13

— Он будет жить?

Урлан бросил взгляд назад, на говорившего — Темного Апостола Ярулека. Тот стоял, скрестив руки на груди. Вокруг стола собралось еще несколько прочих офицеров и легионеров. На всех были заметны следы битвы, у многих виднелись раны разной степени тяжести.

— Я удивлен, что он вообще жив сейчас, — произнес Урлан, тщетно пытаясь протереть линзы визора шлема от крови. — Удивлен, что он был жив, когда попал сюда.

— Но ты можешь его спасти?

Урлан посмотрел на пациента, корчащегося на столе перед ним.

— Нет, — сказал он.

— Тогда его судьба в руках богов, — произнес Ярулек.

Урлан снова повернулся к теперь впавшей в кому, подергивающейся массе расплавленной химикатами плоти на столе перед ним. Сложно было поверить, что это — его капитан.

— Выйдите, — сказал он через плечо. — Дайте мне поработать. Я сделаю, что смогу.


Он был в яме с Волхаром Рефом.

Грудь проповедника сомкнулась, запечатав внутри разбитую варп-склянку. Они сбросили его в подготовленный Ярулеком каменный мешок, и он тяжело ударился о дно шахты. Бесполезные парализованные ноги подогнулись под ним. Тесная темница давила на него со всех сторон, удерживая в частично вертикальном положении, но он являл собой жалкое зрелище, свернувшись в неуклюжую позу эмбриона на дне ямы. Перед тем, как они скинули его внутрь, Ярулек нитками зафиксировал ему глаза в открытом состоянии. Это был злой поступок, и Сор Талгрон жалел, что не пресек его.

Затем они забили люк над ним при помощи плит и камней, аккуратно опустив первые куски и наспех набросав остальные. Многие фрагменты были крупными, и между ними оставались заметные зазоры. По крайней мере, какое-то время он не остался бы без воздуха. Наконец, они снова подтащили поверх отверстия тяжелый алтарный камень и закрыли гробницу, запечатав ее цепями и грудами щебня.

Реф был в сознании, когда они сбросили его вниз, и оставался жив до сих пор. Существа, занявшие место его сердца, удерживали его бодрствующим и в здравом уме, подавив анабиозную мембрану. Сколько лет мог разум продолжать пребывать погруженным во мрак, будучи в сознании, но не имея возможности пошевелиться, прежде чем впасть в безумие?

Теперь Сор Талгрону предстояло это выяснить.

Он был в яме с Волхаром Рефом.

Их прижимало друг к другу. Темнота была абсолютной, однако Сор Талгрон мог видеть. Он не стал задаваться вопросом, почему так происходит. Реф дышал короткими, судорожно-резкими глотками, которые участились, когда он увидел, что Сор Талгрон находится так близко от него.

Его кожа имела нездорово-серый оттенок, на теле пульсировали толстые лилово-черные вены. Внутри его плоти двигались существа: существа, которые извивались и сокращались. Он представлял собой инкубатор, носителя, и то, что содержалось внутри него, желало выйти наружу. Сор Талгрон слышал в своем сознании его шепчущие, сводящие с ума голоса. Оно хотело вырваться из материального тела Рефа, выйти в эту область бытия, используя его плоть как врата.

Впрочем, время еще не пришло. Пока не пришло.

То, что обитало внутри Волкара Рефа, представляло собой лишь крошечную часть целого — остальное находилось в бурлящих глубинах варпа: ждущее, нетерпеливое, полное ненависти. То, что ему было об этом известно, не казалось чем-то странным.

— Мне жаль, — произнес Сор Талгрон. — Я надеялся, что будет иначе. Однако это необходимо. Когда придет время, нужно будет пробить проход во дворец. Мы должны делать все, что послужит этой цели.

Он видел расширенные, налитые кровью глаза Рефа. Тот неотрывно глядел на него в ответ, веки были грубо пришиты в открытом положении. По щекам бежали слезы из крови и шипящего ихора. Во взгляде читался ужас — он знал, что внутри его плоти что-то зарождается. Что собственная плоть больше ему не принадлежит.

— Я мертв, — сказал Сор Талгрон. — Вот почему я здесь. Это мое наказание.

Он вытянул руку, заметив мимоходом, что плоть на ней покрыта волдырями и дымится, и прижал пальцы к грубо заштопанной ране на животе проповедника Рефа. Кожа не зажила, и он протолкнул кисть внутрь.

Существа начали корчиться во тьме. Он почувствовал, как они тычутся в кисть и предплечье. А затем они начали зарываться в его плоть. В этом ощущении не было ничего неприятного. Червеобразные отростки, извиваясь, продвигались от предплечья внутрь бицепса. От этого ужасающе обгоревшая плоть пошла рябью и стала выгибаться.

Они извивались и зарывались все дальше, сквозь плечо и вглубь тела, закапываясь в органы. Один проталкивался вверх по шее, от чего горло вздулось. Он продавил себе дорогу через основание черепа и погрузился в мозг. Сор Талгрон почувствовал давление на свой разум. От странного ощущения он улыбнулся, и с его губ сорвался смешок. Он увидел в немигающих глазах Рефа страх и отвращение.

Потом отростки начали втягиваться обратно, и улыбка Сор Талгрона сменилась внезапной паникой. Демонические протуберанцы пустили корни внутри его плоти, вцепились в него и не собирались выпускать из своей власти.

Он сопротивлялся, но не мог выбраться из их хватки. Они соединились с ним, став теперь такой же его частью, как кости и мускулы. Они втягивались назад, внутрь своего носителя — время вырваться наружу пока не настало, еще нет — и волокли Сор Талгрона с собой. Он ревел, вопил и кричал, непрерывно отбиваясь, однако его неотвратимо тянуло вглубь.

Кисть его руки все еще находилась внутри тела Волхара Рефа. Было невозможно вытащить ее наружу. Один вдох — и его затянуло по плечо. Он ничего не мог сделать, чтобы помешать этому. С точки зрения логики, в происходящем не было никакого смысла, однако тот факт, что смертная оболочка проповедника являлась вместилищем для демона, большая часть которого обитала по другую сторону пелены, также был нелогичен.

Да, он чувствовал, как в его истерзанную плоть врезаются ножи и пилы по кости, но это было где-то далеко, словно происходило с кем-то другим. Он видел, как остатки рук и ног отсекают от тела. Конечности получили слишком сильные повреждения от пламени фосфекса. Нечего было спасать.

Оплавленные бесполезные сердца заменили на стрекочущие и пощелкивающие синтетические модули. Легких больше не было. За него дышала гудящая машина.

— Мозговая активность скачет, — донесся до него голос. Звук был приглушен, словно он находился под водой. — Мы опять его теряем!

Сор Талгрон боролся с силой, которая тащила его внутрь тела Волхара Рефа, однако та была слишком мощной. Его тело полностью втянуло в зараженный торс, и мир исчез. Его поволокли вглубь. Вниз, вниз и вниз, в глубокую тьму, таившуюся под ним.

Его потащило еще ниже, и тьма уступила жидкой, похожей на молоко красноте. Он покинул материальный уровень бытия и вышел в бурлящий кошмар варпа, почувствовав, как на него обращаются чудовищные глаза. Он ощутил там давящий интеллект недостижимого разума, ощутил присутствие богов и демонов, существование которых всегда отрицал. Тех, кто был стар еще задолго до того, как человек спустился с деревьев, и кто изменился, измельчав. Его душили в глубинах ада, обвивали щупальца существ, которых не мог по-настоящему постичь разум смертного. Он почувствовал на себе сокрушительный гнет их внимания и закричал. Легкие заполнял жидкий огонь.

Он силился освободиться, выплыть из этой тошнотворной, сводящей с ума трясины ненависти, неистовства и ярости, но не мог. Это была его тюрьма, его проклятие и хуже того — то, чего он по собственным ощущениям заслуживал.

Вокруг смыкалась тьма. Она стала практически абсолютной, когда перед Сор Талгроном появилось золотое сияние. Он поднял взгляд на лицо парящего перед ним полубога и почувствовал, как душащие его щупальца слабеют.

Сын мой.

Видение простерло к нему кисть, из каждой поры изливался свет. Он потянулся вверх и принял золотую руку могучего создания. Пальцы полубога сомкнулись на его собственных, и золотистый свет заполонил все.

— Вот и все, — произнес голос. — Кончено. Его больше нет.


Окровавленное, лишенное конечностей тело на столе, когда-то являвшееся Сор Талгроном, было мертво. На самом деле, он умирал на столе уже в восьмой раз, но сейчас они не смогли вернуть его к жизни.

Апотекарий Урлан отступил в сторону, отключая машины, которые силились поддерживать жизнь в капитане. Их писк и стрекотание превратились в общий непрерывный визг. Апотекарий был покрыт кровью. Она стекала с его рук и груди густыми ручейками.

— С самого начала было маловероятно, что он выживет, — произнес Урлан. Он бросил взгляд в сторону, где лежал без сознания другой легионер, плоть которого была проткнута десятками кабелей и трубок. — Впрочем, у этого дела лучше. У того, кто его принес. Кто это?

— Сержант-катафрактий Кол Бадар, — пустым голосом сказал Дал Ак.

Он неотрывно смотрел безжизненным взглядом на останки тела, которое когда-то было Сор Талгроном.

— Я думал, что спас его.

Магистр связи развернулся и пошел прочь, опустив голову.

Один за другим легионеры медленно уходили, пока Ярулек не остался в одиночестве. Темный Апостол подошел ближе, глядя на расплавленное лицо Сор Талгрона. Он увидел, как что-то дернулось.

Он моргнул, решив, что ему померещилось, но затем увидел это вновь. На правой половине лица Сор Талгрона подрагивала обнажившаяся жилка. Когда он взглянул с близкого расстояния, ему показалось, что он заметил, как внутри истерзанной плоти капитана что-то шевельнулось, всего лишь на долю секунды…

А затем он ощутил прикосновение варпа. Тот сочился от трупа Сор Талгрона, словно аромат, и глаза Апостола изумленно расширились. Сор Талгрон повернулся на столе, и его челюсти разошлись, беззвучно двигаясь. Лишенный губ рот рассекла божественная улыбка.

— Апотекарий! — закричал Ярулек. — Он жив!

Сор Талгрон повернул изуродованное лицо к Ярулеку. Пустые окровавленные глазницы остановились точно на нем.

— Уризен, — прохрипел Сор Талгрон.

Ярулек упал на колени.

— Лоргар Аврелиан? Что с ним, брат?

— Он… Он поднял меня из тьмы.

— Апотекарий! — снова крикнул Ярулек через плечо.

— Ярулек, я их видел, — прошептал Сор Талгрон.

— Кого видели, мой повелитель?

— Богов… — выдохнул он.

ЭПИЛОГ

Угловатый нос корабля рассекал живую антиматерию преисподней, видимой за порталом оккулуса. Существа, состоящие из грубых эмоций и воплощенные в обличьях из кошмаров и порожденных ужасом психозов смертных, скреблись по полю Геллера корабля, силясь пробить его.

Сор Талгрон стоял на мостике своего громадного флагмана, пристально глядя в вихрящееся безумие варпа.

После ужасных ранений, полученных им на Перцептоне Примус, его не погребли в саркофаге дредноута. Нет, вместо этого ему создали новое тело — состоящее из бионики, поршней, шестерней и синтетических органов. От него прежнего практически ничего не осталось.

Его лицо представляло собой кошмарную картину растерзанной, изувеченной плоти и уродливой рубцовой ткани. Ему хотели дать новое. Выращенная в баках синтетическая плоть, культивированная мышечная ткань и донорские живые кости. Предложение вызвало у него смех.

Впрочем, глаза ему заменили, и он всматривался в эмпиреи парой черных сфер — глаз, изготовленных адептами Механикума и улучшенных им самим посредством молитв, увещаний и темных благословений. Настроенные на варп и его вариации, они давали ему уникальную картину, которую он находил приятной.

Он стал выше, чем был в первом своем жизненном воплощении — том пустом существовании, которое вел до прихода к вере. Было невозможно разделить броню и плоть, ставшие единым целым.

К его нагруднику была прикреплена «Книга Лоргара», раскрытая, чтобы демонстрировать литании и катехизисы осквернения. На бедре висел шлем, недавно созданный в подражание зловеще ухмыляющемуся черепу.

На палубе апотекариона «Инфидус Диаболус» он родился заново. Им двигала новая цель, новая убежденность. Перед ним открылась новая дорога. Новый путь.

У него за спиной висел символ его новообретенной власти. Помимо символа власти это в равной мере было могучее оружие: гигантский крозиус, закаленный в крови мучеников.

Он потерял две трети 34-й роты на Перцептоне Примус, когда Ультрадесантники зачистили планету. Это был ошеломляющий финальный поступок побежденного врага. Перцептон Примус стал навеки заражен, однако это, как полагал Сор Талгрон, было небольшой платой за те потери, которые нанес Ультрадесант.

Он многого лишился на Перцептоне Примус. Однако многое также и приобрел.

Ясность. Цель. Убеждения. Веру.

На его бедре пульсировала варп-склянка. Внутри билось сердце — сердце Волхара Рефа.

— Уже скоро, мой старый друг, — произнес он.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

XVII Легион «Несущие Слово».

Сор Талгрон — капитан 34-й роты и представитель Лоргара на Терре

Ярулек — капеллан, впоследствии Темный Апостол

Аранет — знаменосец 34-й роты

Дал Ак — магистр связи

Лот — сержант разведки

Телахас — сержант группы прорыва

Урлан — апотекарий

Волхар Реф — проповедник на службе в Воинстве Крестоносцев

XIII Легион «Ультрадесант».

Аэк Децим — магистр ордена, 17-й орден

Коннор — сержант, 170-я рота

Наксор — технодесантник, 170-я рота

Тиллус Викторий — чемпион 171-й роты

Ваул Агрегий — боевой брат-ветеран, 171-я рота

Фрейя Солонтин — адмирал, командир «Праведной ярости»

Ромус — боевой брат-ветеран, 170-я рота [выделен]

Павел — Небесный Охотник, 172-я рота [выделен]

Ксион Октавион — боевой брат, 174-я рота [выделен]

Сио — боевой брат, 175-я рота [выделен]

Королос — бывший капитан, 178-я рота [выделен]

Защитники Терры.

Рогал Дорн — примарх Имперских Кулаков, Преторианец Императора.

Архам — магистр хускарлов Дорна

Тибер Аканф — кустодий-страж

Натаниэль Гарро — бывший боевой капитан Гвардии Смерти

Крис Райт СИГИЛЛАЙТ

Халид Хассан сидел в приёмной, пытаясь не потеть, силясь унять дрожь в руках, стараясь не совершить ничего такого, что навлекло бы ещё больший позор на его звание и полк. Он принуждал себя сохранять неподвижность — спина прислонена к полированной мраморной стене, ладони давят вниз, вжимаясь в ткань брюк его парадной формы. Высокий жёсткий воротник колол его шею, раздражая свежевыбритую кожу. Он чувствовал себя нелепо — вычищенный, разукрашенный и накрахмаленный, будто живое кушанье, которое готовятся подать на стол на некоем дьявольском пиру. [тяжело дыша] "Это абсурд, мне не было так тяжело на самой операции".Он заставил себя проделать стандартные шаги, прикинуть текущую схему развития событий, перебрать возможные варианты. "Держи себя в руках".

Приёмная была обширной, всего лишь одна из комнат в веренице роскошных помещений, которые он пересёк одно за другим. Его сопроводил внутрь мужчина в чёрной сорочке и бархатных туфлях, который ступал бесшумно, как кот. Он не произнёс ни единого слова, лишь пристально смотрел на Хассана своими непроницаемыми глазами под тяжёлыми веками. Он оставил его в одиночестве в самой последней комнате — отвесил лёгкий поклон и ускользнул прочь столь же ловко, как и появился, закрыв за собой две отделанные бронзовыми панелями створки с тихим щелчком запоров. Ещё одна пара запертых дверей точно такого же вида размещалась на противоположной стене. Согласно золотому хронометру на каминной полке напротив, Хассан просидел в одиночестве семь минут. По его ощущениям, это больше походило на вечность.

По крайней мере, окружение было комфортным. Воздух, сочащийся сквозь закрытые ставнями окна, был прохладным и чистым. Снаружи, из внутреннего двора, доносилось ленивое журчание фонтана. Центр комнаты занимал низкий столик, на котором устроились серебряный кувшин, салфетка и единственный стакан из гранёного хрусталя, поблёскивающий в мягком свете. Хассан не притрагивался к нему, он так и сидел всё в той же выпрямленной позиции с тех самых пор, как был препровождён в это место распорядителем с кошачьими повадками. Он следил за игрой солнечного света, пробивающегося сквозь ставни, вдыхал растительные ароматы древесины, слушал тихие переливы фонтана. Ему довелось это увидеть. Даже если это было последним, на что он смотрел, ему всё-таки довелось это увидеть. Сколько людей может сказать то же самое? Ему довелось увидеть замысел бессмертного Императора, рукотворное создание тысяч архитекторов, оборонительный шедевр примарха Рогала Дорна. Вид, открывшийся из подлетающего посадочного катера, был ошеломительным, величественным, раскинувшись во все стороны феерией из камня и адамантия, гранита и золота.

Защитные башни сражались за место с обсерваториями и висячими садами; ракетные батареи и бункеры с узкими амбразурами протискивались вверх среди украшенных колоннами библиотек; блистающие памятники гордости и устремлениям человечества сполна вырисовывались под лазурным небом гималайских вершин. И сейчас, затерянный в самом сердце этой необъятности, слушая умиротворяющее струение воды, он мог пробежаться по событиям прошедших нескольких дней. Капитан Халид Хассан из Четвёртого Тайного Подразделения, имеющий самое большое количество наград среди всех действующих офицеров своего полка, человек, который настолько полно любил свою работу, что у него не было вне её ни жизни, ни семьи, с откровенной обречённостью размышлял над фиаско, из-за которого он попал во Дворец Императора.

* * *

Воздух был горячим и наполненным пылью, его броня — чёрные панцирные доспехи, закрытый шлем с матовым визором и трубками дыхательного аппарата, наспинный ранец-климатизатор с регуляцией внутреннего давления — была покрыта её слоем. Его фильтры теряли эффективность, и он слышал в наушнике отзвуки собственного тяжёлого дыхания. Впереди виднелся укреплённый комплекс, чьи очертания, расплывчатые в режиме ночного зрения, уходили вверх в пропылённую мглу. Некрасивый, приземистый, массивный, это был удобный для обороны бастион в гиптском стиле. Во мраке моргало и трепетало несколько огоньков, в остальном комплекс был тёмным и угрюмым. Его окружала сплошная стена, достаточно широкая, чтобы по ней можно было ходить парами.

Хассан лежал притаившись, чувствуя, как тощая земля окраин пустыни впрессовывается в его броню. Он устроил локти на гребне выступа перед собой. Крошечные магнокулярные линзы скользнули вниз по внутреннему изгибу визора его шлема и с жужжанием навелись на фокус. Он слегка повёл головой, пробегая взглядом вдоль стен. Каждая видимая деталь фиксировалась и соотносилась со внутренней схематикой, которая содержалась в когитаторном ядре его комплекта. "Последняя орудийная башня… в двух метрах от того, где должна быть… поправлено… караульные на виду… двигаются вдоль внешней границы… они нас не видели, — он подавил улыбку, — и не увидят".

К его боку змеёй подполз Фарук, вжимаясь телом в пыль.

(Фарук):Только скажи слово, капитан.

(Халид): Все на позициях?

(Фарук):Все готовы начать.

Хассан переслал отделению поправленные тактические накладки. Пятнадцать значков подтверждения пробежали вниз по дисплею его шлема. Он переключился на схематический вид сверху, который показывал позиции его бойцов. Они были размещены вдоль периметра группами по пять человек; все пока что пребывали в укрытии. Две из трёх групп находились на дальней стороне комплекса по отношению к позиции Хассана, готовые напасть на зенитную вышку и генераторы атмосферных щитов. Их невоспринимаемая датчиками броня сохранит их присутствие в тайне. Пока они не вломятся внутрь, они будут практически невидимы.

(Фарук):Так что мы здесь делаем, капитан?

Хассан натянуто улыбнулся.

(Халид): Сейчас? Ты спрашиваешь меня сейчас?

(Фарук): Ты не собираешься мне рассказать?

Хассан покачал головой.

(Халид): Ты знаешь, как это устроено.

Они все знали, как это устроено. В этом была соль тайных бригад: закрытые приказы, особые задания, операции в обход имперской командной цепочки. Фарука это раздражало до крайности, но с другой стороны, он пришёл из обычной воинской части и привык воевать менее… незаметным способом. Что же касалось этого задания, то Хассан и сам мало что знал. Приказы были внедрены в полковой когитатор шесть дней тому назад под прикрытием строгих мер безопасности. Его бойцов перебросили с рутинного прочёсывания ульев. С того самого момента, как начался мятеж, крупные населённые пункты стали рассадниками подрывной деятельности. Хассан даже слышал, как по сети болтали про норовистых легионеров, устроивших побег из тюрьмы. Он в это не поверил.

Об этих бронированных сверх-людях всегда ходили фантастические байки, и их только прибавилось с тех пор, как новости о безумстве Воителя просочились наружу. Как бы то ни было, Хассан не особо уповал на космодесантников. Их репутация, безусловно, была на высоте, но он сомневался в доброй половине того, что о них говорилось. Империум был создан смертными мужчинами и женщинами, миллиардами и миллиардами их, вкалывающими ради будущего, избавленного от ужасов Древней Ночи. В нём не было места генетически-усовершенствованным монстрам. Они были варварскими, грубыми инструментами, и их время пройдёт, открывая дорогу более изощрённым видам оружия.

Он сверился со своим хронометром.

(Халид): Начали.

Две другие команды по-прежнему находились вне его поля зрения, и единственным, что он видел, были отмечавшие их руны, которые беззвучно двигались через дисплей его визора. Фарук сохранял неподвижность; остаток его собственной группы позади него оставался в укрытии. Хассан вёл обратный отсчёт секунд, чувствуя, как учащается пульс.

(Халид): Двинули.

Он вскочил на ноги и потрусил на открытое пространство, держась низко к земле. Сзади, прямо за спиной, слышалась мягкая поступь его бойцов. Они преодолели гребень и перемахнули через открытую площадку, которая подводила к стенам. Пока они бежали, земля неожиданно закачалась от серии мощных, пронзительных взрывов на дальней стороне комплекса. Ночное небо заполыхало, став красным и гневным. Вспыхнули дуговые лампы, к ним присоединился надсадный рёв охранной сигнализации. Караульные на стене впереди исчезли с краёв парапета, привлечённые взрывами на противоположной стороне комплекса. Хассан достиг подножия стены и приготовил крюки-кошки.

(Фарук): Больно легко.

Фарук присоединился к нему и прицелился.

(Халид): Пока что.

Хассан прищурился, нажимая на спуск. Верёвка взмыла вверх, фиксируясь намертво и натягиваясь струной. Он начал подъём. Вскоре вся их пятёрка добралась до верха и перемахнула через кромку парапета. Они подняли оружие — стреляющие пулями винтовки, такие же гладкие, чёрные и превосходно сработанные, как и всё, что при них было. К тому моменту, как караульные их заметили, было слишком поздно, и точные смертельные выстрелы уже сверкали в ночи. Снизу, из комплекса, раскатились звуки новых взрывов. В отдалении взметнулся фонтан жёлтых искр, заставив воздух на короткое время запахнуть серой.

(Фарук): Первому генератору хана.

Хассан крякнул: Фарук был хорошим солдатом, но его тактические комментарии быстро начинали утомлять.

(Халид): Давай просто сосредоточимся на нашей задаче, боец.

(Фарук): Как скажешь.

Внизу раскинулись просторы комплекса — разрозненное скопление ангаров и рокритовых бункеров, все до единого уродливые, мрачные и ободранные гонимым ветром песком. Из тех, что находились на дальнем краю, вырывалось пламя, занявшееся от зажигательных мин, которые заложили две другие группы. Хассан мог видеть силуэты охранников, которые пересекали открытые места. Их движения были торопливыми и плохо скоординированными. Они всё ещё пытались подкрепить силы на северной стене, где были организованы самые очевидные свидетельства проникновения. Пока всё шло хорошо.

(Халид): Это тот, где объект.

Хассан сместился вдоль парапета и указал на один из бункеров внизу. Это было ничем не примечательное строение, всего лишь одно из дюжины схожих размеров и формы.

(Фарук): Уродская штука.

(Халид): Какие-то минуты, и станет ещё уродливее. Сохраняй молчание.

Один за другим, они спустились вниз по верёвкам и побежали пригнувшись, держась низко к земле. Прежде чем они добрались до цели, погибло ещё трое караульных; каждый был уложен одним-единственным выстрелом. Они достигли тени у входа в бункер и скрючились на корточках, незаметные, словно призраки. Противовзрывные двери бункера были заперты и заложены засовом. Хассан прикрепил вдоль стыка шесть капсул с гипер-кислотой, затем отступил и взорвал заряды. Толстые металлические двери истаяли в облаке клубящегося пара. Хассан услышал хор быстро оборвавшихся криков — охранники на том конце вдохнули токсичную смесь разлагающегося пластила и распылённых в воздухе химикатов. Во всём остальном прорыв был практически бесшумным, замаскированный продолжающимися взрывами и перестрелкой, которая протекала вдоль северной стены. Всем, что осталось после, был курящийся рваный прогал. Его стальные края разъело в вытянутые слезинки. Хассан поднялся на ноги. Недра бункера, чернильно-чёрные, пахнущие разъеденными плотью и металлом, манили внутрь.

(Халид): Теперь входим.

* * *

(Голос): Теперь входи.

Хассан вынырнул из воспоминаний. Он не мог увидеть того, кто это сказал. Он решил, что это был тот же мужчина, что препроводил его в приёмную. Он поднял глаза и увидел, что второй комплект дверей был открыт. Он не заметил, как они отперлись, — ход механизма, должно быть, был необычайно гладким. Хассан неуклюже поднялся. Он чувствовал, что под мышками и по окружности воротника мокро от пота, и надеялся, что этого не видно. Его конечности одеревенели, словно бы забыв, как нужно ходить, и нуждаясь в напоминании. Миновав двери, он прошёл в огромную комнату, залитую солнечным светом. Одна из стен была полностью отдана под обширное окно из цельного стекла. Горизонт за ним был взломан окружьем горы, сверкающей белизной под солнечным светом. Пол был сделан из полированного паркета; внутреннее пространство, похожее на пещеру, усеивали разношёрстные предметы обстановки. Гардероб в стиле Людовика XV стоял рядом с гололитическим проектором эпохи Объединения, над которым возвышался шкаф с бесценной керамикой внутри. Это напомнило ему сорочье гнездо, какую-то берлогу коллекционера, что выглядело показушным, учитывая обстоятельства.

Хассан был один, в комнате стояла тишина. Двери синхронно закрылись за его спиной столь же бесшумно и грациозно, как раньше отворились. Какое-то недолгое время он стоял неподвижно, слушая звук собственного дыхания, спрашивая себя, существовали ли вообще те вещи, что он видел вокруг себя. Возможно, это был тест? Быть может, ему оказывали последнюю почесть, прежде чем он умрёт? Хассан знал, что решение могли огласить в любой момент. Он уже предоставил всю информацию, какую только мог. Он был щепетилен по максимуму в этом вопросе, заботясь о точности всех подробностей. Даже потерпев неудачу, он ничего не придержал, как и не пытался себя оправдать. Так у него всегда было заведено — быть честным даже в бесчестьи. Таковы — конечно же — были ценностные ориентиры Империума, те основы, из которых всегда произрастала его верность.

Время шло, в комнату не входил никто другой. Мрачные предчувствия, которые вяло шевелились в душе Хассана, начали рассеиваться. Он прошёл к окну, встав у стекла и положив на него кончики пальцев. Перед ним раскинулась ошеломительная панорама, охватывающая западные пределы Дворца. Так много золота! Так много всего! Головокружительные стены с зубчатыми парапетами водопадами вонзаются в заросли тонюсеньких башен; колоссальные контрфорсы вздымаются вверх из остовов гор, массивных и вечных. Даже значительные переделки, которые лорд Дорн произвёл вдоль внешних стен, не уничтожили всей древней, присущей самой природе Дворца красоты. Окидывая взглядом подобную необъятность, было сложно не ощущать себя до странности ничтожным. Эти стены уже простояли века, и они выдержат ещё столетия, сияя путеводной звездой величия посреди расширяющейся империи возвышения смертных.

(Голос): Он нравился мне больше до того, как Рогал по-настоящему взялся за дело.

Голос раздался как гром среди ясного неба. Хассан крутнулся, шаря взглядом по комнате. Он по-прежнему был один, голос словно бы возник из окружающего воздуха, отражаясь эхом от панелей и впитываясь в материю тканых ковров.

(Халид): Я вас не вижу, лорд.

(Голос): Нет, пока что нет. Я не могу быть во всех местах одновременно. Так мы можем сэкономить некоторое время. Тебя это смущает?

(Халид): Ничуть.

(Голос): Хорошо. Тогда продолжай смотреть на пейзаж. Сохраняй его в памяти. Он будет становиться чуть уродливее с каждым проходящим днём. Чуть дряхлее. Как и мы сами, а?

Хассан развернулся обратно к окну. Ему было интересно, мог ли хозяин голоса его видеть. Он предполагал, что да, хотя как скажешь наверняка? Перебросить голос было до тривиальности легко. Подобные театральные эффекты, как Хассан прекрасно знал, были целиком и полностью частью процедуры.

(Голос): Ты не из тех людей, что склонны к легкомыслию. Об этом говорят все донесения. С серьёзным складом ума, старательный. Я и сам могу это в тебе ощутить. Ты олицетворение всего, что Император стремится привить человечеству. Думаю, что будь он здесь с нами, ты бы пришёлся ему по сердцу.

В голосе не было высокомерности. Хассан мог слышать в нём жёсткость — жёсткость, порождённую целой вечностью пребывания у власти, — но также и прочие вещи: толику симпатии, по большей же части — смирение. Всё это было до крайности неожиданным.

(Халид): Я всегда стремился служить.

(Голос): Я знаю. Но сейчас ты здесь, со мной, в этом месте. То, кем ты был в прошлом, то, что ты совершил в прошлом, — это воздаяние за эти вещи. Ты знаешь, кто я такой, капитан Халид Хассан?

(Халид): Думаю, что да, лорд.

(Голос):Я тот, кто подводит счета. Я судья. Я деловодитель Империума, оценщик его океана душ.

Хассан не мог решить, зачем ему это говорят. Из хвастовства? Возможно. Хотя это не звучало как хвастовство. Оно звучало почти как сарказм — холодный, осознанный сарказм.

(Голос):Я Сигиллит, я Регент Терры. По моей команде решается судьба миллионов миров. И всё же вот он я, беседую с тобой, пока ты смотришь в моё окно и не одобряешь мои коллекции. Жизнь полна сюрпризов, разве нет?

Хассан обнаружил, что едва ли не кивает в знак согласия.

(Халид): Это так, лорд.

(Сигиллит): И ты знаешь, почему ты здесь очутился?

(Халид): Из-за того, что случилось в Гипте?

(Сигиллит):Верно. Вспоминай, Халид, возвращайся мыслями к тому, что ты там делал. Я вскоре к тебе присоединюсь. И когда я приду, я захочу знать всё.

* * *

Свет уже перегорел. Хассан моргнул, настраивая усиление прибора ночного видения своего шлема, и осторожно двинулся вперёд. Бункер уходил глубоко под поверхность. По всей его длине шёл центральный коридор протяжённостью где-то в пятьдесят метров, от него ответвлялись помещения помельче. Каждое было запечатано свежим комплектом запертых дверей.

(Халид):Есть что-нибудь?

(Фарук):Никаких признаков жизни.

(Халид): Это пока что.

Их группа чуть продвинулась по центральному коридору. Хассан не слышал ничего, кроме слабых звуков сражения, которые доносились снаружи. Другие группы добросовестно трудились, отвлекая внимание, но им надо было уложиться в короткий срок. Он активировал маячок сканера окрестностей на ауспике, который был смонтирован у него на ладони, и с некоторым облегчением увидел вспыхнувшую руну обнаружителя объекта.

(Халид): Третий поворот справа.

Хассан махнул рукой в сторону пары раздвижных дверей в тридцати метрах впереди. Двое его бойцов остались у входа в бункер, погрузившись в тень и нацелив оружие, чтобы снять любого, кто вторгнется внутрь. Хассан, Фарук и третий агент крадучись пошли по коридору. Пробираясь вперёд, Хассан уловил слабый шелест, похожий на статический треск аппаратуры. Он остановился.

(Халид): Вы это слышите?

Фарук посмотрел на него.

(Фарук): Слышим что?

(Халид): Ничего. Глюк датчика.

Они добрались до комнаты. Она была заперта и заложена засовом точно также, как и остальные.

(Халид): Приготовиться.

Хассан снял с пояса новые баллончики с гипер-кислотой. Уже двигаясь, он услышал глухой стук и затем шипение затхлого воздуха. Хассан стремительно обернулся кругом, держа оружие одной рукой.

(Халид): Что за…

Он замолк, увидев на полу неподвижное тело своего сослуживца.

(Фарук):Цель!

Фарук открыл огонь. Льдисто-белые выстрелы судорожным градом разбрызгались по коридору, пули звякали о металлические стены и выбивали из них осколки. Хассан тоже начал палить во тьму. Тесное пространство взорвалось бурей выстрелов.

(Халид): Прекратить огонь!

Стихли последние отзвуки очередей, бункер снова погрузился во мрак. С развороченного пола поднимались струйки дыма. Фарук загнал в винтовку свежий магазин.

(Халид): Что это было?

Хассан по-прежнему ничего не видел на своём сканере окрестностей.

(Фарук): Так и не разглядел.

Хассан бросил взгляд на тело убитого агента. Его горло пробороздил один-единственный чистый разрез. Кровь под телом была густой и тёмной.

(Халид): Быть наготове, сохранять позицию.

Его мысли понеслись вскачь в попытках сообразить, как что-либо смогло очутиться так близко, не будучи зарегистрированным его датчиками. Он поднял руку к шлему и нажал на защёлку фиксатора.

(Халид): Убери свой визор.

(Фарук):Что? Это безумие!

(Халид): Выполняй!

Шлем открылся, и Хассан ощутил на своём лице касание горячего пыльного воздуха. Без псевдоцветового изображения прибора ночного видения всё было чёрным. Он по-прежнему не замечал ни единого признака того, кто на них напал. Он чувствовал себя уязвимым, почти что слепым, он застрял под землёй вместе с чем-то, что он не мог обнаружить. Он услышал, как открывается визор Фарука.

(Фарук):Ну здорово! Теперь мы слепцы!

(Халид): Когда всё остальное подводит…

Хассан достал маломощный фальшфейер и перевёл его в режим зажигания.

(Халид):… используй глаза, данные тебе при рождении.

Он зашвырнул фальшфейер в длинный коридор и услышал, как он беспорядочно отскакивает от стен. Сигнальный факел вспыхнул, отбрасывая тусклое красное зарево на окружающие поверхности. За то короткое время, что он прогорал, Хассан успел разглядеть что-то тёмное и сгорбленное, плотно вжавшееся в противоположную стену где-то в десяти метрах дальше по коридору. У него были человеческие очертания, и оно носило какую-то разновидность противо-датчиковой брони в оплётке серебристых проводов и узлов. Как только фальшфейер погас, оно скакнуло от стены и ринулось к ним.

(Халид): Немедля! Стреляй!

Противник нёсся к ним прыжками, со сверхъестественной скоростью кидаясь между длинными плевками выстрелов. Фарук зацепил его, пробив броню и левое плечо, но он всё приближался. Хассан отступил назад, стреляя в движущиеся очертания. Фарук вскрикнул. Хассан увидел, как сверкнувшие во тьме стальные когти рвут защитный панцирь бойца, словно тот был сделан из бумаги.

(Халид): Фарук!

Хассан услышал, как щёлкнуло опустевшее оружие, и метнулся обратно, сокращая дистанцию. В следующий момент противник уставился прямо на него; рваные вспышки из дула на какой-то миг выхватили его закрытое маской лицо. Хассан увидел глубоко посаженные глаза с воспалёнными веками, расширенные из-за боевых стимуляторов зрачки, туго натянутую кожу. Он ткнул в это лицо капсулой с гипер-кислотой, которую всё ещё сжимал в левом кулаке, раздавив её, прежде чем броситься прочь.

Крики были жуткими. Коридор наполнился запахом разъеденной плоти, к которому прибавился аккомпанемент шлепков крови, когда кислота проела себе дорогу к артериям. Хассан поспешно отполз, ухватив истекающее кровью тело Фарука и оттаскивая его прочь. Шатающийся противник поковылял в противоположную сторону, схватившись за своё распадающееся лицо. Затем он рухнул… сжался в комок. Его истерзанные лицо и шея курились и пощёлкивали.

Хассан поднялся на колени, тяжело дыша. Два агента, оставленные им у дверей, достигли его позиции. Они уставились вниз на перекрюченное тело вражеского бойца, затем на Фарука. Тот закашлялся, разбрызгивая кровь по броне Хассана.

(Халид): Насколько серьёзно?

Хассан захлопнул свой визор.

(Фарук): Существенно.

Хассан чувствовал вес тела Фарука, тяжело обвисшего в его руках. Он больше много не навоюет.

(Халид): Мы почти закончили.

Хассан осторожно опустил Фарука на пол и пошёл к запечатанным дверям.

(Халид): И тогда двинем наружу.

Хассан взвёл заряд, закрепил его и отступил. Вся их четвёрка подалась назад, прочь от дверей. Крак-граната сработала с резким хлопком, пробив в металле рваную дыру.

(Халид): От этого они бегом примчатся.

Хассан поднялся на ноги и направился к разрушенному входу, на ходу перезаряжая оружие.

(Халид): Забираем объект и уходим отсюда, пока нас не поймали.

* * *

Хассан не заметил, как Сигиллит вошёл в комнату. Только что он был один, а в следующий момент уже смотрел прямо на пожилого человека с накинутым капюшоном, стискивающего посох. Он собрался.

(Сигиллит):Прости, что заставил тебя ждать, капитан. У лорда Дорна благие намерения, но он так и не овладел умением быть кратким.

Хассан сцепил руки за спиной и вытянулся по стойке смирно. Он чувствовал, как набирает темп его пульс, стуча по венам его шеи. В человеке, который стоял перед ним, было что-то нервирующее. Он ощущал необъяснимое желание отвести глаза.

Сигиллит был тщедушным, его сутулость делала его малорослым, а его руки стискивали мерцающий посох словно бы в поисках опоры. Но несмотря на всю хрупкость этого человека, Хассан ощущал излучаемую им спокойную силу, словно бы идущую из глубокого и леденящего колодца. "Он её не скрывает. Онможет уничтожить всё вокруг нас одним мановением руки".

Сигиллит поднял костлявую руку к своему капюшону и откинул ткань назад. На свет появилось старое-старое лицо с желтоватой иссохшей кожей, изрезанное глубокими морщинами. Из измождённой плоти выпирали кости, да так сильно, словно это был лик самого Голода. Но его глаза были полны жизни, это были глубокие, подвижные глаза, которые двигались едва ли не с птичьей стремительностью. Хассан на короткий миг был пойман их взглядом, и почувствовал, как у него пересыхает во рту. Затем Сигиллит отпустил его. Он прошёл к низкой софе и опустился вниз. Он двигался с запинками, как человек, когда-то натренированный до пика физической формы, но с тех пор перенёсший ужасные ранения. Это было до странности трогательное зрелище.

Малкадор откинулся назад, его мрачное лицо чуть смягчилось, напряжённые черты расслабились. Он отложил посох в сторону и устроил свои морщинистые руки на костлявых коленях.

(Сигиллит):Сядь.

Хассан сделал так, как ему было сказано, пройдя к кожаному креслу, которое стояло напротив софы. Он чувствовал, что у него дрожат руки.

(Сигиллит):Выпьешь?

Малкадор бросил взгляд на графин, который стоял на столе между ними. Как только он об этом упомянул, Хассан почувствовал, что у него в горле горит от жажды.

(Халид):Нет. Благодарю вас.

Малкадор налил себе бокал чего-то, по виду похожего на вино. Он поднял его к своему ястребиному носу, давая напитку поблагоухать какое-то время.

(Сигиллит):Я помню времена, когда во Франкии имелись вина.

Он отпил малую толику, покатал во рту и сглотнул.

(Сигиллит):Настолько же сейчас проще. Оно даже такое же хорошее на вкус. Хм. Или нет? Откуда бы нам знать? Кто ныне жив из тех, чья нога ступала по виноградникам старины?

Он задумчиво поджал свои тонкие губы.

(Сигиллит):Кое-кто из нас помнит.

Затем его глаза вскинулись вверх, немигающие, как у хищной птицы.

(Сигиллит):Чем ты занимался в Гипте?

(Халид, после паузы):Тайное задание, лорд. Приказы, полученные из Дворца, секретность и войсковой приоритет самого высшего уровня. Нам дали координаты, сроки, доступ к армейскому транспортнику. И затем мы отбыли.

(Сигиллит):Это было всё?

(Халид):Мне было сообщено… местоположение одного бункера… Я его проверил, точно также, как всегда… Я до самого конца думал, что всё идёт правильно.

Малкадор кивнул.

(Сигиллит):До самого конца.

Хассан почувствовал, что у него вспыхивают щёки. Тот удар по самолюбию ещё не забылся.

(Халид):Возможно… если бы мы знали, что мы разыскиваем…

(Сигиллит):Но это убило бы саму идею, разве нет? При твоей профессии осведомлённость опасна, она опасна при любой профессии. Если бы это зависело от меня, знания строго нормировались бы, они отмеривались бы тем, кто в состоянии с ними управиться, — дюжине душ, не более того. Двенадцать достойных людей способны руководить безграничной империей, если только они сохраняют верность своему призванию.

Его лицо помрачнело.

(Сигиллит):Хотя этого никак нельзя гарантировать, не так ли? Даже у сильнейших есть свои изъяны — такова уж трагедия нашей расы.

Хассан пытался слушать, угнаться за мыслью. Ум Малкадора, казалось, свободно блуждал, переходя от текущих дел к далёким проблемам управления Галактикой. Хассан начал задаваться вопросом, был ли старик полностью в своём уме. И тогда на губах Сигиллита неожиданно заиграла улыбка. Как и все его телодвижения, она несла в себе компромисс, сочетая и горечь, и веселье.

(Сигиллит):Император и я ведём полемику. Она продолжается уже долгое время, и сейчас, когда он исчез, мне недостаёт наших дискуссий. Такой могучий интеллект! Прямолинейный, но могучий. И — совсем редко — даже чувство юмора… в некотором роде. Можешь в это поверить?

Хассан настороженно слушал, он не понимал, что Малкадор имел ввиду, когда сказал, что Император исчез. Это не так, конечно же нет — куда бы ему исчезнуть? Хассан хотел спросить, но Малкадор продолжал говорить, словно отлучка Повелителя Человечества с извечного престола власти была каким-то пустяком, вряд ли стоящим того, чтобы на нём задерживаться.

(Сигиллит):Вот суть нашей полемики. Он полагает, что задача правителя состоит в том, чтобы вывести себя из употребления, так что его место займут его подданные — когда они достигнут достаточной зрелости. Я не согласен. Я не думаю, что нам вообще когда-нибудь хватит зрелости для этой задачи. Я считаю, что ни одному человеку, кроме него, никогда не достанет сил, чтобы сплотить человечество, пусть даже на один миг. Он, знаешь ли, совершенно исключительный, причём, возможно, в таких аспектах, что он даже сам этого не понимает.

Малкадор искоса смотрел на Хассана острым взглядом.

(Сигиллит):Так что думаешь, Халид? На чью сторону встанешь — его или мою?

Хассан помедлил, делая глубокий вдох. Он не знал, то ли считать себя польщённым тем, что его спросили, то ли оскорбиться.

(Сигиллит):Не мнись! Выбирай!

(Халид):Я собирался сказать… Я собирался сказать, что Император всегда будет вести нас. Это то, чему нас учат… то, во что я верю!

(Сигиллит):А… Хорошо сказано… Тогда ты со мной. И ты прав, конечно же. У него такие высокие устремления в отношении нашей расы. Слишком высокие, возможно, поскольку он не всегда отдаёт себе отчёт в собственной незаменимости. Но… Всегда ли он будет рядом? Это огромный вопрос. Это нынешнее испытание.

Сигиллит свёл руки вместе, соединяя кончики пальцев. Вид у него был отсутствующий.

(Сигиллит):Война за Трон уже началась. Даже сейчас я чувствую на нас взгляд Архипредателя, он давит на мой разум, как раковая опухоль. Я слышу голоса его братьев вокруг него, плетущих заговор вместе с ним… и против него… Я помню, какими они были, каждый из них, и в замысле, и в действительности. Я вижу, кем они стали сейчас, и иссыхание их душ наполняет моё сердце болью. Они высвободили силы, которыми не могут управлять. Их обманывали… и не только враги. Меня сокрушает быть этому свидетелем.

Хассан не знал, продолжать ли ему слушать. Он внезапно почувствовал себя так, словно бы совал нос в чьё-то глубоко личное горе.

(Сигиллит):Знаешь, из них всех, если бы я мог спасти лишь одного, то это был бы Лоргар. Даже при том, что он меня презирает, даже при том, что он… причинил мне боль. Он был такой хрупкой душой, такой нежной и такой ранимой. Мы могли бы обойтись с ним получше. Совершили ли мы ошибки в отношении некоторых из них? Наверняка. Хотя я чувствую, что время их исправлять уже давным-давно прошло…

Хассан наблюдал. Он выжидал. Мало что из сказанного Сигиллитом имело для него смысл. Он спрашивал себя, не было ли происходящее частью испытания или каким-то замысловатым способом его подловить. Если так, то это выглядело таким надуманным, таким… ненужным, безжалостнее, чем ему требовалось быть. Сигиллит поднял на него глаза с выражением терпения на лице.

(Сигиллит):Я чувствую, что твой ум блуждает. Ты думаешь, что эти вещи мало тебя касаются. Ты неправ. Они имеют к тебе самое прямое касательство. Они имеют самое прямое касательство ко всем нам.

Хассан почувствовал, что начинает выходить из терпения. Он хотел быть послушным долгу, но не имел ни малейшего представления о том, чего этот долг от него требовал.

(Халид):Я не понимаю, зачем я здесь нахожусь, лорд.

(Сигиллит):Пока что нет. Но ты поймёшь.

Он с усилием поднялся на ноги, подволакивая к себе посох.

(Сигиллит):Следуй за мной.

Хассан встал.

(Халид):Куда мы направляемся?

(Сигиллит):В катакомбы, где всё это началось. Приготовься — путь вниз будет долгим.

* * *

Путь вниз был недолгим. Хассан прыгнул через пробоину и жёстко приземлился на грязный рокритовый пол метром ниже разнесённого дверного проёма. Пока он обводил помещение винтовкой, готовый открыть огонь, он услышал глухой стук и судорожный вздох Фарука, приземлившегося рядом с ним.

(Халид):Потянешь?

(Фарук):Ты и я, прямо как всегда. Давай покончим с этим делом.

Комната была маленькой, меньше десяти метров в поперечнике, с низким потолком и стенами из грубо обтёсанных каменных глыб. В ней не было ни души и пахло затхлостью, точно в гробнице. Лишь один предмет располагался по её центру — грузоперевозочный контейнер из ребристого адамантия, который был закреплён на железном транспортном поддоне. Он не был особенно большим, — два метра в длину, метр в высоту и в ширину, — но его загораживало энергетическое поле, которое наполняло помещение гулом и пляшущим мертвенным светом.

(Фарук):Сигналы всё ближе.

(Халид):Сколько у нас?

Хассан убрал оружие и приблизился к ящику.

(Фарук):Минуты, не больше.

Хассан покачал головой: немного времени на работу.

(Халид):Быстро очухались, будь они прокляты!

Он извлёк из загашника своих доспехов четыре перебивающих маячка и аккуратно разместил их по одному у каждого угла ящика. Затем он отступил назад, тщательно проверил их расположение и включил излучатель интерференционных волн. Воздух перед ним словно бы задрожал, пойдя рябью, точно потревоженная водная гладь. Он ощутил неприятное шевеление в желудке. Энергетическое поле сопротивлялось какое-то мгновение, потрескивая и изгибаясь, потом издало резкий треск. Хассан прошёл к контейнеру и начал прикреплять к нему анти-гравитационные пластины, по четыре на каждую сторону. Они фиксировались намертво и оживали, помаргивая красным в тенях.

(Халид):С ПВО разделались?

В том, что касалось получения новых сведений от двух других групп, Хассан полагался на Фарука.

(Фарук):Так точно.

(Халид):А боковой заслон?

Хассан установил последнюю пластину.

(Фарук):Всё отключено. Всё чисто, транспортник может приблизиться.

Хассан бросил взгляд на свой хронометр. Время поджимало.

(Халид):Тогда вызывай.

Он активировал анти-гравитационные пластины. Грузоперевозочный контейнер вырвался из своих оков и поднялся над землёй, зависнув на средней высоте. Он был тяжёлым, и Хассан слышал натужное завывание репульсорных полей, бьющихся за то, чтобы удержать его на весу. Фарук прохромал вперёд и неуклюже втянул своё тело обратно в пробоину. Две пары рук протянулись вниз, чтобы протащить через дыру контейнер. Ящик шатко пошёл вверх, поддерживаемый на весу пластинами, и Хассан последовал за ним. Перегруппировавшись в коридоре, их четвёрка спешно двинулись через бункер в обратном направлении. Хассан был во главе, тяжело дышащий Фарук шёл замыкающим. Ящик двигался между ними, гудя и пыхтя, как злобный бык. Хассан оглядел толстое листовое покрытие. Контейнер был того типа, что использовались в трюмах космических кораблей, — с массивными рёбрами выступов, чтобы выдерживать сильные удары.

(Фарук):Это оружие?

(Халид):А чего ты ждал? У нас война.

(Фарук):Они пытались вывезти его с планеты. Должен чего-то стоить. Унесём отсюда ноги вместе с этой штукой, и кто-то страшно расстроится, это уж как пить дать.

Хассан невольно улыбнулся.

(Халид):Не спускай с него глаз. Ударит что-нибудь в этот контейнер, и Трон знает, что тогда будет.

Они приблизились к прожжённому кислотой входу.

(Фарук):Капитан, дорогу наружу придётся пробивать с боем.

Фарук в последний раз сверился с показаниями ауспика.

(Халид):Ничего меньшего не ожидаю.

Хассан проверил счётчик патронов на своём оружии. Он следил за дисплеем своего шлема, по которому привычно плыл обнаружитель целей.

(Халид):Выберите себе мишени и высматривайте транспортник.

Их четвёрка выскочила из разъеденных противовзрывных дверей и засела в обломках. Хассан устроил ствол своего оружия на торчащей пластиловой шестовине. Ящик парил поблизости, практически беззащитный. К этому времени горел уже весь комплекс, и бушующее со всех сторон пламя заливало его ярким светом. Из уничтоженных генераторов щитов и орудийных башен зениток вырастали столбы густого дыма. Обводя глазами эту картину, Хассан заметил членов двух других групп, которые с боем прокладывали дорогу к их позиции. Лазерные выстрелы, пронзительно щёлкая и треща, взрезали землю вокруг него. Неприятель начинал пристреливаться. Хассан чертыхнулся, открывая ответный огонь и теснее вжимаясь телом в край бункера.

(Фарук):Ну так и где же он?

Ещё до того, как Хассан успел ответить, раздались грохочущие раскаты мощных двигателей. Вокруг него начали расти завитки пыли, и он услышал, как вражеские бойцы на стенах выкрикивают друг другу панические предупреждения.

(Халид):Точно в срок.

Ещё секунда, и кряжистый силуэт армейского транспортника перемахнул через внешнюю границу, взбивая вверх ещё больше дыма и отгоняя его клубы прочь. Сдвоенные орудия открыли огонь, выкашивая оставшихся караульных с беззащитных парапетов и разнося их рокритовые края на разлетающиеся осколки.

(Халид):Пошли, пошли, пошли!

Хассан выскочил из обломков бункера бок о бок с шатающимся Фаруком и парящим контейнером. Другие группы выпрыгнули из укрытий и рванули через двор комплекса. Транспортник спустился к самой земле, его четырёхгранные двигатели били в грунт струями тяговых выбросов. Главный люк откинулся вниз с шипением поршней, открывая залитый красным светом экипажный отсек. Охранники отреагировали, начав целить вверх, в зависший летательный аппарат. Лазерные лучи трещали о бронезащитные плиты, некоторым удавалось ужалить. Транспортник мотался, как пьяный, под молотящим в него градом мелкокалиберных выстрелов, лишь с трудом удерживая своё положение.

(Голос):Быстрее!

Хассан со своими бойцами бросился к ожидающей их рампе. Он был последним из тех, кому удалось добраться. Он затащил контейнер, который волок за собой, в зев ждущего грузового отсека.

(Голос):Мы получаем попадания!

Фарук пристегнулся, морщась от боли. Его броня до сих пор была влажной от крови. Хассан загнал на место последний из пристыковочных крепежей.

(Халид):Поднимай нас вверх!

Двигатели набрали тягу, наращивая бьющий вниз поток, и потащили транспортник прочь, унося его ввысь. Погрузочная рампа закрылась, запечатывая их внутри. Приглушённые звуки выстрелов стихли, сменившись негромким громыханием маневровых двигателей, изменяющих ориентацию. Хассан чувствовал, как транспортник набирает скорость, взмывая вверх и разворачиваясь на курс, который унесёт их из Гипта и прочь от опасности. Он прислонился спиной к стенке экипажного отсека, тяжело дыша. Какое-то время он не делал ничего другого. Затем он огляделся вокруг. Из трёх групп, что были вначале, смогло выбраться лишь девять человек. Уцелевшие устало опирались о трясущиеся стенки транспортника, пока тот набирал высоту. Ни один из них не смотрелся победителем. Атмосфера была откровенно подавленной.

Объект операции располагался в центре отсека. Грузоперевозочный контейнер был цел и невредим, он не получил ни единого попадания. Он стоял между двумя шеренгами бойцов, тёмный и тяжёлый, как гроб-переросток. Вдоль его ребристой поверхности ритмично вспыхивали огоньки. Он выглядел едва ли не воинственно. Хассан проковылял к нему.

(Фарук):Что ты делаешь?

Фарук смотрел на него встревоженным взглядом. Хассан начал отключать запорный механизм.

(Халид):Из-за этой штуки мы потеряли людей. Мы имеем право увидеть, ради чего они умерли.

* * *

Хассану встречались имперские придворные, разодетые в наряды киноварного и шафранно-жёлтого цветов, учёные с бледными лицами и искривлёнными работой позвоночниками, техножрецы с золотыми масками лиц, на которых светились скопления зелёных глаз. Каждое помещение имело свой запах, своё звучание, свою атмосферу. Эти комнаты вмещали саму сущность различных фракций человечества, срезы того, чем стала их раса, во всей их пестроте. Хассан нашёл их завораживающими, ему хотелось задержаться, изучить их, порасспросить о том, над какими задачами они работают. Малкадор, казалось, прочёл его мысли.

(Сигиллит):Не обращай на них внимания. Они эфемерны в сравнении с тем, что я тебе покажу.

Они продолжали идти, освещение и роскошь постепенно сходили на нет. Хассан и Сигиллит спускались с уровня на уровень, путешествуя вниз древними лифтовыми шахтами в серых прорезных кабинах, которые были подвешены на цепях диаметром с мужскую талию. Стало теплее, причём до степени дискомфорта. У Хассана начало появляться ощущение, что на него наваливается сверху что-то огромное и древнее. Там, где оправленные в бронзу люмы давали озерца света, виднелись неприкрашенные корни горы, тёмные от прожилок гранита и полевого шпата.

(Сигиллит):Когда мы достигнем места нашего назначения, держись рядом. Пока ты со мной, тебя никто ни о чём не спросит. Отбейся от меня, и ты умрёшь. Не позволяй увиденному тебя одурачить. Не вся охрана здесь, внизу, находится на виду.

Хассан не сказал ничего, лишь кивнул.

В конце концов они добрались до низа, до самого сердца горы. Кабина со скрежетом остановилась, двери скользнули в стороны. Перед ними тянулась вдаль сводчатая пещера. Её пол был гладким и блестящим, как оникс. Необъятная пустота её пространства нарушалась огромными колоннами из тёсаного камня. Она разверзалась вдаль, во мрак подземного мира, настолько же тихая и жуткая, насколько верхние уровни были шумными.

(Халид):Необъятная… и всё это время у меня под ногами… Как такое место удалось скрыть? Как много людей об этом знает?

По гладкому, как стекло, полу двигалось лишь несколько фигур: старшие адепты Механикум в кроваво-красных одеждах; безмолвные женщины с каменными лицами в богато украшенных комплектах боевой брони и длинных, подбитых мехом плащах; исполинские часовые, одетые в вычурные доспехи из золота и вооружённые древковым силовым оружием, которое гудело неистовыми энергиями. Эти последние — Хассан это знал — были Легио Кустодес самого Императора. Он обнаружил, что снова покрылся потом. Сигиллит пошёл через пещеру, клацая на ходу металлическим концом своего посоха. Никто из прочих не подавал виду, что его заметил. Они казались занятыми своими мыслями. У тех, чьи лица были видны, их выражения выдавали решительный настрой, на некоторых были написаны признаки крайней усталости. Хассан последовал за Малкадором. Всё это место от начала и до конца было странным почти до непереносимости — аскетичный склеп, царство шёпота и теней, упрятанное под ключ под основаниями этого мира.

(Халид):Что это за место?

Хассан обнаружил, что ему на диво сложно поспевать за шагом старого человека.

(Сигиллит):Начало. И, возможно, конец.

Они продолжали идти. Хассан замечал ответвляющиеся тоннели, которые уводили прочь, глубже в тело горы. Некоторые были всего лишь проёмами размерами с человека, другие — зияющими проспектами, чьей ширины хватило бы для прохода Титана. Хассан чувствовал едкий запах фимиама и слышал сейсмический рокот, доносившийся откуда-то глубоко из-под ног. Иногда пол содрогался, словно бы сотрясаемый далёкими подземными толчками, однако никто из безмолвных людей вокруг них не выказывал никакой реакции.

(Халид):Они такие тихие.

Хассан не имел намерения болтать, его мысли, казалось, сами изливались из его рта, словно им не терпелось нарушить гнетущую тишину. Сигиллит остановился, чтобы обдумать эту реплику. Он наклонил голову, наблюдая за людьми вокруг себя.

(Сигиллит):А какими они, по-твоему, должны быть? Они пребывают в забытых залах богов. Но у каждого есть своя задача. Они не могут стоять в раздумьях… как ни один из нас.

Он тускло улыбнулся.

(Сигиллит):Что, конечно же, может быть источником всего этого. У нас никогда не было времени на раздумья… Прекрасная эпитафия для не в меру дерзкой расы.

Он пошёл дальше, и Хассан поспешил вслед за ним. Наконец Сигиллит остановился перед проёмом в стене пещеры. Из отверстия сочился запах химикатов. На низкой гранитной притолоке были высечены двадцать эмблем, по большей части лишь полуразличимых в тенях. Хассан разобрал волчью голову, змею, ангела и иные, менее понятные значки. Два символа, судя по их виду, то ли соскоблили, то ли они истёрлись сами по себе. Сигиллит изучал их какое-то недолгое время. Его лицо было печальным.

(Сигиллит):Это где мы их планировали. Архивы всё ещё там. Его заметки. Первые исследования. Некоторые из ранних генетических банков тоже, насколько мне известно, до сих пор могут находиться там… Было заброшено, когда мы создали основной комплекс. Грустно, на самом деле.

Хассан бросил взгляд вдоль длинного тоннеля. Он не мог видеть далеко вглубь.

(Халид):Это куда мы идём?

Сигиллит покачал головой, его посох снова заклацал.

(Сигиллит):Теперь туда не ходит никто.

Они продолжали движение, минуя всё новые сводчатые проходы, каждый из которых утопал глубоко в вечном сумраке пещеры. По мере того, как весь размах подземных владений становился очевидным, Хассан начал испытывать странное чувство сожаления. Над комплексом явно трудились много столетий, это был подземный город, скрытый от глаз планеты и погребённый под милями сплошной скалы. Так много всего в нём было заброшено, оставлено тлеть среди отзвуков эхо, подобно гробницам древних царей. Так много другого осталось незавершённым. Что-то когда-то пошло очень сильно наперекосяк. Хассан спрашивал себя, какое место во всём этом занимает Император? Его нога всё ещё ступает по этим залам? При одной мысли об этом по его спине скатывались холодные мурашки. Хассан в первый раз задумался над тем, не существуют ли вещи похуже гражданской войны с мятежником Воителем. Эти вещи спали в полуразрушенных комнатах, погребённые глубоко в коре Терры, и Хассан не был уверен, что ему хочется выяснить, что они из себя представляют.

(Сигиллит):Мы на месте.

Сигиллит неожиданно остановился перед огромной, окованной железом дверью. Она была усеяна шипами и заперта на амбарный замок, словно вход в какую-нибудь камеру пыток из прошлого, скрытого завесой веков. Хассан посмотрел на неё и с трудом подавил дрожь.

(Халид):Мы должны идти внутрь?

(Сигиллит):Пока нет. Сначала расскажи мне, как ты потерпел неудачу.


…Хассан отодвинул стопорные штифты. С нарушенными запорами они вышли без всякого труда. Фарук и остальные не произнесли ни слова, но внимательно смотрели с края трясущегося экипажного отсека. Хассан отцепил последние крюки, и крышка сдвинулась у него в руках. Верхняя плита шла по всей длине контейнера и была толщиной с его ладонь. Хассан просунул под неё пальцы и осторожно подвинул, чувствуя запах застарелой пыли, которым пахнуло из зазора. Он ощутил первый всплеск беспокойства. Хассан отпихнул крышку ещё дальше. Внутри контейнера находился один-единственный громоздкий предмет, обёрнутый чем-то вроде мешковины. Он вытащил из ботинка нож и начал резать. Он продолжал это делать, даже когда увидел, что было внутри. Он не останавливался до тех пор, пока не отогнул и не откромсал самый последний клочок мешковины, — просто ради того, чтобы быть уверенным. Наконец он выпрямился, уставившись вниз, на дело рук своих. Ему было дурно, кружилась голова. Он протянул руку, чтобы найти опору.

(Фарук): Что там?

Хассан не смог откликнуться сразу. На него навалилось чувство мучительной опустошённости, помешав дать ответ. Когда он всё-таки заговорил, его голос звучал вымученно.

(Халид):Ничего. Вообще ничего.

Тогда Фарук отстегнулся и докарабкался до контейнера. Он заглянул внутрь и увидел то, что уже видел Хассан.

(Фарук): О.

Внутри ящика находился огромный кусок камня, вероятно, гранита, — точно такой же, как тысячи тех, что усеивали полупустыню вокруг комплекса. Он был перепачкан наметённой бурями грязью и был сколот вдоль одной из сторон. Он занимал бо́льшую часть внутреннего пространства контейнера и был достаточно тяжёлым, чтобы создать ощущение правдоподобия, — наверное, весом с демонтированную платформу "Рапиры". Он слегка заострялся у одного конца, в остальном же выглядел как плита с грубой поверхностью. Возможно, когда-то это был строительный блок, который бросили среди обломков какого-нибудь сооружения, давным-давно пущенного под снос, оставив его разрушаться под ветром пустыни. Прошло много времени, прежде чем Фарук заговорил снова.

(Фарук): Они знали, что мы идём.

Хассан кивнул.

(Халид): Одурачены. С самого начала.

(Фарук): Мы захватили тот бункер?

(Халид): Да.

(Фарук): Ты уверен? Может…

(Халид): Мы захватили правильный бункер!!!

Фарук отшатнулся. Никто другой не произнёс ни слова. Двигатели транспортника сердито постукивали, унося его прочь.

(Фарук): Так что ты собираешься делать?

(Халид, со вздохом): Что ты предлагаешь?

Хассан посмотрел на погрузочную рампу.

(Халид): Мы должны выбросить его отсюда. Вышвырнуть наружу, отправить обратно в пустыню, из которой он взялся!

Он уронил подбородок на грудь.

(Фарук): Ты серьёзно?

Хассан мрачно улыбнулся и покачал головой.

(Халид): Не волнуйся. Нам было сказано привезти его назад, так что именно это мы и сделаем.

(Фарук):Этого так не оставят.

Хассан откинулся назад на стенку грузового отсека, чувствуя, как на него накатывает сильная головная боль.

(Халид): О, я это знаю. Но кто не оставит? Кто отдал приказ?

Транспортник продолжал лететь вперёд, спеша доставить их на встречу с последствиям провала.

(Халид): Полагаю, что мы достаточно скоро это узнаем…

* * *

(Сигиллит): Камень?

(Халид): Да, лорд.

Хассан почувствовал, что у него вспыхивают щёки.

(Халид): Они нас одурачили.

(Сигиллит): Понимаю.

Сигиллит повернулся обратно к дверному проёму. Замки с лязгом открылись. Огромная шипастая дверь распахнулась внутрь, скрежеща на своих петлях. Малкадор поднял длинный костлявый палец, и с уровня пола засветило мягкое сияние люм-планок.

(Сигиллит): Идём.

В сравнении с тем, что Хассан уже видел, зал по ту сторону двери был маленьким — наверное, всего лишь сотню метров в длину, с низким потолком и грубыми, неотделанными стенами. На равных расстояниях друг от друга стояли прямоугольные контейнеры. Каждый отличался от других размером и формой, и был водружён на мраморный пьедестал. Некоторые были ростом с Хассана, иные же не превышали размером его кулака. Все контейнеры были тёмными, мягко поблёскивая, как гранёный хрусталь.

(Сигиллит): До Объединения, до Раздора…

Малкадор двигался между контейнерами, словно старый, сгорбленный призрак.

(Сигиллит):…строили мы эти стены. Мы строили их на века. Лишь затем другие возвели вокруг них и над ними свои шпили, погребая наши секреты под своими собственными. Это последнее хранилище Сигиллитов. За нами следят недрёманные стражи, нас окружают древние обереги от порчи. Здесь хранятся самые опасные и могущественные творения нашей расы. Ты должен чувствовать себя в привилегированном положении, Халид. Немногие из людей видели эти вещи.

Двигаясь, Сигиллит делал жесты в сторону некоторых контейнеров. Их стеклянные поверхности озарялись светом, показывая предметы, которые содержались внутри. Хассану удавалось бросить на них беглый взгляд, когда они проходили мимо.

(Сигиллит): Оно до сих пор нет-нет да и вызовет у меня чувство гордости. Дворец, конечно же, принадлежит ему, он всегда был его, но! Он возведён поверх куда более древнего строения — колыбели моего ордена. Это последние основания первоначальной крепости, сохранённые в недрах, реликт другой эпохи. Я помню, какой она была. Сколь немногие ныне могут это сказать. Лишь те, кто сохранился, кто вынес круговорот веков. Но мы — раскиданное братство.

Хассан увидел длинный изогнутый меч с выгравированной на нём вязью букв; книги с толстым слоем многовековой окиси на металлических переплётах, которые были заперты на замок и стянуты цепями; доспешные комплекты, висящие на железных каркасах. Некоторые были невероятно древнего образца — пластины полированной стали, переслоенные кольчужной сеткой. Другие выглядели более современно, как например, громоздкая полуразобранная силовая броня Астартес. Сигиллит задержался перед ней.

(Сигиллит): Самая первая. Такие простые принципы в сравнении с теми, что появились позже. Но насколько же эффективная!

Хассан обежал глазами другие контейнеры.

(Халид):Это оружие. Инструменты войны…

(Сигиллит): Некоторые из них.

Малкадор снова пошёл, направляясь к дальнему концу помещения.

(Сигиллит): Суть расы определяется множеством вещей. По мере своей жизни, по мере своего взросления она создаёт предметы материальной культуры. Она вкладывает в эти вещи свой гений. Они становятся частью её души, живым памятником её духу. Мы созидаем, мы мастерим, мы формируем, мы конструируем. В этом наша суть, это то, что ставит нас особняком от животных, которые этого не могут, и от богов, которые до этого не снисходят.

Сигиллит указал на контейнер меньшего размера слева от себя. Он содержал в себе одну из тех книг, которыми изобиловала комната.

(Сигиллит): Было время, когда этот том управлял жизнями триллионов. Теперь он не нужен никому. Но его влияние всё ещё сохраняется, запертое глубоко в в нашем бессознательном. Я изучал его не один раз. Не будь он столь опасным, я порекомендовал бы тебе сделать то же самое.

Он улыбнулся во тьме.

(Сигиллит): "Всё суета", — сказал Проповедник[1]. Вероятно, величайшая истина из всех.

Малкадор наконец остановился перед ещё одним большим прямоугольным контейнером. Он был с него ростом, хотя и шире, и оставался неосвещённым и непрозрачным.

(Сигиллит): Если Дворец над нами разрушат, сколько же будет потеряно. Дворцы появлялись и исчезали во множестве, не перечесть случившихся войн, но эти вещи — это онибогатство нашего рода. Без них мы как дети, затерянные в ночи. Брошенные на произвол судьбы… Воистину бесприютные.

Стоявший перед ними контейнер озарился светом, являя своё содержимое. Там находился камень из Гипта. Но он изменился? С него счистили пыль, оставив блестеть мягким глянцем полировки. Хассан мог видеть на плоской поверхности слова и иероглифы, сотни их, высеченные убористыми, частыми строчками.

(Халид): Не оружие?

(Сигиллит): Нет. Не оружие. Их цель — не просто разрушить наши твердыни и наши космические корабли. Они стремятся уничтожить те вещи, которые делают нас тем, что мы есть. Они выискивают любое достижение и любое свидетельство успеха, и они сбрасывают их с пьедестала, стирая прошлое, ввергая нас в беспамятство.

Он устремил свой взгляд на камень.

(Сигиллит): Я — хранитель подобных вещей. Дорн более чем способен выстроить нашу физическую оборону, моя же задача — сохранение души нашей расы.

Хассан подошёл ближе к стеклу. Он мог разобрать контуры пиктографических значков у верхушки каменной грани. Некоторые из них походили на те, что он видел на пустой притолоке.

(Халид): Что здесь сказано?

Сигиллит улыбнулся.

(Сигиллит): Это запись о древнем покорении. Некоторые насмешки судьбы дожидались нас тысячелетиями.

Малкадор повёл кончиком пальца вдоль строчки текста, громко зачитывая вслух.

(Сигиллит): "…воплощённый бог охраняет всех тех, кто пребывает под его царской властью. Он, будучи богом, сыном бога и богини, подобно Хорусу, сыну Исиды и Осириса, кто защищает своего отца…[2]" Хм. Подобно Хорусу, кто защищает своего отца… Подходяще, нет?

У Хассана не получилось улыбнуться.

(Халид):Значит, вы этого и хотели?

Сигиллит кивнул.

(Сигиллит):Ты сделал то, что от тебя просили. Это то, что древние называли "Розеттским Камнем". Я желал его заполучить. Враг желал его заполучить. Твои действия подарили нам одну маленькую победу в противовес девятому валу поражений. Оно того стоит, думаю, несмотря на цену.

Хассан прищурил глаза.

(Халид):Зачем он им потребовался?

(Сигиллит):О, это просто. Он служит символом восстановления потерянных знаний, преемственности цивилизаций. Если бы его захватили, он был бы уничтожен. Ничтожная потеря, ты можешь подумать, на фоне грядущих смертей миллиардов людей… Но я бы её почувствовал.

Малкадор не отрывал глаз от камня. Они влажно блестели во тьме, словно в его груди теснилось какое-то могучее чувство.

(Сигиллит):Когда это закончится, и если победа будет за нами, то нам понадобятся эти предметы. Нам надлежит помнить орудия Просвещения, чтобы ни в коем случае не забыть, на какой волосок мы разминулись с дикарством деспотизма. Я прослежу за этим, это станет моей задачей. Как это всегда было моей задачей — не дать нам забыть.

Он повернулся к Хассану.

(Сигиллит):Ибо чего же мы достигнем, если победим в войне и всё же упустим из виду причину, по которой мы в ней сражались? Просвещение, понял? Прогресс! Рост, развитие во что-то лучшее! Вот то, что мы изо всех сил стараемся сохранить!

Хассан отвернул лицо и оглянулся назад, на собрание предметов.

(Халид):Вы так и не сказали мне, что я здесь делаю.

(Сигиллит):Нет. Ещё нет.

Сигиллит двинулся обратно ко входу в зал.

(Сигиллит):Идём. Есть ещё одна вещь, которую я хочу тебе показать.

* * *

По мере их продвижения подземное громыхание, которое Хассан слышал прежде, раздавалось всё чаще. Временами складывалось ощущение, что весь пол ходит ходуном, будто тугая, готовая лопнуть мембрана барабана.

(Халид):Что это?

Сигиллит остановился.

(Сигиллит):Я тебе говорил. Началась война. И ты невдалеке от самого её очага. Ты слышал вымыслы о том, что Император отсутствует, что он пренебрёг своим долгом. Это не так. Он не забудет о нём никогда. Но он не может отлучиться, не сейчас, когда нарушена Печать.

Он стиснул губы, выражение его лица стало жёстче.

(Сигиллит):По правде сказать, я ещё не научился винить Хоруса. Возможно, что и не смогу, пока не увижу его вновь, преображённого теми силами, которыми он был поглощён… Но кого я виню, так это Магнуса. Из всех них именно он должен был понимать, что к чему… Он возлагал на Магнуса так много надежд…

Он с горечью покачал головой и снова пошёл вперёд.

(Сигиллит):Поистине, так много надежд…

Они продвигались вглубь, спускаясь по спиральным лестницам, вырубленным в девственной скале. В воздухе появился запах раскалённого металла. Они миновали новых кустодиев; на сверкающих доспехах некоторых из них имелись горелые отметины и глубокие пробоины. Содрогались сами стены. В конце концов они вошли в ещё один циклопический зал, который затмевал все встреченные до этого. Он уходил вверх в вековечную тьму, теряясь в тенях. Чаши массивных курильниц, подвешенных на железных цепях, сияли красными углями, источая едкий запах фимиама. Здесь скопилось ещё больше кустодиев вместе с безгласными воительницами. Хассан не задержал внимания ни на ком из них. Он прикипел взглядом к главному атрибуту далёкой противоположной стены — паре массивных золотых дверей высотой с титан "Полководец", которые покрывал умопомрачительный ковёр астрологических и мифологических символов, переплетающихся друг с другом в буйстве позолоченных изображений несметного множества змей, волков и ангелов. Из-за дверей доносились громоподобные удары. Временами казалось, что створки едва держатся, несмотря на свой колоссальный размер. Хассан отпрянул, напуганный размахом творившегося по ту сторону.

(Сигиллит):Это самый дальний рубеж. Ты отделён от того кошмара дюжиной подобных дверей. И всё же ты его чувствуешь.

(Халид, напряжённо):Я не смогу туда войти.

(Сигиллит):Нет, не сможешь.

Прикрытое капюшоном лицо Малкадора смотрело на двери, и его глаза сияли во тьме.

(Сигиллит):Даже я не смогу. Эти двери не откроются до самого конца.

Хассан не мог отвести взгляд. Шум, что стоял на дальней стороне, был чудовищным. Ему представилось, что он уловил отголоски совершенно неземного визга и приглушенный звук разряда ужасных, нечеловеческих энергий.

(Сигиллит):Ничто из оружия, что ты мог бы мне привезти, не сравнится с задействованным там. Не было войны беспощаднее этой, и всё же никто никогда не узнает о том, что она случилась. Каким бы ужасам ни уготовано произойти в материальной вселенной, все они бледнеют в сравнении. Ты стоишь в преддверии, капитан. Вот это и будет истинная битва за душу человечества.

Хассан попытался взять себя в руки.

(Халид):И он… Он внутри?!

(Сигиллит):Да.

Хассан отшатнулся. Мысль о том, что что-то может выжить в том незримом светопреставлении, сама идея этого, казалась невозможной. Его воображение пасовало, это не умещалось в голове.

(Сигиллит):Тебе никогда не придётся пройти через эти двери, Халид. Я показываю их лишь для того, чтобы ты понял.

Через какое-то время он отвернулся и пошёл прочь. Хассан следовал за ним по пятам.

(Сигиллит):Пока что я тоже остаюсь на этой стороне, предпринимая всё, что должно быть предпринято для сохранения наследия нашей расы. Но придёт время, и мне придётся отложить эти вещи в сторону и совершить выбор. Когда этот момент наступит, моё дело подхватят другие. [вздыхает]Итак… Позволь рассказать, зачем я в действительности призвал тебя в это место.

Сигиллит посмотрел на Хассана. Его взгляд был едва ли не мучительным в своей пронзительности.

(Сигиллит): Наряду с камнями я собираю людей. Я собираю чистые души, способные восстановить то, что непременно будет утеряно. Некоторые из них воины, другие — мастера по части псионических возможностей, иные же… просто смертные. Они все будут нужны. Им предстоит стать моими Избранными, сердцем грядущих великих дел. Я нуждаюсь в адептах Хранилища, в последователях, которые защитят сокровища, когда этого не смогу сделать я. Мне требуются люди, которые сберегут пламень Просвещения и сдержат натиск зла. Извечная цепь не должна прерваться! Даже если так будет с моей жизнью!

Сигиллит остановился.

(Сигиллит):Ты присоединишься ко мне, Халид? Вступишь в это братство?

Когда вопрос был задан, Хассан удивился сам себе. Он не колебался. Внезапно пришло ощущение правильности, словно этот вопрос дожидался его всю его жизнь.

(Халид):Это мой долг. Я сделаю всё, что вы скомандуете.

(Сигиллит):Это не приказ, капитан. Приказы — это для воителей и примархов, я же просто создаю возможности. Но я рад.

Малкадор двинулся было прочь, но Хассан остался стоять на месте.

(Халид):Прошу прощения…

Хассан оглянулся через плечо на сотрясающиеся золотые двери.

(Халид): … вы сказали, что вам придётся совершить выбор. Позвольте… Могу я спросить…

(Сигиллит):Каков он?

Сигиллит улыбнулся, но изгиб его губ был горьким, словно он размышлял над целой жизнью напрасных надежд.

(Сигиллит):У всех нас свои страхи, Халид.

И тогда, поглядев на старческое лицо этого человека, Хассан в первый раз не ощутил ни излучаемой им гигантской мощи, ни груза сокровенной мудрости. Он видел уязвимость. Он видел ужас.

(Сигиллит, вздыхая):Но ничего не предрешено. По-прежнему остаётся надежда. Надежда остаётся всегда.

Затем он двинулся прочь, вышагивая обратно в катакомбы, клацая о камень концом своего посоха. Хассан следил за тем, как он уходит — Регент Терры, повелитель бессчётных миллиардов Империума и карающая длань Императора. И в этот миг, по крайней мере для него, Сигиллит не был похож ни одну из этих персон. В этот миг Халид Хассан, ранее член Четвёртого Тайного Подразделения, ныне же — Избранный Малкадора, видел в нём всего лишь старика, измотанного целой вечностью служения, который ковыляя уходил во тьму. Хассан ощутил мимолётный укол жалости, затем он встряхнулся и поспешил вслед за Сигиллитом. Он не оглядывался назад, на запечатанные врата в ад, а держал курс наверх, к золочёным террасам Дворца Императора. Там, наверху, получится забыть рваный визг ужасной битвы, что свирепствовала в недрах. Там, наверху, по-прежнему будет светить солнце — по крайней мере, ещё какое-то время.

Грэм Макнилл ОХОТА НА ВОЛКА

Йасу Нагасена стоял у окна квадратной башни на северо-восточном краю горного поместья, а холодный ветер дул ему в лицо. Построенный на склоне горы Хол Оел особняк уже пять десятилетий был его домом, и воспоминания кружились вокруг охотника, словно беспокойные призраки. В башне стенали скорбные ветра из далёких уголков мира, каждым порывом принося рокочущий гул голосов миллиардов переселенцев и страх целой планеты. Горы словно столпились на этом континенте и плечом к плечу подобно упрямым великанам тянулись к небу. Лучи солнца озаряли их золотым приливом, сверкая на открытых склонах и полевых шпатах. Горы прощались с Йасу, позволяя ему в последний раз взглянуть на своё величие. Из этого окна открывался вид на корону мира — Дворец. Из этого окна он смотрел на триумфальные процессии и возведение укреплений. А вокруг стен раскинулся Город Просителей — когда-то место паломничества, а теперь трущобы, забитые людьми, тщетно пытающимися найти защиту.

Высоко в небе проносились самолёты.

Нагасена отвернулся. Император изменял галактику, но дворец изменял Рогал Дорн. Когда-то он был прекрасен, но теперь красота исчезла, мастерство инженера стало важнее видения архитектора.

— Нет, лорд Дорн, в таком единстве нет гармонии…

Он мало говорил со времён охоты на сбежавших астартес Воинства Крестоносцев, ведь охотой она была лишь в начале, а кончилась санкционированным убийством.

Нагасена услышал стук сандалий по мраморным ступеням, а затем тяжёлое дыхание Амиты. Она поддерживала порядок в поместье с тех пор, как он поселился здесь, и была такой же крепкой и здоровой как сами горы. Вот Амита поднялась на вершину башни. Её кожа покраснела, а пряди прямых серых волос свисали на лицо. Она нахмурилась, увидев одежду Нагасены — лакированный нагрудник из почерневшей бронзы, прочные парусиновые гетры, заправленные в кожаные сапоги…

— Ты хотел меня видеть?

Он кивнул и оглянулся на огромный раскинувшийся дворец. Далеко внизу громадный осадный титан снимал со склона Дхалаугири блоки, созданные с таки мастерством, что нельзя было их сносить или застраивать. Увидят ли эти камни вновь дневной свет?

— Да, я хочу тебе кое-что отдать.

— Здесь?

— Нет. В моём личном кабинете.

— Ох, так почему ты не вызвал меня туда, а заставил подниматься по лестнице?

— Прости, Амита, я задержался тут дольше, чем думал.

— Ну, моим старым костям от этого не легче.

Нагасена улыбнулся. В любом другом поместье Амиту бы за это уволили, но её грубая честность подходила человеку, который превыше всего ценил правду.

— Был ли я хорошим хозяином?

Охотнику понравилось, что Амита подумала перед ответом, а не стала льстить.

— Ну, ты всегда был щедр и благодарен. Прислуга считает тебя холодным, но по мне ты просто печален, особенно в последнее время.

Нагасена кивнул. Всё верно.

— Пойдём.

Он прошёл мимо неё и начал долгий спуск. Амита последовала за хозяином, и они вышли в розарий, где Йасу хотел бы чаще бывать. Затем они прошли по открытому мостику в удивительно пропорциональные комнаты поместья. Нагасена открыл дверь в личный кабинет и махнул Амите рукой. Она вошла неохотно, едва взглянув на висящие шёлковые свитки с древними картами забытых королевств: Атлантии, Гипербореи и Далриады. Йасу прошёл к заставленным бумагами и тяжёлыми книгами полкам, снял запечатанный воском свиток и сел за узкий стол, скрестив ноги. Показал Амите на стул, ломая печать.

Нагасена обмакнул заострённое орлиное перо в чернила и расписался внизу документа, перевернул бумагу и протянул Амите перо.

— Напиши своё имя рядом с моим и станешь хозяйкой поместья.

— Ты отдаёшь мне поместье? — удивилась Амита.

— Да.

— Почему?

— Ты его заслужила.

Но Амита не взяла перо.

— Ты отправляешься на новую охоту?

— Да.

Нагасена положил перо на стол, плавно встал и прочертил рукой замысловатый узор на стене. Она отъехала, открыв глубокую нишу, заполненную сверкающими доспехами и стеллажами с оружием. Оружейную, достойную квартирмейстера легиона.

— Кто на этот раз?

Нагасена поднял украшенное длинное ружьё и посеребрённый волькитовый пистолет — оружие, способное ранить его добычу. Оружие не для погони и захвата, а для казни.

— Лунный Волк.

— Воин из легионов?

— Воин Гора.

Он повесил длинноствольный лазер на плечо и убрал пистолет в кобуру прежде, чем почтительно взять со стойки из яркой вишнёвой древесины ножны — прекрасные, сработанные из лакированного дерева, украшенные жемчугом и нефритом. Рукоять меча казалась раной в белоснежной ткани, а клинок был сработан с любовью и вниманием к деталям, на которые не способна ни одна машина. Нагасена называл этот меч Шудзики.

— Думаешь, ты не вернёшься?

— Это разумное предположение.

— И кто же поручил тебе охоту?

— Лорд Дорн.

Она кивнула, зная, что Нагасена не мог нарушить приказ примарха.

— Я не хочу оставить незаконченные дела, если погибну на этой охоте. Поместье будет твоим. Я так хочу.

Амита оттолкнула бумагу.

— Я подпишу её только после известия о твоей смерти.

Нагасена, поражённый её преданностью, повесил на пояс Шудзики. Рука привычно опустилась на украшенную рукоять.

— Подпиши её, ведь даже если я убью Волка, то вряд ли вернусь.

— Почему?

— Горы простились со мной.

Амита кивнула, принимая его загадочный ответ.

— А есть ли у этого Лунного Волка имя?

— Да. Севериан.


Волк прокрался в овчарню, но никто и не подозревал о нём. Дом, в котором обосновался Севериан, разваливался на глазах. С каждым ударом исполинских машин на стройках дворца со стен падала пыль, а две тысячи ютящихся в здании людей огородились друг от друга свисающим брезентом и сложной паутиной бельевых верёвок с одеждой.

Севериан был призраком, невидимым и неслышимым среди стонов дома. Вот уже три дня он прятался среди стен и на гнилых чердаках, слушая шум помех в шлеме и борясь с желанием идти дальше. Охотники ждали, что он убежит от резни в Храме Печали, но сейчас Севериана скрывала неподвижность, а не действия.

В поисках беглеца улицы отчаявшегося города прочёсывали сотни чёрных часовых, но Севериан не видел ни следа Имперских Кулаков или кустодиев. Что же было таким важным, что они не отправились на охоту? Смертные солдаты рыскали словно загонщики на травле, но от них было достаточно легко скрыться. Они никогда прежде не охотились на Лунного Волка и… нет… не Лунного Волка… Сына Гора. Магистр войны не гнушался тешить самолюбие, но даже он не захотел бы переименовывать в свою честь целый легион. Похоже, что многое изменилось.

Севериан всё ещё считал себя Лунным Волком, одиноким хищником, охотящимся в сумрачном свете луны. Сын Гора смог бы проложить себе путь через город, но лишь Лунный Волк мог прокрасться незаметно по улицам.

Он всё ещё носил доспехи, взятые с тел громил Громовых Воинов. Пластины плохо сидели, ведь были выкованы в эпоху, когда превыше всего была срочная необходимость. Вокс шлема трещал от помех и гудел призрачными голосами давно мёртвых людей. Севериан мог бы убрать помехи, но их было легче не слушать, чем людей вокруг, ведь на устах у всех был мятеж магистра войны и бойня на Исстване V. Дрожащие голоса вновь и вновь рассказывали истории о предательстве и резне, догадки и ложь, преподносимые как факты. Все они соглашались в том, что Гор Луперкаль — предатель, подлый и вероломный сын, но Севериан не мог поверить, что его примарх обратился против Императора. Что могло толкнуть магистра войны на столь ужасный путь? Севериан не мог представить ничего достаточно важного, чтобы оправдать предательство, его разум отвергал каждую возможность как слишком жалкую, слишком ничтожную и слишком смертную для галактического мятежа. Атхарва казался таким уверенным в предательстве Гора, таков и был путь сынов Алого Короля, они жили ради уверенности, но вот Атхарва умер с пулей примарха в голове. Чего стоила теперь его уверенность?

Севериан услышал хруст приближающихся шагов и замер, сливаясь с гниющим пластиковым потолком. Шаги остановились. Три человека несли пластиковые вёдра, чтобы наполнить их из насоса. Волк обладал поразительной способностью скрываться на виду, ему было так же легко таиться в тенях, как дышать. Конечно, опасно скрываться в набитом людьми здании, но риск перевешивала возможность что-то узнать. Первый человек, крепкий и похожий на слесаря, подставил ведро под насос и начал качать ручкой. Потекла вода — солоноватая и песчаная на вид. Другие в ожидании своей очереди начали переговариваться. Сначала разговор был обыденным и пресным, но неизбежно он перешёл на битву за Исстван.

— Ублюдок Гор, вот кто это затеял… Вишь ли, изменил имя легиона. Да, слишком большое у него было самолюбие.

Место у насоса занял костлявый мужчина с похожими на блюдца глазами и потом, выдававшим ломку.

— Всё верно говоришь.

— А чего ждал Император? — заговорил последний в очереди человек, лысоватый, с крючковатым носом и сморщенной правой рукой. — Ну нельзя давать человеку столько власти… Бьёт в голову.

Мужики кивнули, соглашаясь с разумными словами.

— Да, когда столько пушек так и хочется выстрелить, а? — проворчал слесарь. — Взгляните на Исстван III, стёртый вирусными бомбами. Безумие.

— Я слышал, что Гор в одиночку убил троих братьев: Вулкана, Коракса и Лемана Русса. В порошок стёр.

— Волчьего Короля не было на Исстване, погиб Феррус Манус. Говорят, что ему голову отсёк Фениксиец.

— Не, ну как кто-нибудь мог убить этого старого мерзавца? У него же кости железные. Как их рассечь?

— Гор мог бы, в нём поселилось зло. Все так говорят.

— Я слышал, его отравили.

— Да ладно.

— Кто-то свёл его с ума. Конечно, теперь, как она сказала, Гор заговорщик, он и все его воины. Я слышал они приносят в жертву женщин и детей, бросают в огонь и сжигают во имя какого-то бога…

Слесарь наклонился и заговорщически зашептал.

— Вот это дикость так дикость, а? Ещё сказала, что они людоеды, пожирающие плоть собственных мертвецов и собирающие трофеи из костей.

Севериан заскрежетал зубами. Ему было очень тяжело сдерживаться, слыша такую нелепую клевету о любимом примархе и легионе. Пальцы сжались на ржавых трубках и проводах, и металл застонал, сгибаясь под напором. Слесарь посмотрел наверх, и их глаза встретились сквозь трещины в потолке. Севериан собрал в кулак всю решимость, желая, чтобы его не увидели… и мужчина отвернулся со странным выражением на лице, словно у него внезапно закружилось голова. Севериан медленно выдохнул, видя поднятую впереди пыль.

— Я и такое слышал. Скажу вам, что Гор спятил, что он, ну, одержим.

Мужики рассмеялись.

— «Одержим»?

— Ну да, чужаками или чем-то таким.

Терпение Севериана лопнуло, и он спрыгнул на пол.

— Святой Трон…

Слесарь и наркоман в шоке отпрянули от насоса, а лысый побежал, спасая свою жизнь. Севериан взмахнул рукой, швырнув кусок камня не больше гальки. Он врезался в лысину, словно снаряд из пращи.

От удара рабочего развернуло, и он рухнул. На затылке набухала шишка размером с яйцо. Из уголков рта сочилась слюна и кровь.

— Ты убил его…

— Нет, — Севериан снял с пояса зазубренный нож. — Хотя он этого заслуживал за оскорбление магистра войны.

— Ты его воин так? — выдавил наркоман. — Ты тот, кого они все искали.

Севериан не ответил.

— Вы как невежественные дети. Вы ничего не знаете о лорде Горе, о его победах и о пролитой ради отца крови. Мой легион двести лет сражался в небесах, покоряя ради человечества галактику, и вот ваша благодарность. За это мне стоило бы убить вас всех.

— Нет!

— Вы должны были бы строить статуи магистра войны и святилища в честь его подвигов, ведь галактику ради вас покорил он, а не Император!

Плачущий наркоман рухнул на колени и потянулся к сапогам Севериана, но Лунный Волк с отвращением отбросил его. Человек закричал от боли. Слесарь тяжело сглотнул и посмотрел на Севериана.

— Гор — предатель. Так сказал Император.

Севериан занёс кулак, его рука дрожала от напряжения. Один удар и череп разлетится на сотни осколков.

— Магистр войны — любимый сын Императора. То, что вы говорите, не может быть правдой, я бы знал.

— Нет, нет!

Слесарь рухнул на колени, сложив перед собой руки, словно в молитве. Севериану был отвратителен его ужас — эмоция столь чуждая, что ему ещё сильнее захотелось убить глупца.

— Вот за кого мы сражались, — он склонился и прижал кончик ножа к груди мужчины. — Твой род не достоин унаследовать галактику. Твоя жизнь не стоит и капли крови легионера.

— Прошу… прошу, не убивай меня.

Севериан убрал нож и посмотрел на мужчину словно бог, взирающий на неудачное творение. И зарычал. Затем отвернулся от отвращения и неуверенно направился сам не зная куда.


Солнце близилось закату, когда Севериан вышел из дома. Он крался по узким гниющим улочкам, избегая главных дорог и проспектов Города Просителей. На каждом перекрёстке на крышах и углах стояли солдаты, но одинокий волк лишь безмолвно шёл в тенях. Мало кто попадался ему на пути в переулках, лишь случайные бродяги да заблудившиеся люди, мудро спешившие убраться с дороги. Севериан никого не убивал, ведь труп станет следом, но напуганные люди думали иначе. На руку Волку были и жестокие методы поиска прочёсывающих улицы солдат, ведь слухи о жестокости чёрных часовых быстро разнеслись по городу, и теперь никто ни в чём бы ни признался. Никто не знал, куда направляется Волк.

Поместье военного инженера Императора казалось сверкающим помпоном на гранитном утёсе Храма Горечей. Севериан сделал круг, уходя от преследователей, возвращаясь к тому месту, откуда он начал путь и, где он сможет забраться по утёсу к орбитальному кораблю инженера. Вадок Сингх, как и многие из его генетически выведенного рода, предпочитал наблюдать за своими трудами свысока, и там Севериан начнёт путешествие к легиону, где он либо докажет ошибочность обвинений примарха либо призовёт его к ответу за преступления.

Беглец остановился у беспорядочного переплетения улочек и прижался к стене, услышав слева тяжелее шаги. Приглушённые голоса странно, металлически отражались от стен, но Севериан понял, что людей пять. Боевое звено, что значит, что рядом наверняка ещё одно. Волк присел, словно бегун в ожидании сигнала и закрыл глаза, обратившись весь в слух. Вот, сзади. Движутся осторожно, наверняка знают, что он рядом.

— …срочно нужны подкрепления, — раздался чей-то голос в воксе.

Упала капля и Севериан посмотрел наверх, где увидел сквозь металлическую решётку девушку в простом зелёном платье с красным цветком на груди. Она тоже заметила его и вздрогнула. Судя по движениям мускулов вокруг рта она собиралась окликнуть его. Рука Севериана сомкнулась на остром камне. Он мог бы метнуть его в голову так, чтобы перерезать горло, и девушка бы упала обратно в дом. Но Волк лишь прижал палец к губам и кивнул. Он покачал головой, видя в глазах скрывшейся девушки ужас. Воины легионов всегда были воплощениями битв, но когда они стали кошмарами для людей? Он помнил ликующие толпы на экспедиционных полях, когда марширующие воинства космодесантников отправлялись навстречу войне длиною в жизнь. Люди смеялись и кричали, но эти дни давно прошли. Теперь космодесантники стали для них свирепыми убийцами, грозным оружием, способным так же легко пролить кровь своих творцов, как и врагов.

Мокрые простыни свисали между домов как флаги в честь побед, одержанных легионом в первые дни — возвращение астероидного пояса, освобождение внешних планет, первый рывок в пустынный космос. Сколько же теперь победных знамён висит в музее завоеваний «Мстительного духа»? Сколько же славных побед пропустил Севериан, пылившийся на Терре как напоминание о войнах, в которых он никогда не будет сражаться?

— Ах.

Он вздохнул, заставляя мысли успокоиться и вернуться к делу, прикинул расстояние между собой и первым человеком в звене. Севериан считал, пока из-за угла не показался сапог и дрожащий ствол карабина, а затем развернулся, держа тело часового между собой и другими. Череп хрустнул в его руках. Севериан отшвырнул тело и ударил ногой по дуге, опрокинув ещё двух солдат, а затем ударил их в грудь, круша рёбра и выбивая воздух. Затем Волк прыгнул и ударил руками: одной влево, другой вправо. Два замыкавших отделение солдата рухнули со сломанными шеями. Севериан услышал в вокс-бусинах их шлемов резкие голоса и поднёс ко рту крошечное устройство.

— Вот уже пять мёртвых. Кто хочет стать шестым?


Когда Нагасена увидел тела, вокруг уже собрались падальщики-оборванцы. Они враждебно смотрели на него, думая, стоит ли драться за трупы. Йасу уже знал, что они совершат ошибку — в конце концов, от отчаяния люди становятся глупцами. Мародёры решили, что пятерых за глаза хватит на одного человека. Двое были вооружены заводскими стабберами, а третий самодельным буром, похоже таким же опасным для хозяина, как для цели.

На охотника бросились два человека, вооружённых лишь жалкой отвагой и ржавыми прутьями, и Шудзики взметнулся из ножен. Первый умер с распоротым брюхом. Нагасена крутанулся на пятке и обрушил смертоносный клинок на шею второго.

Отсечённая голова разбивало окно, а тело ещё только падало, а Нагасена уже двигался. Выстрелы вырвались из просверленных стволов, но патроны были плохие, отчего слишком сильная отдача мешала удержать оружие на цели. Два быстрых взмаха рассекли первого стрелка от плеча до паха. Нагасена прыгнул и вонзил меч под ключицу второму стрелку, легко разрезав сердце и лёгкие. Затем он вырвал меч, багровый фонтан оросил стены, а труп упал на колени. Последний падальщик пятился, держа в дрожащих руках пистолет. Примитивный: громкий, опасный и пугающе большой. Пистолет Йасу был таким же опасным, но он не дрожал.

— Ты промахнёшься, а затем я тебя убью.

Он увидел решение в глазах бандита за долю секунды до того, как тот сам его принял, и нажал на курок. Вспышка, и раскалённый луч вылетел из суженного ствола в голову мародёра.

Череп взорвался, когда его содержимое закипело, кровь, кислород и мозги резко расширились. Безголовый труп рухнул, пальцы сжались на курке…

Отдача разнеслась по улицам Города Просителей, и Нагасена ощутил дрожь воздуха, когда пролетевшая мимо пуля выбила в стене за ним кратер размером со щит. Он убрал пистолет в кобуру и начал вытирать кровь с Шудзики одеждой мертвецов. Затем Йасу развернул маслянистый платок и вытер клинок до зеркального блеска. Он вновь поднял меч и прикоснулся к ножнам. Застыл, чтобы почтить оружие, а затем убрал его плавным движением.

Сзади раздались злые голоса. Люди в той же униформе, что и убитые Северианом чёрные часовые. Пять человек, боевое звено, братья убитых. Лейтенант потянулся к павшим, Нагасена закричал, но слишком поздно. Тело сдвинулось и из-под него выкатились осколочные гранаты. Йасу успел лишь прыгнуть за груду осыпающихся кирпичей, а затем прогремел взрыв.

Взметнулось и опало пламя, а следом уже мчалась буря раскалённых осколков. Они терзали улицу и рикошетили от стен душераздирающим ураганом, ударная волна поднимала в воздух другие тела, а затем начали детонировать и спрятанные под ними гранаты. Нагасена прижал руки к ушам и сжался у стены, волна выбила воздух из лёгких. Горячие стальные осколки оцарапали щёки, руку и шею. Один вонзился в ножны Шудзики, и Йасу вырвал дымящийся металл из дерева. Наконец звон в ушах затих, ударная волна понеслась дальше.

Он вдохнул тяжёлый, прогорклый воздух. Кровь текла по лицу и из ушей, тело болело так, словно его избили шоковой булавой арбитров. Нагасена тяжело поднялся, но не увидел ни следа часовых. Он проковылял по улице и лишь тогда заметил влажные клочья мяса, разбросанные словно потроха на бойне. Вокруг стелился дым, но даже он не мог скрыть выражение ужаса на его лице. Один чёрный страж был ещё жив. Невероятно, но это оказался лейтенант, перевернувший первый труп-ловушку. Ему оторвало всё ниже пояса, но он всё равно смотрел на Нагасену молящими, полными неверия глазами. Рот открывался, словно у выброшенной на берег рыбы. Часовой пытался заговорить, но не мог от непереносимой муки. Йасу опустился рядом, взял его руку, и глаза лейтенанта закрылись, словно он просто уснул и скоро проснётся. Нагасена отпустил его руку и повторил слова, сказанные учителем Нагамицу накануне убийства.

— Пусть это тело будет умирать тысячи раз, а белые кости обратятся в прах, сохранится моя душа или нет, но в моём преданном сердце истина. Может ли она исчезнуть?

Нагасена почувствовал, что за ним наблюдают и посмотрел наверх. Из высокого окна соседнего здания высовывалась девушка, удивительно красивая и такая темнокожая, что Йасу вспомнился увиденный в прецептории легионер Саламандр. Её глаза были белыми и широко раскрытыми, а к зелёной одежде был прикреплён красный цветок. Она заметила его взгляд и метнулась внутрь. На миг их взгляды встретились, и Нагасена понял одно. Девушка видела Лунного Волка.


Севериан быстро пробирался по улицам, следуя мысленной карте, составленной им в первые часы после бегства из Храма Горечей. План улиц был лишён логики и менялся с каждым днём, но он уверенно шёл среди грязных дворов и домишек. Врождённое чувство направления никогда ещё не подводило Волка, как и скрытность. Он легко вёл Отверженных Мертвецов по лабиринту горной тюрьмы, а затем они шли по Городу Просителей, словно жили в нём. Города открывались Севериану, дороги вздымались, чтобы поприветствовать его, а пути и распутья были старыми друзьями. Напуганные лица выглядывали из щелей в продуваемых домах, одни видели Севериана, другие нет. И даже уставившееся прямо на Волка смотрели на него так, словно не могли понять, что же они видят. Севериан не задумывался над этим. Тени сгущались, а Волк прижимался к стенам и постоянно вертел головой. Он слышал знакомый шум города: суматоху людей, звон кастрюль и лязг ножей.

Затем донеслось далёкое эхо взрывов гранат, и Волк покачал головой, поражаясь глупости преследователей. К запаху еды и дыма прибавилась вонь пота от страха и отчаяния, а потом раздалось тихое жужжание сломанного наушника в шлеме. В мгновение одиночества он вслушивался в визг и треск, то и дело различая старые слова, словно невероятно далёкие отзвуки былых времён искали связь с настоящим. От этого не было пользы, но благодаря дрожащим призрачным голосам он чувствовал себя менее одиноким. А не присоединиться ли однажды к ним он сам, став одиноким голосом, затерянным среди миллионов погибших в борьбе за объединение стоявшего на грани гибели мира? Треск статики омывал шлем словно волна, накатывающая на золотой пляж, и Севериан позволял обрывкам слов кружить на грани сознания, пробираясь вперёд.

Вот он прошёл по узкому проходу к утёсу, над которым возвышались стены владения Вадока Сингха. Позади осталось что-то, что казалось маленьким кладбищем — три могилы, высеченные в скале и отмеченные статуями херувимов. Севериан не видел имён, но, судя по размерам, двое были детьми.

Он оглянулся, видя за силуэтами покосившихся зданий купол Храма Печали. Несмотря на дикие истории о произошедшем внутри, жители Города Просителей продолжали носить умерших к его дверям. Но никто не выкопает могилу для Севериана, и эта мысль причиняла боль.

Он полез вверх.


Нагасена искал вход в дом и наконец нашёл повисшую на петлях дверь из сколоченных досок обшитых тонкими металлическими листами. Перед входом он остановился, чтобы глаза привыкли к полумраку. Лестница привела его на разбитую площадку к лифту, грубо сколоченному из железных решёток и полинявших халатов. Он быстро поднялся, зная, что скоро недоверие заставит девочку замолчать. Этаж наверху оказался ветхой рокритовой площадкой, которую поперечные неровные перегородки делили на бесчисленные комнатушки. Съёжившиеся люди теснились вокруг сломанных термальных генераторов, спали или стояли на коленях перед открытыми коробками с резными стенками. Дети, открыв рты, смотрели на Нагасену, пока родители не оттаскивали их прочь. Они не знали охотника, но знали, что он опасен. Это были усталые, запуганные люди, взбудораженные схваткой у дома, но надеющиеся, что он скоро уйдёт. Здесь Йасу был нежданным, незваным гостем. Его было неприятно казаться чужим на Терре. Считали ли себя эти люди гражданами Империума?

Он увидел девочку в зелёной одежде, прижавшуюся к стене, обхватившую колени, и медленно направился к ней. На вид ей было двадцать, но могло быть и меньше. Голод и отчаяние старят людей. Йасу держал руки на виду, ладонями вверх. Она смотрела на него так, что было ясно: девушка видела расправу над падальщиками.

— Тебе нечего меня боятся.

— Ты обещаешь?

Её желание верить ранило сердце. Нагасена повернул удерживающий ножны пояс, словно протягивая их. Глаза девушки расширились при виде мастерства. Йасу знал, что она никогда больше не увидит ничего столь прекрасного.

— Этот меч — Шудзики. На одном из мёртвых языков это значит честность. Давший ему имя человек связал меня обещанием жить согласно этому принципу. Я не хороший человек и за свою жизнь сделал много ужасного, но никогда не нарушил эту клятву.

Она всмотрелась в его лицо в поисках лжи, но не заметила ничего и заметно расслабилась.

— Ты видела его — воина легиона.

Девушка вздрогнула и помрачнела от воспоминания. Нагасена ждал, зная, что не стоит её торопить. Нелегко оправится даже просто посмотрев на космического десантника, а увидеть его в бою значит узреть смертельную ярость.

— Он не вернётся, если ты этого боишься.

— Как ты можешь знать… я видела, как он смотрел на меня, видела смерть в его глазах.

По щеке девушки стекла слеза. Нагасене было ненавистно, что предательство Гора заставило её бояться воинов, созданных, чтобы покорить ради неё галактику.

— Он тебе никогда не навредит.

— Откуда ты можешь знать?

— Потому что я убью его.

Она посмотрела на Нагасену и слабо улыбнулась уверенности в его голосе.

— Меня зовут Эката. Он направился на север, к утёсам над Храмом Горечей.

Сначала Нагасена решил, что должно быть она ошиблась. Зачем Севериану возвращаться туда, где началась охота? Затем он вспомнил, чего хотел Волк, и всё стало ясно.

— Это поможет тебе?

— Больше, чем ты догадываешься.

Приняв решение, Нагасена снял с шеи нефритовый картуш. Отполированный овальный камень окружало золотое чеканное изображение извивающегося дракона. Он вложил картуш в ладонь Экаты и сжал её пальцы.

— Ты знаешь короткий путь на юг к горным рабочим лагерям?

— Да, к баракам врат примус.

— Тогда иди по нему, пока не дойдёшь до развилки, отмеченной горкой чёрно-золотых камней. Сверни направо и иди вверх, пока не увидишь поместье с красной крышей и таким же драконом на воротах. Представься хозяйке, женщине по имени Амита, и скажи, что ученик мастера Нагамицу хочет, чтобы ты была гостьей до его возвращения. Понимаешь?

— Да, — улыбка сделала девушку прекрасной.

— Иди же, ночь близится, а по Городу Просителей лучше не ходить во мраке.

Эката встала, сняла с груди алый цветок и склонилась вперёд, чтобы закрепить его на нагруднике Нагасены.

— Роза на удачу.


Севериан решил подниматься по восточным склонам утёсов, чтобы держаться в тени. Восхождение далось нелегко, ведь скалу сгладили дрели рабочих и суровые ветра. Каждая опора была не шире пальца, и он едва мог поставить ноги, но Лунному Волку и этого оказалось достаточно. Солнце всё больше клонилось к закату, ярко-синее небо стало фиолетовым, и отовсюду доносились звуки города. Когда солнце приблизилось к горизонту, последние лучи окутали дворец кровавым светом.

Севериан помнил времена, когда это место ещё не обладало таким важным титулом и обликом, когда это была лишь горная цитадель, бастион для военных советов, твердыня, где планировали покорение галактики. То было время героев, рассвет новой эры, первый раз за бессчётные века, когда свет разгонял тьму. Солнечная система стояла на грани краха, а галактика открывалась человечеству. Вновь, как и в первом великом походе к звёздам, экспедиционные флотилии легионов рассекли пустоту, чтобы вернуть потерянную империю. Но Севериан не станет частью этого благородного замысла, ведь когда 63-я экспедиция миновала гелиопаузу, Севериан вернулся на Терру, чтобы с почестями присоединиться к Воинству Крестоносцев. Он стал частью нового славного братства, бывшего зримыми эталонами нового порядка, который Империум нёс галактике.

Те времена давно прошли, и Севериану становилось всё труднее соотнести эти воспоминания со своей бедой. Одинокий и заплутавший Волк, последний выживший из отчаянной группы воинов, собранных вместе обстоятельствами и замыслами, давно потерял надежду понять, почему Атхарва освободил лишь семерых, когда без сомнений к ним присоединились бы и остальные. Что стало с представителями Повелителей Ночи, Несущих Слово и Железных Воинов? Может быть им бы больше повезло с сынами Нострамо и Олимпии?

— Севериан… Севериан…

Сначала Лунный Волк не заметил, как среди помех раздался скрипучий голос, приняв его за игру воображения и воспоминаний, но затем он раздался вновь словно шёпот в тишине покинутого храма. Он замер и щёлкнул по шлему пальцем. Голос раздался вновь, громче и чётче. И теперь не было сомнений в том, что он говорил.

— Севериан…


От изумления он прижался к склону. Волк повертел головой налево и направо, потом вверх и вниз, но не заметил ни следа наблюдателя. Однако любой хороший охотник не покажет себя добыче.

— Севериан…

— Кто ты?

— Меня зовут Йасу Нагасена.

— Ты — охотник, проследивший нас до храма.

— Да, а теперь я выследил тебя здесь.

— Как ты говоришь со мной?

— Твой шлем принадлежал воину былой эпохи. Я увидел, во что были одеты твои товарищи в храме, и попросил схожее коммуникационное устройство из реликвиариев Дворца.

— Умно.

— Это не требовало от меня особых догадок.

— Но об этом не подумал никто другой.

— Я и не никто другой.

Севериан попытался вспомнить всё об устройствах времён Единства. И улыбнулся.

— Ты так меня не вычислишь. Они работают на открытых частотах, это может услышать любой передатчик с нужной настройкой.

— Мне и не нужно тебя выслеживать. Я знаю, куда ты направляешься, и держу тебя на прицеле.

— Ба! — Севериан расхохотался, впервые по-настоящему развеселившись за долгое время. — Ну так стреляй, охотник.

Через мгновение лазерный разряд впился в скалу слева. Севериан сморгнул вспышку и едкую горячую пыль.

— Так ты психик? Империум решил, что ещё один класс полезных псайкеров заслуживает специального обозначения?

Похоже, что Нагасену развеселила его эмоциональная вспышка.

— О нет, я не психик, просто очень хороший следопыт. Первая аксиома охоты — понять, чего хочет твоя цель.

— И чего я хочу?

— Того же, чего смерть лишила Атхарву из Тысячи Сынов и твоих братьев. Правды.

— Какой правды? — Севериан замер.

— Правды о том, как изменилась галактика. Ты сбился с пути, Севериан. Тебе сказали, что твой примарх предал тебя, предал Империум. Ты хочешь взглянуть братьям в глаза потому, что не можешь сопоставить эту правду с тем, что помнишь.

— Я знаю, что Гор Луперкаль был лучшим из встреченных мной людей. Он никогда бы не предал отца.

— На самом деле ты в это не веришь…

— Не говори мне, во что мне верить.

— На самом деле ты в это не веришь, — спокойно продолжил Нагасена — потому что знаешь, как бы поступил Гор, если бы когда-нибудь обратился против отца. Внезапное ужасное предательство, а затем внешне самоубийственный гамбит, который приведёт к бойне в битве, которая была бы лучшим шансом Императора остановить восстание прежде, чем оно наберёт обороты.

Севериан молчал, зная, что Нагасена прав. Всё, что он знал о бойне на Исстване V говорило, что это был тот самый великий обман, которым Гор бы начал мятеж.

— Я не лгу. Клянусь в этом на клинке Шудзики.

— Тогда почему ты просто не застрелишь меня?

— Возможно, я доберусь в поместье Вадока Сингха до тебя.

— Ну уж нет, — разозлившийся Севериан полез дальше.

— Тогда скажем так. Может быть Гор и предатель, но насчёт тебя я ещё не уверен.

Голос Нагасены исчез из шлема, сгинул в вое помех от тестового обстрела пустотных генераторов Дворца. Севериан взбирался всё дальше, думая, не застрелит ли его охотник, но быстро отбросил такую возможность. Если бы Нагасена захотел, то он уже бы его убил.

Тем временем солнце зашло, и теперь утёс освещал лишь тусклый свет звёзд, да дуговые лампы в лагерях рабочих и на севших в низинах Терры кораблях-кузницах Механикум. Когда он добрался до вершины, то прижался щекой к чёрной скале и вгляделся в границу между камнем и небом. Он достаточно ясно рассмотрел колебание потревоженного воздуха, тонкое марево лазерной растяжки окружало утёс со всех сторон. Он крепче сжал камни одной рукой и отпустил другую, развернулся и закрепился вновь, прижав ступни к утёсу, согнув колени, напрягая мускулы. Севериан тяжело вдохнул и собрался с силами, представляя запланированное движение, прикидывая длительность напряжения каждого мускула и конечности, пока не уверился в успехе.

Затем Севериан оттолкнулся ногами вперёд и вверх, используя опоры рук как шарнир, на котором его тело крутанулось словно огромный маятник. На полпути он разжал руки и сжался как гимнаст. Волк рухнул в метре от края утёса на колени в песчаном дворе, прижав одну руку к земле, а другую сжав в кулак. Он ждал сигнала тревоги, крика часового или стрёкот автоматических оружейных систем. Ничего. Лишь шелест ветра и его дыхание нарушало тишину.

— Я ждал от тебя большего, военный инженер. Если ты архитектор Дорна, то магистр войны войдёт в тронный зал Императора как к себе домой.


С трёх сторон дворик окружали ступенчатые террасы, ведущие к закрытым галереям. Ночные растения-альбиносы раскрывали лепестки лунному свету, а их горький миндальный запах намекал о генной инженерии. По краям тянулась выложенная камнями дорожка, а в центре журчал и пенился фонтан, увенчанный фиалом с квадратом и компасом. Боковые тропинки вели закрытым прямоугольникам из песка, где стояли маленькие модели блокгаузов, элементов ландшафта и бастионов. Рядом с ними на песке были начерчены траектории перекрёстного огня, зоны поражения и гильдейские символы, которые Севериан не мог понять. На одной схеме он узнал Дхалаугири, на другой Врата Вечности, а в третьей возводимые укрепления у прохода Мохан.

Севериан поднялся к галерее, мягко ступая по камням. Цветы тянулись за ним. Вот Волк прошёл через внутренний дворик к центральному павильону поместья, широкому холму с высокой башней посередине, откуда военный инженер мог созерцать свои труды. На площадке перед главным зданием виднелась посадочная платформа и манёвровые двигатели шаттла Сингха. Севериан не особо хорошо разбирался в пилотировании таких аппаратов, а потому смог бы только взлететь, но не уйти от неизбежных перехватчиков и их самонаводящихся ракет. Нет, чтобы добраться до орбитальных платформ живым, ему понадобиться дать преследователям хорошую причину его не сбивать. А какая причина лучше военного инженера самого Императора?

Севериан замер, почувствовал слабое, неуловимое изменение в воздухе. Запах миндаля исчез, сменившись чем-то похожим на аммиак. Рука Волка метнулась к клинку, и он прижался к стене. Панель рядом соскользнула, и показалось многоствольное орудие на круглой подвеске. Зелёный указатель заскользил по дворику, и Севериан заметил, как на противоположной стене показалось другое орудие, чей указатель наткнулся на него и изменился с зелёного на красный.

Загрохотали выстрелы, и Волк отскочил, едва ближайшее орудие начало разворачиваться. Он прыгнул, вцепился в ствол и мучительно медленно, словно борясь с зелёнокожим, навёл его, несмотря на сопротивление сервомоторов, на второе орудие. Высокоскоростные снаряды врезались в орудие и вырвали его из стены. Беглец выхватил клинок и застонал от напряжения. Севериан вонзил клинок в роторный механизм и отскочил, когда снаряды внутри взорвались, разорвав оружие на части. Волк перекатился, встал на ноги и побежал к краю галереи. Нырнув за опорную колонну, Севериан подтянулся и забрался на крытую черепицей крышу, а внизу продолжали подниматься орудия. Теперь ему могла помочь только скорость.

Он побежал по гребню галереи, а вокруг завыли сирены, вспыхнул свет. Загорелись незамеченные дуговые лампы, накрыв поместье ослепительным светом, не оставляющим тени. На украшенных клумбах были видны новые распускающиеся ночные цветы. Вокруг них кружились споры. От запаха Севериана затошнило, и он понял, почему его так быстро нашли. Это были биоинженерные растения, созданные, чтобы реагировать на любой незнакомый генетический образец.

Севериан перемахнул через высокую крышу главного здания, когда из проходов внизу башни показались четыре фигуры. Автоматоны, созданные из блестящего гибкого металла и двигающиеся так плавно, что к ним явно приложил руку кто-то из высокопоставленных чинов Механикума. Они были странно похожи на людей, если не считать безликих голов, скрывающих смертельные протоколы боевых программ, вписанных в стерилизованные остатки человеческого мозга. Каждый был вооружён длинным гибким клинком и имплантированным энергетическим оружием. Двое двинулись прямо вперёд, а третий и четвёртый взмыли на репульсионных ранцах.

Шквальный огонь рассёк воздух, но Севериан крутился и уворачивался, инстинктивно предугадывая, куда они будут целиться. Он прыгнул к первому автоматону, одним движением выхватывая пистолет чёрного стража и стреляя. Оружие казалось крохотным в его руке, но ближайший киборг упал с пробитой головой. Второй отскочил в сторону прямо на катящуюся гранату, которую в тот же миг бросил Севериан. Взрыв отшвырнул горящего автоматона вниз.

Другой выстрелил ему в спину, и Севериан застонал от боли — луч пробил броню. Его старый доспех бы выдержал, но это была броня других времён. Он перекатился, продолжая стрелять.

Автоматоны рассредоточились, пять их выстрелов поразили лишь воздух. Севериан бежал, слыша стук шагов новых часовых. Возрастающий ответ на угрозу, чем больше он убьёт, тем больше нападёт.

В него вновь попали, но на этот раз палящий жар ограничился ожогом. Севериан обернулся, слыша гул приближающегося врага. Безликий автоматон обрушился на крышу рядом, и Волк вскинул пистолеты. Существо ударило встроенным клинком, пронзив нижние рёбра, но удар кулака Волка сломал клинок у рукояти, а выпущенный из пистолета магазин отбросил автоматона к краю. Лишь идеально сбалансированный гироскоп не дал ему упасть, и киборг уже целился, когда взрыв гранаты сбросил его в каскаде сломанных веток и огня.

Севериан вытащил из раны гибкий клинок, когда четвёртый автоматон приземлился в десяти метрах сзади. Он видел, как уничтожили трёх первых и не спешил разделить их судьбу. Под обстрелом Севериан бежал к башне. Мимо пронёсся разряд, и Волк увидел, что башню окружают безликие часовые. Он замер, затем присел, отведя руку, и резко выбросил вперёд. Сверкнула чёрная нанокарбоновая сталь, и автоматон рухнул на колени с вонзившимся в череп окровавленным клинком, а Севериан уже бежал. Он прыгнул в проход, из которого выходил ближайший автоматон.


Йасу Нагасена наблюдал за схваткой на крыше с профессиональным интересом. Его впечатлило то, что Севериан так далеко зашёл. Вадок Сингх отмахнулся от его предупреждений, но сейчас они стояли во внутреннем прибежище военного инженера в окружении парящих пиктов голосферы. Сингха сопровождал бойцовый ми-го и пара гладких чёрных автоматонов. Этих воинов-киборгов создали в кузнях Мехоса Луки Хрома — адепта Механикума, ныне считаемого предателем. Сингх явно больше ценил мастерство Хрома, чем его верность. Инженер был высоким и худым, созданным для величия и гильдейской работы. Он казался слишком хрупким, слишком уязвимым для терранской гравитации. Нагасена не раз видел геносотворённых, но что-то в облике Сингха нервировало его больше любого примарха, легионера или химерического адепта Механикус. Сингх покосился на него, разглаживая вощёную схему, которую попросил показать Нагасена. В его голосе смешались раздражение и восхищение.

— Он силён, но это лишь один воин.

— Воин, который избежал пленения кустодиями Императора и чёрными стражами. Поверь мне, ты его не знаешь.

— Ты тоже.

— Охотиться на человека значит узнать его.

Его присутствие здесь ясно доказывало истинность этих слов. Сингх склонился вперёд, когда взрыв на крыше на долю секунды засветил экраны. Военный инженер нахмурился, в недоумении глядя на снимки. Севериана нигде не было.

— Где же он? — Сингх прикусил губу.

Нагасене нечего было ответить. Севериан исчез, а он в закрытой комнате не мог сделать ничего. Он понял, что зря поверил уверениям инженера в том, что в его защите нет уязвимых точек.

— Открой дверь, сейчас.

Сингх пролистывал бесчисленные голограммы нетерпеливыми взмахами руки.

— Не шути так.

— Открой её! Я должен быть там.

Сингх ввёл код на парящей световой клавиатуре.

— Ну хорошо, но эта дверь больше не откроется. Ни для тебя, ни для кого-то другого.

— Понимаю.

Противовзрывные двери метровой толщины медленно разошлись, и Нагасена выскользнул, как только они открылись достаточно широко. В коридоре никого не было, как и в высоком сводчатом зале за ним, заполненным инопланетными мехами, прекрасной мебелью из исчезнувших видов деревьев и архитектурными планами в золотых рамках, которые по слухам были подарком самого Пертурабо.

Нагасена услышал, как позади ударило что-то тяжёлое и металлическое, и сначала решил, что это закрылись двери в прибежище, а затем услышал крик и понял свою ошибку. Он обернулся и увидел, как наружу вывалился один автоматонов Сингха, чья голова превратилась в расплющенное месиво из искрящей проводки и капающих мозгов. Йасу сразу понял, что произошло. Севериан пробрался в башню военного каменщика и ворвался в тайное убежище через его самую уязвимую часть — крышу.

Изнутри донёсся голос Сингха, отчаянная мольба о пощаде, и Нагасена подумал, а осталась ли она у Севериана?

Вспышки света осветили коридор, и Нагасена услышал звуки яростной схватки и как кто-то кричит от боли. Сингх заорал, что-то взорвалось внутри. Дверь всё ещё пыталась закрыться, но теперь её удерживало тело автоматона. Сквозь щели пролетели два предмета размером с кулак, брошенные с таким идеальным расчётом, чтобы отскочить по обе стороны от Нагасены. Он прыгнул назад, таща за собой тяжёлый стол из розового дерева, когда осколочные гранаты взорвались. Ставший ещё сильнее в замкнутом пространстве удар огня и осколков разнёс стол на части, охотника пронзила резкая боль, по ноге потекла кровь. Йасу застонал.

Он пытался встать, но пошатнулся, крича от боли. Сквозь дым Нагасена видел приближающийся громадный силуэт. Он прижал к плечу винтовку и быстро выстрелил трижды. Похоже, все три выстрела попали, но затем сокрушительный удар сбил его с ног. Нагасена тяжело упал на скульптуру золотого льва и рухнул с её спины на мягкие меха. Рёбра были сломаны, нога его не держала, а рядом лежала чудесным образом уцелевшая лазерная винтовка. Но едва Йасу к ней потянулся, как опустившийся сапог разбил оружие пополам. Нагасена перекатился на спину и потянулся к мечу, но достал лишь половину прежде, чем кулак, слишком большой для смертного, схватил его за руку и дёрнул.

Нагасена заорал от боли и мучительной потери, ведь вместе с запястьем сломался и Шудзики. Осколки разлетелись по полу, а Йасу как в тумане увидел лицо Севериана — жестокое, угловатое и резкое, тогда как черты многих его генобратьев странно сгладились.

— Ты позволил мне жить на утёсе, а теперь я отдам долг.

Нагасена видел, как Севериан несёт под рукой тело потерявшего сознание Вадока Сингха так же легко, как простой человек мог бы нести папку бумаг.

— Ты… не покинешь… башню.

— Увидим.

Легионер бросил Сингха на пол и пинком распахнул широкие двери на посадочную платформу. Автоматоны спускались с крыши на сверкающих лётных ранцах, но не нападали, ведь в их целевые программы были заложены особые правила боя, а параметры безопасности самого Сингха делали стражей бессильными. Нагасена потерял Севериана из виду, скрипя зубами от боли. Здоровой рукой он тащил себя по полу, и с каждым движением из раненой ноги текла кровь. Ему стоило бы лежать, перевязывая раны, но Нагасена не терпел неудачи в охотах до сих пор и не собирался начинать. По лицу тёк пот, щёки побелели, но он полз дальше, оставляя за собой багровый след. Нагасена выполз через двери в ярко освещённый двор. Вокруг неподвижно стояли чернокожие автоматоны, а ночные цветки сгибались и хлопали от ревущего потока воздуха.


С нависавшей над внешней стеной поместья посадочной платформы доносился нарастающий вой двойных поворотных турбореактивных двигателей. Севериан сидел у панели управления, рядом лежал Вадок Сингх. Нагасена прикрыл глаза от ураганной силы завихрений, вздымавших тучи пыли. Он вытащил волькитовый пистолет. Пусть протоколы близости и мешали автоматонам, у Йасу не было таких ограничений. Поворотные гондолы склонились вниз и шаттл начал взлетать.

Нагасена еле держал пистолет. Пот застилал взгляд, а руки дрожали от напряжения. У него был лишь один выстрел, два, если повезёт… И первый же попал в двигатель, яркий луч сплавил механизмы и разорвал гидравлику. Второй промазал, но этого было достаточно. Двигатель закашлялся дымом, а затем что-то внутри оглушительно взорвалось, оторвав поворотный механизм на боку шаттла.

Гондола рухнула у ворот поместья, и лепные скульптуры исчезли среди гнущегося металла и трещащих камней. Обломки роторных лопастей разлетелись по двору, обезглавливая и рассекая автоматонов, словно они были дезертирами перед расстрельной командой. Нагасена сжал голову руками, когда гондола взорвалась, а кружащийся шаттл рухнул рядом. От удара он раскололся. Фюзеляж шаттла сломался, а уцелевшие двигатели изрыгали чёрный дым, воя скрежещущими лопастями. Нагасена дополз до сбитого аппарата и подтянулся, опираясь на его гнутый нос. Сквозь разбитое стекло он увидел, что Вадок Сингх ещё без сознания, но в общем-то, цел. Севериана прижало к месту пилота, его ноги сломала разбитая панель управления. Скоро он смог бы освободиться, но Нагасена целился ему в голову из пистолета. Легионер видел пистолет, но Йасу не стрелял.

— Ты из Воинства Крестоносцев, так?

— Я был… Я стоял на стенах Терры как символ воинов, сражающихся за возвращение галактики, которую упустили ваши предки. Мои братья и я отринули славу сражений, чтобы стать почётным караулом на Терре, но что мы получили за свою жертву? Предательство и плен!

— Как долго ты был на Терре? — Нагасена едва мог говорить.

— Сто семьдесят семь лет.

— Значит, ты никогда не был Сыном Гора.

— Мы были первыми из легионов Императора. Никто не привёл стольких к покорности. Я Лунный Волк и моя верность неоспорима.

— Как многое может случиться за два века… сердца меняются.

— Сердца смертных, а не легионеров! Если ты хочешь меня убить, то давай же.

— Прощай, Севериан.

Нагасена спустил курок.

Волькитовый пистолет был чудесной реликвией былых времён, оружием, которое никогда не подводило Нагасену. Его механизмы были загадкой, но смертоносность не вызывала вопросов, как и надёжность. Но в этот раз пистолет не выстрелил.

Дуговые лампы погасли прежде, чем Нагасена или Севериан смогли среагировать на осечку, а над головой завыли двигатели множества самолётов, которые приземлялись в лучах прожекторов. Нагасена прикрыл глаза, когда отделение солдат в серой броне спустилось сквозь воющий ветер на тросах. Нагасена не узнал их, ведь яркий свет не показывал ни символики, ни рангов, но снаряжение было высокотехнологичным: мощные адские ружья, аблативная штурмовая броня и полновизорные шлемы со встроенной боевой аугметикой. Они окружили подбитый шаттл, нацелив оружие прямо в голову и сердце Севериана. Никто из солдат не произнёс ни слова, а Нагасена осел на погнутый фюзеляж, силы оставили его.

А затем его взгляд привлекло движение, и Йасу устало поднял голову. Сквозь горящие ворота вошёл мрачный человек к мантии с капюшоном в окружении дюжины стройных женщин, облачённых в золотые облегающие доспехи со старинными красно-белыми шлемами с плюмажами. То были Сёстры Тишины, и их присутствие здесь могло означать лишь одно. Человек откинул капюшон, открыв суровое патрицианское лицо обрамлённое длинными седыми волосами, стянутыми в хвост. У него были старые глаза, старее всего, что когда либо видел Нагасена, и в них мелькали тусклые огоньки, словно снежинки в лунном свете.

— О лорд Малкадор…

Регент Терры кивнул.

— Йасу, твой пистолет… Будь так любезен поднять его в воздух…

Нагасена поднял его и в тот же миг тонкий луч раскалённой энергии впился в ночь. Лицо Малкадора заметно расслабилось и стало менее бледным.

— Даже такому как я нелегко остановить волькитовый механизм.

— Так это вы не дали мне выстрелить?

— Да, потому что мне нужен Лунный Волк.

Одни солдаты вытащили Вадока Сингха из обломков и понесли в поместье, а другие освобождали Севериана резаками и лазерными горелками. Он был таким огромным, что Волка пришлось тащить шестерым. Пускай генетические усовершенствования и притупляли боль, но судя по цвету кожи, она была ужасной. Затем Севериана окружили Сёстры Тишины, и на его лице проступило странное отвращение. Они потащили раненого космодесантника к посадочной платформе, где из тьмы показался чёрный, поглощающий свет самолёт. Он повис прямо над платформой, впереди откинулась штурмовая рампа. Безмолвные сёстры затащили Севериана на борт, рампа закрылась и чёрный корабль взлетел на почти неслышном отражающем поле.

Нагасена застонал от боли и Малкадор махнул рукой, подзывая солдат. У них не было знаков отличий, но раны солдаты обрабатывали с опытом полевых медиков. Один уже приготовил шприц с болеутоляющим, но Нагасена покачал головой.

— Лорд Дорн хочет смерти Севериана. Зачем он нужен вам живым?

Малкадор обернулся, и пламя горящего шаттла осветило его лицо, придав суровый расчётливый вид гроссмейстера регицида, который прекрасно знал цену каждого решения, и чьи фигуры — живые существа.

— Мы на войне, Йасу. На войне за само наше выживание. Лорд Дорн сражается в битвах орудиями и воинами, я же бьюсь в иной, скрытой, можно сказать безмолвной войне, для которой мне нужны люди с особыми талантами.

— О… и каков же талант Севериана, раз его ищет сам Сигиллит?

— Лунный Волк — уникальный человек, латентный псайкер, чья сила столь инстинктивна, что он даже не осознаёт её.

— Псайкер?

Малкадор кивнул.

— Его сила пробудилась лишь тогда, когда Магнус Красный прислал своё, скажем так, необдуманное сообщение на Терру. За прошедшие годы природные силы Севериана превратились в нечто особенное. Да, действительно особенное.

— Да, именно психическая атака Алого Короля позволила пленникам бежать из Кхангба Марву… но это было лишь несколько дней назад.

Малкадор увидел смятение Нагасены.

— Ах да. Я знаю, как это может выглядеть со стороны, но Магнус послал предупреждение о Горе на Терру два года назад. Оно почти разорвало Дворец на части, но обереги Императора смогли его удержать. Хор псайкеров из Пустой Горы пытался рассеять огромное облако энергии прежде, чем оно прорвёт психические дамбы, однако высвобожденные Магнусом энергии вырвались, что ощутил весь мир. Но помяни мои слова, что могло быть гораздо, гораздо хуже.

Нагасена пытался переварить информацию, но боль от раны мешала ему думать. Затем он ощутил укол в бедро, по телу начало расходиться приятное тепло.

— Лорд Дорн захочет узнать о моей охоте. Что мне ему сказать?

— С Рогалом поговорю я.

— А Сингх? Что если он расскажет об этой ночи?

— У Вадока Сингха податливая психика. Он будет помнить лишь то, что нужно мне.

— Вы обманете лорда Дорна?

— У нас с Рогалом в чём-то разные взгляды на то, как должно сражаться с Гором. У него есть свои рыцари, а у меня скоро будут свои. И пусть его воины пышут яростью и огнём, пока мои серые ангелы будут незримо перемещаться по Империуму. Частью этого станет Севериан.

Взгляд Малкадора впился в глаза Нагасены, и следующие слова Сигиллита отдались эхом в самых дальних уголках его разума.

— И ты тоже…

Роб Сандерс Армия из одного

Сквозь переохлажденный металоновый туман проступает лицо.

Нейросоединение выжигает его очертания в моем мозгу. Это лицо. Я знаю это лицо…

Я пробираюсь сквозь свои кошмары. Царство полувоспоминаний, лабиринт сумрачного абсурда.

Вот я один, уличный беспризорник, дрожащий в нищете и темноте главного улья. Вонь от куч химических отходов жжет мои ноздри так же, как когда-то.

Я фыркаю и оказываюсь уже тощим юнцом, вокруг толпа и давка: идет вербовка в Имперскую Гвардию, вокруг шепчутся о великой войне, надвигающейся на Проксима Апокрифис. В ней Апокрифской Горте уготована выдающаяся роль. Я три дня простаиваю в беспокойной очереди, только для того, что бы услышать издевательский смех младшего офицера и его прислужника-сержанта. Я разворачиваюсь и ухожу.

Я несусь прямо в какофонию выстрелов. Подулье, я бегу вместе с Кровавыми Молниями. Ощущаю медный привкус возбуждения от перестрелки, мимо проносятся пули, в прорехах ржавого ограждения мелькают блестящие клинки стилетов. Это Спуск Тритуса. Мы на территории Охотничьих Собак — и под «мы» я имею в виду меня и Счастливчика. Я помню жар, с которым пуля предателя вошла мне в спину, звук его убегающих шагов, когда он бросил меня умирать. Оставил меня Охотничьим Собакам. Жестокому судье Коркорану и его силовикам из улья. В переполненной инкарцетории, где я заключен в тесной камере, где можно только стоять. В тяжелом труде, выполняемом командами по строительству шпиля.

После высоты и вызванной ей гипоксии — снова плен. Я продан и брошен в клетку. Клетку для рабов. Загон для одной из множества гладиаторских ям главного улья. Теперь я одно из животных, существующих лишь для того, чтобы нести смерть другим. Животное, которое попалось на глаза некоему барону Кравиусу Блюмолотову — обрюзгшему племяннику такого же обрюзгшего старшего планетарного лорда-губернатора. Он приходит к моей клетке ночью — когда заканчивается моя кровавая работа — и запускает свои жирные пальцы в мои слипшиеся от крови волосы. Благодарность выродка. Милость изверга.

— Мой верный раб, — шепчет он успокаивающе.

Но вот еще раз моя кровь и плоть в цене. От предложения иномирца даже гнусный барон не может отказаться.

Далеко-далеко во тьме я вновь испытываю такой страх в агонии и осквернении плоти, о причинении которого любой боец из гладиаторских ям или бандит подулья даже не могли мечтать. Я обрел… Клада и их мучительный дар нового бытия. Моё тело стало произведением их темного искусства: хирургический шедевр генетической и кибернетической аугметики. Гипертрофированная мускулатура, наложенная на сломанную, переконструированную, а затем укрепленную раму экзоскелета. Для них я — воплощение химического оружия. Во мне столько боевых наркотиков и препаратов, что сворачивается кровь и горят вены; эти сильнодействующие средства вызывают зависимость, и я уже не смогу без них жить. Психологическая обработка окончательно уничтожает то, что еще оставалось от моей личности в этом чудовищном создании Клады. Я — катастрофа. Я — холодная ярость. Я — беспричинная жестокость, чистая и направленная. Я — живое оружие, всегда готовое к бою.

Я — эверсор.

Только после этого я встречаюсь с тем, по чьему замыслу рождаются подобные мне чудовища. Они зовут его Сигиллит. Он прививает моим мультисердцам глубокую любовь к Императору и бездонную ненависть к его врагам. Из его губ я слышу свое имя, кажется, впервые за целую вечность.

— Ганимус…

Через нейроканал он показывает мне это лицо. Лицо, которое мне знакомо.

— Ганимус… — говорит Сигиллит. — Теперь этот человек стал нашим врагом. Он — пешка Воителя. Безбожный еретик. Ты должен с ним покончить, Ганимус, — и со всеми, кто его поддерживает.

Переохлажденный металоновый туман рассеивается.

Небытие криосна само становится сном. Я слышу вой, с которым спусковая капсула падает сквозь атмосферу, я лечу словно бомба, словно молния, словно месть Императора сквозь небеса цвета расплавленного свинца. Толчок отвлекает меня от моего полета-кошмара. Передача данных на кору мозга завершена. Моё задание — это подавляющий разум контроль, которому я не в силах противиться. Моя цель для меня всё — она тянет меня с непреодолимой силой притяжения звезды. Неутолимый гнев — это всё моё естество.

Я прорываюсь наружу сквозь листы капсулы, словно из металлического чрева. Костюм-перчатка цвета полуночи плотно обтягивает тело, наполненное ужасным потенциалом. Накачанный до чудовищности — гротеск, вылепленный из плоти и ненависти, — я вновь ступаю на пепел Проксимы Апокрифис. В тень главного улья и холодный мрак, что когда-то я называл домом. Вытаскиваю из поясной кобуры свой «Палач» и вытягиваю пальцы, обтянутые начиненной токсинами нейроперчаткой.

Сквозь оптику черепа-шлема я вижу, что на шпилях дворца развеваются знамена Хоруса. Глаз Воителя, наблюдающий за приближением убийцы. Шаг за шагом — все быстрее, скорость и ярость нарастают — вперед, через наполненные отбросами трущобы. А затем убийство начнется. И его не остановить.

Я питаюсь смертью. Жители улья, фабричная чернь и враждующие группировки — все умрут на моем кровавом пути. Я утоляю свою страсть к разрушению. Падают дымовые трубы, рушатся фабричные здания, полыхают пожары. Словно зверь, я прорываюсь сквозь силовиков, посланных остановить меня, прежде чем в сражение вступят предатели из Третьей Апокрифской Горты. В городских кварталах я устраиваю для них ту самую войну, которую они ждут, вырезая простых солдат как скот, прежде чем вырвать сердца их командиров-еретиков. Я не оставляю Воителю ничего, кроме ошеломленных юнцов и мертвых трусов. Я врываюсь на территорию дворцового шпиля словно монстр, поднимающийся из глубин. Я проливаю благородную кровь, расчленяю сильных мира сего одного за другим и, в конце концов, добиваюсь аудиенции у верховного лорда-губернатора.

То самое лицо. Это лицо я знаю.

— Я верный подданный Императора, — блеет Кравиус Блюмолотов, бывший барон.

— Нет, — шепчу я. — А вот я — да.

Мой голос дрожит. Мне теперь не до слов. Я больше не могу сдерживать кровавую ярость и даю ей выход. Я эверсор. И я стал местью.

Ник Кайм ВРАТА ТЕРРЫ

— Знаешь, а мы не часто сходились во мнении, — заговорил первый. У него был приятный, поставленный голос, немного старческий, но исполненный внутренней силы. Он подошёл бы государственному деятелю или политическому посреднику, а в былые времена Древней Терры в романейской империи такой человек возглавлял бы разведку. — Но теперь, когда мы сражаемся на два фронта, у нас наконец-то появилась общая цель.

— Она всегда была общей, — ответил второй. Его голос был глубже и, как и всегда, напомнил первому гулкое эхо в каменных сводах. Он был таким же жёстким и непреклонным, как и сам второй, в нём не было места компромиссу. Но всё же сейчас он просил именно об этом. О компромиссе. — Различны лишь наши методы.

В этом голосе тоже была мощь, но воинская, а не тайная. В этом втором чувствовалась сила — сила и угроза.

— Должны ли исключать друг друга немедленный и конечный результат? Победу на войне приносят не только болтеры и клинки, — Этот первый был обычным человеком, существом ничтожным по сравнению с нависшим над ним титаном, но его харизма была сравнима с физической мощью второго. — Но ведь мы друг друга понимаем? — спросил он, чтобы удостовериться, что воин точно уяснил суть. В противном случае под угрозой оказалось бы всё, чего они хотели добиться, нарушая закон своего Отца. — Со времён Никеи многое изменилось.

Молчание воина выдало, что его явно тревожит план, но затем он медленно кивнул.

— Мы поступаем так ради нового Империума. Цель оправдывает средства. Речь идёт о выживании.

Вновь воцарилась тишина, а затем морщины избороздили угловатое лицо хмурого воина. Он хотел покинуть это место и вернуться на стены, где его уникальным талантам нашли бы лучшее применение. Преторианец не привык красться в тенях и говорить шёпотом.

— Наша первая задача — не дать флоту войти в атмосферу. Если мы остановим их там, то сможем победить, и возможно Хорус Луперкаль не дойдёт до этих стен, — первый прищурился. Они оба знали, что это вряд ли произойдёт.

— Мой брат, — при этих словах воин скривился. Невыразимые зверства, ужасающее братоубийство уничтожили уважение и разорвали все узы братства между ними. Преторианцу было тяжело признаваться в этом даже себе, но он хотел, чтобы Хорус прорвал кордон, чтобы предатели пали у врат. Закованные в перчатки руки сжались в кулаки, и слова вырвались через частокол сжатых зубов. — Он дойдёт до стен.

— Тогда мы должны использовать все доступные средства, иначе человечество погибнет.

Воин глубоко и тяжело вздохнул, словно надеясь, что с воздухом его покинут и все тревоги и сомнения.

— Меня это тревожит.

— Разумеется, и поэтому мне нужно твоё доверие. Поэтому об этом должны знать только мы. Обычно мы повинуемся эдиктам нашего Отца.

— Он не твой отец.

— Разве он не отец всех нас, лорд-преторианец?

Воин встретился взглядом с правителем и прошептал — тихо, еле слышно.

— Он не должен узнать.

* * *

Из уха сочилась какая-то жидкость. Она стекала с мочки по щеке и капала на жёсткий пол. Обрывками полузабытого сна в разуме кружило смутное эхо вторжения, оно петляло и извивалось словно змея, оставляя за собой остывающий след. Жидкость пахла железом и поначалу была тёплой.

Глаза Аркадиза распахнулись словно бронированные заслонки. Из его уха сочилась кровь.

Я ранен.

Но он не помнил битвы, в которой был ранен.

Облачённый в потрёпанный доспех Аркадиз знал, что он воин, чувствовал, как медленно возвращаются силы, как солдатские инстинкты наполняют разум действиями и противодействиями, как приток адреналина требует движения.

Легионы…

Аркадиз тяжело поднялся на колени, вновь ощутив боль от ран и слыша, как хрустит расколотый керамит. Бок обожгло резкой болью. Он отбросил её, вытер кровь с покрытого шрамами лица и поднялся на ноги.

— Доложите, — его голос, надтреснутый и охрипший, после долгого молчания казался чужим. Слово подсказал инстинкт — всё, что осталось у Аркадиза. Вокруг возвышались стены, укреплённые контрфорсами и адамантием. Это место было странно знакомым.

— Мы держимся, брат-капитан, — ответил воин в кобальтово-синих силовых доспехах. На его левом наплечнике была Ультима — знак легиона Жиллимана, такой же, как у Аркадиза. Воин был братом из роты капитана, но он не мог вспомнить его имя.

— Лейтенант… — прохрипел Аркадиз, узнав знаки различия на доспехах. — Помоги мне дойти до поста.

— Будет исполнено, лорд-капитан.

Грохот разносился по крепости от парных макропушек слева и справа от командного трона. Каждой управлял боевой брат, Ультрамарин, которого Аркадиз знал, но узнавал.

Сев и подключив доспехи к командным портам трона, капитан попытался понять, что происходит, но не смог. То, что происходило "сейчас" было уловимым и ощутимым, но лишённым смысла. Аркадиз начал собирать обрывки ситуации, словно видные в дыму фрагменты изображения.

Он знал, что был ранен. Ранен в голову.

Сквозь широкую вертикальную амбразуру впереди была видна далёкая битва. Ряды пехотинцев и бронетанковые колонны наступали через зону поражения навстречу граду десантных капсул, спускающихся на землю на огненных столпах. И даже с ограниченным вертикальной бойницей видом Аркадиз понял, что никогда не видел так много…

Со времён Улланора…

Тогда это были огненные копья союзников в дни славной войны, когда цель была проста, а враг ясен. Всё это погубили зависть и предательства, зараза глубоко укоренившейся братской вражды.

Бок вновь обожгло болью, но теперь это было лишь призрачное воспоминание. Живое напоминание о грубой бионике, заменившей половину его тела.

— Лорд-капитан, — лейтенант, вставший наизготовку справа от командного трона, указал на что-то пальцем. Капитан поглядел туда и словно впервые заметил ряды наблюдательных экранов вокруг вертикальной бойницы.

На нескольких он увидел сине-зелёный мир, Терру, и понял, как близко пришла война. Они стояли у последних врат.

— Авангард Воителя прорвал внешний имперский кордон, — продолжил лейтенант.

События разворачивались быстрее, гораздо быстрее, чем думал Аркадиз. В его понимании происходящего были пробелы, словно капитан был частью отредактированного отчёта об операции… Вот только эта операция ещё продолжалась, а Аркадиз не представлял, что осталось за кадром.

Должно быть, рана головы мешает думать.

Он мысленно встряхнулся.

На экранах появился флот. Огромные чудовища, закованные в метровую броню и окутанные мерцающими пустотными щитами, презрительно отмахивались от огня зенитных батарей. Они двигались медленно, словно вязли во тьме реального пространства, но решительно и неумолимо рассекали пустоту. На бортах вспыхивали орудия, а передние излучатели изрыгали разрушительную ярость.

— Всем орудиям сконцентрировать огонь на переднем корабле, — голос Аркадиза остался хриплым, но непосредственная угроза привела его в чувства. — Орудия с первого по четвёртое, изменить траекторию… — капитан сверился с атмосферным положением переднего корабля, используя доступные инструменты панели управления, которую только что заметил, как и экраны… — по намеченным координатам.

Пронзительный вой сервомеханизмов возвестил о движении орудий. Заработали системы подачи боеприпасов, загоняя сверхтяжёлые снаряды в огромное чрево. Четыре целеуказателя сошлись в одном перекрестье.

Аркадиз опёрся руками на панель управления и, несмотря на раны, встал, отключившись от разъёмов. Его измученное войной лицо осветило зелёное монохромное сияние экранов.

— Огонь!

Мощная звуковая волна и химический запах от выпущенных снарядов возвестили о канонаде.

На консоли отразились неоднократные попадания по носовым щитам переднего крейсера. Уже обстреливаемые зашедшими на перехват союзными фрегатами пустотные щиты замерцали, вспыхнули и смялись.

От плотного огоня макропушек цепь взрывов прошла по носу и дну крейсера, который резко отклонился от курса, словно поскользнувшийся на масляном пятне грузчик. Покинув строй, он оказался на пути других кораблей, которые уже не успевали развернуться. Крейсеры врезались в подбитый передний корабль, и пламя взрыва, безмолвно взметнувшись в реальном мире, словно маяк, почти сразу же погасло.

А мгновения спустя реактор переднего корабля дошёл до критической точки, и яркая вспышка, будто взрыв сверхновой, поглотила все.

Это был погребальный костёр целой флотилии, отчего Аркадиз свирепо улыбнулся, закрывая глаза.

Ослепительная вспышка угасала, когда из встроенного в панель управления вокс-приёмника раздался сначала треск, а затем голос воина-короля. Победные крики Ульрадесантников стихли.

— Воины Пылающего Рифа, говорит Рогал Дорн. Воитель пришёл к нашим вратам. Вы — авангард, ваши тела — кирпичи, а кровь — цемент. Держитесь столько, сколько сможете. Ваше самопожертвование достойно уважения, вы преторианцы, чьи имена будут жить вечно. Защищайте последние врата с решимостью в сердцах и сжатыми кулаками. Не отдавайте архипредателю ничего. Заставьте его кровью заплатить за каждый метр. Мы с вами. Ради Императора и выживания Терры, держитесь.

За ними наблюдал сам Рогал Дорн, и Аркадиз последует его приказу так, как если бы его отдал собственный примарх.

Отвернувшись от обломков разбитых кораблей, капитан посмотрел на поле боя внизу.

Когорты из сотен пехотинцев встретили первую волну высадившихся воинов, но даже при поддержке бронетанковых колонн предавшие легионеры разрывали их на части. Проблеск артериально-красного среди бело-голубых доспехов выдал, чьи воины штурмуют их врата, и от этого знания Аркадиз ощутил холодное прикосновение отчаяния.

— Берсерки сорвались с поводка…

Лейтенант не услышал его или не счёл нужным ответить. Он казался лишённым настоящей души комплектом доспехов.

На глазу Аркадиза вспыхнул ретинальный дисплей командного браслета, который он только что заметил, и появились лица каждого Ультрамарина, возглавлявшего когорты армии.

Но он не мог вспомнить имён. Воины были лишь "братьями-ветеранами", различающимися по суффиксу с Альфы до Каппы.

— Отступить и перегруппироваться, — рявкнул брат-капитан по общей связи прежде, чем отдать конкретные приказы братьям-ветеранам. Защитники начали отходить, стягивая силы вокруг самых сильных уцелевших когорт и позволяя другим сформировать арьергард. Танковые батальоны благородно пожертвовали собой, чтобы задержать врага, и были разорваны в клочья искорёженного металла.

— Сформировать плотную огневую цепь, — продолжал Аркадиз, проверяя и перепроверяя ситуацию через экраны и амбразуру. — Не вступать в ближний бой.

В схватке с берсерками оттянуть бойню можно лишь удерживая их на расстоянии.

Держитесь столько, сколько сможете, вспомнил капитан слова Дорна.

Взглянув на небо, Аркадиз заметил контролирующую участок реального пространства над ними флотилию имперских кораблей. Он обратился к стрелкам.

— Открыть огонь по задним рядам, истощить силы, а затем мы добьём выживших.

Макропушки вновь перенацелились, и по крепости разнеслось гулкое эхо отдачи.

Аркадиз наблюдал через амбразуру за расстрелом первой вражеской волны. Она рассеялась под плотным огнём, а среди клубов дыма и обломков кружили тела воинов, которые когда-то были его братьями. Их смерти не могли смягчить боль в сердце Аркадиза, но они воодушевили когорты армии, которые теперь многократно превосходили врага числом. Бой на поверхности зашёл в тупик.

— Хорошая работа, милорд, — сказал лейтенант. — Враг остановлен.

Но в его голосе не было ничего личного, будто это был лишь запрограммированный ответ.

— Пока что, брат, — кивнул Аркадиз.

Прежде, чем он сказал что-то ещё, вновь затрещал вокс, предупреждая о появлении кораблей в защищаемом ими секторе. Взгляд на наблюдательный экран открыл гораздо больший флот. Его возглавлял один особенный корабль, выделявшийся среди прочих.

"Дух Мщения"…

Огромный флагман Хоруса — зазубренное чёрное копьё во мраке, ощетинившееся орудиями и рычащее с яростью еле удерживаемого зверя. Его окружали десятки других крейсеров и чудовищных линкоров, но по сравнению с боевой баржей Хоруса все они казались крошечными. То был проводник воли Воителя в пустоте — зловещий корабль, воплощающий его сделку с Хаосом и всемогущество, которое обещали даровать примарху, если он отдаст Губительным Силам последний оплот человечества.

Когда он заговорил, то раздался рёв орудий, способных разрушить целые миры. Из жерл пушек "Духа Мщения" вырвалось одно слово, и слово это было "гибель".

Идущая на перехват имперская флотилия исчезла в яростном огненном вихре, а затем всё стихло, и солнечный ветер разнёс прах. Раненое флагманом Хоруса реальное пространство загудело от ужаса и муки.

Вот теперь Арадис вздрогнул.

Как нам выстоять против такой безграничной ярости?

Но брат-капитан был Ультрамарином и превыше всего чтил долг. Он будет удерживать позицию ради Императора, ради Терры и всех человеческих душ, которые принесут в жертву жаждущим богам, если он не выстоит.

— Перезарядить орудия. Огонь по эскортам, разбить строй. Пусть их флагман пробивается через обломки собственного флота.

"Дух Мщения" всё ещё был слишком далеко, и на таком расстоянии корабль с подобной бронёй и щитами отмахнётся от канонады как от укусов насекомых. Но вот вырвавшиеся вперёд корабли, сжигающие двигатели, чтобы идти впереди исполинского флагмана… они кружили вокруг баржи, словно мелкие хищные рыбёшки вокруг левиафана. Аркадиз хотел, чтобы "Духу Мщения" пришлось проломиться через кладбище погибших кораблей. Даже если они лишь замедлят флагман, это тоже будет победой.

— Плотный непрерывный огонь, — отдал приказ капитан. — Продолжайте стрелять, пока не закончатся снаряды.

Обстрел продолжался меньше минуты, когда крепость подбил один из крупных кораблей сопровождения Хоруса. Ударная волна подбросила Аркадиза, осколки камнебетона вонзились в лицо. Один глубоко погрузился в челюсть, но капитан не обратил на это внимания. Он ударился о командный трон, но не смог удержаться и покатился. Чувства наполнились пламенем, дымом и грохотом. Откуда-то донёсся сдавленный крик.

Погиб стрелок.

На этот раз Аркадиз поднялся быстрее, стряхнув головокружение, и вгляделся в расходящиеся клубы дыма. Его худшие страхи подтвердились. Разорванный пополам воин изломанной марионеткой свисал из орудийного кресла. Большую часть левой половины черепа раздавило, и уцелевший глаз смотрел с окровавленного лица — когда-то прекрасного, но теперь жуткого.

Лейтенант исчез из виду в адской буре, и Аркадиз не знал, жив ли Ультрамарин вообще. Всюду в удушливом дыму лежали обломки. Часть крепостной стены обвалилась внутрь, и доносящийся снаружи рёв битвы стал громче. Бурный ветер приносил вонь горелой плоти и едкий привкус непереносимого жара.

После недолгого перерыва орудия возобновили огонь. На разбитом наблюдательном экране, который работал с безумными перебоями от помех, подбивший их корабль разваливался на части.

Четвёртое уцелевшее орудие молчало.

"Дух Мщения" неумолимо приближался, отбрасывая в разные стороны обломки. Вскоре им придётся открыть по нему огонь, попытаться совершить невозможное и подбить или хотя бы замедлить корабль, который одним небрежным залпом мог разнести на части и крепость, и астероид, на котором её построили.

Аркадиз доковылял к умолкшему орудию, отбросил мёртвого стрелка и забрался в кресло.

На его зрение наложилось перекрёстье прицела, макроувеличение позволило различить конкретные корабли. Сквозь лазурное сияние прицельного фильтра капитан видел яростную космическую битву. Огромные корабли типа "Император" шли наперехват "Мстительного духа" и его личного авангарда. Яркие словно звёзды вспышки ультрасвета возвестили об обстрел носовых излучателей.

Несколько лучей разом пронзили передний фрегат, и он вспыхнул словно сверхновая, из взорвавшихся реакторов незримой дымкой вырвалась тепловая смерть.

Выделив на зрачке крейсер, который обходил подбитый корабль, и подсознательно оценив счётчик боеприпасов справа от экрана, Аркадиз зажал гашетку.

Его тело содрогнулось от ровного стакатто отдачи, которую не смогли полностью погасить системы мощного орудия. Ни один смертный не смог бы использовать макропушку: от первого же залпа кости бы разлетелись в щепки, а внутренности превратились в кашу.

Но Аркадиз мог вытерпеть, и наградой ему было сладкое зрелище того, как выстрелы пробивали корму крейсера. Истекая топливом и экипажем, корабль замедлился и попытался выйти на ответное огневое решение. На борта обрушился шквальный огонь трёх других макропушек, рвавших целые палубы, рушивших башни и крушащих пластины брони. Пустотные щиты полностью отказали.

— Сбить его! — Аркадиз кричал, выплёскивал разочарование, вызванное уверенностью, что они лишь отсрочивают неизбежную гибель.

Цепная реакция разорвала крейсер на части, и осталось лишь пятно в мрачном и безразличном океане — гробница преданных забвению и замёрзших еретиков.

Окинув взглядом беспросветные глубины космоса, Аркадиз нацелился на другой корабль. Отрывочная очередь пробила часть щитов и повергла несколько коммуникационных башен прежде, чем твёрдая хватка на плече выдернула капитана из ограниченной вселенной, добровольным пленником которой он стал.

— Мой лорд, наши войска на поверхности отступают.

Лейтенант ещё был жив. Кровь текла из рваной раны по щеке на шею и капала на латный воротник, но он был жив.

— Сэр, я могу взять орудие, — добавил он.

Аркадиз кивнул, сдёргивая орудийные ремни, чтобы пустить в кресло лейтенанта, и подошёл к панели управления.

— Как?

Ещё считанные мгновения назад казалось, что битва надолго зашла в тупик, но теперь предатели перегруппировались и неизвестно как получили подкрепления. Их вновь теснили. И более того, в бою появилось нечто иное. Красная кожа, глаза, чёрные как сама пустота, исходящая от мускулистых тел ощутимая зловещая аура. У Аркадиза не было слов, чтобы описать этих… чудовищ.

Перед ними бежали целые фаланги солдат, которые потеряли свих капитанов-легионеров. Болтерный огонь выкашивал их словно зрелую пшеницу. Те верные воины, что ещё сражались, вряд ли продержатся долго, прежде чем всеобщее бегство покончит с их сопротивлением.

— Сколько людей осталось в гарнизоне?

Ответ лейтенанта был механическим.

— Пятьдесят Легионес Астартес и в сто раз больше солдат вспомогательных войск. Они ждут тебя на нижнем уровне пред вратами.

— Я не говорил, что… — капитан умолк, видя, что лейтенант больше его не слушает. Его последние слова преследовали Аркадиза, когда он шёл к грузовой платформе, которая отвезёт его вниз, к последним защитникам крепости.

— Мой лорд, для меня было честью служить с вами.

— Как и для меня, лейтенант, — но эти слова казались пустыми, даже неправдой.

Эхо разносилось по обширному нижнему уровню, окутанному тенями, а в воздухе витала поднятая отдачей макропушек пыль. В центре под ярким светом наизготовку стояли более пяти тысяч воинов.

Офицеры-Ультрамарины с прижатыми к груди болтерами возвышались над солдатами Армии. Когда платформа опустилась, Аркадиз заметил, что он одет в полное боевое облачение, в том числе плащ и лавровый венок. Он смотрел на воинов, которых поведёт навстречу смерти, через красные ретинальные линзы шлема. На левом боку висели украшенные ножны, на правом — полностью заряженный болт-пистолет в кобуре. Командный обруч исчез. Рядом появился сервитор-оружейник, которого не было, пока платформа опускалась, и скромно поклонился.

— Мой клинок, слуга, — сказал Аркадиз, протягивая руку, чтобы сервитор мог вложить в неё меч.

Крепкая рукоять придала силы капитану, едва он к ней прикоснулся.

— Теперь я знаю свою задачу, — прошептал он существу, отошедшему в сторону, едва капитан сошёл с платформы на нижний уровень. И он не сомневался, потому что знал, что никакие слова не изменят того, что должно произойти.

Вместо этого он просто спросил.

— Вы готовы пожертвовать собой вместе со мной и умереть во имя Терры?

— За Трон и Императора! — прокричали в унисон пять тысяч голосов.

Увидев стальную решимость в глазах каждого, Аркадиз кивнул.

— Открыть последние врата, — приказал он, и ворота распахнулись, впуская свет, кровь и смерть…

Время… промелькнуло. Это уже случалось, но лишь сейчас Аркадиз это заметил.

Пять тысяч стали пятью сотням, окружёнными посреди поля боя воющей ордой зверей, ставших людьми, и людей, ставших зверями.

Демонов…

Такое странное, архаичное слово. Но подходящее.

За мгновения пять сотен стали пятью десятками, и остались лишь Аркадиз и его братья-легионеры.

Разве я не был одним из последних?

Не считая воинства крестоносцев, легион Жиллимана последний раз видели на Калте. Лишь сейчас Аркадиз понял, как странно было находиться рядом с безымянными боевыми братьями, среди незнакомых лиц, воинов, лишённых различий и личностей.

Вонь горелой плоти ударила по ноздрям даже сквозь решётку шлема, когда силовой меч рассёк грудь предателя, второй удар снёс голову с плеч. Третий блокировал ответный выпад. Воющие зубья встретились с раскалённым адамантием, полетели осколки металла. Выстрел из болт-пистолета в упор разорвал лицо берсерка, и он рухнул, а на его месте выросла тварь из ада.

Она мелькала и рябила, сверхъестественно быстро скользя между измерениями. То был гнев, необузданный и обретший форму в звериной плоти. Рогатая тварь выла, обещая проклятие.

Высоко над полем боя тень появилась над силовым куполом, чьи герметичные пустотные щиты окружали крепость-астероид. Она медленно скользила по космосу с плавностью хищника, заслоняла собой целую туманность.

Зверя воодушевило присутствие огромного корабля и сдержанное отчаяние Ультрамарина, который видел его и понимал, как умрёт.

Когда первые орудийные батареи "Духа Мщения" открыли огонь, и крошечные солнца вспыхнули на атмосферном коконе, Аркадиз ещё верил, что они смогут устоять. Силовой меч встретился со смрадным адским клинком, и чёрные искры разлетелись, когда Аркадиз парировал удар зверя. Он пропустил второй удар и ощутил мучительную боль.

Расхохотавшийся зверь посмотрел вниз, подначивая капитана поступить так же.

Горячее, серное дыхание насмехающейся твари ударило в лицо Аркадиза. Из груди Ультрамарина на полметра торчал адский клинок.

Свет угасал в глазах капитана, а собранное им вокруг кобальтовое кольцо из пятидесяти боевых братьев было почти разбито, когда в небе вспыхнула новая звезда.

Наводившему грозные носовые орудия "Духу Мщения" было достаточно заговорить лишь раз прежде, чем окружающий астероид силовой купол обрушился.

Ядерное пламя устремилось навстречу капитану с небес, омыв мир ослепительным смехом, и он закрыл глаза…

* * *

…А затем очнулся, утопая во тьме.

Во рту был металлический привкус крови, и он не мог двигаться. Через несколько секунд Аркадиз понял, что был привязан.

Он медленно приходил в себя. Голова болела, словно внутри гудел рой разъярённых насекомых, а обмякшее тело саднило. Судя по стенам, которые он только различил во тьме, он был в какой-то камере. Лёжа на спине и приходя в себя, Аркадиз мало что ещё мог заметить, но инстинкт подсказал, что он не один.

— Где я?

Он смутно ощущал чьё-то присутствие, едва различимое, словно бы намеренно скрытое.

Ему не ответили, но когда Аркадиз скосил глаза, в проёме впереди появилось пятно тусклого света. В нём стояли две фигуры, два неясных силуэта.

— Кто вы? В чём смысл моего заточения? — Его схватили. Аркадиз выжил в атомном пламени и теперь стал пленником.

Один из наблюдателей был огромен, в два раза выше астартес, и отбрасывал непроницаемую тень. В громадном доспехе он излучал силу.

Хорус…

Аркадиз не мог скрыть ни презрения, ни злобы в голосе.

— Убей же меня, адское отродье, и не трать время.

Ему ответила вторая фигура — гораздо меньшая, стройная и облачённая в длинную мантию.

— Ты в безопасности, брат Аркадиз, — сказал наблюдатель воспитанным и властным голосом.

— Тогда отпусти меня.

Одоспешенный великан отступил и скрылся в тени, где Аркадиз не мог его разглядеть.

— Не могу.

— Я — капитан легиона Ультрамаринов, и если я не военнопленный на борту этого корабля, то отпусти меня.

— Ты не на корабле, Ультрамарин.

— Тогда где…

— Важно не это, а то, что ты почти прошёл испытание и скоро вернёшься к активной службе.

Лицо Аркадиза скривилось от непонимания.

— Я уже вернулся и командовал крепостью, частью Пылающего Рифа. Я едва…

Мысли расплывались, ускользали.

— Действительно? Ты действительно был там всё это время? — спросила закутанная фигура.

Непонимание сменилось гневом.

— Что происходит? — Аркадиз натянул ремни, удерживающие его в лежачем положении. — И почему я привязан? Я умер.

— Только в своих мыслях, и это для твой же безопасности.

— Но как ты… — и в его разуме словно вспыхнул фонарь, открыв уродливую правду. — Я здесь не один. Со мной псайкер, один из нас.

— Один из нас? — человек словно и не заметил отвращения в голосе Аркадиза.

— Библиарий, — тихо и с опаской сказал капитан. — Проверявший мои воспоминания, внедряющий сценарии… как ещё ты мог затуманить мои мысли, наполнить разум образами и заставить их казаться настоящими? Что стало с Никейским Эдиктом, с волей Императора?

— Многое изменилось. Необходимость заставляет нас идти на компромисс и принимать трудные решения. Мы должны быть уверены. Надеюсь, что ты это поймёшь.

— В чём уверены? — капитан с трудом сдерживал негодование и гнев.

— В твоей способности идти на жертвы, действовать в трудной ситуации и делать всё нужное для достижения цели, даже если это значит проиграть битву и умереть. Ты много лет был вдали от линии фронта, и даже на Бастионе служил лишь телохранителем.

Бастион… там погиб Гека`тан. Я всё ещё помню лицо Саламандра, падающего в огонь.

— Для достаточной проверки тренировка должна быть строгой.

— И поэтому у меня идёт кровь, а я привязан к креслу?

— Проецируемые библиариями "сценарии" должны выглядеть реальными, однако в качестве побочного эффекта это часто вызывает физические симптомы, соответствующие ментальному опыту. Но здесь нет ничего, что не служило бы высшему благу Империума.

— Тогда почему ты прячешься в тени?

— Темнота помогает процессу. Впрочем, это не важно.

— А вторжение?

— Ещё не началось, но флот Воителя может в любой момент появиться из варпа. Мы должны быть наготове, а потому нет времени на бесконечные тренировки. Благодаря библиариям мы сможем получить нужные ответы.

Явно не согласный Аркадиз скривился, но ощутил, что гнев ускользает. Перед глазами начало темнеть, вернулось ощущение тяжести.

— Прости меня, — с искренним сожалением сказал наблюдатель.

— За что? — выдавил капитан.

— За то, что я сделаю потом.

Глаза Аркадиза закатились, и он обмяк, вернувшись к нереальности.

Закутанная фигура кивнула библиарию, который стоял рядом с дремлющим Ультрамарином.

Псайкер положил на голову Аркадиза руку, а вокруг его психического капюшона переливался ореол энергии.

— Благодарю тебя, брат Умойен.

— Лорд Сигиллит.

Когда Малкадор вышел в наблюдательный зал, то встретился со стальным взором облаченного в доспехи великана.

— Его разум будет очищен?

Раздались звуки тяжёлых поршней. Ромбовидный магнитный лифт начал подниматься на антигравитационной волне. Он медленно поднимался всё выше, а камера начала уменьшаться, открыв вторую, а затем третью, четвёртую…

— Я лично за этим прослежу, — ответил Сигиллит. — Улыбнитесь, лорд-преторианец. Аркадиз станет превосходным командиром для Пылающего Рифа.

Большую часть зала, в который зашёл огромный воин, занимал гололитический экран. На его зернистой поверхности был виден медленно вращающийся шар Терры и тысячи окруживших её защитных астероидов.

— И даже этого не будет достаточно, — проворчал воин.

— Нет, не будет, — Малкадор вздохнул. — В каждом спроецированном сценарии Хорус сокрушал Риф. — Он помолчал, прежде чем спросить. — Ты одобришь назначение капитана Аркадиза?

Воин тяжело и печально вздохнул, прежде чем отвернуться от гололита.

— Проверь его ещё раз. Проверь ещё раз их всех.

Магнитный лифт продолжал подниматься. Показались сотни камер, где за впавшими в психический транс воинами наблюдали библиарии из разных легионов, присланные на Терру капитаном Гарро и его товарищами.

Малкадор чувствовал разумы всех и каждого, слышал далёкое психическое эхо битвы в их мыслях. Сам он не раз видел сны о штурме Терры. И ни одно видение не заканчивалось хорошо.

— Как пожелаете, лорд Дорн.

* * *

Аркадиз очнулся, ощутив, что по его лицу течёт кровь. Он был ранен, ранен в голову, но когда? Со всех сторон капитана окружала крепость, а привёл его в чувство грохот орудий на стенах.

Поднявшись на ноги, капитан увидел боевого брата, которого не знал.

— Лейтенант, — сказал он, заметив знаки различия Ультрамарина, — докладывай.

Джеймс Сваллоу GHOSTS SPEAK NOT

Нет перевода

Джон Френч ХРАМОВНИК

ПЕРВАЯ ГЛАВА

Вода танцевала на изогнутом клинке, Сигизмунд смотрел, как она стекала по неподвижному лезвию. Чёрные тучи обрушили с небес завесу дождя на разрушенный пейзаж. Рядом всё ещё горел огонь, сопротивляясь ливню, цепляясь за обломки и камни. Десять тысяч воинов стояли на склонах макро-кратера, на их броне остались кровь и следы сражения. Они смотрели вниз на него. На таком расстоянии их лица были похожи на размытые пятна.

Он едва обращал внимание на молчаливую толпу. Легионер напротив — вот единственный, кто реален сейчас: каждое мельчайшее движение тусклой брони Белого Шрама, каждый выдох между острыми зубами, каждая капля дождя на серебреной улыбке гуань дао. Сигизмунд видел и чувствовал их все. Он начал оборачивать цепь вокруг запястья. Белый Шрам покачал головой и указал острием гуань дао на металлическую цепь.

— Зачем ты это делаешь?

Сигизмунд не отвёл пристального взгляда с изогнутого клинка и стал ещё туже наматывать цепь. Туже. Второй легионер улыбнулся, глаза искрились на гордом ястребином лице. Он раскрутил глефу, рассекая капли дождя, бронированные перчатки на древке оружия казались размытыми.

— Ты боишься потерять меч? — рассмеялся Белый Шрам. — Клинок — свободен, сын Дорна. Он — ветер и вспышка шторма. Надеть цепи на него — надеть цепи на себя.

Сигизмунд не слушал. Окружавший его мир сузился до мерцания клинка и мгновения после него. Это — его стихия, такая же часть его жизни, как наполнявший лёгкие воздух и железо в крови. Цепи лязгнули, когда он обернул ещё одну петлю вокруг запястья. Пульс замедлялся с каждым витком. Время стало медленным словно масло, текущее по льду.

Он этого не хотел, но Белый Шрам настоял. Оказалось мало того, что два легиона проливали кровь и умирали, сражаясь с одним врагом в одном месте. Белые Шрамы не ожидали, что здесь окажутся Имперские Кулаки. Они не ожидали, что придётся делиться победой и что останется что-то неразрешённое.

Из их рядов вышел чемпион и вонзил клинок в землю у ног Сигизмунда. Он посмотрел на лезвие, затем на улыбку воина и понял, что выбора нет. Выбора никогда не было. Сигизмунд закрепил цепь на наруче. Он согнул сжимавшую рукоять меча руку, ощущая вес оружия. Десятки лет он нёс его в битвах и меч никогда его не подводил. Он поднял клинок над головой, чувствуя, как напрягаются мышцы плеча, слушая, как медленно вздымается и падает кровь в его венах. Белый Шрам ещё раз крутанул гуань дао и поставил оружие неподвижно. По его лицу стекали грязные струйки воды.

— Ты не хочешь узнать моё имя?

Сигизмунд посмотрел в серые глаза противника. Джубал-хан, лорд Летней Молнии и Смеющейся Смерти продолжал улыбаться ему.

— Я знаю твоё имя, — ответил Имперский Кулак.

— Хорошо, — рассмеялся Белый Шрам.

Джубал посмотрел в глаза Сигизмунда и кивнул. Он держал глефу низко, острием назад. Первый капитан наблюдал за ним, оценивая неподвижный ритм, слушая растянувшиеся мгновения. На острие клинка образовалась капелька воды. Пульс бился в груди. Пауза между ударами сердца. Капля воды начала падать.

Джубал яростно взревел и закружился вперёд. Сигизмунд нанёс рубящий удар, и противник развернулся назад, размытые очертания гуань дао мелькали вокруг тела. Сигизмунд атаковал снова и снова, его меч превратился в пятно из стали и брызг дождя. Резкий удар снизу вверх, клинок свистел. Белый Шрам со смехом пригнулся, и меч рассёк воздух. Лезвие гуань дао мигнуло, опускаясь по дуге вниз. Сигизмунд замер. Джубал оскалился и вытаращил глаза, когда его удар не достиг цели. Сигизмунд ушёл в сторону, изогнутое острое лезвие прогудело над головой. Меч вспыхнул. Джубал отступил со скоростью змеи, вскинул глефу и впервые два клинка столкнулись, лязгнув сталью о сталь.

Имперский Кулак наступал, нанося мощные рубящие удары один за другим, чувствуя, как меч дрожал в его руках, а дождь стекал по глазам. Лицо Белого Шрама превратилось в рычащую маску, губы растянулись в улыбке. Намокшие волосы взвивались над широко раскрытыми глазами, когда он нырял и уходил в сторону. Гуань дао превратился в размытую бритву, мелькая всё быстрее, атакуя и парируя.

— Ты такой, как о тебе говорят, — больше не смеясь и тяжело дыша, произнёс Джубал-хан.

Сигизмунд увидел, как слегка дёрнулся в сторону зрачок Джубала и уклонился от неожиданного выпада.

— И даже лучше, — продолжал Белый Шрам.

Слова проходили мимо Сигизмунда. В его разуме осталось место только чувству собственного меча, только вихрю ударов и выпадов, и спокойствию, которое текло в нём словно кровь и дыхание. Словно жизнь.

— Но даже во всём твоём мастерстве кое-чего не хватает, — ещё тяжелее дыша, произнёс Джубал.

Он прыгнул, снова вращаясь, подобно урагану клинков. Он был быстр, очень быстр. Взмах гуань дао, удар. Сигизмунд вскинул меч, чтобы парировать глефу. Он почувствовал звонкий удар по предплечью, а промокший Джубал отскочил назад. Чуб хлестнул в сторону. Сигизмунд мельком посмотрел на руку. Цепи между мечом и запястьем разрублены. Первый капитан сделал выпад. Джубал покачнулся, как дерево на ветру, и меч пронзил воздух. Мелькнула бронированная пятка, и голова Сигизмунда откинулась назад. Треснула кость, брызнула кровь. Зрение превратилось в радугу взрывов.

Наблюдавшие за поединком Белые Шрамы разразились ликующим рёвом и криками. Сигизмунд покачнулся, ослеплённый своей же кровью, мысли бушевали в голове. Злость, и боль, и сомнения и…

Всё успокоилось. Он позволил барабанному ритму сердец пройти сквозь себя. Его мир — мгновение. Есть он, и есть меч в его руке. Больше ничего. Больше ничего и не нужно. Джубал уже действовал. Сигизмунд не видел его, он не видел ничего, но он чувствовал движения противника, как затишье перед громом.

Джубал закричал и нанёс удар. Меч остановил глефу, но от силы атаки зашатались зубы. Имперский Кулак чувствовал, как движется его меч, чувствовал его звон после каждого отбитого удара. Он отступал, видя только нечёткое размытое пятно, ноги скользили в грязи. Широкие рубящие удары Джубала следовали один за другим. Он был быстр, быстрее ветра, быстрее вспышки далёкой молнии. Но неожиданно всё изменилось, словно мерцающий солнечный свет прорвался сквозь разрыв в штормовых облаках. Сигизмунд шагнул в сторону и ударил сверху вниз. Он понял, что попал и ударил ещё дважды, прежде чем успел затихнуть лязг после первого удара. Джубал крутанулся назад, оказавшись вне досягаемости.

Сигизмунд остановился, подавив инстинктивное желание преследовать Белого Шрама. Джубал снова стоял на краю круга. Дождь смывал пятна крови с брони цвета слоновой кости. Он крепко сжимал гуань дао, но левая рука была искривлена, из локтя сочилась кровь. Горжет смялся, по правому бедру пробежала паутина трещин. Танцующее мерцание покинуло глаза. Пристальный взгляд неожиданно стал более старым, терпеливым и понимающим.

— Я знаю — мне не победить тебя. И ты это знаешь, — тяжело дыша, произнёс Джубал-хан.

Белый Шрам широко улыбнулся, показав острые белые зубы.

— Но эта песня стоила того, чтобы её спеть.

— Ты проиграл, потому что тебе не хватает концентрации, — ответил Сигизмунд.

— А тебе не хватает жизнерадостности, — улыбаясь, сказал Белый Шрам.

— Мы существуем, чтобы служить.

— И больше ни для чего?

— И больше ни для чего.

Джубал посмотрел по сторонам и прищурился, словно впервые увидел ряды наблюдавших легионеров. Затем повернулся к Сигизмунду и крутанул оружие здоровой рукой.

— Давай закончим с этим, — завершил он.

ВТОРАЯ ГЛАВА

— Ты раньше убивал космических десантников?

Голос старейшей вернул его из воспоминаний. Он медленно открыл глаза, грузовой отсек десантно-штурмового корабля напоминал заполненную тенями пещеру. Доспехи сидевших рядом и напротив воинов сверкали янтарным светом. Двадцать. Половина — выбранные им Храмовники. В полумраке их белые сюрко казались серыми. Остальные — люди сенешаля Ранна, их покрытые царапинами и вмятинами броню и щиты украшали двойные топоры линейных штурмовиков-сапёров. Корпус корабля гремел и гудел, летя сквозь пустоту. Расстояние до кометы уменьшалось с каждой минутой.

С Исствана пришли новости о смерти примарха и предательстве ещё четырёх легионов. В Солнечной системе оставались подразделения новых предателей, возможно о них просто забыли. А возможно они собирались атаковать. Их необходимо найти и уничтожить. Рогал Дорн возложил этот долг на Сигизмунда, и он лично исполнит его.

Он посмотрел на эмиссара. Она сидела между закованными в широкую броню генетически связанными телохранителями. Её экзоскелет мерцал хромом и полированным карбоном. За стеклом визора лицо старейшей выглядело панорамой морщин и крепких костей под бледной кожей, но её глаза мрачно мерцали, когда она смотрела на него. Женщину звали Гарпократия Морн, и будь на то воля Сигизмунда — её бы здесь не было. Но с этим, как и со многим в последнее время, ему пришлось просто смириться. Она улыбалась ему, губы подёргивались, словно она радовалась только что услышанной шутке.

— Так как? Убивал?

— Помолчи, старейшая. Твои слова раздражают, как мухи. Держи их при себе.

Конечно же, это был Ранн, капитан штурмового отряда ещё не надел шлем и его чёрные волосы колыхнулись на резком лице, когда он повернулся к Морн. Пальцы постукивали по рукоятям прикреплённых к щиту топоров. Гарпократия посмотрела на него с таким видом, словно только сейчас узнала о его существовании. Он встретил её взгляд и оскалился. Женщина подняла бровь и снова посмотрела на Сигизмунда.

— Так каков твой ответ, первый капитан?

— Помо… — не успел договорить Ранн.

— Представитель Императора и его регента, эмиссар Совета Терры или просто полководец, который стоял на кровавых полях и побеждал ещё до того, как победил Империум. — Лицо Морн больше не выглядело старым. Оно стало твёрдым и неприветливым, как зазубренный меч, лезвие которого осталось смертоносным. Она долго выдерживала пристальный взгляд Ранна. — Что из этого ты не понял, Фафнир Ранн?

Капитан штурмового отряда ничего не ответил. Он замер, пальцы больше не стучали, а покоились на рукояти одного из топоров. Затем его губы дёрнулись и растянулись в ухмылке. Продолжая улыбаться, он откинулся назад, но так ничего и не ответил.

— Я понимаю, почему ты любишь тишину. Она подходит тебе, — продолжила Гарпократия.

— До цели сто километров. “Багровая” готовность, — раздался вокс-голос.

Замигало красное освещение. Как один воины сжали оружие. Сигизмунд мельком взглянул на свой меч. Лежавший на коленях клинок был похож на отражённую полосу вороненой ночи. Потом Храмовник перевёл взгляд на цепь между оружием и запястьем. Он помнил кривую усмешку Джубала и дождь, танцующий на лезвии клинка. Время близится. Оно предвосхищает будущее, созданное предательством Хоруса. Он желал смириться с ним, но будет чудом, если от этого что-нибудь изменится. Он не хотел, чтобы Морн повторила вопрос.

Ранн надел шлем с бороздками на лицевой стороне. В руках Гарпократии появилась пара древних пистолетов “Семпентор” и Ранн повернулся к ней.

— Почему ты спросила, убивал ли он таких как мы?

— Потому что мы собираемся сражаться с ними. Потому что, несмотря на все идеалы единства, космические десантники уже умирали на клинках своих братьев. Потому что ответ может означать, что в нём есть слабость, которую он ещё не видит.

— Так вот почему ты здесь? — вздохнул Ранн.

— Я здесь, потому что так захотел Сигиллит.

— Он не будет колебаться.

— Ты уверен?

— Сколько заботы.

— Сорок километров до цели, пробивные ракеты запущены. — Вокс-голос.

Сигизмунд закрыл глаза. Руна магнитных захватов в углу визора стала почти красной. Он медленно вздохнул, чувствуя, как спокойствие окутывает мысли и мышцы. Он помнил лица всех друзей и врагов, ушедших назад в темноту. И сейчас он задался вопросом, встретит ли он их снова, прежде чем всё закончится.

— Говорят, что он всегда убивает с одного удара, — продолжала Морн.

— Только, когда не размахивает мечом, как фермер, отгоняющий мух, — рассмеялся Ранн. — Он, как и все, смотрел поражению в глаза и вдыхал его запах. Но все молчат об этом.

— Да? Но ты…

— Я говорю, потому что он мне нравится. Я кровью заслужил это право, и насколько бы хорош он не был, ты не отделаешься простым шрамом, если продолжишь оскорбления. У тебя нет на это права, кем бы ты ни была.

— Но, правда, что его никогда не победили, что он не проиграл ни одного поединка и никогда не уступал?

— Правда. И это одна из причин, почему его так тяжело любить.

— Будем надеяться, что он не изменит этой привычке.

Некоторое время все молчали.

— Пробивной удар через двадцать, — раздалось по воксу.

— Нет, — произнёс Сигизмунд.

Он открыл глаза. Магнитный захват крепко удерживал его тело, но он твёрдо смотрел в тёмные глаза Морн и на её осунувшееся лицо.

— Ответ — “нет”.

Его пристальный взгляд вернулся к штурмовой рампе. Ранн напрягся. Шум двигателя превратился в гул, пронзивший мускулы и броню. Сигизмунд приготовился к бою. Он чувствовал вес меча в своей руке.

— Ответ на что?

То, что грядёт — изменит всё. Он собирался вступить в новую эпоху. Слова “быть воином Империума” обретут новый смысл.

— Удар через десять секунд, — раздалось в воксе. Начался обратный отсчёт.

И его ждёт новое будущее.

— Я никогда не убивал космических десантников.

— Три… Два… Один…

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

Сигизмунд не пошевелился, услышав звук приближавшихся шагов. С тех пор, как он встал у дверей Храма, прошло двадцать часов. И пройдёт ещё четыре, прежде чем он сдвинется с места. Его доспех работал в режиме малой мощности, руны мигали на краю визора медленно, словно застыли в янтаре. Руки покоились на рукояти меча, который упирался острием в пол между ногами. С купольного свода над головой свисали свечи, разгоняя мрак. Гигантские колонны вздымались ввысь, за высеченные в чёрном граните имена цеплялись тени. Со свода свисали знамёна, изорванные и покрытые кровью и огнём сотен битв.

Огромное пространство всегда заполняла тишина, её не нарушали звуки звёздной крепости за её стенами. Даже во время сражений Храм Клятв оставался оплотом спокойствия посреди шума. Его создали таким, дабы напоминать от имени Рогала Дорна, что этот зал олицетворяет нерушимое спокойствие несмотря ни на что. Здесь повсюду вырезаны имена и клятвы каждого Имперского Кулака, который служил или служит Империуму. На этом полу все от величайшего претора до самого последнего легионера становились на колени и клялись в верности. В единственном арочном входе не было двери, но никто не входил непрошенным. Быть Храмовником — значит быть стражем этой традиции, а с ней и клятв всех Имперских Кулаков.

Снаружи из темноты показалась одинокая фигура. Свет свечей выхватил блестящий чёрный лакированный доспех и складки на длинной мантии из белой ткани. Капюшон скрывал лицо воина, но Сигизмунд и так узнал его. Фигура остановилась в пяти шагах от входа. Сигизмунд не шелохнулся. Человек медленно дотронулся до капюшона и откинул его. Тёмные волосы обрамляли лицо с зелёными глазами. Алайош — капитан девятого ордена Тёмных Ангелов и один из самых лучших воинов, когда-либо поднявший клинок в бою.

— Ты не можешь войти, брат, — произнёс Сигизмунд.

— Я и не собираюсь входить.

— Тогда зачем ты пришёл?

— Я пришёл, чтобы поговорить с тобой.

Первый капитан покачал головой, но не сдвинулся с места. В разговоре не было никакого смысла, не сейчас, когда копившийся в Дорне и Льве гнев поглотил “Фалангу” подобно растущему грозовому облаку. Спор между двумя воплощениями войны и благородства казался невозможным, что не помешало ему произойти. Причина была не в гордости или оскорблении, причина была в существах обладавших огромной властью, одновременно таких похожих и таких разных, которые столкнулись друг с другом подобно суше и морю. Раньше уже случалось, что идеалы Великого крестового похода, пускай и редко, но разжигали разногласия. Кёрз, Феррус Манус, Пертурабо. В какой-то момент гнев каждого из них обращался против Дорна. Сигизмунд надеялся, что разногласия со Львом исчезнут также быстро, как и появились. Они не нужны, трещина в идеальном клинке — трещина в Легионес Астартес.

— Нам не о чем говорить, Алайош. Мой лорд говорит.

— Да, и мой отец говорит.

— Этот… спор закончится.

— А если нет? Что его завершит?

— Не кровь.

— Нет?

— Нет. Мы — воины Империума, нас создали сражаться с его врагами, а не друг с другом. Разорвать это братство — значит стать никем.

— Скажи это Пожирателям Миров. Скажи это Волкам.

— Кровопролитие ни к чему не приведёт. Этого не будет между нашими легионами. Не сейчас и никогда.

Сигизмунд по-прежнему не двигался. Мгновение спустя Тёмный Ангел кивнул в сторону сводчатого зала за его спиной.

— Это — Храм Клятв?

Спрашивая, он шагнул вперёд, и неожиданно Сигизмунд преградил ему путь мечом. Тёмный Ангел поднял руку, показывая Имперскому Кулаку открытую ладонь.

— Спокойнее, брат. Я не перешагну порог. Не один Имперский Кулак кроме тех, кому нужно принести или обновить клятву, и никто из не VII-го легиона не может войти и выйти. Я прав, так?

— За эти годы примарх разрешил войти трём своим братьям.

— И если я сделаю ещё один шаг…

— То больше никогда не сделаешь другого.

— И чему послужит моя кровь, пролившись на этот пол?

— Долгу.

Алайош улыбнулся, хотя взгляд остался серьёзным.

— Кто мы? — спросил он.

— Мы — воины.

— Но здесь и сейчас мы больше чем воины. Мы — чемпионы. Если, чтобы удовлетворить честь потребуется кровь, то это не будут наши братья или отцы. Это будем мы. Мы — наши легионы и мы — наши клятвы. Мы обнажаем свои мечи, но они принадлежат не нам. Рука, которая рубит, и глаз, который её направляет — это не одно и то же. Долг связывает нас. Он поддерживает нас. Он направляет нас. Он…

— Всё, — прервал его Сигизмунд.

— Да, неважно к чему он ведёт нас или зачем.

Алайош снова улыбнулся, и Сигизмунд узнал эмоцию в глазах Тёмного Ангела. Это было горе.

— Буря может стихнуть, но если этого не произойдёт, то я хочу быть уверенным, что мы поняли друг друга.

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

Сигизмунд спрыгнул со штурмовой рампы. Перед его взглядом предстал внешний зал святилища. Он никогда раньше не был здесь, но много раз слышал, как о комете говорил отец. Стены из рядов черепов и полированных костей аркой нависали над ним. Слова скрывали лица, слова говорили, кем они были при жизни и деяниях, что привели их сюда к смерти. Каждая кость и череп принадлежали герою долгих Объединительных войн Терры. Орбита Солнца стала памятником цене, заплаченной человечеством за вечную мечту.

Семнадцатый легион назначили хранителями святыни-кометы с самого момента её создания. Сто воинов Несущих Слово стояли на страже в её залах, всегда бдительные, всегда верные долгу. Но сейчас верность обернулась предательством. Покинутые своими братьями, они умрут под взглядом пустых глазниц павших героев.

Грохотали болтерные очереди, осколки звонко лязгали о его броню, но ему всё равно. Он — размытое пятно, вспышка резких краёв и острого клинка. Перед ним возник первый Несущий Слово, болтер поднят, осквернённая багровая броня отражала свет болтерного огня. Сигизмунд увидел отвратительные символы, выгравированные на блестящем красно-сером керамите. За первым Несущим Слово показались другие, минимум десять. Широкие стволы болтеров направлены на него. Спокойная барабанная дробь обоих сердец ускоряется перед последним шагом перед атакой. Палец Несущего Слово нажал на спусковой крючок. Сигизмунд рубанул.

Чёрная влажная кровь брызнула из раны, мерцая в свете взрывавшихся болтов. Несущий Слово посмертной хваткой сжал оружие, и оно выплюнуло пламя.

Сигизмунд почувствовал, как раскалённое дыхание болтера отозвалось в его шлеме. Труп ещё даже не начал падать, а он уже двигался дальше.

Он рубил снова и снова, убивая с каждым шагом. Он наступал, а его мир состоял из нанесённых ударов. Туловище, разрубленное от ключицы до паха, рука, тянущаяся за клинком, рёв и всплеск болтерного огня. Он слышал и чувствовал всё, но не был частью происходящего. Он сконцентрировался только на том, чтобы прорубиться вперёд, он перетекал из удара в удар подобно реке. Он знал, что следующие за ним братья выстроились клином, и он — его наконечник. Они атаковали, стреляя по сторожевым турелям, рубя фигуры в красной броне. В воксе послышались голоса — это остальные ударные подразделения оказались в святыне. Пока сопротивление было слабым, врагов мало, их тактика жалка. Сигизмунд знал об этом, даже не смотря по сторонам и не прерывая косящий ритм меча.

Новый Несущий Слово оказался быстрее остальных, его лысую голову и кожу покрывала паутина чернильных символов. Имперский Кулак увидел, как широкий клинок с зазубренными краями устремился к его шее. Отличный удар — результат тренировок и опыта. Смертельный и чистый. Убийственный ритм Сигизмунда даже не замедлился. Он вскользь отбил атаку, повернулся и нанёс рубящий удар сверху. И только тогда заметил кинжал. Маленький шип из необработанного обсидиана с рукоятью из кости мерцал, пропадая из вида, как будто растворяясь в мареве. Несущий Слово ударил. Его глаза широко расширились на татуированном лице, зубы обнажились в триумфальном рычании.

Сигизмунд со всей силы крутанул меч вниз, пытаясь заблокировать выпад. Чёрный нож попал в нагрудник. Храмовника захлестнула боль, когда плоть запылала под бронёй. Меч врезался в левую руку Несущего Слово, но удару не хватило силы. Враг споткнулся, восстановил равновесие и ударил снова.

Лезвие топора вдребезги разнесло голову Несущего Слово. Молния взорвалась в раскате грома, измельчённого мяса и разрушенной брони. Ранн отпихнул труп со своего пути.

— Ты заслужил, чтобы они прикончили тебя, капитан. Ты становишься небрежным.

Его доспех и щит покрывали множество металлических шрамов и брызги крови. Он не оглянулся, зная, что Сигизмунд прикрывал его. Они стояли плечом к плечу — покрытый шрамами мясник и рыцарь. Всё новые и новые Имперские Кулаки формировали линию вместе с ними, одновременно ведя огонь, щиты и мечи наготове.

Шипастая булава врезалась в щит Фафнира, и он покачнулся от силы удара. Перед ним стоял очередной Несущий Слово, броня забрызгана кровью, а ноги попирают трупы. Сигизмунд выждал долю секунды, он выжидал момент, когда враг начнёт отводить булаву назад.

— Нет! — взревел Ранн.

Он ударил щитом. Враг на миг покачнулся, восстановил равновесие и отпрянул. Меч Сигизмунда вонзился ему в живот. Храмовник чувствовал, как дрожал клинок, пронзая броню, плоть и кости. Топор Ранна снёс Несущему Слово голову с первой же попытки.

— Ты ещё ничего не знаешь о войне, но быстро учишься, — рассмеялся Фафнир.

Сигизмунд почувствовал, как сенешаль крепко стукнул обухом топора по его наплечнику. Они продвигались вперёд по грудам трупов. Несущие Слово отступали, стреляя на ходу. За ними высокие двери из меди и кости, и они начали закрываться, перегораживая широкий проход.

— Захватить двери! — закричал Сигизмунд.

Братья бросились вперёд, едва слова приказа слетели с губ первого капитана. Пять воинов, образовав щитами непроницаемую стену, устремились к дверям. На них обрушился град болтов, двое не удержались на ногах, но остальные даже не дрогнули. Они начали стрелять, когда двери уже почти закрылись, а Несущих Слово за ними можно было различить только по горящим глазам и вспышкам выстрелов.

Мелтаганы с рёвом прочертили тонкие полосы пылающего воздуха к закрывавшимся створкам. Пласталь и медь покрылись рябью, словно жир на огне. Секунду спустя выстрелил гравитонган, и дверной проём вылетел потоком раскалённого добела металла.

Сигизмунд снова побежал, тяжело дыша. Фафнир держался рядом. Их окружали пылающие искры, зазвенело предупреждение о высокой температуре и они миновали проход. Расплавленный шлак отмечал их путь. Сигизмунда поглотил смертельный ритм — необычное ощущение, не похожее на другие, словно перед ним двигалась живая картина, окрашенная размытой скоростью и брызгами крови.

Он остановился. Коридор — широкая темнота впереди — теперь был тих и пуст. Воздух вылетал в пробоину во внешней палате, и вокруг поднялись порывы ложного ветра. Ранн отошёл и направился вперёд, щитоносцы встали с двух сторон от своего командира непроницаемой стеной. На секунду в тишине Сигизмунду показалось, что он услышал далёкий голос, за гранью слышимости. Он посмотрел на меч. На цепи к запястью свернувшаяся кровь.

— Это только начало, — произнесла Морн.

Он посмотрел на неё. Женщина приближалась, от пистолетов в её руках и обойм поднимались марево и пар. За ней следовали оба телохранителя, стволы их роторных пушек замедлялись.

— Ты думаешь о том, почему после всего гнева на предателей ты сейчас ничего не чувствуешь.

Сигизмунд оглянулся и посмотрел за двери. Пол покрывали большие бронированные фигуры. Среди багрового блеска встречались и тела в жёлтой броне. Взгляд остановился на отрубленной руке, которая продолжала сжимать гладий пальцами в бронированной перчатке.

— Ты считаешь себя кровавым убийцей, убийцей своих генетических братьев.

Он посмотрел на неё. В её глазах больше не было ни капли веселья. Она кивнула.

— Ты — первый капитан. Вот кто ты.

Он отвернулся, не отвечая, и направился за Фафниром. Он чувствовал вес меча в руке и звон цепи о запястье. С тех пор, как он убил первого Несущего Слово, прошло меньше двух минут.

ПЯТАЯ ГЛАВА

Кхарн усмехнулся, когда меч устремился к его рёбрам. Продолжая ухмыляться, он хлёстко ударил клинком в шею Сигизмунда. Быстрый удар, настолько быстрый, что человек едва увидит его, но Храмовник успел отклониться и ударил сверху вниз. Пожиратель Миров поймал опускавшийся меч между перекрещенными клинками и снова атаковал. Имперский Кулак парировал плоской стороной меча, максимально далеко отведя оружие противника. Лезвие Кхарна скользнуло мимо. Сигизмунд взмахнул мечом и рубанул в ответ. Кхарн застыл. Первый капитан смотрел на вену на шее Кхарна, она билась прямо у острого края клинка. Кровь толстым червём ползла по полированной пластали, уже начиная свёртываться на обнажённой груди.

Кхарн зарычал, мышцы шеи напротив меча напряглись. Плоть вокруг глаз подергивалась, и Пожиратель Миров тяжело дышал, но не от усталости. Сигизмунд поднял бровь. Кхарн сплюнул, перехватил поудобнее оба клинка и отвернулся.

Ниже пояса на нём были простые чёрные штаны, перевязанные верёвкой. Сигизмунд вытер лезвие меча о воздух, капли крови упали на песок, покрывавший пол. В противоположность Кхарну на нём была простая белая мантия с чёрным крестом, обрезанная так, что руки освещал тусклый свет. В бойцовских ямах Пожирателей Миров обычно сражались в доспехах, но не в этот раз, и не эти два воина. Полукруглые стены ямы были из грубого железа, покрытого вмятинами от оружия и засохшей кровью.

Сигизмунд посмотрел на ровные ярусы над ямой и хмыкнул. В ответ на него смотрели тишина и пустота. Он перевёл взгляд на оружейную стойку, куда Кхарн повесил пару своих клинков. Пожиратель Миров продолжал тяжело дышать, скальп подёргивался вокруг металлических агрессивных имплантатов. Гвозди мясника.

— Ещё раз? — спросил Кхарн.

Он провёл руками по оружейной стойке и коснулся рукояти длинного цепного топора, задержался на катушках метеоритного молота, но выбрал меч, чьё лезвие не уступало шириной его руке. Золотые крылья над гардой служили перекрестьем, и одинокая капелька крови упала между их перьями. Кхарн перебрасывал его с руки на руку, словно человек, прикидывавший вес ножа.

— Всегда удивлялся, что тебе здесь нравится, — произнёс он.

— Это не так, — ответил Сигизмунд.

— И всё же мы снова здесь.

Кхарн перестал играться с мечом и взвесил его в руке. Затем хмуро посмотрел на длинный клинок, покачал головой, повернулся к стойке и поставил меч обратно. Сигизмунд наблюдал, как Пожиратель Миров перебирает оружие. Он ждал. Он знал, зачем это нужно Кхарну. И он знал, какое бы тот не выбрал оружие — это ничего не изменит. Он высоко ценил причину, хотя они никогда не говорили о ней. Наконец Кхарн взялся за рукоять топора, который скорее был похож на секач, чем на боевое оружие. Он повёл плечами, мышцы бугрились под кожей. Подёргивания на лице так и не прошли, дыхание походило на рычание сквозь зубы.

Сигизмунд держал меч низко, почти касаясь острием песка. Звенья цепи вокруг запястья зазвенели, хотя он стоял неподвижно. Взгляд Кхарна устремился на пласталевую цепь. Он усмехнулся, в глазах появились огоньки.

— Полагаю, притворная лесть. Что сделал Джубал?

— Он рассёк их.

— Ха! Он всегда мне нравился, — обрадовался Кхарн.

— Он… Он спросил, боюсь ли я потерять меч.

— А ты?

— Нет. Он сказал, что цепи всё равно, что тюрьма.

Усмешка покинула лицо Кхарна. Скальп снова задёргался вокруг гвоздей, по телу пробежала дрожь.

— Продолжим эту глупость?

Сигизмунд кивнул и тишину сменил гром стали. Снова две фигуры кружились и атаковали друг друга. Топор Кхарна врезался в меч, отлетал и атаковал снова. Он тяжело дышал, в уголке рта показалась слюна. Глаза расширились, зрачки стали похожи на чёрные раны в налившихся кровью белках. Сигизмунд отступил на шаг, продолжая успешно защищаться. Кхарн рванулся за ним, взревел и нанёс мощный удар. Первый капитан легко парировал его атаку, и топор просвистел мимо плеча. Он ударил навершием меча Кхарна в предплечье, а затем в лицо. Пожиратель Миров присел, и, выпрямляясь, врезался головой Сигизмунду в лоб. Попал в висок, но когда Сигизмунд падал и поворачивался, запястье Кхарна оказалось между рукоятью меча и рукой Имперского Кулака. По инерции Кхарн взмыл в воздух. Он перевернулся и приземлился на ноги, собираясь ударить с разворота. Сигизмунд приставил острие меча сзади к его шее. Кхарн оскалил зубы. Он дрожал, лицо подёргивалось. Он глубоко и медленно вздохнул. Затем кивнул. Сигизмунд отвёл меч. На его лице сворачивалась кровь, на щеке глубокая ссадина, нос сплющен.

— Ну, теперь хотя бы, похоже, что мы сражались, — тяжело дыша, произнёс Кхарн.

— Глупый приём. Ты поставил на него слишком много.

— Я слышал, что у ублюдочного Севатара это сработало. К тому же это наш путь. Когда мы проигрываем, мы должны убедиться, что противнику досталось больше, чем нам.

— Ты сдерживаешься. Ты всегда сдерживался.

Кхарн покачал головой, его лицо всё ещё подёргивалось, и он указал на круг песка под ногами.

— Нет, брат, просто я не очень хорош в… этом.

— Я сражался рядом с тобой в бою, Кхарн. Я видел, как ты сражаешься или ты забыл?

— Я не забыл, но это не поле битвы.

— Наши братья сражаются здесь так, словно это оно.

— Нет, не сражаются, да и ты тоже. Истинная война неконтролируема, брат. Она не ограничена стенами бойцовской ямы. Она — водоворот шанса и ярости, где тебе не за что зацепиться. Ты сражаешься, потому что должен сражаться, потому что тебя ведёт уверенность. Кем бы ты был без неё?

— Прошу поясни, брат.

— Всегда такой уверенный, всегда такой сдержанный, даже в гневе. Но если столпы, на которых стоит твой мир, пошатнутся, если долг направит тебя на путь, где всё под сомнением.

Кхарн провёл рукой по гвоздям мясника.

— Что тогда?

— Я стану никем.

— Я прощу скрытый смысл твоих слов, брат, и не думаю, что лишившись своих цепей уверенности, ты станешь никем. Пожалуй, в этом случае я действительно не хотел бы встретиться с тобой, даже здесь.

— Нет?

— Нет! Потому что тогда я и в самом деле должен буду попытаться убить тебя.

ШЕСТАЯ ГЛАВА

— Они погибли слишком легко, — произнесла подошедшая Морн.

Сигизмунду не зачем было смотреть на Гарпократию, он и так понял, что её лицо скривилось от презрения. По правде говоря, он согласился с ней, и сказанное старейшей беспокоило его, но атмосфера на комете-святыне беспокоила ещё сильнее. В воздухе ощущалось напряжение, статические разряды потрескивали вдоль облицованных костями стен, словно заземлённая молния растущего шторма. И ещё тени. Порой казалось, что они движутся, а иногда Сигизмунд не сомневался, что они растут, когда он отводит взгляд. Он чувствовал себя неестественно и никогда не испытывал ничего подобного раньше. Это тревожило, тревожило очень сильно. Ранн, похоже, ничего не заметил.

— Что ты имеешь в виду, говоря “они погибли слишком легко”? — спросил он.

— Они знали, что за ними придут, — ответил Сигизмунд. — Видимо предательство Несущих Слово готовилось очень давно. Они встретили нас на внешних подступах почти с половиной своих сил, понесли потери и скрылись. Скажи мне, брат, разве это не беспокоит тебя?

— Они сопротивлялись.

— Но недостаточно, — произнесла Морн.

— Почему они пошли на это?

— Жертва.

Сигизмунд почувствовал мурашки на коже. Слова старейшей встревожили его, но он не понимал почему.

— Жертва? — удивился Фафнир. — Как у последователей богов до пришествия Имперской Истины? Ты же не об этом говоришь?

— Именно об этом.

— Это — Империум. Те, кто следовали старым путям — давно мертвы.

— Сейчас уже не та эпоха, какая мы думали, брат. — Сказал Сигизмунд. — Её истины уже не те, и не они её оружие.

— Но почему?

Первый капитан поднял руку, Храмовники молча направились за ним. Перед ними предстали две двери высотой с двух космических десантников, мерцавшие бронзой и полированными костями. Сигизмунд моргнул. Когда он посмотрел на них, то ощутил внезапное и растущее давление в затылке. Кажется, на краю зрения снова дёрнулись тени.

— Ловушка? — спросил он. — Ловушка, размах которой мы не видим или не до конца понимаем, не так ли, леди Морн?

— Так.

Старейшая подошла к дверям, телохранители следовали за ней по пятам, лязгая и шипя бронёй. Подошёл и Ранн, сжав пальцы на рукояти топора.

— Тогда, что ты предлагаешь нам сделать?

Морн повернулась к ним. Он улыбалась за стеклом визора. На миг Сигизмунд едва не улыбнулся в ответ.

— Пожалуй то же самое, что ты хотел сделать, едва увидел эти двери, сенешаль Ранн. Выбить их!

Она направилась к высоким створкам, пневматические механизмы её экзоскелета дрожали при каждом шаге. Женщина двигалась быстрее, чем ожидал Сигизмунд. Пистолеты в её руках засветились, пока она готовилась к выстрелу. Первый капитан устремился за Гарпократией, по клинку побежала молния, когда включилась энергия.

Раздался чей-то резкий смех, Ранн не обратил на него внимания и беспокойство, которое он вызвал у сопровождавших его Храмовников и щитоносцев.

Морн выстрелила в дверь. Во все стороны полетели обломки костей и бронзы. Створки распахнулись со звоном, словно ударили в гонг. Старейшая вошла в освещённое пламенем помещение. Телохранители неотступно следовали за ней. Пластины их брони мерцали при каждом шаге. Сигизмунд и Ранн были всего в паре метров позади. Это безумие, но остался всего один путь и он перед ними. Сигизмунд перешагнул через порог палаты. Красные предупредительные символы мигали по всему визору. Он ускорился до ровного спринта. Он увидел, что их ждало за полупрозрачными рунами целеуказателя.

В центре зала, образовав круг, стояли десятки космических десантников. Они стояли на коленях, сняв шлемы и склонив головы. У каждого в руке нож: шип из чёрного стекла, железа или мутного кристалла. В центре стоял одинокий воин. На нём чёрная броня испещрённая надписями. Перед ним ларец из серого камня, из которого клубятся тени и пробивается мерзкий свет. Воздух дрожит в такт гулу поющих голосов.

Тяжёлые пушки телохранителей раскрутились до боевой скорости. Морн ушла в сторону, её когтистые ноги лязгали о каменные плиты. Вращавшиеся стволы роторных пушек выплюнули пламя. Ранн вскинул над головой топор. Пистолеты Морн завопили, перед каждым выстрелом вокруг стволов появлялись ярко-красные разряды энергии. Ближайшие Несущие Слово взрывались, так и не поднявшись с колен. Их шипящая кровь пролилась на полированный пол. На нём и вдоль стен рядами стояли черепа. Их глаза засветились. Воздух потемнел, киша тенями, для которых не было источников света. Но Сигизмунд смотрел только на одинокую фигуру.

Чёрный воин устремил взгляд вверх. Написанные чернилами слова обвивали его глаза подобно змеям. Он открыл рот и произнёс единственное слово:

— Мир.

Звук прокатился по крутившемуся воздуху. И каждый Несущий Слово вонзил себе кинжал под подбородок. Всё застыло. Стало ещё темнее, и ночь затмила день. Одинокая высокая нота отозвалась эхом, простираясь бесконечно, становясь всё громче и поглощая все остальные звуки. Это было долгое мгновение: тошнотворно-мягкое, растянутое, словно сухожилие. Несущие Слово поднялись над полом, из их ртов вырывались кровь и дым. Они задёргались, словно куклы на верёвках. Доспехи треснули, керамит раскололся, стало видно плоть. Бледная кожа сочилась кровью. Глаза, рты и щёки растягивались и растворялись, когда чудовищные твари делали первые шаги в реальности.

Это… Сигизмунд никогда раньше не видел ничего подобного. Это и нельзя было видеть. Только воин в центре не изменился. Запавшие и холодные глаза. В них горе, а не триумф. Сигизмунд чувствовал, как в голове громко зазвучали голоса, вытягивая его мысли. Воздух сгустел. Во рту появилась горечь. Время исчезло. Он почувствовал, как против его воли его переполняют мысли, сомнения и воспоминания. Он увидел лицо своего отца Рогала Дорна, доверие в его глазах. Он увидел…

Он видит только путь перед собой. Есть только меч в его руке и враг перед ним. Есть только одно чувство, которое позволено. Чистое и светлое, словно факел во тьме. ГНЕВ!

Он моргнул. Мир вернулся назад. Он побежал вперёд, зная, что стена щитов Имперских Кулаков сломана, сражение превратилось в кружащийся шторм клинков, болтерного огня и когтей. Невольно он подумал о Кхарне, Пожирателе Миров, который бросался в битву с пылающей в затылке яростью.

Существа набросились на него, их руки заканчиваются когтями. Меч врезался в макушку полу сформировавшейся головы. Она разлетелась вдребезги, кровь и гной туманом повисли в воздухе. Он ощутил запах внутренностей и благовоний даже сквозь шлем. Рядом грохотала стрельба. Существа выли всё громче, кружась и прыгая вперёд.

Он видел, как Ранн метнул топор, видел, как он вращался, видел молнию — след активного силового поля. Топор врезался в ближайшую тварь. Существо дёрнулось, по её плоти побежали чёрные трещины. Чудовище взвыло. Ранн не стал метать второй топор и бросился на врага. Но тварь не умерла, как и те, которые толпились рядом и царапали щит, который сенешаль старался держать ровно. Сигизмунд видел, как костяной коготь, лязгнув, играючи расколол лицевую пластину шлема Фафнира. В воздух неожиданно брызнула яркая кровь. Ранн пошатнулся.

Сигизмунд размытым пятном бросился к брату. Что-то обернулось вокруг руки с топором, перекатываясь и блестя, словно пережёванное мясо. Фафнир упал. Существа набросились на него, с их широких челюстей капала кровь и слюна. Сигизмунд врезался в окруживших Имперского Кулака тварей, и нанёс рубящий удар слева направо, словно косой по кукурузе. Он почувствовал, как задрожал клинок, проходя сквозь плоть и кости. Перед ним появилось свободное пространство, и он вступил в него, перешагнув через лежащего Ранна. Он прочертил мечом дугу за спиной и существа снова взвыли, отшатнувшись. Он мельком посмотрел на Фафнира. Броня исцарапана и заляпана свернувшейся кровью. На разбитой лицевой пластине шлема пузыри красной пены.

— Вставай! — тяжело дыша, потребовал Сигизмунд.

— Я заслужил, чтобы меня сегодня прикончили! — Ответил Ранн.

Он поднялся, по-прежнему сжимая топор и щит. На мгновение он покачнулся, затем отряхнулся, разбрасывая кровь как собака, которая стряхивала воду с меха. Несколько тварей перед ним отступили волной отвратительной плоти. Шум сражения всё ещё пел в воздухе, но на секунду он стал словно отдалённым. Перед ними стоял Несущий Слово в чёрной броне. Когда он шагал вперёд, от него отслаивался дым, а ближайшие к нему твари стучали зубами и стонали, подобно усмирённым животным.

СЕДЬМАЯ ГЛАВА

— Это не должен был быть ты, Сигизмунд, первый сын Дорна. Ты не должен быть здесь. Тебя ждала другая смерть.

Несущий Слово замолчал, повернулся и протянул руку к открытому каменному ларцу на возвышении.

— Заткнись, предатель! — закричал Ранн.

Он сплюнул и бросился вперёд, из его ран снова брызнула кровь. Мгновение спустя за ним устремился и Сигизмунд. Что-то двигалось внутри ларца, что-то раскололось, словно по мазуту побежали трещины. Несущий Слово взял это. Серая молния пробежала по его руке, перекинулась на броню и закружилась на краях размытого тела. Ранн поднял щит и ударил сверху вниз топором. Сигизмунд слышал, как он захрипел от напряжения и видел струю крови на груди Фафнира. В ударе не было ни аккуратности, ни изящества. Самый старый из ударов на войне. Смертельный удар, быстрый и прямой. Несущий Слово повернулся с такой скоростью, что его очертания оказались размытыми. Что-то врезалось в щит Ранна, но тот не сломался. Не всё так просто.

Сенешаль резко отшатнулся от мощи удара и упал, согнувшись, словно перерубленная верёвка. Тёмный воин отвёл оружие назад. Его форма менялась, перетекая из одной в другую, укрепляясь и распадаясь. Оно зашипело, когда Несущий Слово поднял его, чтобы нанести смертельный удар. Ранн неподвижно лежал на полу, из его ран струился шлейф тьмы.

Меч Сигизмунда блокировал удар, вспышка белого света расколола воздух. Оба оружия вгрызлись друг друга.

— Огонь и ветер говорили о твоём конце, Храмовник, — произнёс тёмный апостол.

Сигизмунд отпрянул. Несущий Слово отвёл оружие. Оно застыло, превратившись в длинный зазубренный меч, кровь исчезала с зубчатого лезвия.

— Твоя смерть была предопределена. Могила среди звёзд ждала тебя, но ты здесь.

Зазубренный меч метнулся вперёд. Сигизмунд шагнул в бок, Несущий Слово не отставал. Имперский Кулак повернулся, уворачиваясь от атаки и увидел, что противник открылся. Он сделал выпад, вложив в него всю решимость, всю жизнь и все годы тренировок. Несущий Слово мгновенно ушёл в сторону, его дрожащая фигура исчезла между двумя мгновениями, словно он и не двигался. Чёрный силуэт появился на прежнем месте, постепенно проявляясь в воздухе, подобно кровоподтёку. Он контратаковал, меч устремился вниз и изменил форму. Теперь это была чёрная булава с тяжёлым навершием и шипами. За ней тянулся застывший шлейф ночного огня.

Меч Сигизмунда остановил удар, но слишком поздно. Его сбили с ног. Он почувствовал, как мощь атаки дробит кости в державшем оружие предплечье. Он упал на пол, перевернулся и быстро вскочил на ноги. Твари набросились на него, кудахча бесчисленными голосами. Заныли повреждённые сервомоторы доспеха. Дисплей шлема залил красный предупредительный свет. Внутри головы он сражался, стараясь сохранить концентрацию, сохранить контролируемую ярость, которая служила ему огнём. Сжимавший булаву тёмный апостол стоял меньше чем в пяти шагах. Тёмные провалы глаз были неподвижны. Он медленно и небрежно повёл плечами и шеей. Этими движениями он напоминал Кхарна.

— Ты рассказал своему отцу?

Холод пронзил Сигизмунда, когда он медленно выпрямлялся.

— Ты признался ему? Рассказал, почему отринул долг, чтобы вернуться на Терру?

Слова эхом отозвались в нём. Прошло несколько месяцев с тех пор, как он случайно встретился с Киилер на “Фаланге” и она показала ему будущее, после чего он попросил Рогала Дорна о возвращении с ним на Терру. Он всё время помнил её слова, но не говорил о них никому.

— В варпе нет секретов. Я вижу твоё сердце и вижу твою судьбу. Я исповедовался, и боги даровали твою смерть в мои руки. Ты не уйдёшь отсюда живым. Ты умрёшь и не увидишь, как твой примарх потерпит поражение. Ты умрёшь и не увидишь, как падёт ложный Империум. Ведьма солгала тебе, Храмовник. Солгала.

Сигизмунд почувствовал, как холод сковывает руки и ноги. Он шагнул вперёд и поднял меч, но клинок больше не был частью его, а словно превратился в мёртвую конечность, прикованную цепью к руке. Он услышал далёкий и спокойный голос Киилер, заговоривший с ним из коридоров памяти.

— Вы должны выбрать своё будущее и будущее вашего легиона, Сигизмунд, первый капитан Имперских Кулаков.

Сигизмунд чувствовал, как кровь бьётся в венах. Несущий Слово двигался так быстро, что это казалось невозможным. Тень и жирный дым следовали за ним по пятам. Снова вернулись голоса из былой ночной пустоты.

— Долг связывает нас. Он поддерживает нас. Он направляет нас.

— Клинок — свободен, сын Дорна. Надеть цепи на него — надеть цепи на себя.

Он помнил вопрос, заданный им Киилер на “Фаланге”.

— Что за иной путь?

Сигизмунд вскинул меч, но чёрная булава врезалась ему в грудь.

— Смерть, Сигизмунд. Смерть и жертва.

ВОСЬМАЯ ГЛАВА

Кровь и темнота. Мир вокруг рушился, становясь всё меньше, превратившись в пропасть боли, в которой он тонет. Он ничего не видел, а единственный звуком был гром в ушах. Одно сердце остановилось, другое билось, разрезая жизнь с каждым замедляющимся ударом. Он не чувствовал ни меча в руке, ни пробитые пластины брони.

— Мы существуем, чтобы служить.


— И больше ни для чего?


— Больше ни для чего!


— Неважно к чему он ведёт нас или зачем.


— Правда, что его никогда не победили, что он не проиграл ни одного поединка и никогда не уступал?


— Правда.


— Но если столпы, на которых стоит твой мир, пошатнутся, если долг направит тебя на путь, где всё под сомнением. Что тогда?

Мир встретил его буйством красок, оглушительными звуками и ослепительной яркостью. Зрение вернулось. Над ним стоял воин, тьма с его брони расползалась в воздухе. Булава мерцала, меняя форму. За спиной Несущего Слово покачивались и кружились существа с содранной кожей на звериных мордах. Стробирующий огонь битвы освещал сводчатый потолок. Похожий на трещину рот воина открылся, между белых зубов клубился дым. Когда он заговорил, его губы запылали.

— Мир!

Он поднял над головой чёрную булаву. Сигизмунд сжал рукоять прикованного цепью меча. На его теле открытые раны, мускулы дрожали. В груди билось одинокое сердце. Булава взвыла, устремившись вниз. Встречный удар. Острие меча вонзилось под нагрудник. Клинок в руке Сигизмунда затрепетал, рассекая броню, плоть и кости и вонзился в силовой ранец на спине Несущего Слово. Внезапно воспламенившиеся летучие химикаты и энергия вырвались из рассечённых охладительных труб и силовых кабелей. Несущего Слово охватило пламя, заглушив крики от удивления и боли.

Грудная клетка лопнула. Тёмного апостола отбросило назад, его кровь даже не успевала упасть на пол, испаряясь в пламени и искрах. Сигизмунд поднялся, сжал меч второй рукой, меняя захват, и ударил вниз. Клинок вонзился в рот Несущему Слово, пронзил череп и полированные камни пола.

Секунду он стоял, покачиваясь, пытаясь сосредоточиться, несмотря на боль и кровь. Сражение вокруг затихало. Существа неуверенно двигались, их руки, ноги и сухожилия дрожали, словно перерезали какую-то поддерживающую жизнь нить. Эфирный ветер закружился по залу, тела упавших тварей вспыхнули зелёным огнём. Он увидел своих братьев-Храмовников. Немало их лежали грудами изрубленной плоти, но остальные пробивались к нему, стреляя и повергая существ, которые ещё не успели развалиться на части от губительного ветра.

Среди павших в окружении телохранителей шла Морн. Экзоскелет скрипел, женщина хромала, лязгали сломанные механизмы. Она остановилась, чтобы послать энергетический луч в дёргающееся создание из гладких мышц и наполовину сформировавшихся перьев. Телохранители устремились к каменному ларцу на возвышении и к стоявшему над трупом Несущего Слово Сигизмунду. Тёмный апостол всё ещё сжимал уродливое чёрное оружие, которое дымило, как только что выкованное железо.

Старейшая сказала что-то телохранителям, но Сигизмунд не обратил внимания.

— Забрать клинок. Остальное сжечь!

Сердце в его груди всё ещё билось в ритме боя, ритме столкновения мечей. Он посмотрел на неподвижно лежащего Ранна, тот тихо стонал, сжимая топор. Он должен выжить, должен.

Первый капитан вытащил чёрный меч из черепа тёмного апостола. Клинок выскользнул, обугленная плоть превратилась в золу, которая закружилась в странном бризе.

— Ты исполнил свой долг, Храмовник, — произнесла Гарпократия.

Окровавленный табард развевался. Цепи вокруг запястья зазвенели, а суставы доспеха отозвались скрипом, когда Сигизмунд медленно поднял меч. Клятвы момента выполнены, и он коснулся лезвием лба.

— Нет, он никогда не будет исполнен.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Сигизмунд — Первый капитан легиона Имперских Кулаков

Джубал-хан — чемпион легиона Белых Шрамов

Гарпократия Морн — старейшая, эмиссар Совета Терры

Фафнир Ранн — капитан штурмовой группы, легион Имперских Кулаков

Алайош — капитан девятого ордена легиона Тёмных Ангелов

Кхарн — чемпион легиона Пожирателей Миров

Тёмный апостол — безымянный лидер Несущих Слово

Роб Сандерс ДАЛЕКИЕ ОТГОЛОСКИ ДРЕВНЕЙ НОЧИ

— И они назвали его… Смертью, — по открытому вокс-каналу шипела проповедь брата-капеллана Моргакса Мурнау. Прямые черные волосы подобно занавесам обрамляли бледное лицо, не скрывая злобного взгляда. Стоявший среди фиксирующих рам десантной капсулы капеллан сыпал словами в массивную трубку основного вокса, держа под рукой массивный скалящийся череп-шлем. — Живое воплощение Конца. Тьма, перед которой мы трепещем. Избавление, которого мы жаждем. Будущее, которого мы страшимся.

Капеллан Гвардии Смерти шагнул на рампу. Десантная капсула застряла в грязи, похожая на вытянутого, покрытого заклепками клеща. Вокруг него была одна топь. Убедительная речь капеллана отдавалась эхом среди окаменевших железных деревьев, ветер разносил его мрачные слова, подобные сладкозвучному безумию, над пропитанной соком растений трясиной. Проповедь прервал короткий и редкий выхлоп из стабилизирующих двигателей, когда машинный дух десантной капсулы попытался удержать ее вертикально и не позволить погрузиться в болото.

— Он дает вам не больше, чем требует ваша смертность. Мы играем в вечность, но нас создали не для нее. Тепло покинет наши могучие тела. Наши сердца будут биться пустым эхом. Кровь застоится в наших венах, а наша плоть сгниет. Смиритесь с этим.

Мурнау оглядел пузырящееся болото. Земля была пропитана водой и разложением, кишела паразитами, меганожками и вшами. Призрачные тучи комаров роились и кружились над поверхностью болота, наполняя зловонный воздух жужжанием миллиарда крошечных крылышек.

Мурнау смотрел, как барахтается в трясине тонущая птица, хлопая липкими крыльями с тщетным неистовством. Ее массивный клюв когда-то стучал по колоссальным стволам железных деревьев, но сейчас он бесполезно молотил по слизи из микроорганизмов, которые уже разрушали драгоценную плоть птицы.

Это место — Алгонкис — когда-то было покрытой зелеными лесами луной, благословенной стаями таких пестрых птиц. Они сидели на вершинах деревьев и наполняли окрестности резкими на слух песнями. Внизу разбросанные группы по заготовке леса и законтрактованные работники вырубали железные деревья промышленными цепными топорами и пилами. Плотная древесина поставлялась на лесопилки, цеха и заводы других миров, где один из самых крепких пиломатериалов в Империуме использовался в неисчислимых целях. Лесистая луна входила в состав суб-сектора, который изобиловал агромирами и был центром пересечения торговых путей, пока регион не навестил фрегат Гвардии Смерти «Жало Барбаруса», карая с орбиты один имперский мир за другим. Мурнау следил, как командир корабля со знанием дела настоящего специалиста выбирал разные виды смертоносного биологического оружия для каждой планеты-жертвы. Искусственно созданные болезни, загрязнители атмосферы и казалось бы давно искорененные галактические эпидемии, воскрешенные изменниками-адептами Механикум под руководством Моритата Форгала.

Урожаи агромира сгнили на огромных полях. Стада тучного скота погибли, пронзенные изнутри спорами свирепствующих грибковых инвазий. Вода чистых богатых растительным и животным миром океанов превратилась в светло-коричневую жижу. Для Алгонкиса Форгал припас настолько разрушительный и прожорливый истребитель экологии, что даже Мурнау был удивлен, как быстро лесистая луна превратилась из вечнозеленого мира изобилия в гниющий шар грязи и разложения. Сухие иглы засыпали лесную почву, а огромные стволы железных деревьев истекли соком, превратив плодородный чернозем в тошнотворную трясину. Агрессивные виды грибков разорвали древесину и кору, свалив множество колоссальных деревьев. Оставшиеся превратились в окаменевший лес из гигантских столбов, которые обвиняюще указывали на небеса. Когда популяции местных насекомых погибли, подпитывая оболочку умирающего мира, плесень и мучнистая роса покрыли все слоем конкурирующих микроорганизмов.

— Послушай меня, Латам, — прорычал капеллан в вокс-трубку. — Ты и твои братья Кулаки уже мертвы, вы просто еще не знаете об этом. Где ступают сыновья Мортариона, там торжествует воля Владыки Смерти. Мы несем голод, чуму, войну и полное уничтожение во многих его формах. Мы несем апокалипсис во имя Мортариона. Мы — Гвардия Смерти, капитан Латам. Мы — Конец всему, — Мурнау позволил злобному выражению растянуться в жестокую улыбку.

— Но, — сказал капеллан, подняв палец, — не облегчай нам задачу. Хотя мы здесь для того, что отправить тебя в самое последнее путешествие, смерть бессмысленна без сладкого сожаления о счастливой жизни. Когда мои уничтожители заберут твою жизнь, а они это сделают, можешь не сомневаться, я хочу, чтобы ты постарался. Чтобы боль утраты отразилась в твоей груди с хрипом последнего вдоха. Ничто так не радует моего повелителя, как семена сомнения, посеянные в сердцах смертных, семена, которые вырастают в сады тьмы и отчаяния, прежде чем его инструменты смерти не вырвут эти сердца из несчастных и отчаявшихся тел. Мы — инструменты, капитан. Знай, что никакие укрепления и защита не спасут тебя. Знай, что помощи не будет. Знай, что твой Император покинул тебя.

Вокс в шлеме Мурнау застрекотал. Он повесил вокс-трубку на встроенный в стену рычаг и надел боевой шлем.

— Мурнау слушает, — прошипел он.

— Моритат Форгал хочет поговорить с тобой, брат-капеллан.

— Переключай.

Мурнау снял со стеллажа болт-пистолет с барабанным магазином и вложил в кобуру на поясе. С большим почтением он взял с подставки символ своей должности — крозиус арканум. Короткий адамантиевый жезл венчала фигура костлявого ангела, его изогнутые крылья соприкасались кончиками, образуя шипастое навершие почтенного оружия.

Мурнау спустился с рампы в трясину, о его бронированные колени плескалась похожая на сироп грязная вода. Капеллан чувствовал, как мокрая земля цепляется за его ботинки засасывающей хваткой, хотя мощи его силового доспеха было более чем достаточно, чтобы выдернуть их из болота. Шагая по грязному мелководью, Мурнау вышел из тени посадочной капсулы и направился через окаменевший лес.

— Это Форгал, — затрещал вокс. Голос офицера был далеким, как эхо в гробнице.

— Мой брат в жизни и смерти, — ответил Мурнау, — помехи забивают связь.

— Дело не в ретрансляторе, — сказал ему Форгал. — «Жало Барбаруса» покинуло орбиту.

— Ты уходишь? — спросил Мурнау.

— Сканирование авгурами дальнего действия выявило флотилию-жертву, которая входит в соседнюю систему.

— Грузовые суда?

— Большие зерновозы в сопровождении эскортного крейсера Имперской Армии, — сообщил ему Моритат, — мы собираемся принести им кару примарха.

— А мы псам Дорна на поверхности лесистой луны, — заверил его Мурнау.

Когда Мурнау тащился через трясину, а по воде перекатывалась слабая рябь, он чувствовал, как распадается под подошвами ботинок гнилая масса упавших деревьев. Почерневшие чахлые останки все еще пронзали висевший над водой ядовитый туман. Липкая поверхность боевого доспеха стала ловушкой для неловких мух и комаров, и вскоре броня покрылась умирающими насекомыми.

Он увидел далекую и мгновенную вспышку во мраке леса, за которой последовала тепловая волна, всколыхнувшая дымку и зарегистрированная авточувствами доспеха. За разорванной пеленой тумана показалась цель капеллана. Мурнау смог разглядеть среди изъеденных болезнью деревьев очертания потерпевшего крушение корабля.

Огромная секция была одной из пяти, обнаруженных Гвардией Смерти на болотистой поверхности Алгонкиса. Когда «Жало Барбаруса» столкнулся с фрегатом Имперских Кулаков «Ксанф», который тайно крался через опустошенные агро-миры, Моритат Форгал обрушил на корабль лоялистов весь имеющийся в его распоряжении арсенал. Тот рухнул на зловонную поверхность луны, расколовшись при падении.

Форгал направил капеллана на место катастрофы. Его приказ был однозначным: выживших быть не должно.

— Мурнау, — проскрежетал по воксу Моритата, — Фенестра до сих пор не расшифровал астротелепатическое сообщение, переданное с «Ксанфа».

— Это… печально. Мы должны были спустить шкуру с этого урода, притягивающего неприятности. Мне противно, что наша дальняя связь зависит от такого выродка.

— Но это так, — сказал Форгал. Мурнау услышал, как офицер сделал быстрый хриплый вдох. Это было обычное предвестие какого-то упрека. Мурнау много раз замечал подобный звук, перед тем как Моритат устраивал нагоняй нижестоящему легионеру. — Дело в том, брат Мурнау, что не было бы никакого астротелепатического сообщения, поставь твое отделение врага на колени.

Мурнау сдержал готовое вырваться объяснение. Он не будет оправдываться: он капеллан Гвардии Смерти. Во тьме он был всевидящими глазами Мортариона, в тишине — жгучими словами примарха. Где царила нерешительность, Мурнау гарантировал месть Владыки Смерти… а Мурнау был уверен, что в сердцах Витаса Форгала царила нерешительность, вот почему Моритату нравилось исполнять приказы магистра войны с командного трона.

— Покончи с ними, Моргакс, — проворчал Форгал, — немедленно.

— Какого рода сообщение? — спросил Мурнау, меняя тему разговора.

— Фенестра говорит, что оно зашифровано, — сообщил офицер Гвардии Смерти, — но колдун прежде не встречал такой код у Легионов. Им определенно не пользуются Имперские Кулаки, и он совсем не похож на код Легионес Астартес.

— Пункт назначения?

— Сол, — ответил Форгал, голос Моритата вдруг исказили помехи. Они теряли вокс-сигнал. — Фактический пункт назначения корабля, учитывая его последнюю зарегистрированную траекторию.

— Интригующе, — сказал Мурнау, — значит «Ксанф» что-то вез. Информацию. Технику. Сырье. Дорн укрепляет позиции, это в его характере. Кулаки уйдут в глухую оборону и постараются выдержать надвигающуюся бурю. Я скажу, пусть попытаются, и пусть Гвардия Смерти покажет им тщетность их безнадежного дела, — он задумался на миг. — Почтенный Моритат, стоит ли нам изменить цели операции, а этот предназначенный для Терры груз обнаружить и доставить стратегам магистра войны?

— Нет, — ответил Форгал, — оставим эту утонченность нашим кузенам из XX Легиона. Это война, а сыны Мортариона имеют дело со смертью, а не сбором бессмысленных деталей. Приказ прежний. Никаких выживших, Моргакс. Ты понял?

— Будет сделано, — заверил его капеллан.

— «Жало Барбаруса» скоро вернется за вами, — сказал Форгал, — затем скука варпа и на луны-заводы Униплекс Минора. Закончи дело и сделай это быстро.

* * *

Когда Мурнау шагал под моросящим дождем по мелководью, он увидел еще одну вспышку. Его доспех зарегистрировал тепловой след энергетического оружия, который исходил из разрушенного фрагмента корпуса. Туман и тучи мошек поредели, и капеллан увидел все величие космической победы Форгала. Останки корабля представляли искореженные развалины. Все, что осталось от «Ксанфа» — артиллерийская секция миделя, готическое великолепие которого по мере затопления одного отсека за другим одним концом уходило под поверхность вскипевшего болота.

Мурнау оценил цель взглядом тактика. В то время как один конец оторванной секции затонул, второй возвышался подобно металлической горе. Капеллан пробежался оптикой по открытым внутренностям корабля, разрушенным пожарами и истекающих различными газами и гидравлическими маслами. Отверстия и дыры в смятой обшивке корпуса предоставили лоялистам амбразуры и возможность не подпускать близко атакующую Гвардию Смерти. Ее подстерегал прерывистый огонь из лазерных карабинов и болтеров.

Пробежав по вокс-каналам, Мурнау нашел сержанта Грулла Горфона, выкрикивающего грубые приказы своему отделению. Гвардия Смерти занимала позиции возле правого борта фрегата. Он получил самые тяжелые повреждения, и Имперские Кулаки проделали впечатляющую работу по укреплению переходных шлюзов и баррикадированию брешей в корпусе на других направлениях.

Капеллан нашел воинов Горфона, когда те передвигались между избитыми болтерными снарядами стволами окаменевших гигантов. Как и Мурнау, они находили зловещее возбуждение в окружающей среде, вокруг них умирал мир, из этой смерти рождалась новая жизнь. Это была скользкая, зловонная, мерзкая форма жизни, но, тем не менее, жизнь. Так как враг укрепился внутри разбитого «Ксанфа» и имел в своем распоряжении все боеприпасы фрегата, Гвардейцы Смерти решили лишить их безопасных укрытий.

Моргакс Мурнау считал, что для каждой работы есть свой идеальный инструмент. На борту «Жала Барбаруса» среди контингента Гвардии Смерти имелся таковой. Грубое и бескомпромиссное средство беспощадного опустошения — отделение уничтожителей Горфона, известное под именем «Могильщики».

Уничтожители привлекали худших из числа Легионес Астартес. Космодесантников, которых офицеры Легиона держали на коротком поводке: бездушных, склонных к разрушению, не знающих пощады, тех, для кого галактика должна пылать. Тем не менее, в случаях крайней необходимости прибегали к исключительным талантам этих воинов. Оружие массового разрушения извлекали из темных недр арсенала, а аппетит уничтожителей к истреблению возбуждался шансом на кровавую и свирепую битву.

Форгал приказал, чтобы выживших не было. И Мурнау вызвал Могильщиков.

Шлепая по трясине среди всплесков болтерных снарядов, Мурнау подошел к Зорраку — одному их специалистов тяжелого вооружения Могильщиков. Его броня была неокрашенной, но забрызгана грязью в качестве подходящего камуфляжа. Прижавшись ранцем к гниющему стволу окаменевшего железного дерева, уничтожитель прижимал к груди громоздкую ракетную установку. Зоррак кивнул, приветствуя проходящего мимо капеллана, от чего разошлись темные спутанные волосы, открыв под собой кровоточащую маску. На покрытом шрамами лице уничтожителя горели маниакальным возбуждением белки глаз, а покрытые струпьями губы изогнулись в дьявольской улыбке. На поясе Зоррака бряцали запасные боеприпасы со специальным снаряжением.

Это были разработанные терранцами кошмары, ужасное оружие из тьмы генетических войн Древней Ночи. Боеголовки, оснащенные сырьем из списанных ядерных реакторов, были настолько радиоактивными, что Зоррак только каким-то чудом не светился в темноте. Вместо этого он и его товарищи платили ужасную цену за применение такого страшного оружия — ожоги и шрамы, нанесенные их рожденным войной телам.

Капеллан отклонился, когда лазерный луч пронзил покрытую грибком кору у плеча Зоррака. Уничтожитель оскалился блестящими белыми зубами, после чего наклонился к пусковой установке и прицелился в разбитый фрегат. Из дергающейся установки вылетели одна за другой ракеты и разорвались в корпусе фрегата, окутав корабль слепящим сиянием. Некоторые превратили отверстия и искореженные вмятины в еще большие бреши для ожидающей Гвардии Смерти. Другие вызвали цепь внутренних взрывов, которые пробежались по кораблю, наполнив внутренние помещения чрезвычайно токсичными радиоактивными веществами и вынудив сервов Легиона покинуть свои посты.

Капеллан шагал под прикрытием самых больших железных деревьев, трясина цеплялась в каждый его шаг. Попадавшиеся навстречу уничтожители приветствовали Мурнау безумными взглядами и изъеденными язвами усмешками. У всех воинов отделения Горфона были радиационные ожоги и болезненный отталкивающий вид, характерный для их специализации. Вооруженные массивными болт-пистолетами, они перебежками от дерева к дереву приближались к остову, останавливаясь только, чтобы бросить в него радиационные гранаты. Гвардейцы Смерти периодически осыпали тонущую секцию очередями крупнокалиберных снарядов, ревя с мрачным весельем в ответ на попытки лоялистов сразить их.

Со стороны остова «Ксанфа» раздался грохот запирающего механизма орудийного станка. Мурнау узнал звук. Вокс-канал наполнился какофонией предостережений.

— Выстрел! — услышал он крик сержанта Горфона, адресуемый его людям.

Капеллан навел оптику на смятый борт фрегата. Из темноты искореженной амбразуры появился массивный ствол единственного орудия. Каким-то образом капитан Латам ввел в действие одну из оставшихся пушек, а выжившие передвинули ее на позицию на поврежденном лафете.

Мурнау нигде не мог укрыться от плазменного выстрела, свидетельством тому были открытое пространство и тлеющие огрызки железных деревьев. Орудие обладало опустошительной мощностью, но без откалиброванного прицела было неэффективным. По возвышению гигантского ствола Мурнау определил, что траектория выстрела в лучшем случае была настильной. Импровизированный расчет за чудовищем не собирался тратить впустую выстрел, и капеллан предположил, что лоялисты скорее возьмут прицел выше, чем выстрелят без всякой пользы в болото.

— Делай, что хочешь, — прошипел Мурнау сквозь зубы. Он невозмутимо опустился на колени в воду и склонил череп-шлем. — Я не боюсь смерти…

Все вокруг стало белым.

Рев орудия, предназначенного для боя между космическими кораблями, встряхнул его до самых костей. Авточувства доспеха мгновенно отключились, а слякоть вокруг него выкипела в пелену грязного пара.

Мурнау с мрачной самодовольной усмешкой вскочил на ноги прежде, чем восстановилось его зрение. Как он и предугадал, плазменный луч прошел над их позицией и выжег просеку в окаменевшем лесу. Ствол огромного орудия исчез, отброшенный на свой колоссальный лафет, но Мурнау почувствовал, что через открытый орудийный порт на него смотрят разочарованные глаза.

Пройдя через вязкую топь, Мурнау обнаружил довольного сержанта Горфона, который ждал его. Двое Могильщиков — покрытые многочисленными шрамами братья Кхургул и Гхолик — выкрикивали возле омертвевших стволов деревьев непотребные ругательства в сторону тонущего корабля, подзуживая Имперских Кулаков. Они стреляли в открытые и более уязвимые места остова из огромных пистолетов и швыряли связки гранат. Их взрывы окутывали болото радиоактивным туманом, убивавшим насекомых, и из-за которого мерцал разбитый корпус «Ксанфа». Через несколько минут Мурнау почувствовал фоновый треск радиации, отфильтрованной боевым доспехом. Броня сказала ему то, что он уже знал — смерть в одной из своих бесчисленных форм нависла тяжелым саваном над всем районом.

— Вдохновляет, капеллан, — сказал сержант уничтожителей, когда Мурнау проделал последние тяжелые шаги по воде, которую тревожили лазерные лучи. Как и его воины Грулл Горфон представлял ужасное сочетание шрамов и ожогов от воздействия радиации. Его бритая голова была похожа на потрескавшуюся коросту, из язв на его худые щеки стекала мерзкая жидкость. А потрескивающий силовой кулак еще больше подчеркивал жуткий вид сержанта, он выглядел кривым, почти горбатым.

— Докладывай о ситуации, сержант, — капеллан говорил подчеркнуто резко, но если его тон и встревожил Горфона, то уничтожитель это никак не показал.

— Кулаки прикрывают этот обломок крепче, чем задницу Дорна, — грубо поведал сержант. — Баррикады и переборки заварены. Большое количество сервов — думаю, около сорока — держат под огнем подходы, и они ввели в действие пушку правого борта. Все этого произошло до того, как настоящая проблема в виде Ориэля Латама и четырех его ветеранов скрылась там.

— Наши потери? — спросил Мурнау.

— Трое, — ответил ему Горфон с небрежным смирением. — Это чертово орудие убило Рорка с первого выстрела. Латам и его ублюдочные братья сняли Урз-кала и Ортага, когда они проводили разведку незащищенных входов. Хорошая новость в том, что у Латама заканчивается время. Этот обломок тонет и чем больше он принимает болотной воды, тем быстрее погружается. Думаю, после того как мои уничтожители проделали между палубами радиоактивную дыру, герой Латам скоро отступит внутрь.

Мурнау обратил обжигающие линзы черепа-шлема на Горфона.

— Боюсь, эти новости не достаточно хороши, сержант, — прошипел капеллан, в его голос частично вернулась прежняя маниакальная болезненность. — Форгал ускорил наш график. Моритат отправил верных псов Дорна долгой дорогой смерти, но именно нам выпало проводить их до конца пути. У нас немного времени до эвакуации. Ты слышишь меня, Горфон?

Сержант медленно кивнул, но не сдержал безумной усмешки, растянувшей покрытые струпьями губы.

— Мы можем взять «Ксанф», — сказал он, — но это будет стоить крови. Наши потери будут высокими.

Капеллан кивнул.

— Думаешь, Владыка Смерти хочет, чтобы ты сопровождал его вечно?

Невольная усмешка превратилась в мрачный смешок двух воинов.

— Думаешь, это не касается всех нас? — добавил Мурнау, как себе, так и Горфону и его ужасным уничтожителям. — Собирай отделение, сержант, для прямого штурма вражеского корабля. Мы проделаем собственный вход и возьмем боем Латама и его Кулаков.

— Да, брат-капеллан, — заверил его Горфон, после чего вернулся к воксу доспеха. — Могильщики, — обратился по связи сержант уничтожителей, — немедленно отходите к моей позиции. Отдан приказ — абордаж. Зоррак и Хадар-Гул обеспечивают прикрытие. Заградительный огонь. По всему фронту.

Мурнау вытащил пистолет и ждал среди железных деревьев, пока оставшиеся Могильщики направлялись через лазерный огонь по мелководью к позиции сержанта. Как и было приказано Зоррак и Хадар-Гул вели по «Ксанфу» беспрерывный и ослепляющий огонь радиационными ракетами. Уничтожители крались по грязи, как крабы. Мурнау показалось, как корабль тряхнуло от серии взрывов. Под таким опустошительным отвлекающим огнем у Кулаков, их сервов и матросов было мало шансов помешать врагу.

Переведя пистолеты на автоматический режим, Кхургул и Гхолик вышли из укрытия и открыли огонь, прикрывая Горфона. Силовой кулак сержанта уничтожителей зашипел темной энергией, когда космодесантник сомкнул огромные металлические пальцы и ударил по стволу железного дерева костяшками. Он бил снова и снова, кромсая почерневшую древесную массу и разрушая основание гиганта лесистой луны. Древнее колоссальное дерево подалось с пронзительным треском, и Гвардейцы Смерти проводили глазами его окаменевшую крону, которая свалилась на корабль. Верхушка тяжелого металлического ствола пробила изувеченную секцию корпуса и остановилась в новой, зияющей бреши.

— Ко мне, Могильщики! — заревел Горфон. Мурнау воздел крозиус арканум над сержантом, что уничтожитель воспринял, как благословение их стараний. Поклонившись, сержант перелез через расколотый ствол и перешел на тяжелый бег по скату, устроенному упавшим деревом.

Могильщики последовали один за другим. Каждый Гвардеец Смерти вернул один из пистолетов в кобуру и вынул клинок. Цепные мечи уничтожителей были короткими, широкими, в форме фальчиона, подходящее оружие, чтобы рубить на куски вражеских воинов, скрывающихся в замкнутых пространствах и тенях упавшего корабля.

Когда керамитовые ботинки Мурнау давили омертвевшую кору упавшего дерева, капеллан почувствовал удары болтерные снаряды Кулаков по нижней части ствола.

К то времени как капеллан добрался до корпуса «Ксанфа», Горфон и его уничтожители были уже внутри. Выставив пистолет и используя крозиус, чтобы убирать в сторону завесы из электрокабелей и протекающих гидропроводов, Мурнау следовал за быстрым продвижением отделения уничтожителей Легиона.


Ему доставляло радость находить одних мертвецов на их извилистом пути. Оторванная секция представляла собой изматывающий лабиринт наклонных коридоров, разрушенных отсеков и искореженных надстроек. Повсюду были тела — останки сервов, которым не повезло выжить после ужасного падения и изувечившего лес удара. Лампы слабо мигали гаснущим электричеством, а полумрак был насыщен радиоактивным туманом. Внутри корабля все было покрыто порошкообразными осадками страшного обстрела. Они осели на темном доспехе пробиравшегося в темноте капеллана.

Мурнау шагнул через рваную дыру в переборке. Металл стекал вниз, здесь уничтожители использовали мельта-бомбы, чтобы пробиться в изолированный отсек. Пройдя через струйки застывающего металла, Мурнау оказался посреди бойни.

Здесь были новые трупы, у большинства отсутствовали конечности. Тела были изувечены рваными дырами, разбросаны по сторонам в диком натиске абордажа. Все члены экипажа и сервы Имперских Кулаков были мертвы или же умирали. Многие сжимали лазерные карабины и пистолеты. Капеллан мог представить стаккато светового спектакля из лучей и лазерных импульсов, который встретил уничтожителей и осветил темноту между палубами.

Как только начался рукопашный бой, смертные матросы, по-видимому, совсем не оказали сопротивления. Они были слишком больными, слишком слабыми. Они сделали то, что им приказали хозяева из Легиона и удерживали силы магистра войны на расстоянии, но они сделали это на коленях, моля о смерти. Страдания и муки, пережитые на борту «Ксанфа», были почти осязаемы. Мурнау понял, что улыбается под личиной шлема.

Палуба была скользкой от рвоты и телесных жидкостей, включая растущие лужи пролитой крови, а многие тела лежали с повязками на сломанных руках и ногах, и вокруг лысеющих голов. Повсюду были ужасающие свидетельства воздействия арсенала уничтожителей. Радиация отравляла. Вызывала язвы, волдыри. Под давно сброшенными из-за сильного жара одеждами кровоточила плоть. Даже если бы Могильщики не прорубили своими руками дорогу через корабль, сервы фрегата все равно бы умерли. Горфон был прав: у выживших истекало время. Сыны Мортариона просто предоставили благословенное освобождение и облегчили их страдания визжащими клинками и болтерными снарядами.

В то время как оптика радовала произошедшими зверствами, вокс-устройство Мурнау сообщало о новых, которые разворачивались на нижних палубах. Там раздавались гневные и предсмертные крики, часто заглушаемые взрывами гранат, лязгом клинков и грохотом пистолетных выстрелов. Гвардия Смерти была безжалостной. Неодолимой. Жуткие убийцы Горфона были бесшумными и одержимыми, наслаждающимися бойней и сладкой атмосферой смерти.

Лоялистов и, конечно же, своей собственной.

Капеллан нашел первого погибшего из числа своих космодесантников на перевернутой лестнице — невозмутимое продвижение Кхургула привело к случайной крак-гранате. Его доспех Марк III был разорван взрывом, как поспешно вскрытая консервная банка. Шлем раскололся, и в нем оставалась только половина головы уничтожителя. Кхаргул лежал на боку и непонимающе моргал Мурнау, кровь стекала через решетчатую лестничную площадку. Гвардеец Смерти безостановочно повторял попытку вставить новый барабанный магазин в пустой пистолет, терпя раз за разом неудачу.

— Тише, брат! — сказал капеллан уничтожителю. Взмахнув жезлом своей должности, Мурнау обрушил навершие крозиуса на то, что осталось от головы космодесантника.

Вытянув стилизованные и зазубренные крылья оружия из смятого черепа уничтожителя, Мурнау последовал по пути разрушения Могильщиков через напоминающие склеп палубы в тонущие внутренности фрегата. По вокс-связи он услышал новый звук: низкий хриплый лай болтерной стрельбы. Могильщики обнаружили свою добычу — псов Дорна. Личный состав «Ксанфа» из легионеров Имперских Кулаков держался в темных недрах разбитого остова так, как мог только VII Легион.

Спустившись через следующую выжженную мельтой дыру в палубе и пройдя через смятую переборку, Мурнау оказался в лабиринте из искореженного металла: герметичных отсеках, вероятно пробитых и затопленных; забаррикадированных коридорах и целых палубах, рухнувших одна на другую. Фонари доспеха Мурнау слабо освещали повсеместное разрушение. На такой глубине в корабль вообще не проникал свет, давая капеллану основания предполагать, что они находились ниже уровня поверхности болота. При спуске Мурнау обнаружил еще двух убитых уничтожителей и изувеченное тело Имперского Кулака, который забрал их жизни. Болтерный стрекот стал ближе, хотя звук яростной перестрелки сильно искажался разрушенными помещениями корабля. Горфон и его уничтожители, должно быть, выбили лоялистов из укрепленного узла, прорвавшись в недра фрегата. Имперские Кулаки отступили внутрь корабля. Они ушли, потому что собирались сделать это.

Капеллан нашел Могильщиков на крутом спуске технического коридора. Палуба внизу была освещена сильным пожаром, который разогнал темноту бело-синим блеском. Гвардия Смерти была вовлечена в яростную перестрелку с горсткой врагов, прерываемой взрывами радиационных гранат. Ответный огонь был неприцельным, но безостановочным. Но Мурнау был удивлен, обнаружив уничтожителей здесь, их свирепое наступление почти остановилось.

Сержант Горфон прислонился к люку, ведущему на склад инструментов. Он поднял огромный силовой кулак, чтобы прикрыть свою мерзкую рожу от рвущихся вокруг болтерных снарядов.

— Доложить об обстановке, — потребовал капеллан. — Почему вы не атакуете?

— Трое, — предположил уничтожитель, — возможно четверо Кулаков удерживают орудийную палубу. Их логово укреплено и кажется, хорошо обеспечено боеприпасами из арсенала фрегата. У нас же остались последние магазины.

— Латам… — выругался Мурнау, но сержант покачал обожженной головой. Сделав шаг назад, он позволил фонарям доспеха Мурнау осветить за своей спиной очертания тела в доспехе. Труп лежал в углу склада. Он был без шлема, а обозначения на доспехе распознавали в космодесантнике капитана Имперских Кулаков.

На мертвенно-бледном лице капитана Ориэля Латама застыло выражение человека, которого настигла внезапная и насильственная смерть.

— Ты? — спросил капеллан.

Горфон покачал головой.

— Думаем, он погиб при крушении.

Мурнау медленно кивнул. Латам мертв…значит, сопротивление возглавлял… кто? Другой легионер? Находчивый сержант или заместитель?

Он взглянул на Горфона.

— Есть другие входы?

Сержант Гвардии Смерти покачал головой.

— Мы не можем пробиться внутрь? — прошипел Мурнау с неожиданным раздражением. Капеллан почти чувствовал победу в своей сжимающей хватке.

— Для такой атаки у меня нет воинов, — сказал ему Горфон, пожав с виду сутулым плечом. — Кроме того, такие потери излишни. Возможно, Имперские Кулаки скоро сами выйдут.

Мурнау не нравилось, куда вело самодовольство сержанта уничтожителей.

— И зачем им так поступать? — пробормотал капеллан.

Горфон отцепил большой контейнер, который висел на нижней части его ранца.

— Иначе они погибнут, — заявил Горфон посреди непрерывного грохота стрельбы. Он бросил канистру капеллану. Мурнау поймал ее и повертел в руках.

Фосфекс.

В распоряжении Легионес Астартес было много видов ужасного оружия. Некоторые из них предпочитали за хирургическую точность, другие за разрушительный потенциал. Будучи живым оружием расширяющегося Империума, легионеры ценили соответствующие достоинства смертоносных инструментов своей профессии. Во многих монастырских базах и на боевых баржах Легиона пылились отдельные виды оружия, которыми не пользовались из-за их разрушительной мощи. Для многих подразделений и офицеров применение радиационного и химического оружия выходило за рамки дозволенного. Оно было далеким отголоском темного прошлого, забытым наследием анархии, из которой, в конце концов, родился сильный Империум. Для уничтожителей Легиона это было излюбленное оружие, которое вызывало ужас и сеяло страх во вражеских рядах.

Вслед за фосфоресцирующим кошмаром экзотермического взрыва фосфекс повиснет, как ядовитое облако, которое выжжет и просочится во все, кому не посчастливится вступить в контакт с ним. Насколько было известно, фосфекс не подвергается разложению.

— Ты использовал это оружие? — спросил Мурнау.

— Скинул туда пару канистр, — ответил ему Горфон с неприкрытой гордостью. — Ты пропустил крики, капеллан.

— Очень жаль. Я предпочел бы, чтобы ты этого не делал.

— Почему? — рассеянно спросил сержант, когда рискнул бросить короткий взгляд в технический коридор. Перестрелка стихала, как доказательство токсичного пекла, пронесшегося по нижней палубе.

— Потому что наша операция требует от нас спуститься туда, — сказал капеллан с почти злой решимостью. Горфон отчетливо увидел убежденность в глазах Мурнау.

— Ты шутишь! Это самоубийство, — запротестовал уничтожитель Гвардии Смерти.

Мурнау наклонился поближе. Он тихо и отчетливо произнес каждое слово.

— Никаких… выживших…

— Но, брат-капеллан, — начал Горфон, — фосфекс…

— Испытает нас, это так, — согласился Мурнау. — Но не больше, чем был испытан лорд Мортарион, который бесстрашно и неукротимо направился в горы Барбаруса. Каждый шаг был агонией для него, каждый вдох пыткой, но он сделал это, чтобы освободить нас. И поэтому мы свободны — свободны в выборе. Свободны решать собственную судьбу. Все, что он просит взамен, так это повиновение. Дай же нам следовать по стопам примарха — бесстрашно и неукротимо.

Мурнау снял череполикий шлем и пристально посмотрел на сержанта. На какое-то мгновение на отвратительном лице сержанта мелькнуло сомнение, затем оба воина разделили заразное безумие.

Капеллан поведет их по стопам примарха. Сержант кивнул.

— Гхолик. Хадар-Гул. Идете первыми, — приказал Горфон, — мы должны покончить с выжившими.

Когда Мурнау прикреплял шлем к поясу, то заметил минутную нерешительность среди уничтожителей, которую они впервые продемонстрировали за время жестокого абордажа. Могильщики с изувеченными лицами знали, что значат приказы сержанта. Гвардейцы Смерти сами должны бросить вызов фосфексу и помериться физической выносливостью и решимостью с Имперскими Кулаками.


Уничтожители вошли первыми, держа наготове пистолеты и работающие на холостом ходу цепные мечи. Грулл Горфон с Мурнау следовали за ними, а Зоррак замыкал колонну. Как и Хадар-Гул, он бросил громоздкую пусковую установку и вооружился болт-пистолетами. Стены и потолок коридора вспыхнули, когда зажгли фосфоресцирующие огни. Ужасное химическое пламя танцевало на металле, пылая жутким бело-синим огнем, который казался голодным и как будто желал захватить новую территорию. Когда отряд осторожно спускался по крутому коридору, Мурнау почувствовал прикосновение к коже жидкого тумана токсичной смеси. Подобно медленно действующим ядовитым испарениям она вызвала приступ удушья, и капеллан почти тут же ощутил, как яд проникает и обжигает его внутренности.

Мурнау услышал мучительный рев Имперских Кулаков, исходящий с нижней палубы. По вокс-связи капеллан уловил едва слышимый мучительный ропот Могильщиков, шагающих через нависающий фосфекс. Матовый керамит и зеленая окантовка их доспехов заметно тлела, но Мурнау не оценил в полной мере пытку, которой он их подверг, пока сам не ступил в концентрированное облако химической смерти. Раскаленные языки пламени, вспыхнувшие на металле кабелей, нагрудника и наплечников немало отвлекали, воспламенив его длинные черные волосы и облизывая лицо.

Мурау чувствовал, как в него въедается иссушающее токсичное соединение.

Могильщики молча спускались на орудийную палубу, подавляя боль. Мурнау предположил, что оставшиеся Имперские Кулаки страдали также, если не больше Гвардии Смерти, так как уничтожители вошли без сопротивления. Со стороны защитников не раздалось ни единого выстрела.

Орудийная палуба представляла картину сверкающего синего пекла. Повсюду пылало пламя. Здесь уничтожители нашли пустые канистры и высочайшую концентрацию химического облака. Мурнау услышал по воксу низкий рык уничтожителей, но это был рокот решимости. Они были Гвардией Смерти, сыновьями Мортариона, карой Барбаруса. Они были сильнее братских Легионов. Они не боялись ни смерти, ни любого оружия смерти. Их величайшим даром была нечеловеческая выносливость, и она и только она вела вперед спотыкающихся Могильщиков.

— Тела, — сообщил Горфон, хрипя из-за разлагающихся легких.

— И здесь тоже, — пробулькал Гхолик, когда уничтожители осторожно разошлись по открытой палубе. На ней лежали Имперские Кулаки, без шлемов и лицом вниз, желтые доспехи обгорели и деформировались. Когда Мурнау и сержант стояли над телом одного мертвого космодесантника, капеллан краем глаза заметил что-то.

— Движение! — Хадар-Гул сумел издать хриплый рев.

Из синего мрака, пошатываясь, вышел еще один воин Латама, в вялой руке он держал болтер и наугад стрелял в палубу и потолок. Горфон резко развернулся и отшвырнул противника силовым кулаком. Лоялист упал, его отвратительное лицо представляло дымящуюся маску изъеденных мышц, кожи не было, а скуловые кости были видны сквозь гиперобезвоженную кожу. Сержант уничтожителей ударом потрескивающего кулака снес плавящуюся голову с плеч несчастного воина. Имперский Кулак упал на колени, затем завалился на бок.

— Кровь! — выкрикнул Зоррак, привлекая внимание Мурнау и остальных Могильщиков.

Следуя за каплями запекшейся крови, которая шипела на палубе среди остатков фосфекса, уничтожитель повел их за собой через синий туман. Капли превратились в сгустки, а те в кровавые отпечатки ботинок, пока, наконец, пятно на палубе не привело Гвардейцев Смерти к одинокому космодесантнику, ползущему по орудийной палубе. Зоррак поднял болт-пистолет.

— Стой! — рявкнул Мурнау обожженными губами. Распростертый воин определенно не был Имперским Кулаком, на что явно указывал цвет его доспеха. Броня могла сойти за ту, что носила Гвардия Смерти. Мурнау прищурился кровоточащими глазами. Даже сквозь мерцающее на доспехе свечение было очевидно, что на нем нет расцветки, символа Легиона и знаков отличия.

— Кто он? — выдавил вопрос Горфон, ожидая, что капеллан знает ответ.

Мурнау не знал, но был уверен, что воин — тот самый драгоценный груз, который «Ксанф» вез на Терру. Пассажир действительно был космодесантником, но больше не легионером.

— Он — шпион лоялистов, — заявил капеллан, — какой-то агент Императора.

Мурнау встал перед лежащим космодесантником, тот посмотрел на него с палубы. Его глаза затуманились и покрылись кровавыми пятнышками, а кожа на лице лопнула и высыхала на глазах капеллана. Рыжеватые волосы и борода были заплетены в косы, а бакенбарды пропитала запекшаяся кровь, вытекавшая из разлагающихся легких. Воин взглянул на Мурнау и продемонстрировал окровавленные острые зубы. Он нарушил напряженную тишину хриплым, но полным первобытной решимости голосом.

— Это… Варскьолд, — прохрипел агент, — сержант… действуй…

Мурнау понадобилось мгновение, чтобы понять — агент говорил в вокс.

Внезапная детонация сотрясла орудийную палубу, это перегрузилось одно из плазменных орудий. Оно полыхнуло жаром и светом миниатюрного солнца.

Мурнау почувствовал, как сместился весь корабль. Капеллана швырнуло о переборку, а всю конструкцию несколько раз сильно тряхнуло. Агент Варскьолд приказал какому-то невидимому союзнику взорвать пушку и корпус корабля. Мурнау почувствовал, как «Ксанф» накренился, когда поток болотной грязи хлынул на орудийную палубу. Что-то внутри корабля выровнялось, переломный момент был пройден, и дополнительный вес грязной воды потащил остов на дно.

Секунды проносились одна за другой. Мурнау услышал одиночный выстрел из болт-пистолета. Фосфекс затмил все вокруг синей светящейся пеленой, и под ее прикрытием Горфон получил выстрел в горло. Под таким углом снаряд вошел сержанту уничтожителей в подбородок и снес покрытую струпьями макушку. Мурнау понял, что Варскьолд выстрелил из спрятанного оружия. Ответ капеллана был немедленным и хорошо отработанным. Крозиус обрушился на голову агента с ужасной силой и раскроил череп. Из-под спутанных рыжих кос потек мозг.

Тонущий корабль снова накренился, еще раз сбив с ног оставшихся Могильщиков. Мурнау слышал, как снаружи бурлит грязь. В облезших ушах ревел зловонный воздух, который, тем не менее, не смог рассеять ужасное облако фосфекса, зависшее над палубой. Капеллан слышал со всех сторон мучительные стоны «Ксанфа», несущегося в болотную могилу.

Почти ослепшие и по-прежнему страдающие от беспощадного едкого воздействия фосфексного тумана, Гвардейцы Смерти боролись. Из-за постоянно двигающейся под ними палубы неудивительно, что ревущие черные воды добрались до них так быстро.

Мурнау шел, спотыкаясь, по наклону и помогал себе руками, цеплялся за трубу, тянущуюся вдоль переборки орудийной палубы. Гхолик и Хадар-Гул молча исчезли в темноте, их смыл поток разлагающейся тины.

Корабль двигался. То, что было уклоном, стало вибрирующей вертикалью. Зоррак громоподобными шагами направился к капеллану, и двое Гвардейцев Смерти потянулись друг к другу, но их пальцы разминулись на волосок, и уничтожитель полетел вниз в неистовый водоворот поднимающейся воды.

Используя крозиус в качестве ледоруба, Мурнау поднимался по стене, словно по отвесной скале. Вбивая оружие в металлическую обшивку, он создавал точки опоры, чтобы подтянуться, одновременно избавляясь при помощи рук и ног от мешающих трубопроводов и кабелей, которые тянулись по коридору. Тем временем тягучее облако фосфекса пожирало тело и решимость капеллана, у него было такое ощущение, что каждый дюйм его обнаженный плоти горел.

Когда кружащаяся в водовороте вязкая грязь с шумом стала подниматься к Мурнау, он поднялся на покореженную лестницу, но разлагающаяся гниль начала сочиться, течь, а затем и хлестать сверху. Капеллан на минуту остановился. «Ксанф» тонул, болотная вода поступала внутрь через отверстия и бреши в корпусе упавшего корабля, заливая фрегат и сверху и снизу. Путь к бегству капеллану был отрезан, и он оказался в ловушке.

Мурнау врезал кулаком по стене коридора, оставив вмятину в металле. Его худое лицо исказилось от гнева, лишенные кожи мышцы и сухожилия образовали разочарованную маску. Капеллан уселся на лестничной конструкции, наблюдая, как мимо льется жидкая грязь в зловонные воды внизу. Мурнау думал о дарах жизни, которые зачахли и погибли, чтобы возникло такое разорение и разложение, о перспективе новой жизни, которую сулила гниющая слизь для насекомых, паразитов и грибковых форм, колонизировавших и захвативших Алгонкис, быстро превратившийся в болото. Мысль о том, что он станет частью этого плодотворного разложения на минуту развеселила капеллана. Он бы улыбнулся, но от его лица так мало осталось.

Острая боль в глазах сменилась темнотой, и все, что у Мурнау осталось — это огонь в его обожженных кровоточащих легких и приговор в сердцах. Веселье и безумие покинули капеллана. Он облизал безупречные зубы. Даже покрывшимся волдырями языком он смог ощутить тяжелое смертоносное воздействие, просачивающееся в его тело.


В пустынном мраке мысли капеллана вернулись к истории о восхождении Мортариона, которую он рассказывал уничтожителям, чтобы воодушевить их и укрепить дух. К своему удивлению и разочарованию сейчас он нашел в ней крайне мало вдохновения. Образ Мортариона на токсичных склонах Барбаруса только служил напоминанием ему, что ядовитая среда их родины на самом деле победила примарха, и это Император спас своего падшего сына.

Никто не спасет Моргакса Мурнау. Капеллан вспомнил настойчивый приказ Форгала: на борту «Ксанфа» не должно быть выживших.

Их и в самом деле не будет.

Джон Френч СЕРЫЙ АНГЕЛ

“Знайте, что у прошлого два лица. Одно, ясное и кровавое, известно всем. Другое скрыто в тенях, затеряно во времени. Это забытое лицо, которое никто не увидит, является истинным лицом истории, лицом негласной войны”

1

Пленник посмотрел вверх, когда дверь камеры открылась. Цепи толщиной с запястье прижимали его к голой каменной стене, нависали, словно ржавые змеи. Его силовую броню отключили, и её мёртвый груз удерживал его тело, словно оковы. На стенах узкой камеры из чёрного камня заблестели капли воды, когда внутрь вошёл человек с факелом. Отблески огня сверкнули в глазах пленника, который смотрел на посетителя, закутанного в дымчато-серую рясу. Под широким капюшоном можно было разглядеть улыбку.

Железная дверь захлопнулась позади. В камере было слышно лишь шипение факела.

— Так значит, это тебя поймали. Я здесь, чтобы задать вопросы. Уверен, ты это понимаешь.

— Делай, что должен. Я не боюсь твоих методов.

Раздался тихий смех.

— Я здесь, чтобы найти ответы, а не резать тебя на куски.

Когда человек подошёл ближе, пленник увидел под капюшоном блеск чёрных глаз. Гость был на голову ниже космодесантника, хотя доспех и ряса делали его крупнее. Узник моргнул. Его зрение было острым, но словно не могло сосредоточиться, как если бы в человеке было нечто неразличимое, неопределённое. Он покосился на тёмный уголок камеры, словно ожидая чего-то.

— И ради каких вопросов меня заковали?

— Вопросов верности.

Человек поднёс факел ближе, чтобы мигающий свет достиг тускло-серого доспеха пленника.

— На тебе боевые доспехи легионов, но нет геральдики или знаков верности. Мы — те, перед кем преклоняем колени. Таков путь вещей. Ты не представлен, неизвестно кому верен и вошёл в мои владения. В лучшем случае ты загадка, в худшем…

— Это допрос или проповедь?

— А разве выбор так мал? Допрос подразумевает, что мы враги, а я не хочу в это верить. Проповедь означает, что я пытаюсь тебя переубедить, что мне не нужно. Я просто говорю то, что знаю.

— Эти цепи говорят об обратном.

— Когда-то на этом мире нарушение границ владений каралось смертью. Будь благодарен за то, что я оставил тебе доспехи.

Человек в рясе поставил факел в металлическую скобу, на полированных чёрных перчатках блеснули золотые блики. Тусклый свет загнал тени в уголки камеры, и пленник увидел, что к стене прислонены его болтер и цепной меч.

— Простые предосторожности. Я оказал тебе всевозможное уважение, пусть ты совсем не был учтив в ответ. Ты даже не сказал мне своё имя.

Пленник откинул голову, чувствуя, как к затылку прижимается холодный мокрый камень.

— Меня зовут Цербер.

Человек тихо засмеялся.

— Ах, легенда былых времён. Как угодно, я отвечу тем же. Меня зовут Лютер, и я хочу знать, зачем ты пришёл в мои владения.

2

Шёл дождь.

Яктон Круз спрятался в тени у стены и прислушался. Его доспех казался призрачно-серым в ночи, и единственная метка на нём затерялась под покровом тьмы и дождевых капель. Он снял шлем, позволяя чувствам анализировать ночной воздух. Он мог слышать приближающийся раскат грома.

Выше, омытая слезами холодного камня, к беззвёздному ночному небу устремилась крепость Альдурук. Он проник за её внешнюю линию обороны, но знал, что чем дальше он углубится, тем больше будет стражей, сенсоров и охранных систем. Он рисковал, но торопился из-за времени и возможности полного провала. Необходимость, служившая ему девизом все эти последние годы, была такой же жестокой и неоспоримой, как и всегда. Он был на Калибане уже несколько дней, двигаясь во тьме, слушая, наблюдая, пытаясь найти то, что им нужно, то, зачем они пришли.

Лев послал часть легиона Тёмных Ангелов под командованием Лютера на свой родной мир. Это случилось до того, как Гор поднял свой мятеж. Но с тех пор на Калибане воцарилась зловещая тишина. В войне измены и предательства эта тишина могла означать как ничего, так и многое. Это было вопросом, который они пришли сюда решить, но у них было мало времени. Тёмные Ангелы взяли в плен Локена… Нет, подумалось ему. Локен позволил им схватить себя.

Круз видел в этом поступке лишь безрассудство, считая его опасной авантюрой. Он тянул время, сколько мог, выжидая, пока Локен освободится, или его план и в самом деле сработает. Если бы Локен встретился с Лютером и определил его верность, тогда они могли доставить послание и выйти из тени. Но никаких знаков не было, и прошло слишком много времени. Теперь Крузу приходилось рисковать ещё больше.

Внизу, во внутреннем дворе, не двигалось ничего, слышно было лишь ветер и стук дождя по камням. Он сместился вперёд, безмолвно двигаясь в своём гудящем доспехе. Кираса была такой же, как и у всех легионеров-астартес, но острый глаз уловил бы отличия, разглядев в их серой простоте признаки уникального мастерства. Круз, пригнувшись, направился к краю парапета. Он приподнял голову, чувствуя, как дождь течёт по впадинам его покрытых шрамами щёк.

Молния осветила небо и обрушила свой гнев на крепость. Круз перепрыгнул через парапет, и громовое эхо поглотило звук удара о камень. Он бросил взгляд по сторонам, держа руку на болтере, закреплённом на его поножах. Ничего. Круз пошёл вдоль края двора, продолжая прятаться в промокших от дождя тенях. В открытом сводчатом проходе, ведущем внутрь крепости, мерцал маслянистый свет факела. Яктон был в трёх шагах от входа, когда услышал тяжёлую поступь. Он застыл в ожидании, держа руку над рукоятью болтера.

Из прохода появилась фигура, в свете факела представшая размытым силуэтом. Круз разглядел массивные наплечники под отделанным мехом колыхающимся на ветру плащом. От висков безликого шлема воина поднимались короткие крылья, на правом плече покоился обнажённый меч. Капли дождя стекали по плоской поверхности клинка, и в свете факела казались ручейками холодного пламени. Круз затаил дыхание, чувствуя, как учащается сердцебиение. Тёмный Ангел запрокинул голову, красные линзы смотрели в небо. Молния осветила двор и одетого в рясу космодесантника, Круз чувствовал, как растёт адреналин, холодный и маслянистый, в его старых мускулах. Он заставил пульс замедлится, одетые в перчатки пальцы почти дрожали.

Тёмный Ангел опустил свой взор, повернулся в пол-оборота и проверил часть двора, противоположную той, где стоял Круз. Ему пришлось бы выстрелить, если бы Тёмный Ангел обернулся. Пришлось бы убить его одним выстрелом, чистым, быстрым и очень точным. Один шаг в сторону и в тот момент, когда часовой вытащил свой болтер, разум Круза просчитал движение и сосредоточился на цели, выбирая время и готовясь к неизбежному моменту. Он видел, как дождь стучит по бледному меху, покрывавшему плечи Тёмного Ангела. Круз пришёл сюда не для того, что бы убивать, но поступил бы так, если бы потребовалось. И хотя это был собрат-космодесантник, чья верность всё ещё могла быть настоящей, необходимость оставалась неизменной. В той войне, которую они сейчас вели, подобные вещи не имели значения. Круз представил, как наполненный ртутью снаряд вонзается в линзу воина. Он напряг ноги. Когда он выстрелит, ему тут же придётся прыгнуть вперёд, чтобы поймать тело до того, как оно загремит о землю.

Тёмный Ангел повернулся и ушёл к проходу. Круз прислушался к удаляющимся шагам, медленно выдохнул и позволил мускулам расслабиться. Он увидел блеснувший клинок лишь за мгновение до того, как включилось силовое поле. Заряженное острие меча приблизилось к его виску и застыло.

— Не двигайся.

Электрически осиное жужжание клинка звучало у Круза в ухе. Он разглядел кого-то у своего левого плеча, его заострённые черты лица и мрачный рот были укутаны тенью глубокого капюшона. Его обнаружили, а это означало, что все аспекты миссии подвергались риску. Доверие и верность теперь ничего не значили, ему придётся убивать, что, с учётом того, как искусно противник застал его врасплох, не будет простым делом.

Яктон сглотнул. Ему нужно было дождаться, когда силовой меч сдвинется.

— Ты можешь говорить, но если хотя бы дёрнешься, ты умрёшь.

— Я понимаю, — ответил Круз.

— Хорошо. Теперь скажи мне, зачем ты здесь, Яктон Круз.

3

— Они за тобой не придут, — произнёс Лютер.

Локен молчал. Он пришёл сюда для того, что бы узнать ответ на простой вопрос: на чьей стороне Тёмные Ангелы Калибана — Императора или Гора? Сам Рогал Дорн потребовал ответ, и со своим братом Яктоном Крузом Локен прибыл сюда, чтобы его найти. Но ответ не был прост. Близость смерти на уничтоженной планете, Истваане III, дала ему охотничье чутьё на мерзкий запах развращающего влияния Варпа. Но лицом к лицу с Лютером он мог ощущать перемещения нематериальной энергии, постепенное прикосновение соблазна. Он не был псайкером, но в этот момент он каким-то образом ощутил что-то, что было за пределами смертных чувств, словно бы обоняние и зрение вместе тянулись в другое измерение. Глаза Лютера, не мигая, сосредоточились на нём. Локен потряс головой и всмотрелся в тени в углу камеры. Ощущение было эфемерным, но оно было в каждом произнесённом Лютером слове, чувство скрытности и отголосков уже давно принятых решений. Он мог ощущать его в факте своего заключения в подземельях Тёмных Ангелов.

— Я здесь один, — сказал Локен.

Лютер улыбнулся, словно это была тонкая шутка. Он приблизился и снял капюшон. Его лицо было сильным, но без неприкрытой свирепости большинства космодесантников. Он всё ещё оставался человеком — по крайней мере, отчасти. В чертах его лица была открытость, атмосфера непоколебимой уверенности, соединённой с интеллектом, это было лицо доверия и братства, лицо того, кому можно верить и за кем можно идти до конца. Локен слышал о лидерских качествах Лютера, когда-то давно он даже их видел, но, оглядываясь на Тёмного Ангела, он понял, что репутация упускала суть человека. Он был осью, вокруг которой крутились завоевания и верность. Такая сила собрала воедино ужас и создала Империум. И затем эта же сила вывернула его наизнанку. Глядя в тёмные глаза Лютера, Локен осознал, что уже видел такое. На долю секунду ему показалось, что он смотрит на самого Гора, Гора из более благородных времён.

Лютер отвернулся и направился к небольшому заплесневелому каменному блоку у подножия стены. Он присел, и его глаза смотрели куда-то в воображаемую даль. Локен наблюдал за ним, хотя в своём уме он метался между стратегиями, вопросами и возможностями. Он рисковал, позволив взять себя в плен. Его могли бы убить, не задумываясь, но это был единственный способ провести эту встречу, осуществить проверку. Теперь Локен должен был сделать выбор, которого не ожидал.

— Ты видишь сны, Цербер? — спросил Лютер.

— Вижу, — ответил Локен.

— О чём же?

— Я вижу сны… о моих братьях.

— Кто они? Братья в твоих снах, кто они?

— Мёртвые.

— Что ж, я не вижу снов. С тех пор как Империум изменил меня, я не вижу их. Хотя я могу вспомнить, на что они были похожи…

Лютер кивнул, и Локен невольно удивился, в глазах калибанца было понимание, понимание и жалость.

— Это не первый раз, когда тебя бросили на произвол судьбы. Я вижу это по тебе, — произнёс Лютер.

Локен чувствовал себя так, словно слова Тёмного Ангела содрали корку, покрывшую прошлое, словно пережитые мучения вернулись под спокойным взглядом Лютера. Он вспомнил, как падало небо, и как он падал вместе с ним. Он вспомнил лицо Тарика, ухмыляющегося в последний раз, и ветер Истваана, нёсший запах убитого братства. Гор предал его. Он пытался убить его, а затем бросил на мёртвом мире.

— Это что-то забирает, не так ли? Когда тебя бросают, это ломает тебя и оставляет внутри пустоту, — сказал Лютер. — Кто-то мог бы сказать, что это терзает душу.

Локен попытался сосредоточиться на настоящем, но не получалось. Они оставили его в пыли и проклятых руинах, они оставили его среди мёртвых, среди проклятых обитателей загробного мира. Его призвали обратно лишь для того, чтобы сражаться в войне ради отмщения и изуродованного будущего.

— Хотя это не правда, — продолжил Лютер. — Когда тебя бросают, не остаётся боли. Ты хочешь, чтобы она была, ибо это было бы лучше правды. Не остаётся ничего — ни надежды, ни боли, ни прощения.

Локен мочал; он чувствовал, как его мускулы напрягались под бронёй, как кожу покалывало от пота, как сердца гнали наполненную стимуляторами кровь. Он выдохнул и заставил тело успокоиться. Лютер внимательно наблюдал за ним.

После долгой паузы он нахмурился и замер; затем вынул факел из железной скобы и подошёл ближе, так что был не более чем на расстоянии вытянутой руки. Он поднял факел, и жар обжёг открытое лицо Локена.

— Есть что-то в твоём лице. Я уверен, мы встречались раньше.

Лютер запрокинул голову и сделал шаг назад.

— На Карденсине, вероятно. Вот это была битва, на поле боя вышли воины семи легионов. Врагов было так много; мёртвые превратились в месиво под их ногами. Или на Зарамунде? Да. Похоже, это было там. Мы сражались там вместе с Лунными Волками, храбрыми воинами, быстрыми, как удар копья, и стойкими, как скалы Хтонии. Да, думаю, это было там.

Локен посмотрел на Лютера, его лицо ничего не выдавало. Внутри закружились воспоминания. Карденсин, Лев, поднимающий свой меч к небу, когда пламя битвы спалило ночь. Зарамунд, где Локен стоял в рядах и смотрел, как Лютер следует за Абаддоном среди разрушенных укреплений. Это случилось не более чем несколько десятилетий назад. Локен почувствовал холод; ему не стоило появляться на Калибане. Лютер не был тем, кого судят с первого взгляда, он был чем-то более важным, более значительным для хода войны, чем даже лорд Дорн мог представить.

— Ты помнишь поля Зарамунда? — спросил Лютер.

— Я ничего не помню, — ответил Локен.

— В твоих словах хтонийский акцент, Цербер. Пусть их было и немного.

Локен отвёл взгляд; тогда Лютер улыбнулся, рот разделил его лицо широкой тенью от факела.

— Так что привело тебя сюда, блудный сын Хтонии?

Локен смотрел, неспособный скрыть шок. Они ошиблись? Новости о восстании Магистра Войны уже достигли Калибана?

— Легионеры-астартес не сражаются против своих братьев, равно как не приходят во владения друг друга как шпионы, — сказал Лютер. — Я спросил тебя, зачем ты пришёл сюда, и ты ничего не ответил. Так что сейчас мне приходится гадать, кто же послал тебя? Лев, мой побратим? У него есть сомнения относительно того, выполняю ли я назначенный мне долг, мою беспримерную почесть?

Локену на мгновение показалось, что на лице Лютера заиграло какое-то чувство, нечто безобразное, прорвавшееся сквозь фасад идеального самообладания. Затем Лютер тряхнул головой, всматриваясь в тени. Локен почувствовал, что тесной камеры снова коснулся перст судьбы, ему привиделся образ с резкими очертаниями, казалось, составленный из похожих на клинки углов и неприкрытых амбиций. Затем он исчез, потускнев и снова растворившись в приглушённых смутных ощущениях.

— Нет, это не мой брат, не Лев. Но тогда кто и зачем? Ты принёс мне послание? Верно?

Ангелы не знают. Как они и предполагали, влияние Гора не распространилось на крепость Альдурук. Это могло упростить дело. Дорн дал им послание, которое надо передать Тёмным Ангелам Калибана, если они не запятнаны предательством.

— Или ты и есть послание? — спросил Лютер.

Локен открыл рот, он чувствовал, как слова вертятся на языке — откровение о предательстве Гора, войне, разделившей Империум, и призыв к первому легиону вновь подтвердить свою верность Императору. Он мог сказать правду, мог открыть её всего несколькими словами. Он ощущал соблазн сделать это, необходимость ответить на заданный вопрос, но тьма и предательство окружили дом Тёмных Ангелов. Локен всё ещё чувствовал их, словно тени ветров Истваана. Он подумал об интеллекте и силе Лютера и подозрениях, присущих его вопросам. Локен когда-то был воином, способным отвечать на подобные вопросы простой военной логикой. Теперь его вели лишь догадки и полуправда. Мог ли он быть уверенным в том, к каким последствиям приведут его слова?

— Я — ничто, — сказал Локен.

Лютер кивнул, его глаза казались сделанными из искрящегося обсидиана, а лицо — из бледного мрамора.

— Ладно!

Тряхнув одеждами, он направился к двери камеры.

— Я вернусь, Цербер, сын Хтонии, — сказал Лютер. — И когда я вернусь, я решу, кто ты. И если ты — вестник предательства, тогда я узнаю, кто выступил против меня.

4

Локен позволил глазам закрыться, и тьма стала полной. Он решил, что должен бежать. Нужно защитить сообщение Рогала Дорна и откровение о войне. Его мысли терзал страх, что они могут нарушить и без того тонкое равновесие. Лютер вернётся с новыми вопросами и, возможно, средством получить ответы. Совет Никеи запретил использование псайкеров легионами, но Локен не раз убеждался, что необходимость важнее эдиктов.

Он открыл глаза.

— Почему он тебя не заметил?

— Мы сами решаем, кто нас видит.

В углу камеры сидело маленькое существо, его сумрачный силуэт окружал холодный ореол. Оно не двигалось, пока Лютер допрашивал Локена, пустота под капюшоном охватывала всё, что происходило. Локен чувствовал навязчивое присутствие, колдовское прикосновение слов и разума. В существе было что-то знакомое, что-то, что он не мог различить, словно глядел на забытое лицо друга.

— Ты прикоснулся к моему разуму. Я мог видеть то, чего нет. Тьму и порчу Варпа, возможности, скрытые за словами Лютера тайны. Это сделал ты.

— Мы лишь позволили разглядеть то, что было не ясно. Твои чувства ограничены, а разум слеп.

— Что ты такое?

— Ты уже спрашивал нас.

— Ты не ответил.

— Мы смотрим.

— Говори яснее, я тебе не доверяю.

— Доверия и не нужно, мы позволили увидеть лишь то, что должно. Этого достаточно.

— То, что я ощутил — реальность или лишь то, что вы мне позволили увидеть? Была ли это… истина?

— Возможно.

— И ты мне больше ничего не скажешь?

— Нет.

— Тогда зачем ты ещё здесь?

— Чтобы освободить тебя.

Локен ощутил в воздухе разряд тока, и энергия вновь наполнила силовой доспех, его мускулы дёрнулись, их движения слились с фибросвязками. Дрожь прошла по спине, когда заработали интерфейсные разъёмы. Удерживающие его цепи расколись на части, и Гарвель тяжело упал на холодную плитку. Смотрящий направился к двери, его тело мерцало, словно изображение на повреждённой видеозаписи. Локен прижал оружие к доспеху, от статического электричества по керамитовым пластинам пошли искры.

Дверь камеры открылась, и Смотрящий промелькнул через порог, продолжая глядеть на Гарвеля пустым капюшоном.

— Иди! Ты должен сообщить своим хозяевам об увиденном.

В коридоре было тихо и спокойно. Факелы застыли в железных креплениях, тени на полу были неподвижны. Локен покосился на Тёмных Ангелов, стоявших у двери камеры в светлых плащах поверх чёрных доспехов. Острия двуручных мечей упирались в пол у их ног, а рубиновые глазницы незряче смотрели, как Гарвель проходит мимо. Его шаги царапали каменный пол, но звук казался чужим, словно Локен шёл во сне. В висках начала скапливаться тупая боль.

— Это то время, Локен, которое мы могли тебе дать.

Он побежал, шаги эхом отдались в мёртвом воздухе. Тени зашевелились, свет факелов задёргался, словно кто-то перелистывал страницы книги. Гарвель завернул за угол. Навстречу ему шёл Тёмный Ангел, чья рука покоилась на рукояти меча. Их взгляды встретились, холодные серые глаза уставились в красные линзы шлема. Страж выхватил меч, лезвие зашипело от энергии. Локен не хотел убивать — он был тайным посланником в крепости тех, чья верность была неизвестна и возможно даже не определена. Одно присутствие Гарвеля могло нарушить равновесие, что уж говорить об убийстве в тёмных коридорах.

Руки Локена были пусты, когда он ринулся вперёд, и остались такими, когда меч Тёмного Ангела устремился к его голове. В последний момент, когда клинок уже опускался, Локен бросился в сторону и врезался плечом в локоть стража. Тёмный Ангел пошатнулся, и Гарвель схватил его за лицевую пластину. Страж и посланник рухнули на пол со звуком молота, дробящего мрамор. В правой руке Тёмного Ангела всё ещё был меч, Локен увидел движение клинка и сильнее сжал запястье. Удар пришёл из ниоткуда. Зубы Гарвеля зашатались, нос треснул под латной перчаткой воина. В ушах зазвенело, кровь забрызгала табард Тёмного Ангела. Он поднял ногу и наступил на свободную руку стража, прижав его к земле, затем выпрямился и бил по лицевой пластине, пока не изуродовал шлем. Красные линзы треснули, и на Гарвеля уставились полные ненависти тусклые зелёные глаза. Страж извернулся, когда Локен вновь занёс руку для удара, и внезапно он оказался на боку, придавив собственную руку. Тёмный Ангел вырвался.

— Стой!

От звука голоса страж дёрнулся. Этого было достаточно, чтобы Локен вскочил, схватил Тёмного Ангела за руку с мечом и впечатал в стену. Голова стража содрогалась от ударов, меч выпал из рук. Гарвель слышал собственное тяжёлое дыхание. Кровь капала на зелёные глаза в разбитом шлеме, но Тёмный Ангел, пусть и оглушённый, не стал слабее и теснил его. Он бросился к мечу.

И прогремел выстрел. Снаряд впился в левый глаз и вышел из черепа в фонтане крови и осколков кости. Локен ощутил, как доспех Тёмного Ангела повис на его руках. Ему был знаком звук облегчённого болтерного снаряда, приглушённое шипение полёта и бульканье, с каким в плоть впивается наполненная ртутью боеголовка. Гарвелю не надо было оглядываться, чтобы знать, кто убил стражника. Он осторожно положил тело на пол.

— Что ты наделал?

— Парень, так было нужно.

— Мы могли вырубить его. Он не заслуживал смерти, возможно, ты казнил верного Империуму воина.

— Не его первого, а быть может и не последнего.

— Это может привести к тому, чего мы хотели избежать. Ещё неясно, на чью сторону они встанут, а ты только что склонил чашу против нас.

— Возможно, но сейчас у нас другие заботы.

Мгновение Локен приходил в себя. Он сплюнул сгусток крови на плитку и вправил сломанные кости носа.

— Не думаю, что Лютер знает о войне, но семя порчи уже здесь. Наше послание могло бы помешать ему укорениться, но теперь его не передать, — проворчал Гарвель.

— Ты прав, но наша миссия привела к важным результатам, и ради них этот воин должен был умереть.

— Что? Что ты нашёл, Круз?

— Меня, Гарвель. Он нашёл меня.

Тёмный Ангел выступил из теней позади Круза. Казалось, что он соткался из самой тьмы. Локен вздрогнул. Костлявый ангел распростёр крылья по нагруднику чёрного как ночь доспеха. Дождь намочил открытый балахон, и капли дрожали на кайме. Воин шёл со спокойной уверенностью, которая, как Локен знал, могла в любой момент сменится смертельным рывком. Лицо под промокшим капюшоном было всё таким же суровым и невесёлым.

— Давно не виделись, а?

Локен повернулся к Крузу, на его покрытом шрамами лице читался гнев.

— Что ты ему сказал?

— Мы достигли понимания.

Гарвель встретился взглядом с лицом под капюшоном.

— Яктон прав. Здесь всё сложнее, чем ты можешь представить. Неведение — щит. Боюсь, что принесённая вами истина не послужит ни Империуму, ни моему легиону.

Локен смотрел, как человек в балахоне склонился над трупом, поднял силовой меч и вложил в руки павшего Ангела.

— Я выведу вас из Альдурука.

— О, и что же ты намерен делать потом?

— Смотреть и хранить во тьме. Таков издавна мой долг, таков долг тех, кто был до меня.

Человек в балахоне поднялся и пошёл по коридору. За ним последовали Локен и Круз, сначала шагом, потом бегом. Их преследовали тревожные крики.

— Будьте осторожны в пути, братья.

Они бежали по прорубленным в скале влажным туннелям, проходили через железные двери и пересекали мосты над огромными расщелинами. Иногда они слышали позади погоню, но человек вёл их во тьму, и Локен и Круз так и не увидели преследователей.


Над головой бушевала буря. У подножия отвесного ущелья под ночным небом Локен смотрел на ныне редкие леса Калибана, терзаемые ливнем и ветрами среди дымовых труб. Позади Круз повернулся к космодесантнику и ударил кулаком по груди в старом салюте Объединения.

— Родич, твоя служба не будет забыта. Не важно, что произойдёт, о ней не забудут.

— Меня не волнует слава. Забывают всех нас, тех, кто служит в тенях. Нет, сегодня я кое-что утратил. Вы забрали то, что я никогда не смогу вернуть.

Локен посмотрел на него — единственного на Калибане, кто знал истину о происходящем в Империуме.

— И что ты утратил?

Человек молча отвернулся и направился к скрытой двери у подножия скалы. Локен недоуменно посмотрел на Круза, но старый воин просто смотрел, как воин в балахоне исчезает в ночи. Наконец, он ответил.

— Прощение, парень. Он утратил возможность получить прощение.

Джеймс Сваллоу ПОТЕРЯННЫЕ СЫНЫ

Я передаю эти слова через вокс-вора.

Знайте, что это сто семнадцатый день пятого года нашего бдения и третий год с момента предательства. Моего самообладания надолго не хватит, а лезвие меча всегда остро от ежедневной заточки — и я жду.

И я жду.

Я Аркад, хранитель Кровавых Ангелов, и сейчас я являюсь хранителем Ваала и всех его окрестностей. На эту должность я был назначен своим повелителем Сангвинием.

Нас всего двадцать братьев вместе со мной. Всего лишь горстка сынов из огромного легиона здесь, на ржавых песках нашего родного мира. Мы маршируем по коридорам нашей крепости-монастыря и без конца тренируемся. Сражаемся на тренировках друг против друга и с боевыми сервиторами. Мы медитируем и присматриваем за армией слуг, что поддерживают огонь в очаге легиона и славу Кровавых Ангелов в совершенстве и великолепии.

Но мы ждем.

Пять лет — всего лишь миг для вселенной и едва заметный срок для Легионес Астартес. Мы живем рамками, которые обычный человек не может понять. Еду и питьё в нашей жизни заменяют боевые миссии, длящиеся десятилетиями.

Пять лет? В стазис-сне я спал намного дольше. Это ничего не значит!

Это значит…

Время — странная и коварная штука. Я знаю, сколько проходит между вздохом и выдохом, но эти пять лет длятся так, что кажется — каждый новый день длиннее предыдущего.

Я всегда встаю еще до того, как поднимается красное солнце Ваала и кажется, что проходит целая вечность до того, как оно опустится за горизонт.

Бездействие раздражает как меня, так и других. Мы ничего не делаем. Мы занимаемся ерундой и тренируемся, но это ничего нам не дает! И всё это происходит тогда, когда в галактике идет война и звезды превращаются в прах. Гражданская война, кошмар, легионы идут против других легионов. Этот конфликт… я слышал слухи… может взять с нас непомерную плату.

Я надеюсь, этот день станет последним. Что сегодня обязанность, которую вменил мне мой повелитель, спадет с моих плеч.


Имперская директива # GHJRHVE/334/DXGJ/7316/Tета

+++НАЧАЛО ДАННЫХ+++

Да будет известно, что Хорус Луперкаль, Воитель, Первый среди равных (остальные звания опущены), повелел чтобы Ангел Сангвиний, примарх IX легиона астартес, Владыка Ваала (другие звания опущены) собрал Великие Роты Трех Сотен, входящие в легион Кровавых Ангелов (смотрите дополнение) для того, чтобы понести боевое знамя Императора Человечества к мирам скопления Сигнус. Лорд Сангвиний выразит недовольство Империума и тем самым принесет свет заблудшим и потерянным под пятой расы ксеносов, известной как нефилимы (смотрите: приведение к согласию Мельхиора, карательные операции Белых Шрамов) до полного истребления ксеносов.

Да будет так, во имя Терры.


+ДОПОЛНЕНИЕ+

Для поддержания паритета в системе Ваал и иных структурах легиона на месте останутся символические силы. Минимальная рекомендация: шесть крупных кораблей и суда их поддержки с командами и не более двадцати космодесантников.

+++КОНЕЦ ДАННЫХ+++


Я поднимаюсь на посадочную площадку из черного базальта на восточной башне, и брат Хезен уже ждет меня там. Его взор устремлен куда-то вдаль, за крыши Большого Крыла, башни и купола крепости-монастыря.

Знаю, что он слышит мои шаги, но не оборачивается. В порывах пронизывающего ветра они еле слышны. Для нашей крепости такая тишина кажется неестественной — идя сюда в одиночестве по галереям, я слышал лишь свою поступь. Хезен первый Кровавый Ангел, которого я сегодня повстречал, его ярко-бордовая броня отполирована и блестит в лунном свете.

Он всё еще не повернулся ко мне.

Моя броня, эбеново-черная, как и предписано Хранителям, такая же чистая и неповрежденная, как и у него. Мы чистим и полируем её каждую ночь, даже если в этом нет нужды. На бедре у меня висит крозиус арканум с белоснежным крылатым черепом, указывающий на мой ранг и положение. На мгновение я задумываюсь, вспоминая, когда же в последний раз приводил в действие разрушительную мощь этого оружия; сейчас оно бездействует, но всегда готово к бою, как и мы.

— Хезен, — зову я по имени, и мой старый друг наконец-то соизволяет посмотреть на меня.

Он держит свой шлем подмышкой и ветер трепет его волосы с серебряными нитями седины. Над правым глазом проходит линия послужных штифтов, неизменно придавая его лицу недоуменное выражение.

— Брат Аркад, — он слегка поклонился. — С орбиты пришло сообщение. — Он коснулся своей вокс-бусины. — Небольшое судно вошло в атмосферу несколько минут назад. Разрешение на посадку уже получено.

— А что насчет корабля? — судно, легкий крейсер класса «Неустрашимый», впервые был замечен патрулем за орбитой Аммонаи, возле самого отдаленного аванпоста системы.

— Он под прицелом дюжины наших линкоров, — отвечает Хезен. — Едва он попробует запустить свои плазменные двигатели, они откроют огонь.

Я полагаю, что сообщение было довольно кратким: капитан корабля всего лишь сообщил нам, что доставил посланника от Регента Терры. Все сопутствующие позывные и коды были верными, и у меня не оставалось иного выбора, как согласиться.

Но сейчас были не те времена, когда всё основано на доверии, и я лишний раз убедился, что во всех башнях в поле зрения находятся бойцы, вооруженные болтерами модели «Охотник». Мы все слышали истории о предательстве на Исстване, Калте и других мирах, где боевые братья, поначалу казавшиеся лояльными, показывали свое истинное лицо и убивали тех, кто, приветствуя, жал им руку. Здесь такого не будет. Я в этом клянусь.

Услышав далекий шум двигателей, я расстегиваю зажимы и снимаю свой череполикий шлем. Пристегиваю его к замку на бедренной части брони и всматриваюсь в облачное небо. Некоторые говорят, что у меня вид неполноценного человека: у меня нет волос — последствие действия ядов, что чуть не убили меня на Ваддокс Прайм. Но надо сказать, я ношу свои увечья с гордостью. И если при первой встрече кто-то отведет от меня взгляд, то этому человеку я уже никогда не буду доверять.

А вот и челнок. Я вижу, как он быстро приближается с запада. Он серый, как сланец, и даже моё улучшенное зрение не может различить какие-нибудь идентификационные знаки на его борту. Рука сама собой опускается на рукоять крозиуса.

Хезен тоже его замечает. Он сжимает рукоятку болт-пистолета, пристегнутого на поясе. Мы готовы убить или быть убитыми сегодня. И я понимаю, что мы оба подспудно ищем предлог для этого.

Это «Штормовой Орел». Он делает заход над посадочной площадкой и приземляется с пронзительным ревом двигателей. Не успела осесть пыль, как открывается рампа и в люке вырисовывается силуэт.

Космический десантник. Это может быть только он — массивная силовая броня почти полностью заполняет внутренности челнока. Но какие цвета носит этот так называемый посланник? С первого взгляда я не могу их различить.

Я вспоминаю другого посланника, того, что был у нас пять лет назад. Тот момент всё так же чист и свеж в моих воспоминаниях — эйдетическая память вызывает его к жизни так, будто это всё происходит сейчас.


Я находился на линкоре «Душевное спокойствие». Это судно было мне словно старый приятель. Я был на его борту, когда Император впервые пришел на Ваал, и я был тогда молод, очень молод. Мы стали полноценными, когда к нам присоединился Сангвиний.

Но в этом воспоминании Великого Ангела с нами не было.

Основная часть флота легиона была развернута по всей галактике, большинство год назад ушли к поясу Кайвас, но сейчас их миссия уже была закончена и Кровавые Ангелы готовились к новому заданию. По приказу Воителя нам следовало направляться к Сигнус Прайм и наказать ксеносов, которые пытались навести там свои порядки. Беспрецедентно, но астропатические сообщения требовали о присутствии всего легиона у этих порабощенных звезд.

Признаюсь, я принял это как высшее стремление. Все мы, великая багровая армия, Ангелы Смерти — развернулись к одной единственной цели. О, как мне хотелось принять участие в этой компании. Там можно завоевать себе такую славу!

Но этому не суждено было случиться.

Приказы пришли от самого примарха. Он не мог позволить, чтобы их передал кто-то другой, прекрасно понимая, что мы будем чувствовать, исполняя свой долг. Я слышал эхо его голоса в сообщении астропата Сера Джеспера, Мастера Сообщений, когда передавались указания.

«Отбой».

Я даже вздрогнул.

Джеспер назвал двадцать имен, и я отчетливо помню выражение жалости на лицах тех, на кого не пал выбор. Жалости к нам. Покидая собрание, они прощались с нами с печальной улыбкой на устах. Чувствуя к нам жалость, они были рады, что не остаются с нами.

На нас возлагалась великая и особая миссия: мы должны стоять на страже системы Ваал и родного дома легиона, защищать и заботится о нем, пока остальные наши родичи сражаются с чужаками. Мы должны стать охранниками. Стражами, которым поручено охранять наш родной мир, а не воинами, идущими на битву.

Это была горькая радость. С одной стороны высокая честь, что нам, двадцати воинам, доверено самое сердце Кровавых Ангелов; с другой — огромная трагедия, что нам не суждено вкусить победу нашего легиона на Сигнусе.

Я принял это так, как положено хранителю — со смирением и стоическим выражением лица. Но моему примеру последовали не все.


На посланнике не было ни меток легиона, ни знаков различия. Броня была безлика за исключением небольшой иконки, вытравленной на верхней части наплечника. Но больше всего меня потрясло не это — он открыто носил психический капюшон библиария, что полностью противоречило Эдикту Никеи! Легионес Астартес отреклись от использования психических сил, и всё же вот этот носит одежду псайкера, не боясь порицания.

И прежде, чем он ступает на землю Ваала, я ступаю на рампу, преграждая ему путь. Хезен стоит у меня за спиной с вытащенным пистолетом.

Псайкер смотрит на меня с видом, похожим на мрачное веселье. Теперь я могу получше рассмотреть его: стриженная голова и щетинистое лицо, внимательные глаза и много раз сломанный нос. Он знает, какой вопрос я хочу задать еще до того, как я произношу его. И знает не потому, что воспользовался своей силой, а потому, что слышал его до этого уже сотню раз:

— Я брат Тайлос Рубио, агент Малькадора Сигиллита. Я наделен его полномочиями, а он — полномочиями самого Императора.

Дальше можно уже не говорить; имени Сигиллита достаточно, чтобы позволить всё, что только можно представить.

Спустя секунду я делаю шаг назад и позволяю ему сойти с рампы.

— Я не могу распознать твоё звание и твой легион, брат.

Выражение лица Рубио остается беспристрастным:

— У меня его нет, если вам так угодно. Я лишь инструмент воли регента.

— И чего же хочет от нас лорд Малькадор? — спрашивает Хезен. — Насколько я слышал, гражданская война бушует далеко от нас.

Мой боевой брат даже не пытается скрыть свою горечь и обиду.

— Да, — кивает Рубио. — Но теперь война подошла и к Ваалу.

— Мы не видели кораблей предателей, — моя рука лежит на крозиусе. Я готов в любой момент использовать его. — Хорус Луперкаль, чтоб ему сдохнуть, до сих пор не счел нужным испытать нашу оборону.

— Но вы ведь знаете о буре в варпе? — спрашивает у меня Рубио. — Огромная пелена варп-шторма, которую люди называют гибельным штормом?

— Знаю.

Как можно не знать об этом? Некоторые астропаты Сера Джеспера погибли в результате большого метапсихического эффекта. Мы слышали доклады, случайные и противоречивые, о гигантских водоворотах непроходимых штормов, накрывших галактику. Кто-то говорил, что это дело рук Воителя-изменника и его союзников-предателей, другие говорили, что это Император создал заграждения на пути к Терре. Как бы то ни было, пока всё это бурлит и кипит в пустоте, галактика рассечена надвое.

Я знаю про гибельный шторм. Он висит кровавым занавесом между Ваалом и далекими звездами, к которым ушли мои родичи. Барьер, за который нам надо проникнуть, чтобы заглянуть в скопление Сигнус. Это то, что лишило нас связи с нашим легионом и нашим примархом.

— Тогда вы должны знать, что карта галактики претерпела изменения, — рука Рубио опускается в мешок на поясе. — Возможно, что и навсегда. И это заставило лорда Малькадора сделать нелегкий выбор во благо Империума. Ради будущего человечества.

В его руке появляется матово-черный тубус, содержащий, без сомнения, свиток светового пергамента с сообщением. Черный свиток — чрезвычайно редкая вещь, вещь из легенд, и я не сразу понимаю, что вижу именно его.

На моей памяти такие сообщения лишь дважды доставлялись на родной мир нашего легиона. Я понимаю, что обязан взять его, и протягиваю руку. Я Аркад, хранитель Кровавых Ангелов, страж Ваала, и лишь я могу сделать это.

Резким движением я ломаю тубус, и в руках оказывается разворачивающийся пергамент. Керамит перчаток скрывает дрожь моих пальцев.

— Мне жаль, брат, — голос Рубио доносится до меня словно издалека. Я полностью поглощен тем, что написано в свитке. Серебром по черному.

— Кровавых Ангелов больше нет, — произношу я, но голос словно не принадлежит мне. Произнесенные слова отдаются криком в моем сознании, требуя опровержения. — Наш легион… объявлен несуществующим.

Хезен оборачивается к закованному в серую броню воину, его гнев поднимается вместе с пистолетом в руке.

— Что это за враньё? — кричит он, целясь в Рубио. — Вы не можете так говорить, у вас нет права так поступать! Это безумие!

— Это приказ регента, — отвечает псайкер, в его голосе нет даже намека на сострадание. — К сожалению, я вынужден предупредить, что если вы не подчинитесь, то будете объявлены Экскомуникат Трэйторис.

Я тупо верчу свиток в руках и вспоминаю подобный разговор.


С тех пор, как наш флот ушел к скоплению Сигнус, прошло всего несколько месяцев. Но всё уже изменилось.

Назойливое гудение телепортариума на миг заглушило все мои чувства, и внезапно я переместился из отсека перемещения в цитадели в самое сердце тактикариума на борту «Душевного спокойствия».

Я вынул крозиус, но не стал активировать его поле. Я надеялся, что одного вида оружия будет достаточно.

Нагал и другие повернулись ко мне, когда я вошел в отсек. Члены экипажа поспешили убраться с моего пути. Нагал и пять братьев в полном боевом облачении с заряженными и взведенными болтерами.

Готовые к войне.

— Ты не должен был приходить сюда, хранитель! — взъярился Нагал. Он поднял свой болтер, но все-таки не направил его на меня.

— Отбой!

Как только я отдал этот приказ, то сразу услышал в своем голосе эхо слов Сангвиния.

Нагал лишь горько усмехнулся:

— Не в этот раз. Мы уходим, и тебе не остановить нас.

Он жестом обвел помещение. Команда «Душевного спокойствия» была на своих боевых постах, готовая вести корабль в варп. Идиоты — шторм убьет их сразу, как только они попадут в него. Я сказал об этом Нагалу, но не смог его убедить.

— Мы рискнем. Лучше попытаться и погибнуть, чем оставаться здесь и наблюдать, как падает наш дух.

— Брат, послушай меня. Остановись. Так хочет примарх. Если вы не подчинитесь, то будете объявлены Экскомуникат Трэйторис.

На мгновение все замерли, но Нагал словно не заметил этого:

— Я не хочу насилия, Аркад. Просто развернись и уйди. Так будет лучше.

— Нет, — часть меня хотела уйти с ним. — Я разделяю твое страдание, твое разочарование. Мы все понимаем тебя.

Я посмотрел на лица других воинов и членов экипажа. Да, мы все чувствовали это.

— Но у нас есть приказы. Мы должны остаться здесь и защищать Ваал до тех пор, пока не спадет варп-шторм.

— Защищать от чего? — прорычал Нагал. — Мы не можем задерживаться!

Он ткнул пальцем в обзорное окно, на звезды за ним, висящие в темноте, и я понял, что он имел в виду. Там, скрытый в сердцевине варп-пространства, адский разлом разрастался, словно раковая опухоль. Астронавты называли его гибельным штормом. Он разрастался с каждым днем, а его появление ознаменовало потерю контакта с флотом легиона и Ангелом. На всех нас упал темный покров. Я боялся худшего.

Я произнес имя.

— Хорус. Мы должны быть готовы противостоять ему…

Нагал перебил меня, плюнув на палубу:

— Ложь и идиотизм! Я отказываюсь верить в россказни, порочащие любимого брата нашего повелителя! Хорус никогда не пойдет против Терры! Это всё придумано, чтобы разделить нас! Придумано каким-то неведомым врагом! Вот почему мы должны добраться до Ангела — чтобы узнать правду.

Он замолк, растеряв запал — ужасающая вероятность предательства Воителя легла ему на плечи:

— А если… если каким-то чудовищным образом это правда… то у нас еще больше причин найти Сангвиния.

— Если Хорус окажется предателем, — подал голос один из воинов, — то мы найдем его и убьем.

Мой боевой брат бросился ко мне, в глазах светился страх.

— Какой смысл отсиживаться здесь, если наш отец пропал, если он… — Нагал не мог заставить себя произнести эти слова. — Если Сангвиния убили?

Я убрал крозиус. Подошел к Нагалу и посмотрел в глаза.

— Так вы думаете, что Ангел мертв? — спросил я, и никто не смог мне ответить. — Ответьте мне, родичи. Если вы и вправду думаете, что Сангвиний потерян для нас, то я отдам вам этот корабль и позволю улететь.

Молчание казалось бесконечным.

— Нет, — сказал наконец Нагал. — Я не верю, что он мертв. Мы это знаем. — Он постучал по груди прямо над сердцем. — Здесь.

Нагал смотрит на меня и ненавидит. Ненавидит за то, что я дал команду «Отбой», за то, что я осудил его при всех. Я был центром его ярости и разочарования. Но я не винил его за это.


Черный свиток в его руке, он сжимает его и в гневе разбивает о пол Большого Крыла. Массивный купол, сооруженный над палатой собрания Кровавых Ангелов, стократно усиливает громкость нашего одновременного восклицания:

— Это недопустимо!

С этим все соглашаются. Они выслушали повторенные мной слова Рубио и выразили свое несогласие с ними. Псайкер находился за пределами огромного зала, ожидая нашего решения, но я не сомневаюсь, что его сверхъестественные возможности позволяют ему слышать всё, что здесь говорят.

— Какие у Сигиллита имеются доказательства? — говорит один из легионеров. Как и все мы, он не хочет верить, что наша двадцатка это всё, что осталось от Сынов Сангвиния. — Показания дураков и людей?

И всё же я видел данные, что привез с собой Рубио. Наблюдения с имперских кораблей, посланных с Терры на подавление вспышек восстания. Горстки развалюх, что сумели прорваться назад сквозь безумие гибельного шторма, горстки из тысяч.

Экипажи этих кораблей разворачивали свои датчики к скоплению Сигнус, проходя в нескольких световых годах от него, их ясновидцы пытались наладить контакт с флотилией Кровавых Ангелов, а астропаты взывали к своим коллегам на борту «Красной слезы» и других кораблей.

Я видел. И теперь хотел показать остальным, что смогли увидеть эти экипажи. Черноту и полное отсутствие света. Новая пустота в галактических координатах там, где раньше сияли звезды и планеты Сигнуса.

Скопления Сигнус больше не существует. Огромная темная масса заняла его место, поглотив всех тех, кто отважился ступить на разрушенные миры. Поговаривают, что там, внутри, ад, если конечно, он существует. Я бы оплакивал моего Великого Ангела, если бы смог.

Эта трагедия громом гремит в моем разуме, но она была слишком велика, чтобы постичь её. Легион, вычеркнутый из существующих. Все мои братья, товарищи по оружию, мой ангельский отец — их всех нет.

Действительно ли я верил в то, что Сангвиний потерян для нас? Мне стыдно об этом говорить, но в тот момент это было так. Я верил, что всё потеряно.

Хезен помотал головой:

— Не ждет же регент, что мы тихо уйдем в забвение! Он должен знать, что без веских аргументов мы не согласимся на расформирование!

Расформирование. Такое маленькое слово для такого большого акта, заключительного постановления. Методический вывод из действия легиона космического десанта: изъятие и перераспределение всего имущества, от болт-зарядов до линкора. Это закроет часослов наследия, которое пережило времена Древней Ночи, обещая окончательный конец Кровавым Ангелам.

Не в славной битве, сражаясь с упрямым врагом до последнего — но смерть от пера и чернил, работы бюрократов, политиков и стратегов. Это вызывает отвращение и бесит меня в равной степени. Это не тот имперский путь, за который я поклялся сражаться!

— Мы не умрем! — кричит Нагал и его поддерживают остальные. — Даже… даже если это правда.

Он смотрит на черный свиток:

— Есть еще двадцать живых Сынов Сангвиния! Двадцати душ хватит, чтобы восстановит легион.

— И одной было бы достаточно, — рычит Хезен. — Не важно, сколько это займет времени, хоть тысячу лет, мы сможем восстановить наши силы.

— Если у вас будет это тысячелетие чтобы сделать это, — я поворачиваюсь на эти слова и вижу, что Рубио стоит позади меня. Он сумел войти и подойти ко мне так близко, а я даже не заметил. — Но сейчас тревожные времена, Кровавый Ангел. Самые трудные в истории Империума.

— У тебя нет права здесь находиться, — говорит Нагал. — Крыло предназначено лишь для отпрысков нашего легиона и более ни для кого.

Рубио не обращает на его слова никакого внимания и смотрит только на меня. Я чувствую, как псайкер проникает в мои мысли, он знает про страх в моем сердце. И мрачно кивает:

— Война с Хорусом угрожает разорвать галактику на две части. Приоритеты меняются. Как хирург должен пожертвовать одним органом ради спасения всей жизни, так и Сигиллит делает нелегкие решения. Мне жаль, что именно на ваш легион пал такой тяжелый выбор.

— Скажи прямо, — я вновь обретаю голос. — Если ты пришел сюда нашим палачом, Рубио, так делай свое дело!

Он коротко кивнул и окинул рукой крепость-монастырь:

— Военная машина состоит из мощи легиона, генетических и оружейных запасов, из всего вместе… Её стратегическая цена не поддается исчислению, нельзя допустить, что бы всё это попало в руки предателей. Необходимо сохранить имущество легиона, и охранять до тех пор, пока оно не будет использовано в битвах.

— Мятеж не продлится так долго, — сказал Хезен.

— Вы в этом уверены? — возразил Рубио. — Сигиллит предусмотрел все возможные варианты. Даже сейчас, на далеком Титане, он готовит новое оружие, новое поколение воинов. Малькадор готовится. — Он указал на свою броню. — Я и подобные мне были призваны помочь ему в этом деле.

— И вы хотите распотрошить нашу крепость для этого? — голос Нагала был глух и холоден. — Когда мы совсем будем подавлены, регент придет на Ваал подобно стервятнику и обдерет его начисто? Так вот для чего ты пришел сюда? — он двинулся на Рубио, сжав кулаки. — Чтобы обобрать нас до последней нитки?

— Да, — ответил псайкер. — Транспортные баржи на подходе, их экипажи состоят из верных фракций Механикум. Они заберут всё, что необходимо.

— Убирайся, — Нагал уже рычит.

— Я еще хочу сказать…

— Пошел вон! — ревет воин.

Рубио замолкает и легко кланяется. Когда он уходит, ярость Нагала оборачивается против меня:

— Ты должен был отпустить нас, Аркад. Будь проклята твоя кровь, мы должны были уйти!

Я поворачиваюсь к нему.

— Если бы я это позволил, от нас вообще бы ничего не осталось.

— Оглянись вокруг. Скоро так и будет.

Его слова напоминают мне о моем сне.

Мы никогда не говорили о сне, хотя мы все так или иначе были в нем замешаны.

Те из нас, кто спал — если космические десантники действительно могли спать — видели его более четко, но даже те, кто бодрствовал, стоя на посту или тренируясь, получили частицу…

Я не решаюсь назвать это видением.

Что я видел? Нагромождение образов, проходящих сквозь разум вспышками воспоминаний. Мир кроваво-красных песков, но не Ваал. Горящие небеса. Огромное существо, больше похожее на зверя, чем на человека, детали я не могу различить — всё размыто.

В руках существа топор. Мощный удар, убивший сотни моих братьев.

И посреди этого — Сангвиний, распахнувший крылья. Я вижу, как он падает, хотя знаю, что Ангел не падет никогда.

Затем всё исчезло, и внезапно во мне на краткий миг пробудилась чудовищная ярость. Это был доселе не виданный вид гнева, с трудом поддающийся пониманию. Я почувствовал себя… словно оскверненным его мимолетным прикосновением.

Во времена до восхождения Императора это назвали бы предзнаменованием.

После того дня никто из воинов больше не говорил о сне, словно огласка могла привести к его свершению.

Мне надо присутствовать на взлетной площадке, где стоит «Штормовой Орел» Рубио, похожий на терпеливого хищника, готового взмыть в небо.

Признаюсь, я уже принял решение, пока шел через Тихий Монастырь и вдоль верхних галерей. Ничто из того, что может сказать мне псайкер, не изменит моего решения.

— Говори, — требую я, когда он появляется из внутренностей посадочного модуля.

— У меня для тебя и твоих братьев есть одно предложение. Один шанс, — в его голосе сквозила искренность. Я задался вопросом, был ли однажды Рубио на моем месте, раздавленный столь большой потерей? Воин снимает свой силовой меч с пояса, ножны и всё остальное и показывает мне. — Вы спрашивали о моем звании и легионе. Когда-то я был Ультрамарином, воином Тринадцатого легиона. — Рубио поворачивает оружие и я вижу на его рукоятке символ Ультимы. — Я потерял свой легион так, словно если бы сыны Маккрага были мертвы и потеряны. — Эти слова не были надуманны: я услышал боль в его голосе и поверил ему.

— И теперь ты агент Малькадора?

Он кивнул.

— Один из многих. Некоторые из нас легионеры, из братств обеих сторон восстания. Другие смертные и… есть другие. У меня теперь новые задачи.

Он рассказал о работе Сигиллита в Солнечной системе, о свершенных во имя Императора делах, но не открывая всей правды. Он сказал, что во всех звездных системах принимаются меры. Корабли и люди по-тихому перебрасываются туда, где они будут наиболее нужны в случае боевых действий. Военная техника, генетические и строительные материалы инфраструктур легионов. Всё для проекта лорда Малькадора, всё для борьбы не столько с предателем Хорусом Луперкалем, а сколько с темными силами, что он пробудил.

Я не понимаю, к чему он все это говорит до тех пор, пока он не делает мне предложение. И тут до меня доходит.

Рубио протягивает руку:

— Присоединяйся ко мне, Аркад. Ты и твои братья. Черный свиток может означать конец вашего легиона, но не конец вашей преданности Терре.

— Ты хочешь, чтобы мы поменяли свои цвета на этот? — я рассматриваю его призрачно-серую броню и касаюсь крылатой капли крови на своем полночно-черном нагруднике. — Да я скорее умру, чем сдамся.

Если Сангвиний больше не с нами, и мы потерянные сыны… тогда сбросить с плеч наши отличительные черты подобно тому, как некоторые сбрасывают плащ — это было бы величайшим оскорблением его памяти!

— Ты не понимаешь.

— Я понимаю, — я надвигаюсь на Рубио, но он не отступает ни на шаг. — Я говорю от имени всех своих братьев. Мы отказываемся от твоего предложения.

К его чести, он не стал попусту тратить силы, пытаясь уговорить меня.

— Отлично. Но у меня к вам есть одно последнее требование, — псайкер вложил меч в ножны и протянул мне вокс-модуль. — Ваши корабли на орбите, сторожевая флотилия… Я передал им приказ Малькадора рассредоточиться и убрать цвета легиона…

Я улыбнулся, и гордость переполнила моё сердце:

— Но они не подчинились?

В этот момент люди — команды и офицеры — напомнили мне, что не обязательно быть легионером, чтобы быть легионом.

— Капитаны кораблей отказываются выполнять приказы Сигиллита без твоего разрешения. Аркад, ты должен сообщить флоту, что он свободен от присяги Кровавым Ангелам.

— Этому не бывать, — я слышу шаги. Стук керамитовых сапог по камню, воины выстраиваются в ряд за моей спиной. Я оборачиваюсь, чтобы увидеть лица, но вижу лишь скрывающие их шлемы.

И их броню…

Они больше не носят кроваво-красные цвета нашего легиона. Темный слой чернильной краски покрывает их доспехи, делая их похожими на мои. Единственно, что осталось красным, так это две скрещенные полосы на груди и наплечниках. Две багровые линии, словно кровавые раны.

Их привел Нагал.

— Если мы и вправду рота мертвых, — нараспев произносит он, — то так каждый, кто посмотрит на нас, поймет это.

Моя гордость растет, и я вижу вопрос в глазах Рубио, когда поворачиваюсь к нему.

— Где Хорус Луперкаль, брат? Под какой корягой скрывается этот перебежчик?

Рубио сразу понимает, на что мы так решительно настроены:

— Вы стремитесь найти Воителя. Двадцать против всей мощи его армий, его легионов предателей? Вы найдете лишь смерть.

— Но согласно словам Сигиллита, мы уже мертвы, — огрызнулся Хезен. — Мы найдем Хоруса и убьем его. Или погибнем, пытаясь сделать это.

— А что, разве у нас есть еще что-то, к чему следует стремиться? — спросил я и увидел, что Рубио замер. — Любой, кто присягнул в верности Великому Ангелу, может последовать за нами, если захочет.

Псайкер вновь обнажил свой ультрамарский гладиус, нарочито медленно и демонстративно. Лезвие меча засветилось одновременно с ожившими кристаллами в капюшоне воина.

— Я не могу этого допустить. Вы Легионес Астартес и имеете право распоряжаться своими судьбами так, как хотите. Но эти корабли принадлежат Империуму и Терре, — острый кончик его меча нацелился мне в голову. Вокс-модуль по-прежнему был передо мной в его протянутой руке. — Скажи им сложить оружие, брат Аркад.

— Нет, — крозиус арканум уже был в моей руке. Активированная аура потрескивала, сияя бледно-голубым светом.

В тот момент я был готов совершить самый немыслимый поступок. Я был готов убить другого космического десантника из-за того, что считал, что я прав, и знал, что мои боевые братья за моей спиной не остановят меня. Они посчитают мой поступок правильным и не станут упрекать. Я готов был забрать жизнь Тайлоса Рубио, если потребуется.

В каком-то смысле это ощущалось как… освобождение. Так этого так жаждут предатели Хоруса? Стоит сделать это один раз и дальше будет все легче и легче убивать? Сейчас мы стоим на пороге этого, и дальнейший путь будет отмечен кровью воинов, которых когда-то мы называли братьями и, возможно, даже вместе сражались.

Но прежде чем наше оружие скрещивается, раздается крик из уст смертного:

— Стойте! Стойте! Во имя Ангела, прекратите!

Нагал, Хезен и другие расходятся, словно темный занавес, пропуская человека. Тощий, одетый в бархатную мантию, он спотыкается, будто испытывая приступ головокружения. Сер Джеспер, Мастер Сообщений, бежит изо всех сил. За ним тянутся пучки витых проводов и ритуальных кабелей. Он в бешеном темпе пробежал от астропатического секлюзиума крепости-монастыря, и находится в состоянии сильного смятения. Меня обеспокоило то, что Джеспер находится в таком состоянии только тогда, когда получал сообщения огромной важности. Бедный телепат даже не смог должным образом избавиться от своего пси-оборудования. Из уголков его глаз течет смешанная со слезами кровь.

Ноги астропата подкосились, но Хезен успел подхватить его. Он подошел к нам, держа на руках слабого худого человека, словно ребенка.

— Выслушайте меня, — прохрипел Джеспер. Он еще не достаточно очнулся, но что-то заставило это тощее тело продержаться достаточно долго, чтобы заговорить. Он начал нараспев повторять полученные им мемо-коды, подтверждающие подлинность сообщения. А затем начал шепотом воспроизводить межзвездное сообщение.

— Ралдорон связался со мной через ужасно огромное расстояние…

— Первый капитан? — Нагал застыл при упоминании этого имени. Наш брат Ралдорон ушел вместе с Ангелом на Сигнус. Внезапно стала понятна причина такого поведения Джеспера.

— Он сказал… — астропат умирал. Он почти убил себя, вырывая это сообщение из губительного шторма, пожертвовал своей жизнью, зная, что оно спасет всех нас. Его поступок посрамил меня. — Сангвиний жив. Легион выстоял.

Это было последнее сообщение Сера Джеспера, доведенное до нас: я услышал последний удар его сердца.

Рубио не смог ничего сказать в ответ на это — его вокс-бусина треском подтвердила слова Джеспера сообщением его собственных астропатов с борта крейсера. Он опустил меч.

Я поднимаю крозиус, и красный свет солнца Ваала отражается в нем кровавым блеском.

— Возвращайся, Рубио. Забирай свои корабли, свои приказы и возвращайся ни с чем к Малькадору.

Моё сердце пело, пока я произносил эти слова.

— Он слишком рано посчитал вас потерянными, — произнес псайкер.

— Мы никогда не были потерянными, — покачал я головой в ответ. — Мы Кровавые Ангелы.

И такого ответа было достаточно.

Грэм Макнилл ЛУНА МЕНДАКС

Покой. Что же значило это слово? Насколько Локен мог помнить, он никогда не чувствовал ничего, что соответствовало бы понятию покоя. Пока во вселенной был смысл, это слово служило ему талисманом, идеалом, к которому следовало стремиться. Окончанием войны и исполнением задачи, ради которой создали его и его братьев. Он был одним из Легионес Астартес, воином по рождению и призванию, созданным в генетических лабораториях Императора благодаря забытой алхимии и неведомой науке. Воином, знающим лишь убийства. Как он мог знать что-то о покое?

Но здесь, в саду, Локен чувствовал нечто похожее.

Тёплый солнечный свет сиял в мерцающем синем небе, воссозданном на выгнутой внутренней поверхности купола, ненастоящем, но всё равно прекрасном. Пиктографические облака плыли на несуществующих ветрах, птичьи трели доносились из искусно скрытых вокс-рупоров. Плитки из обтёсанных оуслитовых глыб окружали квадратные мелкие бассейны. В этих скальных прудах росли лилии и другие прекрасные цветы, питаемые кристально чистой водой из труб, расходящихся от резервуаров медной башни. К воде тянулись папоротниками и плакучие деревья, и что — то в их положении тревожило давно забытые воспоминания, но Локену не хотелось об этом думать.

Он шёл через сад, наслаждаясь тишиной и запахом тёплых живых существ. Вода текла по причудливо уложенным гладким камням и падала пенящимся водопадом в крошечное озеро, где сверкали золотистые рыбки. Изогнутая лестница вела его к рядам грядок, на которых уже начали прорастать посаженные семена. Одетый лишь в дублёный комбинезон, где разъёмы подключения брони закрывали пластиковые печати, да длинный серый хитон из простой ткани Гарвель вооружился висящими на кожаном поясе садовыми инструментами. Локен шёл тяжело, словно плакальщик на похоронах, его широкие плечи опустились, будто на них давил целый мир. Предательство омрачило широкое и плоское лицо Гарвеля, и без того огрубевшее на войне.

Но всё равно он слабо улыбнулся, когда увидел зелёные побеги, пробивавшие себе путь из тёмной земли вверх, к свету. Локен, приученный не заботиться, а убивать, всё же мог ценить чудеса жизни. Благодаря его труду эта крошечная вселенная процветала.

Гарвель прищурился, увидев, что в уголке грядки зеленеет мерзкий побег сорняка и сверкает тонкая паутина. Он снял с пояса совок — инструмент, который казался слишком маленьким, но использовался удивительно осторожно. Локен мог бы попросить дать ему более подходящие для рук постчеловека орудия, но сейчас в кузницах медной башни не осталось места для садовых инструментов.

А Гарвель, как и любой воин, привык обходиться тем, что имеет.

Присевший в уголке Локен смахнул паутину, и тогда появились встревоженные арахниды. При виде них он вздрогнул, многорукие существа разбудили искру воспоминаний: жестокая война, тяжёлые победы и славные времена, когда боги не сражались друг с другом. Как обычно он не мог вспомнить, где же это видел. Почти поглотившее его на Исстваане III безумие оставило шрамы, которые медленно исцелялись и напоминали о себе пронзительной болью. Пауки оскалили клыки и спрятались в подземные логова, а Локен почувствовал, как его сердца наполняет неестественный гнев. Он начал рыхлить землю, с корнем вырывая сорняки, стремясь выгнать пауков. Эта часть сада особенно заросла паразитическими растениями, которые высасывали из земли жизнь и душили посевы. Когда он нашёл купол, все всходы уже увяли, но благодаря заботе и вниманию Локена сад вырос вновь и стал прекрасней и сильнее чем раньше. Казалось, что прошлый хранитель биокупола позволил ему разрастись, забыв об уходе и осторожной прополке. Лишь потом Локен узнал, что сестра Эллиана давно погибла на Просперо, а обязанности её не принял на себя никто. Понятное упущение. Сохранение существующего лишь для эстетических причин сада казалось лишним, а во времена войны нельзя было позволить себе ничего лишнего.


Локен случайно увидел биокупол, потерянно глядя в бронестекло орбитального шаттла, летевшего обратно на Луну. Он был в молчаливых раздумьях с самого фиаско на Калибане и не разговаривал с экипажем безымянного корабля, который пробрался во владения Тёмных Ангелов, а затем ускользнул, словно вспугнутый вор. Полный провал терзал Гарвеля, думавшего о нём долгими тёмными ночами в мрачном сердце корабля. Он был воином, который отвернулся от войны, воином, лишившимся легиона. В глубинах отчаяния он даже думал, что сам теперь стал себе легионом.

Но Натаэниль Гарро открыл ему глаза.

Он больше не сражался в одиночестве, но и не заботился о других воинах, былое братство стало лишь призрачным воспоминанием. Он больше не мог ни с кем поболтать, как с Випусом или Торгаддоном, и слышал лишь суровые операционные доклады и мрачные разговоры о тайной войне.

Войне, в которой он больше не хотел участвовать.

Сидя в шаттле рядом с Яктоном Крузом, Локен чувствовал себя зажатым со всех сторон, его беспокоило присутствие другого беглеца из легиона. Знающий о его тревоге Круз понимал, что Гарвеля лучше не беспокоить. Лишь когда шаттл залёг на бок, пересекая Залив Чести, Локен увидел на краю Моря Спокойствия сверкающий алмаз. Он едва успел моргнуть, сохраняя лунные координаты, когда шаттл заложил вираж, заходя к цитадели Сомнус, и биокупол исчез.

Построенная на краю Болота Сна крепость Сестёр Тишины поднималась из скалистой поверхности великой впадины. Высокую башню из меди и кристаллов покрывали бесчисленные посадочные доки, похожие на логова морских существ в коралле. Отсюда их размер было невозможно определить, но Локен знал, что в каждом мог поместиться один из почти невидимых чёрных кораблей сестёр. На всей Луне лишь поверхность Болота Сна была цвета обесцвеченной дублёной кожи, не похожей ни одну из равнин или гор спутника Земли.

Их ждал Дорн.

Уже осведомлённый астропатами об исходе операции примарх Имперских Кулаков всё равно нашёл между разрушением прекрасного дворца отца время лично выслушать мрачные новости с Калибана. Локен видел в лорде Дорне надежду, что несовершенная передача упустила тонкую деталь в докладе Круза, знак, что воинов Льва с Калибана можно было сплотить под знаменем Императора.

Дорн вернулся на Терру несолоно хлебавши, чем вынужденный разочаровать его Локен был страшно огорчён.

Локен помнил, как впервые увидел Рогала Дорна, разговаривавшего с магистром войны. Тогда он казался титаном, полубогом, равным доблестью и силой самому Гору, что воину Лунных Волков было трудно признать. Облачённый в позолоченный доспех и словно высеченный из сердца горы примарх заставил Локена почувствовать себя прижатым к столу муравьём, изучаемым существом, которое за одно мгновение узнало о нём всё.

Полубогом Дорн и остался, но теперь он казался Локену… меньшим, словно тяжкое бремя всё сильнее давило на его плечи с каждым мгновением. Обычного человека бы должность Преторианца Терры уже сокрушила, словно вода, способная за миллионы лет расколоть гору, а что будет, когда сломается воин, такой как Дорн?

Но этот доклад был легче первого. Гарвель пришёл в цитадель Сомнус жалким, сломленным безумцем, выкопанным Натаниэлем Гарро из развалин на Исстваане III. Теперь Локен понимал, что во время допроса был ближе к смерти, чем когда — либо в своей жизни, хотя желавшие убить его пришли не с клинками, болтерами и орбитальной бомбардировкой. Их оружием стали сомнения. Подозрения. Страхи.

Можно ли было ему доверять? Как мог кто — то, даже космодесантник, пережить то же, что и он? Могли ли враги оставить его в развалинах? Был ли Гарвель Локен тикающей бомбой, которая внедрится в имперские войска и принесёт в грядущие дни неописуемые разрушения?

Никто не знал наверняка, но на его стороне выступили могущественные люди: Гарро, Малкадор и, как подозревал Локен, сам лорд Дорн. Другие же, чьи имена он так и не узнал, называли его угрозой, потенциальным шпионом или того хуже. Последовали долгие дни, полные боли и страданий, которым подвергали его тело и разум, стремясь найти ответы.

И даже его выживание не убедило всех, хотя никто и не нашёл ничего достаточно предосудительного, чтобы пойти против воли регента Терры и золотого Преторианца Императора. Задание на Калибане было назначено лордом Дорном и стало его…чем? Покаянием? Испытанием верности? На каждом этапе операции он чувствовал, что к его затылку словно приставили пистолет. Он знал, как это может знать лишь прирождённый воин, что в случае измены его палачом станет Круз.

После доклада Дорну и бесчисленным безликим чиновникам Локен взял ржавый «Грузовоз-5» и полетел по заснятым координатам по поверхности Луны, мимо древних развалин первых колоний на спутнике Терры и места, отмеченного орлиным знаменем, знаком великих достижений былых времён. Первым сюрпризом для Локена стало то, что купол ещё работал. Вторым стала процветающая в нём жизнь. Сад разросся так, что порядок ему можно было вернуть лишь после очищения клинком и огнём, но Локена успокаивал мерцающий свет коротящей энтоптики. Над головой сверкало синее небо, иногда открывался свет звёзд и проблески окованного железом мира. Разросшиеся до огромных размеров кусты напоминали ему о знакомом мире, где небо бушевало, а на земле росли густые острые побеги странных растений. Мире, чьё название обещало жестокую смерть, мире, чьё название он никак не мог вспомнить.

Локен решил вернуть саду былое величие.

Убивай ради живых и в отмщение за мёртвых…

Такими были слова, по которым он когда — то жил.

Гарвелю казалось, что он даже принёс клятву. Он помнил это мгновение словно со стороны, хотя и не понимал, как такое возможно. Было ли это на самом деле или являлось призрачным псевдовоспоминанием?

При мысли об этом мгновении ему вспомнилось имя, Киилер, но в нём больше не было смысла. Был ли это человек или место?

Локен больше не знал этого, да и не задумывался.

Бывший убийца стал стражем живых существ.


Из тёмной земли ползли пауки, и Локен давил их. Некоторые, умные, прятались от света и закапывались глубже, но удары совка лишали их укрытий и убивали. Под поверхностью будут гнёзда, так что ему придётся раздавить и их яйца. Лишь полное истребление навсегда уничтожит заразу, иначе её будет не остановить.

— Ты знаешь, что если убьёшь всех пауков, то их работа достанется тебе? — над озером разнёсся незнакомый голос.

Встревоженный Локен огляделся. Говоривший стоял в тридцати метрах на склоне в тени плакучих деревьев, но расстояние не делало его сильный голос тише.

— С чего вдруг?

Незнакомец вышел из тени и присел на краю озера, и тогда Локен заметил, что перед ним легионер, но не узнал его. В эти дни большинство лиц сливались воедино, были лишь бессмысленным, неразличимым набором черт. Гарвель научил себя ассоциативным приёмам, позволяющим вспоминать важных в его ограниченной жизни людей, но этот воин не напоминал никого.

Но всё же в нём было что-то безумно знакомое.

Встроенная в купол энтоптика вспыхнула и в чёрной поверхности пруда замерцало идеально круглое отражение Терры. При виде планеты Локен ощутил, как слабеет раздражение, вызванное вторжением в его купол, ему вспомнилось прекрасное мгновение, которое никогда не повторится вновь.

— Пауки убивают тлей и других вредителей, пожирающих растения, — сказал человек, бросив по воде плоский камень, и широко улыбнулся, когда тот врезался в скалу на другой стороне. Отражение в воде раскололось на проблески тусклого света. — Тебе может не нравиться их внешний вид, они всё-таки некрасивы, но пауки сражаются за тебя даже тогда, когда ты этого не видишь.

Человек говорил сдержанно, но Локен видел его опасную суть, хотя, что странно, не чувствовал угрозы.

— Я тебя знаю? — спросил Гарвель, поднимаясь с колен и отряхивая их от грязи.

— Ты не узнаёшь меня?

— Может, тебе стоит подойти поближе? — задумчиво ответил Локен.

— Думаю, что мы уже достаточно близки, — ответил гость, идя вдоль пруда. Он склонился за новым камушком и повертел в пальцах. Удовлетворившись находкой, легионер бросил её по воде к Локену. Камень скакал и подпрыгивал, а затем ударился об скалу и взлетел в воздух.

Локен протянул руку, но камень ударил его по ладони и отскочил прежде, чем пальцы сомкнулись. Боль была мимолётной, однако Гарвеля поразило, каким же неловким он стал. На коже проступил тёмный багровый синяк.

— Ты был быстрее.

— Я много чем был.

— Да, это так, — кивнул гость.

— Ты знаешь меня, но так и не сказал мне, кто ты. Если ты очередной «советник» Малкадора, то можешь повернуться и уйти. Я отправился на Калибан потому, что был должен лорду Дорну, но у меня нет времени на полуправду и уловки. Я больше не хочу быть частью замыслов в интригах Сигиллита, так что он может перестать слать за мной своих лакеев. Хотя наверно я должен быть благодарен, что на этот раз он послал легионера.

— Он хочет, чтобы смертные поняли разум легионера? — незнакомец встряхнул головой, его явно развеселила такая идея. — Значит, они действительно нас не понимают, а? Но не беспокойся, я не зову тебя никуда, и я не советник, но могу поделиться своей боевой мудростью. Болтерными остротами, если угодно.

Явно развеселённый игрой слов человек засмеялся, хотя Локена начали утомлять его уклончивые ответы. Он повесил совок на пояс и пошёл к ступеням, чтобы подняться на водопад.

— Уже уходишь? — спросил незнакомец, шедший по соседней дорожке.

— Если ты даже не сказал мне своё имя, то какой смысл продолжать разговор?

— А так ли уж важно моё имя?

Локен остановился у самых ступеней. Он чувствовал, что должен знать имя этого человека, что ему важно его знать. Что от этого откровения зависит очень многое.

— Как я могу доверять тебе, если не знаю твоего имени?

— Ты знаешь. Зачем мне его повторять?

— Не знаю, — рявкнул Локен, сжимая кулаки. Он был безоружен, но легионерам и не нужно было оружие, когда приходило время убивать.

— Знаешь. Ты просто его забыл.

— Тогда я забыл его не зря.

— Нет. Зря. Это был единственный способ выжить на Исстваане III, но ты больше не на Исстваане III. Магистр войны пытался убить нас, но не смог. Ну, не всех.

Снова сверкнула энтоптика, откуда-то с купола посыпались искры. Они падали в воду, исчезая на лету, и когда потолок стал прозрачным, то на поверхности озера вновь появилось отражение Терры.

— Ты был на Исстваане III? — спросил Локен, когда незнакомец вышел на свет.

И холодная рука сжала его сердце, когда незнакомые черты приняли облик брата из прошлой жизни.

— Я всё ещё там, — сказал Тарик Торгаддон.


Двух сидевших на утёсе надо озером братьев разделяла зияющая пропасть горя и смерти, но Локену казалось, что последний раз они говорили совсем недавно. Торгаддон опирался на стоячий увенчанный аркой-полумесяцем камень и теребил торчащую из хитона нитку, которая вытягивалась всё дальше.

— Как ты здесь оказался?

— Ты мне скажи, — пожал плечами Торгаддон.

— Я видел… видел, как ты умер. Маленький Гор убил тебя.

— Да, наверное, — сказал Торгаддон, потянув воротник и проведя по шее рукой. Он слизнул кровь с красных пальцев. — Могло быть и хуже.

От такого абсурдного замечания Локену хотелось смеяться.

— Как? Как могло быть хуже?

— Ну, я же здесь, так? И говорю с тобой.

— И как это возможно? Мёртвые не восстают из могил.

— Ну, я припоминаю что-то на луне Давина, — усмехнулся Торгаддон.

— Да. А я ещё помню, как вытаскивал твой унылый зад из болота, куда тебя утащила горстка мертвецов.

— Вот видишь? В наши дни смерть больше не преграда…

— Прекрати. Я не знаю, что взбесило умерших от чумы. Патоген, может быть мозговой паразит.

— Да ладно, Гарви, ты же и сам в это не веришь. Ты опять начитался старых книг Зиндерманна, а?

— Может быть, — вздохнул Локен. — Но я знаю, что люди с отрубленными головами не встают и не начинают разговаривать со старыми друзьями.

— Да, это загадка, — согласился Тарик.

Локен потянулся к Торгаддону, и схваченная им рука казалась такой же целой и настоящей, как его. Он чувствовал грубую ткань мешковатой одежды, скрытые под ней стальные мускулы… Когда Гарвель отвёл руку, то увидел на ней чёрный пепел и вытер об траву.

— Я всё ещё на Исстваане III? Я тоже умер? Гарро убил меня или я остался один, остался Цербером?

— Цербером?

— Боевое имя, которое я себе взял, — Локен в замешательстве встряхнул головой.

— Страж преисподней, — сказал Торгаддон. — Думаю, что оно вполне подойдёт.

— Я думал, что ты это знаешь.

— Я знаю лишь то, что знаешь ты. А твоя память… скажем так, расколота.

К Локену пришло понимание.

— Так значит ты часть моего воображения? Воспоминание, всплывшее в повреждённом разуме?

— Возможно. Такие чистосердечные люди, как ты, любят терзать себя.

— Терзать?

Торгаддон кивнул и склонился вперёд. Локен ощутил гнилую кровь брата, удушливую пыль расколотых домов, химическую вонь взрывчатки и запах горелого метала. Он задохнулся, вспоминая, как очнулся под тысячами тонн обломков и поразился, осознав, что он ещё жив.

— Зачем ещё ты бы стал думать обо мне? — спросил Торгаддон, заглядывая ему прямо в душу. — Ты позволил мне умереть. Ты видел, как Аксиманд отрубил мне голову, и не остановил его. Он убил твоего ближайшего боевого брата, а ты не выследил его за это и не убил. Как ты можешь называть себя моим другом, пока жив этот вероломный ублюдок?

Локен тяжело поднялся и подошёл к краю водопада, глядя на падающую с сорокаметровой высоты воду. Падение могло бы и не убить, но скалы, выглядящие, словно острые клыки всплывшего левиафана, точно переломают кости. Сколько он будет лежать прежде, чем его найдут? Достаточно долго, чтобы истечь кровью? Достаточно долго, чтобы умереть?

— Я хотел выследить их всех. Я хотел убить их всех до единого, — наконец, заговорил он. — Но… я не мог покинуть Исстваан. Меня окружали мертвецы. Я остался один на мире смерти.

— И мертвецы восстали…

— Я… я потерял счёт времени, — продолжал Локен, словно не слыша Торгаддона. — Я был так поглощён желанием убивать, что забыл, кого я должен убить.

— А затем пришёл Гарро и вернул тебя.

Локен кивнул.

— Он убедил меня, что у меня ещё есть долг, но я не создан для такого боя. Я не могу сражаться в тенях, Тарик. Если мы победим магистра войны, то должны сделать это открыто. Все должны увидеть его поражение и узнать о нём.

Торгаддон поднялся и поправил одежду. Нитка всё ещё свисала с рукава.

— Ты сказал «если» мы победим. Ты думаешь, что это невозможно?

— Тарик, ты был Лунным Волком, — сказал Локен, проведя рукой по лицу, и почувствовал, как его переполняет страшная усталость. — Как и я, ты знаешь, что он самый опасный человек в галактике. Есть причина, по которой магистром войны сделали Гора, а не кого-то другого. Он лучший в своём деле, а дело его — убивать врагов.

— Это значит, что мы не должны сражаться с ним?

— Нет, конечно, ему нужно противостоять, — покачал головой Локен.

— Только не тебе?

— Что ты имеешь в виду?

Торгаддон не обратил на вопрос внимания и развёл руками, словно желая схватить весь сад.

— Гарви, ты создал здесь чудо. Всё так же, как я помню.

— Что?

— Ты действительно не видишь? — Тарик склонил голову на бок и недоуменно посмотрел на него.

— Не вижу что? — проворчал Локен, уставший от постоянных увёрток.

— Это место? Ты не узнаешь, что ты здесь построил?

— Нет.

— Шестьдесят-Три Девятнадцать? — Торгаддон словно выманивал воспоминания, как выманивал бы робкое животное из укрытия мягкими словами и обещанием пищи. Локен посмотрел на сад, словно увидев его впервые: квадратные мелкие пруды, окружённые мощёными тропинками, плакучие деревья и яркие цветы, собранные на краю прудов… Воспоминания вернулись, и Гарвель охнул, с такой силой они ворвались в разбитые синапсы его разума.

Когда он пришёл сюда, ничего этого не было. Закрытый биокупол зарос перепутавшимися растениями, для очищения которых потребовалась бы команда огнемётчиков или разрушителей. Но Локен восстановил купол, вырубил заросли и выбросив их наружу. Днями трудясь в боевом доспехе, Гарвель бился в безнадёжной схватке против бурно разросшихся сорняков и ползучих кустарников, и он вернул сад к жизни. Затем при помощи бурового станка он вырубил в Море Спокойствия огромные плоские камни и притащил их внутрь, чтобы сложить вокруг выкопанных прудов тропинки. Он создал всё, что теперь существовало в куполе, и теперь видел и понимал, почему каждая деталь казалась пугающе знакомой. На глазах Локена проступили слёзы.

— Водный сад. Здесь я принёс клятву Морниваля.

— Ты помнишь, в чём клялся? — спросил Торгаддон, положив на плечо Локена руку. — Служить Императору превыше всех примархов? Защищать истину Империума Человечества, какое бы зло ни грозило ему? Стойко стоять против врагов, как внешних, так и внутренних?

— Я помню… — прошептал Локен.

— Ты поклялся быть верным Морнивалю до конца своей жизни.

— Морниваля больше нет. Об этом позаботились Эйзекиль и Аксиманд.

— Ну, значит идеалам Морниваля.

— Тогда я в последний раз чувствовал, что мы на грани чего-то невероятного.

— Да, так и было. И теперь ты понимаешь, почему не можешь здесь оставаться.

В разуме Локена вспыхивали воспоминания обо всём, что случилось потом: война на Убийце, ошибочное кровопролитие на родине интерексов, ужас Давина, резня Аурейской Технократии и последнее чудовищное предательство на Исстваане III. Он помнил всё, он всегда помнил, но нашёл способ скрыть память в глубинах разума. Сокрушённый приливом воспоминаний Гарвель упал на колени.

— Я помню всё… — прошептал он. — Я не хочу этого. Я пытался забыть, но не могу.

— Это как мёртвые существа на дне моря. Даже если их придавит якорями или булыжниками, со временем преграды рухнут, и они всплывут. И тогда мы увидим то, о чём так долго не догадывались.

Локен посмотрел на протянувшего ему руку Торгаддона.

— Гарви, ты слишком долго прятался и обманывал себя. Пришло время вернуться к войне, где бы тебя не ждали сражения — в тенях или при свете дня. Сейчас у Империума везде враги. Нам предстоит опуститься до самого дна и увидеть, как там темно. Поверь мне, там будет действительно темно.

Локен взял руку Тарика и дал ему поднять себя на ноги.

— Я же говорил тебе, что я не создан для таких битв.

— Ты создан для любых битв. Ты знаешь это, и не думай, что Империум должен лишь защищаться. Ты — Лунный Волк, и нет ничего опаснее загнанного волка.

— Так ты думаешь, что мы загнаны в угол?

— Ладно, может, это было не лучшее сравнение, — усмехнулся Торгаддон. — Но ты меня понимаешь. Сильные враги знают, когда ты слаб. Тогда они чувствуют голод и приходят за тобой. Так что тебе нужно поступить?

— Не дать им узнать о своей слабости?

— Или лучше не быть слабым. Быть сильным. Я помню, что магистр войны сказал прежде, чем всё, как ты знаешь, скатилось в дерьмо. Он сказал, что человек может контролировать лишь свои действия, а не их последствия. Контролируй свои действия, Гарви. Помни, что в самые тяжёлые времена ты можешь делать лишь то, что считаешь правильным.

Локен услышал, как на дальней стороне купола лязгнул воздушный шлюз.

— Мне пора идти, — сказал Торгаддон, протягивая руку.

Гарвель посмотрел на него, но руки не пожал.

— Ты действительно здесь или это мой разум убеждает меня в том, как мне следует поступить?

— Я не знаю, — признался Торгаддон. — Любое объяснения звучит невероятно, да и откуда мне знать? Мне голову отрубили.

— Тарик, не шути. Не сейчас.

— Гарви, я не знаю, что тебе ответить, — сказал Тарик, внезапно ставший серьёзным, и это преображение лишь ещё больше встревожило Локена. — У меня нет завязанного в узелок прекрасного объяснения с вишенкой. Хотя я чувствую себя настоящим, мне кажется, что после смерти со мной произошло нечто ужасное.

— После смерти? Что может быть хуже?

— Не знаю. Но думаю, что только ты сможешь это исправить.

Локен слышал шаги, резкий стук бронированных сапог говорил, что приближается другой легионер. Он оглянулся на тропу, увидел на плитках высокую, широкую тень и закрыл глаза. Он хотел, чтобы это было лишь сном, но знал, что это правда, правда слишком ужасная, чтобы её забыть.

Когда он открыл глаза, то Торгаддон исчез, словно его и не было.

Локен выдохнул воздух, который словно вечность был заперт в его груди, и навстречу ему вышел воин в стального цвета доспехах без символики легиона. Яктон Круз, воин, когда-то известный среди Лунных Волков как «Вполуха», а теперь ставший одним из Странствующих Рыцарей Малкадора, уважительно кивнул Локену и поднял руку в знак приветствия.

— Круз, что привело тебя сюда?

— Тебя вызвали, и на сей раз пора дать ответ.

— Кто вызвал меня?

— Малкадор, — ответил Круз так, словно это не мог быть никто другой.

— Тогда я приду.

— Придёшь? — ответ явно удивил Яктона.

— Да, — Локен склонился к краю водопада, чтобы поднять камень. — Дай мне минутку.

Он бросил камень через озеро и довольно улыбнулся, видя, как он падает и взлетает, а затем отскакивает обратно в центр пруда — в отражение драгоценной третьей планеты Солнечной Системы.

Круз с любопытством наблюдал за полётом камня.

— Что это было? — спросил он.

— Торгаддон и я играли так на берегу водного сада. У него никогда не получалось, а я всегда мог забросить камни дальше прочих.

Круз кивнул, явно не понимая, о чём говорит брат.

— А что у тебя на ладони? — спросил Вполуха.

Локен посмотрел на свою руку и улыбнулся, видя, что желтеющий синяк принимает вид горбатой луны.

— Напоминание.

— Напоминание о чём?

— О том, что мне предстоит сделать, — ответил Гарвель Локен.

Джеймс Сваллоу PATIENCE

Нет перевода

Кристиан Данн ОЧЕВИДЕЦ

* * *

— Пожалуйста, у нас может быть мало времени.

В ответ на настоятельную просьбу бывшего адепта Механикума Странствующий Рыцарь ускоряет шаг. Прошло три минуты, как Фаркадиан Семуил вошел в комнату Исона в наблюдательном посту крепости, чтобы сообщить о шатлле, и всего пять, как корабль совершил вынужденную посадку.

— Что это, Семуил? Что вернули нам?

Свет мигающих в ангарном отсеке красных сигнальных огней отражается от металла, составляющего более половины тела Самуила. Весь его вид говорит о приверженность культу Марса. Адепт смотрит на Исона через щель визора, намертво соединенного с плотью заклепками. По мнению легионера это придает Самуилу вид головореза подулья или же преступника с пограничного мира, что не имеет ничего общего с истиной.

Исону прекрасно известно, что Самуил хороший и благородный человек.

— Мой разум открыт для вас, лорд Исон. Возьмите информацию, которая вам нужна.

Лорд… От этого слова Исона едва не морщится. Когда-то очень давно он наслаждался почтительными обращениями, которые расточали в его адрес смертные слуги. С самого детства его дары возвысили его над другими людьми, а благодаря появлению на свет в цивилизованном мире он не стал парией или изгнанником.

Но сейчас он добровольно стал изгоем, даже для собственного Легиона.

— Весьма самоотверженно, техножрец, но я не стану подвергать тебя подобному проникновению, если в этом не будет крайней необходимости. Кроме того, кажется мы…

Исона прерывают странные звуки.

— Святая Терра, это… это… космодесантник?

Тело перед Исоном напоминает легионера не больше, чем кусок пергамента, сложенный в форме крыльев, напоминает «Громовой ястреб». Истерзанные, кровоточащие останки выглядят, как кусок мяса. Грубо разделанное и оставленное гнить мясо. Кровь из ран, нанесенных не одну неделю назад, отказывается свертываться, стекая по бокам ящиков для боеприпасов, на которые положили космодесантника. Единственный признак того, что он все еще жив — это слабое биение второстепенного сердца, заметное через глубокую рану в ребрах.

Страх Семуила заметен даже в искусственной модуляции его голосового устройства.

— О, Омниссия, кто мог сотворить такое? Может быть ксеносы? Я слышал зеленокожие свирепы и безжалостны.

— Это не работа орков, — заверяет его Исон. — Я видел нанесенные ими увечья. Зеленокожие — жестоки, дики и беспощадны. Жестокость, с которой они сражаются, не имеет себе равных в галактике, а зверства, которые они чинят над телами, невообразимы.

— Не то, чтобы я сомневаюсь, лорд Исон, но… исходя из того, что вы только что сказали… Что именно заставляет вас думать, будто это не работа орков?

— То, что он все еще жив, — едва слышно шепчет воин.

Исон стирает высохшую кровь с тела израненного космодесантника и изучает очертания одного из многочисленных разрезов.

— Ты сказал, что это послание, Семуил. Почему ты так решил?

— Раны… Некоторые напоминают слова.

— И это, по-твоему, сделали орки?

Серия щелчков из черепных имплантатов техножреца говорит о том, что Семуил обращается к архивным данным.

— Из того, что я знаю о культуре зеленокожих грубые пиктограммы — основа их языка.

Семуил указывает на тело, отщелкивая пикт-снимки для последующего анализа.

— Вот здесь, сразу под горлом.

Исон зажимает другой рукой колотую рану над ключицей, чтобы кровь из нее не заливала указанный Семуилом разрез.

— Орки так не делают. Не отправляют послания. Им недостает интеллекта и злого умысла, чтобы удерживать пленника на пороге жизни и смерти, вырезать на его теле знаки, а затем возвращать туда, откуда он пришел…

— Не думаю, что они его вернули, — отвечает Семуил, выпрямившись. — По-моему он сделал это сам. На приборах управления шаттла есть кровавые отпечатки человеческих рук.

Странствующий Рыцарь вздыхает.

— Я был космодесантником почти два столетия. Если на руках легионера есть кровь, она обычно не его…

Он хмурится.

— Какой руки отпечатки? Левой или правой?

— Эм… Обеих. А что?

— Не хочу показаться грубым, Семуил, но у этого воина только одна рука.

— Вы хотите сказать…

Семуил и перепуганные палубные матросы в ужасе отскакивают, когда раненный воин вдруг шумно вдыхает холодный ангарный воздух, в его груди булькает кровянистая жидкость.

С губ космодесантника срывается одно-единственное слово.

— …Ильтахамара[3]

Исон тут же узнает язык, более того, он знает и слово.

— Это фенрисиец.

Если бы Исон не услышал это собственными ушами, то вряд ли бы поверил, что существо перед ним могло быть одним из сынов Русса: настолько изувечено было тело воина.

Семуил вздрагивает.

— Космический Волк? Что он сказал?

Исону приходилось дважды биться бок о бок с Волками. В первый раз еще до того, как он с братьями воссоединился со своим примархом, а во втором случае Исон стал свидетелем объединенной ярости их Легионов и еще одного — того, который, по мнению Странствующего Рыцаря, пытается назвать умирающий космодесантник.

— Сумрак. На фенрисийском это значит «сумрак».

* * *

— Это шаттл VI Легиона «Рауха»[4]. Вызываем «Сумрак». Подтвердите, прием.

Брутвальд пожимает плечами.

— Возможно, брат нашего отца не любит гостей, Фёдор. Мы оба наслышаны о его репутации.

Фёдор Стромгрен знал репутацию Конрада Кёрза лучше Брутвальда и любого другого брата на борту шаттла. Он был на Кортонисе, когда Всеотец и Ночной Призрак истребили недолюдей пантератин. И еще раз, когда они проникли дальше в систему, чтобы уничтожить человеческие миры, заключившие союз с ксеносами и отказавшиеся подчиниться воле Императора.

Фёдор участвовал в сожжении Серых Миров и падении Хандеракской автономии, где Кёрз бился рядом с Кровавыми Ангелами и Волками. Легионер своими глазами видел, на что способен Кёрз и его Легион, до какой глубины они опускались ради победы, и какую черту переступали, не раздумывая.

— Да… И он знает о полномочиях Сигиллита. Даже Кёрз не станет игнорировать регента.

Вопреки уверенности Фёдора Братвальд и трое других сынов Русса обменялись скептическими взглядами. Вожак снова включил связь.

— Это Фёдор Стромгрен из VI Легиона, эйнхерий-чемпион Девяти Восточных Племен. Я здесь по приказу Малкадора Сигиллита, регента Терры и голоса Императора. Прошу разрешения подняться на борт «Сумрака». Подтвердите, прием.

Небольшой корабль развернулся, смертный пилот повел его вдоль правого борта «Сумрака». Орудия флагмана бездействовали, не воспринимая «Рауху» в качестве угрозы.

— Там. Смотрите, — показал Брутвальд, ткнув пальцем в яркую точку на темном корпусе флагмана Повелителей Ночи. Громадное тело и грива белоснежных волос заслужили легионеру среди волчьих братьев Тра прозвище «Йети», но зрение у него было острым.

Фёдор вгляделся в далекий просвет.

— Люки ангарного отсека открыты, а посадочные огни включены. Нам разрешено подняться на борт? Повторяю, нам разрешено подняться на борт?

По-прежнему ответом была только тишина.

Брутвальд положил руку на наплечник командира.

— У меня плохое предчувствие…

Фёдор вздохнул. Если они посадят «Рауху» на борт корабля Конрада Кёрза без разрешения, их действия могут быть расценены как акт агрессии. В то же время ангарный отсек выглядела подготовленным для принятия подлетающего корабля, а полученные от Сигиллита приказы были недвусмысленны.

Стромгрен повернулся к пилоту.

— Сажай.

Они аккуратно облетели выступающие плиты корпуса «Сумрака» и проскользнули через сдерживающие поля, которые защищали отмеченный ангар.

В иллюминаторах шаттла черноту космоса сменил полночный цвет легионерских доспехов. Прибывший корабль встречали многочисленные ряды Повелителей Ночи. Во главе них стоял Ночной Призрак, его бесстрастный лик был обращен на крошечный шаттл, осмелившийся сесть на его флагман.

— Всеотец! — выругался едва слышно Брутвальд. — Да тут должно быть половина Легиона Кёрза

Фёдор изучил размеры ангарной палубы.

— Нет, максимум пятая часть. Согласно флотским журналам они направляются в систему Исстван.

— Никогда не слышал о такой.

Следуя полосам посадочной площадки, пилот сбросил скорость и посадил «Рауху» перед ожидающими Повелителями Ночи.

— Быстро, братья. Приготовьтесь, не будем злить его еще больше, заставляя ждать.

Фенрисийцы расправили шкуры на плечах и привели в порядок пряжки и украшения. Хотя у сынов Русса была репутация бесцеремонных грубиянов, со временем они осознали важность церемоний и внешнего вида, если речь шла о делах Легиона. Русс неплохо обучил их, и большинство воинов стаи теперь прилагали усилия без излишнего протеста.

Щелкнул затвор болтера, загоняя единственный снаряд в патронник.

Фёдор развернулся на пятках. Юный Хрейдерссон уставился на него широко раскрытыми глазами, словно звереныш, попавшийся в лучи прожекторов неодобрительных взглядов четырех старших товарищей.

— Ты спятил, щенок? Снаружи десятки тысяч Повелителей Ночи во главе с самим Ночным Призраком. И ты хочешь встретить их с болтером напоказ? Никакого оружия. Никому. Даже охотничьего ножа.

Он вынул свой пистолет и бросил на пустое сиденье.

— И говорить буду я.

Фёдор спустился по рампе во главе своей стаи. Ни жесты, ни выражение лица не выдавали мрачного предчувствия, что он испытывал. Повелители Ночи впились взглядами в Волков, словно голодные узники, смотрящие на куски протухшего мяса или мелких грызунов, которые осмелились забраться в их камеру.

Не останавливаясь, четверо воинов стаи построились в шеренгу у основания рампы шаттла, позволив командиру одному приблизиться к ждущему примарху. Конрад Кёрз бесстрастно рассматривал легионера из-под падающих на глаза сальных волос.

Фёдор остановился в нескольких шагах от примарха и подождал приветствия Повелителя Ночи.

Его не последовало.

— Приветствую, лорд Кёрз. Я Фёдор Стромгрен, а это моя стая, присягнувшая на верность Тра из Влка Фенрюка.

Волк подождал ответного приветствия. Ночной Призрак только и делал, что равнодушно смотрел.

— Мы здесь по распоряжению Малкадора Сигиллита, регента Терры и голоса Императора и с одобрения Волчьего Короля Фенриса, Повелителя Зимы и Войны.

Снова натолкнувшись на холодное безмолвие, Фёдор засунул руку под толстую белую волчью шкуру, наброшенную на плечи, и вынул свиток. Волк протянул его примарху.

— Наши верительные грамоты должны вас удовлетворить, лорд Кёрз. Вот наши приказы, скрепленные печатями Волчьего Короля и Малкадора.

Минули долгие секунды, но примарх по-прежнему не шевелился. Фёдор спрятал свернутый пергамент под шкуры.

— Мои братья и я возвращались на Фенрис, когда получили их. Нас перенаправили на ваш флот и приписали к вашему легиону в роли наблюдателей. Лорд Малкадор отправил других воинов Своры к…

Лицо Кёрза расплылось в широкой ухмылке. Он начал смеяться, хотя для Фёдора от этого веселья веяло холодом.

Повелители Ночи зашевелились, алчный блеск в их глазах разгорелся, когда они двинулись на стаю Фёдора.

— Мы здесь по воле Сигиллита и Волчьего Короля, — запротестовал он. — Сам Император пожелал этого.

Возражение Фёдора оборвал первый вошедший в его тело клинок, затем стремительно последовали другие. Волк замахнулся для удара, но трое Повелителей Ночи вцепились в руку, срывая доспех и опрокидывая на пол.

Сквозь лес закованных в броню ног Фёдор увидел, как гибнет его стая. Первым пал старый Анек. Ветеран почти двух сотен кампаний истекал кровью на палубе. Напавших на него врагов было так много, что у него едва ли был шанс дать им отпор, прежде чем погибнуть.

Следующим стал Хрейдерссон. Сорвав с него доспех, дюжины Повелителей Ночи окружили его, поочередно избивая руками и ногами. Мускулистое тело превратилось в полотно кровоподтеков и рубцов.

Андерс Дракенфольк погиб третьим. До конца непослушный он выхватил спрятанный в складках плаща нож и свалил троих врагов, прежде чем в него попали хотя бы раз. Тем не менее, сопротивлялся он недолго, и множество легионеров VIII-го сначала вырвали у него нож, а затем пронзили им Андерса бессчетное число раз.

Достойнее остальных пал Брутвальд. Понимая, что произойдет, он бросился к Кёрзу, пробиваясь через массу темного керамита, вставшего перед ним подобно стене. Повелители Ночи били и кололи его, но могучий легионер продолжал продвигаться, не дойдя всего пяти метров до Ночного Призрака, прежде чем его, наконец, свалили.

Предатели приволокли его труп туда, где были безжалостно убиты остальные воины стаи, и швырнули рядом с Фёдором. Белоснежные волосы Брутвальда окрасились в багрянец, а на лице остался единственный глаз. Несмотря на боль, Феодор слабо рассмеялся над этой иронией.

Сквозь шум раздался жестокий голос:

— Нет. Этого оставьте живым.

Фёдор почувствовал, как на него пала тень, и железная хватка оторвала его от пола.

Ночной Призрак.

Сняв с пояса клинок, примарх Повелителей Ночи начал вырезать слово на обнаженной плоти легионера, продолжая ухмыляться, словно безумец.

— Это еще пригодится…

* * *

Исон прерывает психическую связь с умирающим Космическим Волком. Странствующий Рыцарь все-таки не выдерживает эфирной отдачи от увиденного зверства. Из носа течет густая темная кровь.

Он поворачивается и смотрит налитыми кровью глазами на Семуила.

— Кёрз… Это сделал Кёрз.

У техножреца нет слов. За те месяцы, что прошли после его бегства с Марса, он видел множество извращенных и варварских поступков, злодеяний, которые не один человек не должен был видеть, но это… Это нечто намного более ужасное.

Исон вытирает кровь со лба Фёдора, обнаружив слово, вырезанное на плоти Волка клинком примарха. Оно написано на низком готике, в отличие от других, что оскверняли останки легионера и были так грубо выведены нострамским шрифтом.

Семуил подключается к внутренней инфосвязи, разыскивая все, что может помочь.

— Мы все еще можем спасти его, лорд Исон! Саркофаги, что я привез с собой с Марса, все еще должны быть переданы проекту «Орфей». Я могу за час провести погребение. Мы можем сохранить Космическому Волку жизнь, пока не будет закончен новый корпус дредноута!

Исон не может отвести глаз от кровавых букв.

— Нет, он — истинный сын Фенриса, рожденный скитаться по ледяным равнинам и тундрам. Я побывал в его разуме и клетка не для этого Волка.

Он осторожно поднимает с ящиков то, что осталось от Фёдора. Серый доспех Странствующего Рыцаря окрашивается в красное.

Это радует Исона, напоминая, что он больше не носит цвета покинутого им Легиона и не следует за примархом, которого ненавидит всей душой.

— Беги в медблок и дай распоряжения апотекариям. Объясни им, что его нужно спасти любой ценой. Что я приказываю властью данной мне Сигиллитом.

Семуил не мешкает и быстро выходит из ангара.

Исон следует за ним. В голове пылает слово — послание Ночного Призрака Сигиллиту, Императору и всему Империуму.

Феодор кашляет.

— Крепись, брат. Кёрз был прав. Ты все еще пригодишься, только не так, как он рассчитывал, — заверяет Исон.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Исон — легионер Странствующих Рыцарей;

Фаркадиан Семуил — Адептус Механикус;

Фёдор Стромгрен — Космический Волк;

Брутвальд «Йети» — Космический Волк;

Анек, Андерс Дракенфольк, Хрейдерссон — члены стаи Фёдора;

Конрад Кёрз — примарх Повелителей Ночи.

© Jeelus-Tei

Примечания

1

Экклезиаст, "Проповедник"

(обратно)

2

Основано на английской версии перевода демотического текста "Розеттского декрета", в частности "…like Horus son of Isis and Osiris, who protects his father…"

(обратно)

3

3Iltahämärä — финн. сумрак

(обратно)

4

Rauha — финн. мир

(обратно)

Оглавление

  • Энтони Рейнольдс ОЧИЩЕНИЕ. Под маской верности
  •   ПРОЛОГ
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  •   7
  •   8
  •   9
  •   10
  •   11
  •   12
  •   13
  •   ЭПИЛОГ
  •   ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
  • Крис Райт СИГИЛЛАЙТ
  • Грэм Макнилл ОХОТА НА ВОЛКА
  • Роб Сандерс Армия из одного
  • Ник Кайм ВРАТА ТЕРРЫ
  • Джеймс Сваллоу GHOSTS SPEAK NOT
  • Джон Френч ХРАМОВНИК
  •   ПЕРВАЯ ГЛАВА
  •   ВТОРАЯ ГЛАВА
  •   ТРЕТЬЯ ГЛАВА
  •   ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА
  •   ПЯТАЯ ГЛАВА
  •   ШЕСТАЯ ГЛАВА
  •   СЕДЬМАЯ ГЛАВА
  •   ВОСЬМАЯ ГЛАВА
  •   ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
  • Роб Сандерс ДАЛЕКИЕ ОТГОЛОСКИ ДРЕВНЕЙ НОЧИ
  • Джон Френч СЕРЫЙ АНГЕЛ
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  • Джеймс Сваллоу ПОТЕРЯННЫЕ СЫНЫ
  • Грэм Макнилл ЛУНА МЕНДАКС
  • Джеймс Сваллоу PATIENCE
  • Кристиан Данн ОЧЕВИДЕЦ
  •   * * *
  •   ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА